Танцевальный кружок. Часть 1

Предисловие

Вот правильно говорят, что люди у нас на Колыме прекрасные, а климат совершенно никуда не годный! И насчёт людей верно сказано, взять хотя бы меня (шутка), и по поводу климата не поспоришь. Пять минут назад, перед выходом из дома, я выглянул в окно и довольно хмыкнул. На угольно чёрном небе переливаются всеми цветами радуги яркие звёзды, сугробы во дворе соседней типографии залиты зеленоватым светом полной луны! Красота! Просто сказка Бажова!

А пять минут спустя, не успел даже добежать до перекрёстка с улицей Ленина, на которой располагается конечная цель моего путешествия — наш Дворец пионеров, — как с моря принесло мощный снежный заряд, запуржило, закружило, небо исчезло и даже свет сильных ртутных фонарей почти не пробивается сквозь плотную, снежную пелену.

Дежурному шаману Гидрометцентра за такую погоду в бубен следовало бы дать! Э-э-э... Я имею в виду по роже. Выговор ему по партийной линии объявить, чёрту этакому! С занесением! За курение неправильных грибов! Не одобренных соответствующим ГОСТом. Нет! Предупредить мерзавца о неполном служебном соответствии! Говорят, есть такая жестокая кара в недрах этой почтенной организации.

А по поводу моральных качеств моих земляков... Не знаю, что там взрослые имеют в виду, давая им столь лестную характеристику, но, на мой взгляд, люди у нас самые обыкновенные. Люди как люди. И хороших много, и плохих хватает. Если вокруг тебя только хорошие собрались, не означает же, что плохих в городе совсем не осталось, верно?

Кстати, само понятие хороший и плохой тоже не такое уж и простое. Да что там не простое! Сегодня этот человек для тебя хорош, а потом ты узнаёшь о нём что-нибудь неожиданное, и вот он уже становится для тебя другим. Не очень хорошим или даже совершенно отвратительным.

А бывает и наоборот. Вот взять к примеру Дельба́р. Точнее, не её саму, а её отца. В начале января Наставник подарил мне эту красивую девушку. Сказал с улыбкой:

— Дельба́р — дочь одного персидского падишаха из пятнадцатого столетия. Она рассердила своего отца, и тот повелел казнить её. На рассвете, за два часа до казни, я выкрал её из темницы для тебя. Это мой маленький подарок. Девушка невинна, насколько невинны могли быть в те времена пятнадцатилетние девушки.

Сказав это, он почему-то усмехнулся и продолжил.

— Я провёл с ней ускоренный курс адаптации к современным условиям, что пригодится ей, когда она станет служить тебе. Если надоест, можешь отдать её в услужение своей возлюбленной или вовсе передать её домоправителю. Он найдёт ей применение.

Моя возлюбленная — это Наташка Колокольцева — старшая дочь тёти Марины. У нас с ней с прошлой весны настоящая любовь. Мы с ней даже целовались! Два раза! Нет, уже три! Наставник почему-то решил, что Наташка согласится жить в королевском дворце. Ага, как же! Не хочет она появляться в том мире. Не верит она в то, что это не иллюзия.

Так вот, познакомившись с Дельба́р, я сразу невзлюбил её давно умершего отца! Жестокий тиран! Сатрап! Это кем нужно быть, чтобы собственную дочь приговорить к смерти, а? Садист и гад! — это далеко не все злые эпитеты, которыми я его тогда наградил. А потом познакомился с его дочуркой поближе, и моё мнение о нём слегка изменилось. Спесива, заносчива, эгоистична. Характер отвратительный и, самое ужасное, ревнива, как чёрт! Всю женскую прислугу на моей половине держала в страхе! Боялась только гнева королевы.

Совсем недавно, после очередного скандала, который она закатила, я не выдержал! Вызвал Кристофера — он в королевском дворце домоправителем работает — и умолил его забрать её от меня. Ещё и десять тяжёлых золотых дублонов в придачу отсчитал, чтобы он смог пристроить её замуж! После этого она исчезла из моей жизни, а я начал думать о её папаше очень уважительно. Как о разумном, трезвом и справедливом правителе, у которого есть чему поучиться. Такая вот метаморфоза со мной случилась. М-да...

Или взять Наставника. Это пример совершенно иного рода. Чем ближе его узнаю, тем больше импонирующих мне черт характера нахожу. Вот, к примеру, как поступили бы вы, доведись вам ожидать кого-нибудь в течение без малого полутора тысяч лет? По его словам именно столько он ожидал моего появления в этом мире. Наверное, для начала дали бы этому появившемуся по шее, верно? Ну или чем-нибудь тяжёленьким его огрели? Только не говорите, что просто радостно улыбнулись бы. Ни за что не поверю! А Наставник именно что улыбнулся. Сначала радостно, а потом, когда припомнил, сколько тонн золота он потратил на то, чтобы не прозевать момент моего появления, его улыбка несколько потускнела...

Пока размышлял обо всём этом, незаметно добежал до Дворца пионеров. Как мог отряхнулся на крыльце от налипшего мокрого снега и потянул на себя тяжёлую дверь...

Магадан. Дворец пионеров

Я прибыл вовремя. Ещё даже имелось время переодеться. Ровно без четверти восемь я уже стоял под дверями танцевального зала. Чуть позже появилась ещё одна девочка. Она подёргала дверную ручку, убедилась в том, что двери зала заперты, сбегала вниз на вахту и принесла ключ. Мы с ней вошли и разошлись по разным сторонам. Она уселась на низкую лавочку у входа, а я отошёл к крайнему правому окну.

Ждать пришлось недолго — не дольше десяти минут. К тому моменту, когда в зал зашла стройная, миниатюрная женщина с тонкими чертами лица, в танцзале уже стало шумновато.

Её гордую голову оттягивал назад тяжёлый узел отчётливо тронутых сединой тёмных, вьющихся волос. На вид ей было около пятидесяти. Кивком поздоровавшись с собравшимися к этому моменту девочками и мальчиками, она мазнула взглядом по мне и отошла в угол зала к столу с проигрывателем.

Пришлось поторопиться. Следовало переговорить с ней ещё до начала урока. Представившись ей, я сказал, что хотел бы заниматься у них в кружке. Женщина внимательно рассмотрела меня с головы до ног, заставила повернуться к ней спиной, помолчала, разглядывая меня сзади, и спросила:

— Умеешь танцевать?

Я зачем-то покраснел и кивнул.

— Ну так... немножко.

— Покажи, — Она рукой показала на центр зала. — Попробуй без музыки. Сможешь представить, что музыка играет?

— Музыку представить могу, а вот партнёршу — нет. С партнёршей я лучше раскроюсь...

Женщина усмехнулась и, повернув голову в сторону скамейки у входной двери, громко позвала:

— Леночка! Горохова! Подойди сюда, пожалуйста.

С лавки у входа в зал легко поднялась и быстро подошла к нам симпатичная девушка. На вид ей было четырнадцать, а, может, и все пятнадцать. Лицо её показалось мне смутно знакомым.

— Леночка, помоги молодому человеку раскрыться. — Она показала подбородком на меня. — А то он без партнёрши никак не может. Станцуйте мне что-нибудь простенькое.

— А я его знаю! Это же Сашка Кузнецов из нашей школы. Он у нас в шестом классе учится. Привет, Саш! Как твоя деревянная нога? — Она прыснула в кулачок.

— С ногой всё нормально! — независимо ответил я. — А ты откуда знаешь?

— Деревянная нога? — удивлённо подняла брови преподавательница. — У тебя что, протез?

— Нет, Элеонора Генриховна! — рассмеялась Лена. — Это он байку однажды сочинил. У нас в школе над ней уже полгода потешаются. Я вам потом расскажу. Ну что, пошли? — обратилась она ко мне.

Когда мы встали напротив друг друга в центре зала, я быстро спросил:

— Знаешь «Голоса весны» Штрауса?

Она с улыбкой кивнула, и я коротко поклонился...

***

Саша поклонился, шагнул к ней и положил правую руку ей на талию. Свою левую он убрал за спину. Всё ещё улыбаясь, она положила руку ему на плечо. И вдруг!.. противный дрожащий свет трубок дневного света погас! В глаза ударил ослепительный свет рампы! Исчез трескучий паркет танцевального зала магаданского Дворца пионеров, и под ноги ей легли гладкие дубовые плашки сцены венской оперы.

Смешной вихрастый мальчишка тоже куда-то пропал. Рука её ощутила холод витого шнура на малиновом ментике гусара двадцатого венгерского гусарского полка. Не мальчик стоял перед ней, а двадцатилетний молодой человек с чёрными, как смоль усами и еле заметным розовым шрамом через всю левую щёку.

Исчезла противная чёрная юбка с рыжеватым пятном от утюга на левом бедре, а вместо неё явилось миру ослепительно белое, пышное бальное платье, переливающееся в ярком свете драгоценными камнями.

И грянула музыка! И тело её каждое мгновение знало, что ему делать! И в груди было легко и весело! И звуки медных тарелок обжигали кожу! От звуков этих в ночное небо легкомысленной красавицы Вены поднимались мириады разноцветных огоньков, отражающихся в тёмной воде быстрого Дуная. И огоньки эти порождали другие огоньки, пронизывающие каждую клеточку её тела. И пьянили они, будто кровь превратилась в шампанское!

Свет рампы слепил, но она знала, что там, за стеной этого света, в притихшем зрительном зале прикованы к ней в немом восторге сотни пар глаз. И сотни рук готовы взорваться рукоплесканиями. И все мужчины влюблены в неё, а женщины завидуют её молодости, грациозности и красоте! Глаза её сверкали, и блеск этот был виден даже на галёрке. И от счастья хотелось плакать.

За дирижёрским пультом стоял сам великий Маэстро. Он оглянулся на них и, не прекращая управлять оркестром, улыбался им.

— Да, дети мои, да! Именно так нужно танцевать эту музыку! — говорили его глаза.

Душа её освободилась и уже готова была взлететь к самым звёздам, как внезапно всё закончилось. Погас свет рампы, палочка дирижёра требовательно постучала по пульту, гася звуки двух зазевавшихся скрипок...

***

— Браво, браво, браво, браво... — беззвучно хлопала в ладоши преподавательница, направляясь к ним. — Это именно то, чего я добивалась от тебя целых три года, Леночка! Полная раскрепощённость! Гениально станцевала! И гениальная хореография! Ты где это подсмотрела?

Внезапно оборвавшаяся музыка разбросала их на пару метров друг от друга. Лена растерянно оглянулась. Гусар исчез. Снова появился смешной, тёмноволосый мальчишка с красными от смущения ушами.

— Нигде не подсмотрела... Саша меня вёл. Я откуда-то знала, что мне в каждое мгновение делать...

В полном восторге она прижала кулачки к груди.

— Ой, Элеонора Генриховна, я, кажется, только сейчас окончательно поняла эту музыку! Она просто гениальна! Это было так!... так!... Я как будто летала!

— Мне показалось, вы танцевали «Голоса весны»? — спросила учительница, и, не дожидаясь ответа, обратилась ко мне: — Кто ставил тебе технику, Саша?

— Никто не ставил. — ещё больше смутился я, — Я сегодня во второй раз в жизни танцевал. Если, конечно, не считать танцы вокруг ёлки в детском саду, но это давно было...

Не рассказывать же ей, что я только что, буквально десять минут назад поделился со своей партнёршей мышечной памятью и мастерством двух действительно гениальных танцоров из Вены. Кажется, я в этот раз очень уж сильно переборщил с достоверностью. Нужно было позаимствовать эти знания у ученика какой-нибудь школы-студии при каком-нибудь провинциальном театре. Меньше было бы вопросов.

— Не ври мне! — нахмурилась учительница. — Я отлично вижу руку большого мастера. Как бы ты ни прятался в тень, но полностью спрятаться тебе не удалось! Кстати, зачем прятался?

Я покраснел ещё больше. У меня аж спина вспотела, так мне неудобно стало. Не хотелось при всех говорить, но, видно было, что без этого не обойтись.

— Понимаете, тётя, в этом танце мужчина всё делает для того, чтобы показать красоту партнёрши. Она здесь главное действующее лицо. Это её танец. Глаза всех зрителей должны быть прикованы именно к ней. Он добивается того, чтобы половина зрительного зала завидовала её красоте, а другая половина без памяти влюбилась в неё. Он уже предвкушает дуэли, которые должны последовать за этим представлением, и это будоражит ему кровь. Без этого кипения крови он жить не может! Именно поэтому он держится в тени. Чтобы ни в коем случае не отвлекать внимание зрителей на себя! Его черёд придёт потом, и тогда будут звенеть сабли!

Ободрённый смехом обступивших нас ребят, я закончил:

— Я специально оделся в тёмное. Если бы на ней было настоящее бальное платье, вы бы меня вообще не увидели!

Губы учительница тронула улыбка.

— Фантазёр... Так всё же, у кого ты учился?

Я возмутился:

— Я же говорю — ни у кого! Мы с мамой были как-то раз на одном концерте, и я слышал эту музыку и видел, как одна пара под неё танцевала. У меня приличная память...

— Врёшь ведь! — рассердилась учительница, но тут же взяла себя в руки. — Ну хорошо, хорошо! Не хочешь говорить — не говори. Скажи лучше, зачем пришёл? Большему, чем ты уже умеешь, я тебя всё равно не научу.

— А если просто танцевать? — спросил я. — Мне понравилось. Это действительно очень приятно. Лена права.

Она пожала плечами, признавая справедливость моего аргумента, отвела от меня взгляд, подняла руки над головой и пару раз хлопнула в ладоши.

— Так, друзья мои, представление окончено! А сейчас — по местам!

Началась разминка. В отличие от той разминки, которая была мне привычна на занятиях секции самбо, эта проходила в основном у станка. Ну, суставы и мышцы у меня подвижные. Я кому угодно из здешних мальчишек фору могу дать! Плохо было то, что мои брючки не были предназначены для таких упражнений. Они угрожающе потрескивали в паху, когда я пытался поставить ногу параллельно полу. Пришлось отказаться от таких упражнений.

После станка настала очередь отдельных танцевальных «па», которые мы отрабатывали поодиночке. До парных танцев очередь в этот день больше не дошла. Ребята уже расходились, когда Элеонора Генриховна задержала меня.

— Очень интересную хореографию вы сегодня с Леночкой показали. Может покажешь мне её ещё раз? Хочу запомнить.

Я кивнул. Почему бы и нет? Она спросила:

— У меня этой пластинки, к сожалению, нет. Попробуем так же, как вы с ней танцевали? Без музыки...

Я согласился. Это и в самом деле гораздо лучше, чем заезженная пластинка, ухудшенная к тому же хрипами самого проигрывателя. Штрауса хорошо слушать в оригинале...

***

И снова обжигали щёки звуки медных тарелок. И снова она была девятнадцатилетней красавицей, из-за которой на дуэлях уже погибло полдюжины неудачливых поклонников. И жизнь казалась бесконечной, как бесконечным было это чувственное удовольствие от танца. И глаза этого юноши гусара жгли сердце. И мысли её отвлекались на миг от музыки, чтобы представить, как нежны и требовательны будут его руки и губы. Но это будет потом, а сейчас... А сейчас музыка и этот затянувшийся полёт! Как вниз на качелях в усадьбе у папеньки, только гораздо дольше, нежнее и слаще!

И сам великий Маэстро влюблён в неё! Да-да! Вон, как оглядывается и улыбается. Эту музыку он писал для неё! Для неё одной!...

Когда отзвучали у нас в головах последние звуки этого волшебного во всех отношениях вальса, мы остановились и некоторое время стояли, тяжело дыша от немалой физической нагрузки. Женщина была уже немолода, поэтому я не поскупился и привёл в норму её жизненную энергию, прежде чем отступить назад и поклониться.

Она осмотрелась по сторонам, как бы не веря в то, что всё уже закончилось, и она снова вернулась в этот мир. Потом испуганно взглянула на меня и спросила ставшим внезапно хриплым голосом:

— Кто ты, мальчик?

— Я Саша Кузнецов. Вы что, забыли?

Она помотала головой:

— Нет, я помню... Я о другом спрашиваю.

— О чём «о другом»?

Я уже понимал, что её тревожит. Больше не приду сюда! Чем дальше, тем труднее и труднее становится скрывать свою сущность. Если так пойдёт дальше, мне останется только жить где-нибудь в глухой тайге. И единственными друзьями и собеседниками у меня будут медведи и волки.

— Что вот это всё сейчас было? — Она неопределённо повела рукой.

Я скривился от необходимости что-то отвечать.

— Вам обязательно это знать? Вы попросили меня ещё раз показать вам хореографию, и я её вам показал. Вы получили большое удовольствие от музыки и от самого танца. Вам улыбался и был в вас влюблён сам Иоганн Штраус. Разве этого недостаточно?

Она шагнула ко мне, положила руки мне на плечи и всмотрелась в мои глаза. Я ободряюще улыбнулся ей.

— Не думайте, что вы сходите с ума. С вашим рассудком всё в полном порядке. Чтобы вам было проще, считайте меня сильным гипнотизёром. Так вам легче будет?

Она слабо улыбнулась, по-прежнему не отрываясь от моих глаз.

— Да, так, пожалуй, лучше, чем по-другому...

— Как это — «по-другому»? — заинтересовался я.

Она вздохнула и убрала руки.

— Ах, Саша,... Мы живём в такой стране и в такое время, что лучше держать свои мысли при себе. Я к вам на Колыму потому и попала, что когда-то не умела держать язык за зубами.

— Со мной вы можете не бояться. — заверил я её. — Вы угадали, я действительно не простой мальчик. И мне уже два раза приходилось иметь дело с теми, кого вы опасаетесь. Оба раза они обломали об меня свои зубы. Надо будет, обломаю им зубы и в третий, и в четвёртый раз.

— Откуда я знаю, что ты не врёшь? — отчуждённо спросила меня эта уставшая от жизни и забот женщина.

Я пожал плечами.

— Да мне и не нужно, чтобы вы мне верили. Для чего мне это? Я же всё равно к вам больше не приду. Слишком уж неосторожно с моей стороны это было.

Я обречённо махнул рукой.

— Мне, Элеонора Генриховна, всё труднее и труднее становится скрывать свою сущность. Если не здесь, то в другом месте обязательно вылезет. Буквально пару минут назад подумал, что если так дальше пойдёт, то мне останется только жить в лесу среди диких зверей. Слава богу, они меня любят и слушаются... Вот вы не вернулись в свой родной Питер после амнистии. — продолжил я, пристально глядя в её светлые глаза. — Посчитали, что жизнь закончена, что лагеря отняли у вас здоровье, и своих детей у вас уже никогда не будет. А детей вы любите, потому и устроились преподавать. Чтобы иметь возможность хотя бы так быть с ними рядом. Цинга забрала половину ваших зубов, а ваши прекрасные волосы поседели. Ими некогда любовались ваши сокурсники, половина из которых были в вас тайно влюблены.

Она кивнула, не сводя с меня внимательных глаз.

— Но не всё ещё потеряно. Если не побоитесь перемен, я мог бы вернуть вам молодость, здоровье и красоту. Получите второй шанс в этой жизни.

Она нервно оглянулась на оставшуюся полуоткрытой дверь зала и облизала пересохшие губы.

— Ты — это Он? — одними губами спросила она, на миг подняв глаза к высокому потолку.

Я покачал головой.

— Если вы имеете в виду Христа, то нет. Я сам по себе и к религии никакого отношения не имею. Но мне почему-то кажется, что мои возможности не меньше возможностей того, кого все знают под эти именем.

Мы оба замолчали. Пора было возвращаться домой. Ещё уроки не сделаны.

— Подумайте... Если решитесь, вы знаете, как меня найти. Или через Лену, или же просто позвоните. У меня простой номер. 62-26. Несложно запомнить. Только, если к телефону подойдёт мама, с ней ни в коем случае ни о чём таком не говорите. Она не знает обо мне ничего.

— У тебя есть мама? — удивлённо спросила она.

Настал мой черёд удивляться.

— Здрасьте! Конечно, есть. И мама есть и папа был, но он довольно давно умер. Я не сирота. А вы что подумали?

Она неуверенно пожала плечами.

— Не знаю... Я теперь уже ни в чём не уверена. — Она в упор взглянула на меня. — Послушай, Саша, а зачем тебе со мной возиться? Зачем тебе мои проблемы?

— Мне часто задают этот вопрос. Не знаю даже, что ответить... Жалко мне вас стало. Даже не столько вас, сколько нерождённых вами детей. Вы ещё не исполнили своего главного предназначения — никому не подарили жизнь. Поэтому, наверно. И потом, у меня есть мечта...

Она вопросительно смотрела на меня, ожидая продолжения, и я усмехнулся.

— Хочу построить когда-нибудь город для детей сирот. Для тех, кому в детских домах трудно. Это просто мечта, но вдруг она когда-нибудь сбудется? Тогда мне понадобятся люди, способные усадить к себе на колени плачущего малыша, успокоить его, вытереть ему слёзы и сопли и накормить его полезной кашей и напоить вкусным компотом. — Я вздохнул. — Таких людей, к сожалению, не очень много... Мало тех, кто в состоянии подарить кусочек своей души другому человеку. Понадобятся и такие, как вы. Способные научить детей радоваться танцу. Я тогда может быть обращусь к вам.

Она кивнула, серьёзно глядя на меня. Пора было уходить.

— До свидания, Элеонора Генриховна! Мне пора. Ещё уроки делать надо.

— Придёшь ещё? — через весь зал спросила она, когда я уже подходил к дверям.

— Вряд ли! — крикнул я в ответ. — Вы знаете, как меня найти.

Отступление. Деревянная нога

Нужно рассказать, о какой деревянной ноге говорила Ленка Горохова, иначе совсем непонятно будет. Случилось это год назад. У меня в дневнике этот день довольно подробно описан.

22 апреля 1967 года

Сегодня праздник! 97-я годовщина со дня рождения Ленина! Школьное фойе было украшено бумажными цветами. Букеты таких же цветов украшали и выставленный там же большой портрет Ленина.

Девочки все пришли в белых фартуках и с белыми, пышными бантами. Всё было очень празднично. По крайней мере сначала. На первой перемене была проведена школьная линейка, и кучу малышей приняли в октябрята. Мы, рослые, красивые и плечистые пятиклассники, снисходительно посматривали на суетливых карликов из первых и вторых классов, гордящихся только что полученными значками.

А потом из-за спины директора школы вперёд выступил наш городской военком — толстый, высокий дядька с орденской колодкой шириной в две моих ладони — и завуч вызвала моего соседа по парте Илюху Болотина. Военком громким басом объявил, что пришёл вручить награду, которая должна была быть вручена ещё в 44-м году отцу Илюшки, но затерялась в военной неразберихе.

Он наклонился к Илюшке, долго возился, а когда выпрямился, стало видно, что на лацкане школьного мундирчика нашего одноклассника пламенеет новенькая Красная Звезда. Полковник ловко отдал честь Илюшке, вручил ему бархатную коробочку и невзрачную книжечку удостоверения. Потом он повернулся к нам и рассказал, что отец Илюшки был военным лётчиком, храбро воевал и кроме этого ордена заслужил ещё пять других.

Рядом с военкомом стояла высокая, некрасивая женщина, мать Илюшки, которая во все время его речи вытирала платком катящиеся из глаз слёзы. Как потом рассказал Илюшке, его отец, так же, как и мой, умер в госпитале от полученных ран. Но это произошло ещё до его рождения, так что Илюшка своего отца совсем не знал.

Во всем этом не было бы ничего необычного — в прошлом году, весной, на День победы, военком приходил и к нам домой и вручил маме медаль «За оборону Севастополя», которой папу наградили ещё в 41-м году, но она тоже заблудилась. Необычным было то, что Красную звезду вручили не матери Илюшки, а ему самому. Весь следующий урок он просидел, тупо глядя в раскрытое удостоверение к ордену и шмыгая носом.

Да, уроков никто не отменял и весь блеск праздничных нарядов, украшавших наших девочек, тускнел прямо на глазах. Уже после второй перемены моя лучшая подруга Надюшка Колокольцева вернулась в класс с развязавшимся бантом на одной из двух косичек. Она попыталась самостоятельно приладить бант на место, но быстро потеряла терпение и решила задачу, как всегда просто — сняла оба банта и сердито затолкала их в портфель. Она любит простые решения.

А на последней перемене народам было явление! Как только в дверях иссяк бурный поток моих любимых одноклассников, стремящихся как можно быстрее покинуть храм науки и предаться низменным страстям в буфете и школьных коридорах, в дверь вошла она! Наташа Колокольцева, с которой у нас уже несколько месяцев настоящая любовь! В кино вместе ходим и вообще. У нас в классе она появилась впервые по той простой причине, что мы с ней учимся в разные смены.

Отыскав меня глазами, Наташа приветственно махнула мне рукой и для начала подошла к стоящему в углу класса шкафу, поздороваться с Машкой.

Машка — это кошка. Точнее, скелет кошки в стеклянном ящике, стоящем на шкафу с наглядными пособиями. На деревянном постаменте ящика рядом с латунной биркой, на которой выгравированно, что это действительно кошка, а не какая-нибудь там маленькая собачка, какой-то шутник ещё в стародавние времена вырезал ножичком имя Машка. Теперь в школе даже мелюзге из вторых — третьих классов известно, что если утром вежливо поздороваться с Машкой и хорошенько попросить её об удаче, то твоё желание, скорее всего, сбудется.

Остряки и маловеры из старших классов считают, что Машка исполняет желания не всякого каждого, а только тех, кто в состоянии услышать, как она мяукает в ответ на просьбу.

Машка не всё время стоит на шкафу. На школьные линейки её выносят послушать, о чём народ говорит, так что от участия в общественной жизни она не уклоняется. В первые ряды не лезет и большей частью помалкивает, но особо и не скрывается. Ходят слухи, что молчит она от великого ума, а так-то она имеет своё мнение по всем вопросам. Это мнение не всегда совпадает с мнением школьного руководства, поэтому она и ведёт себя столь сдержанно. Учителя, разумеется, знают о ней, но не возражают против этой игры. А что? Какое-никакое, но развлечение.

Поздоровавшись с Машкой, Наташа подошла к моей парте, кончиками пальцев коснулась моего плеча и громко спросила:

— Саша, ты придёшь вечером к нам?

— Не, сегодня не получится. У меня тренировка.

— А завтра сможешь?

— Завтра смогу. Ты когда из школы возвращаешься?

— У меня пять уроков, значит в полседьмого. Приходи в семь, ладно?

Наташа улыбнулась мне, оглянулась, отыскивая глазами Катю Петрову, которую я ей вчера описал, подошла к ней и спокойно спросила:

— Ты Катя? — и, дождавшись кивка Петровой, продолжила. — Если тебе так интересно, то знай — Саша дружит со мной.

К Катьке она подошла потому что за пару дней до начала весенних каникул та прислала мне записку с предложением дружбы, а ещё через пару дней на классном чаепитии пригласила меня на «белый» танец. Не знаю, почему он так называется, но его отличие от нормальных танцев заключается в том, что на него дама приглашает кавалера. Это для тех, кто не знает.

Ну это бы ладно: пригласила и пригласила. Но! Но она танцевала его так, что я тут же вспомнил кое-что казалось бы прочно забытое. С самого детского садика забытое. Вспомнил, чем девочки отличаются от нас мальчиков. Что у них на теле имеется, чего нет у нас, и, наоборот. По дороге домой рассказал об этом Надюшке, а та тут же передала наш разговор сестре. Именно поэтому Наташа и пришла к нам сегодня.

Она не ожидала ответа от Кати, поэтому просто отвернулась от неё и с гордо поднятой головой вышла из класса. Я успел увидеть отвалившиеся челюсти одноклассников, как ни в чём не бывало, уселся на место и уткнулся в книгу. Челюсти у них отвалились, потому что Наташка считается первой красавицей нашей школы. Это всем известно.

Ко мне тут же подскочил Илюха. Он втиснулся на скамейку парты рядом со мной и зашептал на ухо:

— Ты что, с ней гуляешь? С ней?!

Я молча кивнул, не отрывая глаз от книги. Всё что последует дальше, я себе неплохо представлял. Вот, наверно, он жалел, что снял с куртки отцовский орден и спрятал его в портфель!

— Слушай, расскажи, как ты с ней познакомился? Ну будь другом!

Я закрыл книгу, вздохнул и начал свою ещё дома заготовленную историю.

О, в ней было много всякого! Я хорошо знал, как угодить вкусам моих одноклассников. Начиналась эта история в тёмном переулке, где беззащитную девочку обступили трое хулиганов с ножами, а заканчивалась тем, как я, весь израненный, тащил всех троих в ближайший опорный пункт милиции, предварительно связав им руки их же шарфиками.

Согласно легенде, первого я вырубил красивым хуком слева в челюсть, второй пал, получив удар портфелем, в котором я для тренировки рук ношу свою пятикилограммовую гирю.

— Никакой гири тут нет! — тут же завопил Мишка Смирнов, подхватывая с пола мой раскрытый портфель.

— Я по вторникам и пятницам её всегда выкладываю. Иначе кеды не влазят, — спокойно парировал я. — А ты разве не так делаешь?

К этому моменту вокруг нас с Илюхой уже собралась целая толпа народу, которые, кто с интересом, кто с недоверием, слушали моё трагическое повествование.

Закончилось всё тогда, когда я, окончательно завравшись, сказал, что в результате той неравной схватки я тоже сильно пострадал. Из-за многочисленных ножевых ранений у меня началось заражение крови с последующей гангреной, и врачам пришлось ампутировать мне правую ногу.

Все дружно вытянули шеи и уставились на мою правую ногу, которую я предусмотрительно выставил в проход.

— Это протез, — спокойно объяснил я, обводя взглядом пару десятков оттопыренных ушей. — Увы, но всего лишь хорошо выполненный протез.

Обеими руками придерживая бедро, я с грохотом взгромоздил правую ногу на парту и заголил её:

— Вот,... можете убедиться...

Ребята и девочки в большинстве своём боязливо отшатнулись назад, лишь Петрова набралась смелости и потыкала в неё пальчиком.

— Тёплая... — неуверенно сообщила она остальным.

— Я же говорю, отличный протез! Мама в Вильнюсе заказывала. Почти неотличим от настоящей ноги!

— Не плачь, Катюша, — грустно добавил я, заметив, что глаза Кати Миловановой налились слезами, — нога, это невысокая плата за честь и здоровье хорошей девочки.

И, обращаясь к Илюхе, завершил свою повесть:

— Вот так мы с Наташей и познакомились.

Здесь Надюшка Колокольцева не выдержала и лопнула от смеха. Она давно уже вернулась из коридора и, заметив, что нашу с Ильюхой парту обступили ребята, протиснулась в первые ряды и сейчас стояла напротив меня с улыбкой до ушей. Давясь от смеха, она заорала:

— Катька, не реви! Этот сказочник опять всё придумал! Вы уши развесили, а он по ним на мягких лапах скачет! Наташка моя старшая сестра, и он с ней уже шесть лет знаком. И нога у него ещё вчера вечером на месте была, никто её не отрезал!

— Протез — это в фигуральном смысле, — запротестовал я.

— Слышь ты, сказочник, в глаз хочешь? В прямом смысле! — угрожающе надвинулся на меня Илюха.

— Вы грубые, нечуткие люди, не понимающие аллегорий! Не буду вам больше ничего рассказывать! — вывалился я в проход.

***

Домой я тащился в отвратительном настроении. В моём дневнике появилась грозная запись: «Сорвал урок!». Я шёл и жаловался... Нет, не так! Я шёл и стенал о жестокости и несправедливости этого мира! В самом деле, я, что ли, виноват, что молодая училка биологии в течение четверти часа не могла успокоить класс?

Мои одноклассники кто смеялся, прикрываясь ладошкой, кто шушукался, обсуждая рассказанную историю, а бунтарь-одиночка Мишка Смирнов кипел и призывал всех к мести. Когда он, не сдержав эмоций, на весь класс прошептал:

— Надо подвергнуть его этому... как его?... «абстракизму»! Бойкот объявить гаду! — я не выдержал и заржал в полный голос.

Меня, натурально, выставили за дверь, предварительно украсив дневник красными чернилами и велели ждать возле учительской. А спрашивается, за что?! Вместе со мною над Мишкой хохотала половина класса, а другая половина — те кто не понял юмора, недоумённо вертела головами.

Светлана Петровна лично завела меня в учительскую, в которой после окончания первой смены собрались все учителя, и нажаловалась нашему завучу. Мария Прохоровна посмотрела на меня поверх сильных очков и велела объясниться.

Она тётка не злая. Поговаривают даже, что она справедливая. Наверно, поэтому я сделал попытку оправдаться. Я сказал, что это выше человеческих сил не рассмеяться, когда слышишь призыв подвергнуть тебя «абстракизму»!

Часть учителей в учительской сдержанно рассмеялись, все прочие навострили уши, предвкушая какое-то развлечение. Мария Прохоровна тоже рассмеялась, сняла очки и потребовала подробностей. Воодушевленный тем, что, кажется, меня никто особо не осуждает, я выдал им полную историю. Ну просто для того, чтобы они лучше понимали, почему я не смог сдержать смех.

Когда я, сидя на стуле, заголил ногу, смеялись уже все поголовно. Некоторые даже вытирали слёзы. Николай Степанович, наш учитель физкультуры, улыбаясь сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Зачем такому гиря в портфеле? Я слышал, он записался в секцию самбо. Что, чемпионом хочешь стать? — последний вопрос был обращён ко мне.

На меня смотрели несколько пар улыбающихся глаз, но я ответил совершенно серьёзно:

— Нет, просто хочу научиться преодолевать свой страх. Я однажды представил себе, что рядом со мной двое гадов затаскивают в подвал девочку, а у меня от страха ноги отнимаются, и я не знаю, что с этим делать... Просто хочу знать, что делать со своим страхом и всё. Хотя, конечно, чемпионом стать было бы здорово!

В учительской тут же стало тихо. Улыбки на лицах погасли. Все смотрели на моё красное от смущения лицо и, наверно, каждый вспомнил тот прошлогодний случай с изнасилованной и убитой девочкой, труп которой нашли в подвале обычного жилого дома.

Тишину нарушил наш трудовик. Он сидел за своим столом и, держа в левой, трехпалой руке какую-то сложную шестерёнку, протирал её ветошью. Ни на кого не глядя, он буркнул:

— Малец прав... Все мы чего-нибудь боимся... Главное, научиться преодолевать в себе этот страх. Иначе потом от стыда умрёшь. Или сопьёшься...

— Позвольте с вами не согласиться, Геннадий Васильевич, — вмешалась Мария Прохоровна. — Бывают же мужественные люди, напрочь лишённые этого чувства. Возьмите, к примеру, того же Александра Матросова...

— Я Сашу знал... — негромко и как-то равнодушно перебил он её. — Мы с ним воевали в одном батальоне. Как он погиб, я не видел, наша рота прикрывала в тот день другое направление, но потом мне ребята рассказывали...

Он, наконец-то, оторвался от своей шестерёнки, с грохотом уложил её на стол и поднял голову.

— Саша был обычным хорошим парнем. Весёлым, добродушным. В роте у него было много друзей. Ребята говорили, что в том бою на его глазах один за другим погибли трое из них. Хороший пулемётчик сидел у немцев в том ДОТе... Не знаю, то ли он так рассвирепел, что уже только о мести и мог думать, то ли так любил своих погибших друзей, что его душа вместе с ними отлетела... — он помолчал. — В такие моменты страха уже нет, поверьте. Не с чем в себе бороться... А этот пацан, — кивок головой в мою сторону, — он верно мыслит. К такому моменту, может быть, нужно всю жизнь и каждый день себя готовить... И то никто не может сказать заранее, пока до дела не дойдёт, готов он или ещё нет? Эй, малый, как тебя там?

— Ну Сашка. А что?

— Ничего... Проваливай... Считай, пятёрку по труду за четверть ты заработал...

Он с вызовом посмотрел по сторонам. Продолжения разговора я не услышал, потому что меня и впрямь выперли из учительской. Странный какой-то разговор...

Надюшка ждала меня. Она сидела на подоконнике неподалёку от двери в учительскую, болтала ногами и грызла баранку. Вечно она что-то грызёт, когда ей делать нечего! Спрашивается, где берёт? И почему у меня в портфеле не бывает ни баранок, ни яблок?

Последний раз в моём портфеле из съедобного гостил завёрнутый в газету бутерброд с котлетой. И то недолго. Мне его приготовила мама, но это было год назад. Наш школьный буфет и столовую санэпидстанция закрыла на пару дней. То ли крыс травили, то ли тараканов. Вот тогда мама и стала готовить мне в школу бутерброды.

Котлета... Я так отчётливо представил её себе, что у меня забурчало в животе, и во рту собралась слюна. Не выдержав, я остановился, открыл портфель, поднял его обеими руками повыше и засунул в него голову. Котлетой не пахло. Пахло чернилами, бумагой, стиральной резинкой и, кажется, котом.

Вполне может быть. В моём портфеле не только кошки бывали, но даже лягушки. Это когда я в Москву с мамой ездил и первую четверть в тамошней школе учился. Мне её Колька Никулин в портфель подсунул. Мы с ним из-за этого в тот день подрались, но потом даже подружились. Не, он пацан-то нормальный. Только с юмором у него не очень. Понимать же нужно, что лягушка в портфеле это типичная шутка для девчонок.

— Чего ты там ищешь? — спросила Надюшка. Она спрыгнула с подоконника и подошла.

— Котлету, — коротко ответил я. — Помнишь, в прошлом году мне мама давала с собой бутерброд с котлетой? Показалось, что ею пахнет...

Надюшка опустила голову, коротко принюхалась и помотала головой:

— Не пахнет уже. Пошли домой, а? Мне тоже уже есть хочется...

Мы возвращались домой, а она, вместо того, чтобы поддержать друга, спорила со мной и говорила, что зря я всё это затеял. Можно было, мол, просто сказать, что знаю Наташу давно и точка! Она хихикнула:

— Тебе бойкот объявили! Мишка и ко мне подходил. Говорит: «Мы этому гаду бойкот объявили. Ты с нами?» — а я ему: «А по яйцам не хочешь?» — он тут же слинял, придурок!

Магадан. Элеонора Генриховна

Настал первый день весенних каникул. После завтрака я хотел заняться испытаниями у нас в море изобретения моего двойника с острова. Он придумал водолазный костюм, защищающий от холода на больших глубинах. Кроме того, этот костюм отлично держал внешнее давление, поэтому сами путешествия на любые глубины стали совершенно безопасными. Но планам моим не суждено было сбыться, потому что позвонила Элеонора Генриховна. Поздоровавшись, она спросила:

— Ты не передумал, Саша?

Моя голова была перед этим занята другим, поэтому я не сразу сообразил, о чём она спрашивает.

— Что «не передумал»?

— Помнишь, ты хотел немного помочь мне в одном деле?

— А-а-а, да, помню. Нет, не передумал. Когда вы хотите этим заняться? Сегодня было бы очень удобно. Я дома целый день один. Если сможете подойти ко мне, мы можем спокойно всё обдумать.

— Что обдумать, Саша?

— Ну как же… Новому человеку потребуются новые документы. Здесь нужно многое продумать. Я в этом мог бы вам помочь. Но давайте лучше поговорим об этом при встрече? Сможете вы подойти ко мне? Или будет лучше, если я к вам приду?

— Нет, ко мне будет неудобно. И далеко это. Я живу в Шанхае. Я тебе звоню из Дворца пионеров. Говори адрес.

Она пришла через двадцать минут. К этому времени я уже знал, с чего нужно начинать. Помог ей раздеться и пригласил в комнату. Элеонора Генриховна огляделась и спросила:

— А где твоя мама?

— В командировке на Чукотке. Она там пробудет ещё примерно с неделю. Хотите чаю?

Элеонора Генриховна перевела взгляд на меня и улыбнулась:

— Чаю? Да, было бы неплохо…

Я пошёл поставить чайник, и она пошла следом за мной. Наблюдая за тем, как я готовлю для неё чай, она спросила:

— Мама оставила тебя одного?

Я усмехнулся:

— Элеонора Генриховна, вы забыли, что я не вполне обычный мальчик. Кроме того, обо мне есть кому позаботиться. Вы с сахаром пьёте?

— Нет, без…

Мы прошли в комнату и уселись рядом на диване. Я начал:

— Я не напрасно затеял разговор о новых документах. Если вы и впрямь решились начать новую жизнь, то будете выглядеть примерно вот так…

Произнеся это, я открыл большое окно на всю противоположную стену. Окно в 1939 год. Элеоноре Генриховне было в ту пору 23 года. Я захватил тот момент, когда она стояла в просторной комнате возле покрытого льняной скатертью круглого стола. Над столом висел красный абажур. Был вечер... Элеонора была одета в светлое платье в мелкий синий горошек. Туго затянутый поясок подчёркивал её осиную талию. Она держала в руках коробочку с печеньем и смотрела на свою мать, сидевшую за столом. Лица матери не было видно. Только затылок с тяжёлым узлом вьющихся волос с сильной проседью…

Элеонора Генриховна легонько вскрикнула, зажала себе рот рукой и, не отрывая взгляда от открывшейся картины, поднялась с дивана. На негнущихся ногах, она медленно подошла к стене. Обернувшись ко мне, прошептала:

— Мама… живая…

Я кивнул и немного невпопад ответил:

— Да, такими вы были в 39-м году. Вам тогда было 23 года. Именно к этому возрасту я и хочу вас вернуть. Что-то не так?

Она помотала головой, отвернулась от меня и погладила окно в том месте, где располагалась голова матери. Я понял, что Элеонора Генриховна соскучилась по маме и пустил картинку в реальном времени, сменив ракурс. Теперь были видны лица обеих женщин. Нужно дать ей прийти в себя…

Я ушёл на кухню и накапал в рюмку валерьянки. Из комнаты доносились голоса. Мать разговаривала о чём-то со своей молоденькой дочерью. Они ещё не знали, какая страшная судьба ждёт их и всю эту огромную страну в самом ближайшем будущем. Я закрыл окно в прошлое, вернулся в комнату, подошёл к Элеоноре Генриховне и подал ей рюмку:

— Вот, выпейте… Это валерьянка. Вытрите слёзы и успокойтесь. Вспомните, для чего вы сюда пришли.

Она прислонилась спиной к стене и кивнула, принимая из моих рук рюмку.

— Да, прошлого не вернёшь! — твёрдо сказала она.

Достав из-за манжета изящный батистовый платочек, она отвернулась к окну и вытерла глаза.

— Прости, Саша, не смогла сдержаться… Ты хотел о чём-то поговорить? Мы отвлеклись. Что ты говорил о документах?

Я облегчённо вздохнул. Она действительно взяла себя в руки.

— Присядьте… Вам сейчас 52 года. Через три года вы должны пойти на пенсию. Если я верну вас к возрасту 23 года, — я мотнул головой на стену, — то о пенсии вам придётся забыть. Это раз!

Она согласно кивнула.

— Пойдём дальше. Ваша работа. Во Дворце пионеров все знают вас, как женщину предпенсионного возраста, верно? — Она снова кивнула. — Молоденькая девушка, в которую вы превратитесь, никак не сможет занять место той Элеоноры Генриховны, которую все знают. Хотите вы и дальше заниматься тем, чем вы сейчас занимаетесь?

Она подумала немного и утвердительно кивнула.

— Хотела бы, но, если не получится, буду искать себе другое место.

— Правильно, — кивнул я. — А что спросят с вас в первую очередь в любом отделе кадров?

— Да, ты прав. Спросят паспорт и трудовую книжку. Ну и диплом об образовании, конечно же.

— Да, верно. Значит, нам нужны новые документы, на новую личность. На молоденькую 23-х летнюю девушку.

Элеонора Генриховна нахмурилась.

— Понимаю… Это, действительно, проблема.

Я улыбнулся ей.

— Не такая уж и сложная. Предлагаю вам такую легенду: сегодня к вам приехала ваша дочь, с которой вы уже давно не виделись. Она тоже закончила какой-нибудь институт по тому же профилю, что и ваш. Она похожа на вас, как две капли воды. За исключением возраста, разумеется. Вы живёте с ней, скажем, неделю, а потом уезжаете на материк, оставив за себя во Дворце пионеров свою дочь. На материке вы прекращаете своё существование…

Она непонимающе уставилась на меня. Пришлось пояснять.

— Ваша дочь — это вы сами. Я сделаю вашу копию. Но у вас на двоих будет одна душа. Эта схема приблизительная. Если вы согласитесь, мы обсудим детали. Подготовим легенду для вашей якобы «дочери». Где родилась, кто отец, где воспитывалась, где училась и так далее. И все пункты легенды мы будем подтверждать документально. Свидетельство о рождении, фотографии, комсомольский билет, паспорт, трудовая книжка… Понимаете?

— Подожди! — она подняла руку, прерывая меня. — Дай сообразить…

Она откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Я понял, что ей действительно необходимо обдумать полученную информацию, забрал её опустевшую чашку и ушёл на кухню, подогреть чайник. Через пять минут, когда чайник уже вскипел, а я начал возиться с заваркой, Элеонора Генриховна появилась на кухне. Она встала в дверном проёме и прислонилась плечом к косяку. Скрестив руки под грудью, она произнесла:

— Я, кажется, догадываюсь, что ты имел ввиду, говоря о копии. Это как сёстры?

— Нет, это совсем другое! Вот ваша копия, — сказал я, наливая заварку в чашку и одновременно создавая ту девушку из 39-го года рядом с кухонной раковиной. — Знакомьтесь…

— Прошу прощения, — подошёл я к кухонному столу, на котором стояла плитка с чайником. Девушка машинально посторонилась, уступая мне место возле кухонного стола и раковины. Я снял чайник с плитки. Женщины не отрывали друг от друга глаз.

Я хихикнул.

— Очень удобно! Зеркала не нужны. Достаточно просто попросить двойника посмотреть на вас и воспользоваться его зрением. — вновь став серьёзным, я поторопил их. — Нужно поторапливаться. Ко мне неожиданно могут прийти гости. Давайте, пройдём в комнату? Там вы сядете на диване рядышком, возьмётесь за руки, и мы продолжим…

Похоже, меня не слушали. Или не слышали. Элеонора Генриховна, та что постарше, подошла к своему клону, протянула руку и провела ею по его плечу. Она оглянулась на меня и улыбнулась.

— Вот так просто?

Её дубль тоже улыбнулась, кладя руку на плечо своего оригинала. Я пошутил.

— А вы, Элеонора Генриховна, в молодости были замечательно красивы! Как же так случилось, что вы замуж-то не вышли?

Обе женщины рассмеялись. Смех у них был совершенно одинаковым. Ответила младшая:

— Вот так и получилось! Всё принца ждала… ждали…

— На белом коне? — фыркнул я.

— На белом! — подтвердила старшая.

— Вы уж не подведите меня. Если я затеялся вернуть вам молодость и физическую красоту, то и вы уж пойдите мне навстречу. Не будьте в дальнейшем столь разборчивы и привередливы. Я хотел бы увидеть ваших детей. Учтите, третьего шанса я вам не дам. Шанс товар дефицитный! Можно всю жизнь за ним в очереди простоять, но всё равно не достанется, когда очередь подойдёт…

— Пойдёмте в комнату? — предложил я. — Здесь душно…

На сей раз меня услышали. Женщины сели на диване рядышком друг с другом, я налил чаю младшей, которую для себя назвал Эльвирой, и мы приступили к настоящей работе.

Когда мы через два часа закончили, на руках у Элеоноры был полный набор документов, подтверждающих легенду. Мы не забыли даже групповые фотографии. Школьную и институтскую. Так появилась на свет новая личность — Эльвира Генриховна Гринфельд. В её свидетельстве о рождении на месте фамилии отца я поставил имя её дедушки. Дать новорождённому ребёнку отчество деда, в случае, если об отце точных сведений не имеется, было не такой уж и редкостью в нашей стране.

Оставалось одеть новую гражданку Советского Союза согласно теперешней моде и сезону. Причём, моде не магаданской, а московской. По нашей легенде она в прошлом году закончила в Москве институт и почти год работала преподавателем музыки и танца в одном из московских Дворцов пионеров и школьников. Об этом была сделана соответствующая запись в новенькой трудовой книжке.

В Москве к этому времени уже подходила к концу ночь, и я, не долго раздумывая, переправил обеих женщин на второй этаж пустого ЦУМа. Они, по-моему, уже ничему не удивлялись. Устали удивляться. Они просто занялись тем делом, которому любая женщина готова посвятить хоть целый день. Они одевали Эльвиру!

Домой они ушли, когда на часах было 17-45 магаданского времени. В дорогу я им дал облезлый, вместительный чемодан. Для соседей по дому дочка прилетела к маме. Значит, у неё должен быть как минимум один чемодан! Это аксиома!

***

Через пять минут после их ухода раздался звонок в дверь. Я даже подумал, что они что-то забыли, но это оказалась Настя Преображенская. Та самая, которая затащила меня в танцевальный кружок. Еще раздеваясь в прихожей, она поделилась со мной «сногсшибательной» новостью.

— Саш, представляешь, я сейчас захожу к вам во двор, а навстречу мне моя преподавательница танцев! Да не одна, а с дочерью. Похожа на мать, как две капли воды! Интересно, у кого они в гостях были? Явно у кого-то из вашего двора. Похоже, дочка только сегодня прилетела. Чемодан тяжеленный пёрла…

— Это ты Элеонору Генриховну имеешь ввиду? — спросил я вешая её шубку на вешалку.

— Угу, её. Ты что, с ней знаком?

— Угу, сходил один раз к вам туда. Хорошая тётка. Мне понравилась.

— А почему один раз? Больше не хочешь?

— Не, Настя, не хочу. Ты чаю хочешь?

— Давай, я сама сделаю? — подхватилась она.

Я согласился, и мы ушли на кухню. Я сидел на табуретке, слушал болтовню своей новой подружки и устало улыбался. Эта возня с документами для Эльвиры меня очень утомила. Взять хотя бы паспорт. Найти чистые бланки, найти журнал их регистрации, понять почерк паспортистки, внести запись в журнал, заполнить паспорт, найти печать, оттиснуть её на нужном месте. И так с каждым документом! Бр-р-р!

Настя заметила, в каком я состоянии. Она даже спросила, отчего я так устал. Я пожал плечами и отделался неопределённым мычанием. Её это не убедило. Она сбегала в комнату, вытащила из комода мою подушку, бросила на диван, сбегала в спальню за пледом, потом вернулась на кухню, взяла меня за руку, стащила с табуретки, отвела в комнату, уложила и укрыла пледом. После этого она убежала на кухню, пообещав, что принесёт чай и будет поить меня из ложечки, как больного.

Пока она возилась с чаем, я задремал и проснулся только тогда, когда пришла Надюшка. Не желая мешать девочкам общаться, я ушёл в спальню, прихватив с собой подушку и плед. Там я и уснул.

Полтава. Оксана Вербицкая

Проснулся я самостоятельно, без всякого будильника. Вчера вечером я уснул в маминой спальне, а Надюшка с Настей остались в комнате. Потом Настя ушла домой, а Надюшка постелила на диване, выключила свет в комнате, пришла в спальню, разбудила меня и отбуксировала на диван. Раздела меня тоже она. Я это смутно помнил.

Я отлично выспался хотя на будильнике было только шесть утра. Я поднялся, привёл себя в порядок и позавтракал. Сегодня я собирался заняться кое-чем давно запланированным. Речь идёт о моём друге Серёжке и о его неразделённой любви. В прошлом году в конце августа, вернувшись с родителями с материка, он в полном восторге сообщил мне по большому секрету, что в пионерском лагере переспал со взрослой девушкой! Она была студенткой Полтавского педагогического института, а летом подрабатывала пионервожатой в том лагере.

Я, конечно, порадовался за него и на некоторое время забыл о той истории. Забыл до тех пор, пока однажды Серёжка на мой вопрос, чего он такой кислый, не ответил, что, мол Оксана не пишет. Из дальнейшего разговора выяснилось, что Оксана — это та самая студентка. Кроме того, мне стало понятно, что Серёга серьёзно втюрился в неё. Летнее приключение оставило в его душе глубокий след.

Тогда, осенью, я просто посочувствовал другу, полагая, что эта хандра рано или поздно пройдёт. Да и чем в тот момент я мог ему помочь? Ничем. Но ничего не прошло и не забылось. С течением времени стало только хуже... Серёжка начал меняться. Похудел, осунулся. От его весёлого характера, за который мы, его друзья, так его любили, не осталось и следа.

С трудом, но мне удалось вытянуть из него, что он даже размышляет над тем, как тайком от родителей смыться из Магадана и уехать на Украину! Оказывается, с самого августа месяца он регулярно, по два — три раза в неделю пишет ей, но ещё ни разу от неё не пришёл ответ! Серёжка свято верит в то, что Оксана не отвечает ему не потому, что не хочет, а просто потому, что его письма по каким-то причинам до неё не доходят...

В своём новом качестве, будучи в состоянии ему помочь, я решился действовать. Уже неделю я раздумывал над тем, как к этому делу можно подступиться. Сложность была в том, что Оксана Вербицкая — я узнал её фамилию — что она была девушкой лёгкого поведения.

Нет, студенткой педагогического она и в самом деле была! Правда лет ей было не двадцать, как она говорила Серёжке, а двадцать два. Вроде бы чепуха. Подумаешь, девушка слегка приуменьшила свой возраст. Многие женщины так поступают. Но это не было чепухой. Дело в том, что прошлым летом она уже в третий раз работала пионервожатой в пионерском лагере, и Серёжка был третьим пареньком, которого ей удалось соблазнить.

Все трое пацанов были примерно одного возраста. Двенадцать — тринадцать лет. Это тоже было бы не проблемой, тем более, что все трое полагали, что это именно они соблазнили невинную девушку и жутко гордились этим. Ну знаете, эти женские хитрости: там коленку покажет, здесь «случайно» сиськой о твою голую руку потрётся, в другом месте наклонится к земле так, что и без того короткая юбчонка чуть ли не под мышками окажется. И всё это с румянцем смущения на щеках!

Заведёт мальчишку, а потом как бы «случайно» обронит в его присутствии, что ей сегодня ночью скучно одной будет, потому что соседка к маме поехала и обожжёт взглядом своих чёрных глаз! Всё, готово дело! Кто устоит против такого? Да никто! Тем более, что девушка она действительно симпатичная.

Чернобровая, черноглазая, густые, кудрявые волосы, яркие пухлые губы. Улыбка прелестная. Ямочки на щеках. Ну и фигурка ничего так себе... Полновата, на мой вкус, но это мой вкус. Серёге, вон, она не просто понравилась, а втрескаляся он в неё от всей души! В лепёшку втрескался!

И что касается её поведения. Ну что поделать, если ей такие игры в кошки-мышки с невинными мальчишками нравятся? Не думаю, что она в этом одинока. Не может такого быть. Игры с огнём и жажда риска вечны на земле.

Плохо было другое. Если первые двое ребят восприняли эту «свою победу» спокойно, то Серёжка по-настоящему влюбился. Эта девушка мимоходом, не желая того, разбила ему сердце!

Друга нужно выручать даже в тех случаях, когда он тебя не просит. Эти слова я совсем недавно говорил быку Яшке, когда он непрошенный полез защищать меня от отца и брата рыжей Ольги. (1) Я тогда разозлился на него за его вмешательство, но быстро понял и простил. Теперь настала моя очередь непрошенным вмешаться и встать на защиту друга.

Про Оксану я знал уже довольно много. В первую очередь от неё самой, но кое-что мне «поведали» и её подруги. Поведали без утайки, начистоту. В самом деле, не будешь же ты скрывать что-либо, если тебя спрашивает твой внутренний голос? Изобретённый мною метод внедрения в сознание постороннего человека работал идеально! Отныне никаких тайн и секретов в этом мире для меня просто не существует! Я чуть не лопнул от гордости, когда понял, что мне удалось изобрести нечто эпохальное!

Да, так вот, об Оксане. Девушка эта жила на окраине города Полтавы. Жила в частном доме у своей одинокой тётки. В институт добиралась на автобусе. В доме ей была выделена отдельная комната с письменным столом, парой стульев и кроватью. Приводить парней тётка ей не разрешала, но Оксана находила пути, обходить тёткины запреты. Любила она это дело! Впрочем, её личная жизнь не интересовала меня вовсе. Мой интерес был в другом.

Я появился у них во дворе в начале одиннадцатого вечера. Тётка уже легла в постель, но ещё не уснула. Это не беда! Я помог пожилой женщине уснуть ещё до того, как ступил на вымощенную тротуарными плитами тропинку к дому. Звеня цепью ко мне подлетел их пёс. После обязательной процедуры приветствия, с подпрыгиванием на задних лапах и попытками лизнуть хотя бы в щёку, радостным поскуливанием, битьём хвостом себя по бокам и меня по ногам, пёс оглянулся на тёмные окна комнаты, в которой спала хозяйка и озабоченно спросил:

— Повелитель, можно я ухвачу тебя за штанину? Я осторожно... Чисто формально... Как бы хозяйка не рассердилась и не лишила пропитания, если я этого не сделаю...

— Только попробуй! — нахмурился я. — Сразу в нос получишь! Знаешь, как больно я умею драться? Совсем обнаглели!

Пёс виновато опустил голову и прижал уши, и я подбодрил его:

— Не бойся, она уже спит! Ничего она не увидит...

Оксана не спала. В окне её спальни горел свет. Сама она сидела за письменным столом и прилежно конспектировала в толстую тетрадь что-то из Ленина. Раскрытый томик из полного собрания сочинений лежал перед нею. На столе стояла настольная лампа в виде грибка под зелёным стеклянным абажуром. Справа, вплотную к столу стояла у стены аккуратно застеленная кровать. Ложиться девушка ещё не собиралась.

Я появился у входной двери и тихо поздоровался:

— Здравствуйте, Оксана!

Она всё же испугалась. Развернувшись на стуле так резко, что ножки его жалобно заскрипели, она вскочила с него и взвизгнула, уставившись на меня. Я не собирался её пугать. Специально для этого визита я оделся нейтрально — в школьную форму, но без пионерского галстука. Разве можно бояться невысокого, худенького школьника?

Видимо, та же мысль пришла и в её голову. Она выдохнула и ощутимо расслабилась.

— Фу, дурак! Напугал... Как ты сюда попал?

— У вас открыто было, вот и зашёл. Ещё подумал, поздно уже, удобно ли?

— А чего зашёл? Чего тебе здесь надо? — Девушка уже успокоилась и даже подошла ближе.

— Я проездом в вашем городе, Оксана. Завтра утром уже уезжаю. Хотел поговорить с тобой.

— О чём? — удивилась девушка. — Откуда ты меня знаешь?

— Я друг Серёжки Новосельцева. Он немного рассказывал о тебе.... Помнишь такого?

В её глазах появилось понимание. Она прищурилась, хотя в то место у входной двери, где мы с ней стояли, свет лампы не добивал и здесь царил полумрак. Она усмехнулась.

— А, этот? Помню, помню... Письмами меня заваливает! — Она насмешливо фыркнула.

— Ты не смейся, — предупредил я её, — а садись и пиши ему ответ! Парень сильно влюбился и теряется в догадках, почему ты не отвечаешь. Отпусти ты его!

— Вот ещё! — фыркнула она. — Ты кто такой, чтобы мне указывать?

Я помолчал и решил немного припугнуть её.

— Слушай, я сюда не шутить приехал. Или ты сейчас садишься и пишешь ему письмо, которое я ему передам, или завтра с самого утра я иду в городскую прокуратуру. Знаешь, что бывает за совращение несовершеннолетних? А Серёжке прошлым летом исполнилось тринадцать.

Девушка испугалась, услышав про прокуратуру. В её лицо бросилась краска. Отвернувшись от меня, она медленно вернулась к столу и остановилась там спиной ко мне.

— Он сам меня соблазнял, а потом изнасиловал... — глухо произнесла она.

Я покачал головой.

— Не прокатит!... И Тихомиров Миша позапрошлым летом тебя изнасиловал? И Петя Мордвинцев годом раньше? Думаешь, тебе в прокуратуре поверят?

Она резко развернулась в мою сторону, когда я упомянул Мишу. Лицо её исказилось от страха. Я примирительно сказал:

— Ладно... не хотел тебя пугать. Просто сделай то, о чём я тебя прошу, и я тут же от тебя отстану. Ты девушка симпатичная. Я и сам, наверно, не выдержал бы, если бы ты за меня взялась. Кроме того, Серёга остался доволен тем вашим приключением. Я против тебя ничего не имею. Нравятся тебе такие мальчишки, как он, — твоё дело. Ты же их силком в постель не затаскиваешь. Сами идут, как миленькие...

Я посмотрел на неё и спросил:

— Ну что? Договорились?

Она вздохнула и показала глазами на кровать.

— Садись...

Я сел, а она отыскала ученическую тетрадку, вырвала из середины двойной лист, положила перед собой, взяла в руки авторучку и задумалась.

— Что писать-то? — спросила она меня.

— Не знаю... Напиши, что полюбила другого. Что забеременела от него. Что замуж собираешься, потому что у ребёнка должен быть отец. И не разводи розовые сопли! Так мол и так, ошибка у нас с тобой вышла. Не выдержала наша любовь проверку временем...

Она поёрзала на стуле и оглянулась на запертую дверь.

— Странно, что тётка моя тебя не услышала. У неё слух хороший.

— Спит твоя тётка! Спит и похрапывает. Умаялась, наверное, за день. Ты пиши, пиши... Мне ещё ночлег искать нужно у вас в городе...

Оксана посмотрела на меня долгим взглядом. Наверно обдумывает, что написать. Но спросила она о другом:

— А как ты вообще у нас в городе оказался? Насколько я помню, Серёжа живёт в Магадане.

— Я же говорю — проездом! Мы с мамой на каникулы в Вильнюс полетели. До Москвы добрались, а от Москвы билетов на самолёт до Вильнюса не было. Решили поездом добираться, через Харьков. Мама сейчас там в гостинице, а я отпросился у неё и на электричке заехал к вам сюда. У нас поезд только завтра вечером.

Она кивнула, склонилась над чистым листом, задумалась и вдруг снова оглянулась на закрытую дверь комнаты. Она откинулась на стуле.

— Говоришь, спит тётка? — задумчиво спросила она, постукивая себя по нижней губе колпачком авторучки.

Я кивнул.

— Спит, спит... Ты давай, поторапливайся...

Она кивнула и поднялась со стула.

— Сейчас вернусь. До туалета только схожу...

Она быстро вышла из комнаты. Не понравился мне взгляд, которым она меня напоследок наградила. На всякий случай я проследил за ней. Инкогнито, разумеется.

Ещё больше мне не понравилось, что покинув будочку туалета и притворив скрипнувшую щелястую дверь, она не сразу направилась к дому, а зашла на хозяйственный двор, выдернула из деревянной колоды под навесом торчащий в ней топор, постояла немного, руками прижимая его лезвие к груди, и решительно направилась в обратную дорогу.

Окажись на моём месте Серёжка, кончилось бы всё большой бедой! В комнату она зашла пряча топор за спиной. Остановилась на пороге, взглянула на меня почерневшими глазами и усмехнулась.

— Когда зашёл, зачем двери за собой затворил? Снасильничать девушку хотел?

Я тоже усмехнулся. На всякий случай глаз с неё я не спускал.

— Такую снасильничаешь. Ты садись, пиши... Топор только оставь у порога... Или ты им привыкла письма подписывать?

Она моргнула, поняв, что разоблачена, но от своей мысли не отказалась. Сделав быстрый шаг вперёд, она успела поднять руку с зажатым в ней топором, прежде чем я лишил её энергии.

Только что сердце её билось с частотой в двести ударов в минуту, в крови, кружа голову, кипел адреналин, и тут вдруг всё закончилось. Сердце, стукнув в последний раз, остановилось и забилось на предельно низкой частоте — один удар в две секунды. Адреналин из крови мгновенно испарился.

Она пошатнулась, топор выскользнул из ослабевших пальцев и по пути к полу чиркнул острым лезвием по её правому бедру. Лёгкий ситцевый халатик на месте пореза разошёлся в стороны и брызнула кажущаяся в полумраке чёрной кровь. Но она этого уже не чувствовала, кулём оседая на пол. Девушка потеряла сознание.

Первым делом я убрал в свой секретный шкаф топор. Возвращать его хозяйке я не собирался. Пусть Оксана сама объясняет его пропажу своей тётке! Следующим шагом я уложил её на спину, отодвинул в сторону полу халатика и внимательно рассмотрел рану.

Разрез был не длинным — всего четыре сантиметра, — но глубоким. Рассечена была артерия, поэтому кровь так брызнула. Артерию я залечил, чтобы остановить дальнейшую кровопотерю, а сам разрез закрывать не стал.

На этом месте должен образоваться шрам. Это будет для неё память о сегодняшнем дне. На всякий случай я добавил ей в кровь противостолбнячную сыворотку и пять миллилитров пенициллина. Этим топором тётка рубила бошки курам и лезвие после этого она мыла не каждый раз.

Проделав всё это и создав перевязочный материал на свободном месте на столе, я поднял уровень энергии Оксаны до нормы и похлопал её по щекам. Густые, чёрные ресницы задрожали, щёки порозовели, и она открыла глаза.

— Что, тяжело в первый раз решиться на убийство? — спросил я, поднимаясь на ноги.

Девушка поднялась на локти, осмотрелась по сторонам и со страхом уставилась на меня. Я подал ей руку.

— Поднимайся! Тебя нужно перевязать.

Только теперь она ощутила боль в ноге. Она протянула мне руку, и я помог ей сесть на полу.

— До стула дойдёшь? — спросил я её.

Она кивнула и неловко поднялась на ноги. Зашипев от боли, она накрыла рукой рану и так, наклонившись вперёд и сильно хромая, дошла до стула.

— Садись на самый краешек, — показал я ей рукой.

Она послушно уселась, и я встал перед нею на колени. Дотянувшись до рулона ваты и флакона с перекисью водорода, я быстро соорудил тампон.

— Раздвинь ноги, — приказал я, и она безмолвно повиновалась.

Вид глубокой раны и обильные пятна уже подсыхающей крови вокруг неё снова напугали её.

— Сцепи зубы и постарайся не орать! Соседи сбегутся — объясняй тогда, откуда у тебя эта рана! Впрочем, перекись водорода не так щиплет, как йод...

Сказав это, я обильно смочил ватный тампон перекисью, наклонился над раной и осторожно начал её обрабатывать. Оксана зашипела от боли. Рана вспенилась. Интересный эффект даёт этот новый антисептик...

Когда тампон покраснел от крови, я отбросил его на крашенные доски пола и сделал свежий тампон. Когда я закончил, рана была совершенно чистой и почти не кровила. Наложив многократно сложенную чистую марлю в качестве прокладки, я взялся за бинт.

Закончив перевязку, я обтёр остатками бинта испачканные кровью пальцы и поднялся на ноги.

— Я вот всё думаю, как бы мне тебя наказать, чтобы надольше запомнилось? — задумчиво сказал я, глядя на неё сверху вниз. — Теперь я с тебя глаз не спущу! Если ты так легко решилась взять в руки оружие, то рано или поздно всё равно убьёшь кого-нибудь. Хорошо, что на моём месте не оказался Серёжка. Его бы ты точно убила, сука!

Она молчала, не поднимая на меня глаз.

— Ты, дура, хоть представляешь, сколько кровищи здесь на стенах и на полу оказалось бы, если бы ты меня топором ударила? Как ты собиралась следы заметать? Думаешь, тётка помогла бы? Да она бы первая на тебя в милицию заявила! Идиотка!

Я вздохнул.

— Ладно... Садись и пиши письмо! Всё равно я от тебя не отстану. И вернёшь мне те письма, которые от Серёжки получила. Я передам их ему. Давай, соберись. Нет у меня желания с тобой тут всю ночь торчать.

Она молча кивнула и, морщась от боли в ноге, развернулась на стуле к столу. Письмо она написала довольно быстро. Прежде чем упрятать его в конверт, я пробежал его глазами. В нём было всё то, что я ей предложил. И внезапно вспыхнувшая новая любовь, и беременность, ставшая известной родителям, и сожаление о том, что случилось между ними в пионерском лагере. От себя она добавила только то, что заявление в ЗАГС уже подано и скоро свадьба.

В конце она приписала, что будет жить по другому адресу и попросила Серёгу больше ей не писать. Поставив число и подпись, она протянула листок мне. Я упрятал его в конверт, заклеил, сложил вдвое и сунул в карман.

— Давай его письма! — протянул я руку.

Оксана встала со стула, попробовала наклониться, сморщилась от боли и попросила:

— Не могу... Больно! Они там в чемодане. Под кроватью. Достань, пожалуйста...

Очень удобная поза, если хочешь кого-нибудь чем-нибудь тяжёлым по голове огреть. На карачках, пятясь задом из-под кровати с тяжёлым чемоданом. Без замаха, но резко, я ударил её кулаком в солнечное сплетение и отступил на полшага.

— Надоела мне твоя сельская хитрожопость. Лезь, если не хочешь, чтобы я сам огрел тебя чем-нибудь тяжёлым!

Новая, более сильная боль заставила старую боль временно отступить в сторону. Оксана согнулась пополам и рухнула на колени. Пришлось подождать, пока она снова не начнёт дышать.

— Ты, Оксана, действительно редкостная дура... Неужели ты думаешь, что после топора я тебе хоть в чём-нибудь доверяю? Давай сюда письма! Ну?

— Нету их... — жалобно скривилась она, держась за живот руками. — Я их сразу в печку кидала, чтобы тётя случайно не прочитала.

Я нырнул в её сознание и проверил. Нужно было сразу это сделать! На сей раз она не врала. Ну нету, так нету. Мне же легче...

— Нет, я передумал. Нет у меня желания пасти тебя изо дня в день. У меня и другие дела в этой жизни имеются. Но и оставлять тебя среди людей тоже опасно. Больно легко ты за топор хватаешься. Ступай-ка ты в мою тюрьму!

Про тюрьму я не шутил. Или почти не шутил. У меня и в самом деле имелась возможность полностью изолировать Оксану от любых контактов с людьми. Это, конечно, не тюрьма в общепринятом смысле слова, но необитаемый остров где-нибудь подальше от цивилизации, это, пожалуй, даже получше, чем любая тюрьма. Если на вашем острове имеется пресная вода и пища, то вам и тюремщики не нужны. Полное самообеспечение!

Такой остров у меня имелся. В другой Вселенной, на той планете, которую мой Наставник ошибочно назвал Землёй. Он полагал, что это наша Земля, но только в далёком прошлом. Пару миллионов лет назад. Динозавры уже вымерли, но люди ещё не появились. Не так давно я доказал ему, что он был не прав. Эта Вселенная является точной копией нашей, сделанной Создателем три с половиной миллиарда лет назад. По каким-то причинам развитие этой Вселенной пошло несколько иначе, чем развитие её прототипа. Поэтому и очертания материков выглядят немного не так и разумная жизнь на этой планете не смогла появиться.

Те люди, которые на этой планете всё же имеются, триста пятьдесят лет назад были переведены с Земли-прототипа. Это был проект Наставника. Маленький эксперимент, как он выразился. Захотелось ему посмотреть, как будет развиваться небольшая община, полностью изолированная от остального человечества. Вот эти люди и положили начало новой цивилизации. Все они сосредоточены на одном большом острове, который соответствует острову Суматра в нашем мире. Перепись населения ни разу не производилась, но Кристофер — это управляющий королевского дома — по косвенным признакам определяет общее число подданных королевы примерно в миллион человек.

Островок, на который я собирался переправить Оксану, располагается на триста километров южнее основного острова. Буквально пару дней назад я забрал с этого островка одного незадачливого оперативника из КГБ, который почему-то решил, что меня можно взять голыми руками, сунуть в мешок и отвезти в Москву. В начале января я определил его на этот островок и благополучно забыл о нём. Когда вспомнил, пришлось извиняться.

Вот в такое место я и определил Оксану. Под её ногами исчез пол, и она с криком рухнула на прибрежный песок. На острове начиналось утро. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже поголубело. Упав, Оксана ещё раз вскрикнула — на сей раз от боли — и тут же вскарабкалась на ноги. Она стояла и испуганно озиралась. Я не мешал ей, стоя в паре метров от неё. Потом я сел, набрал в ладонь сухого песка и, не глядя на свою пленницу, негромко начал:

— Теперь ты будешь жить здесь. Этот остров необитаем. Не пугайся, если встретишь здесь следы человека. Всего пару дней назад здесь жил один дядька, которого я сослал сюда из-за его моральных принципов. Я его вернул домой и теперь этот остров целиком и полностью в твоём распоряжении. Не благодари.

Она слушала, боясь проронить хоть слово.

— Еды здесь полно. Я очень удивлюсь, если ты умудришься умереть с голоду посреди этого изобилия, но плакать не стану. Пресной воды здесь также достаточно. От жажды ты не умрёшь. Плохо здесь с самцами. Ты же привыкла регулярно трахаться. Придётся потерпеть. Может быть когда-нибудь я отправлю сюда такого же любителя топоров, как ты сама.

Я помялся, но решил всё-таки озвучить то, что крутилось у меня на языке.

— Если Серёжка не поверит твоему письму и будет продолжать тосковать по тебе, я устрою вам встречу. Только из-за него! Но учти, предварительно я ему всё обстоятельно обскажу. О твоей любви к невинным юношам, о топоре, обо всех твоих институтских любовниках. Даже если он захочет после этого с тобой увидеться, я буду неподалёку и не дам тебе причинить ему никакого вреда. Даже не надейся!

Рядом со мной на песок упал топор, а следом за ним и большой кухонный нож из стола её тётки. Она им по осени режет капусту для засолки.

— Оставляю тебе нож и топор. Радуйся! Твой предшественник не имел и этого. Ему пришлось мастерить себе копьё, чтобы охотиться на кабанов и оленей. Вопросы есть?

— Кто ты? — был первый вопрос.

Я отмахнулся.

— Это неважно. Для тебя главное, что я друг Серёжки Новосельцева. Дальше?

— Где мы? — Это уже второй вопрос.

— Необитаемый остров. Я уже говорил. В тропиках, но это не Земля. Люди на этой планете имеются, но их чрезвычайно мало. Так что не рассчитывай, что тебя может подобрать какой-нибудь корабль. Нет на этой планете кораблей. Есть только рыбацкие шхуны, но до ближайшего острова, где живут рыбаки очень далеко. Ещё вопросы?

— Ты это серьёзно? Насчёт необитаемого острова...

— Абсолютно серьёзно. Я люблю пошутить, когда для этого есть повод, но сегодня я близко познакомился с тобой, и у меня испортилось настроение.

— Может мы как-нибудь договоримся?

— Ты имеешь в виду?..

Она кивнула, обольстительно улыбаясь. Намёк я хорошо понял, но от предложения вежливо отказался.

— Нет, не договоримся. Во-первых, в тебя влюблён мой друг. Во-вторых, там, в Полтаве, ты вела себя не очень прилично и иметь с тобой дело просто вредно для здоровья. А в-третьих, ты мне не нравишься, - и закончил. — Единственное, что я напоследок для тебя могу сделать, это залечить твою рану. Есть желание?

Она молча кивнула. Я на четвереньках подошёл к ней и сказал:

— Укладывайся на песок.

Когда она легла, я устроился рядом с ней на коленках и предупредил:

— Сейчас будет сильно щипать. Как от йода. Это будет недолго — секунд десять. Можешь орать. Здесь всё равно никто тебя не услышит.

Поднявшись через полминуты на ноги, я отряхнул ладошки и брюки от песка и, не прощаясь, исчез с острова.

----------------

(1) — см. роман «Сашок», глава: «Наказание отца Ольги»

Магадан. Неожиданная просьба

Элеонора Генриховна позвонила на следующий день вечером и попросила о встрече. Мама ещё не вернулась, поэтому я пригласил её к себе. Она всё равно была неподалёку, во Дворце пионеров. Она звонила из кабинета директора, и ей нужно было посекретничать.

Разговор вышел коротким. В двух словах звучала её просьба так: ей удалось устроить свою якобы «дочь» во Дворец пионеров на полставки. Директор согласился принять её при условии, что девушка займётся усиленной подготовкой к участию в окружном смотре нашей танцевальной группы.

Я не понял, что такое окружной, и Элеонора Генриховна пояснила, что имеется в виду Дальневосточный округ. Магаданская область входит в него. Эти смотры проводятся во Владивостоке на регулярной основе и танцевальные пары, подготовленные самой Элеонорой Генриховной несколько раз принимали в них участие. К сожалению, сказала она, им ни разу не удалось пробиться до призового места.

Победа или даже просто занятие второго или третьего места, помогли бы молодой учительнице танцев и закрепили бы её положение при Дворце пионеров. Это нужно было также для ГОРОНО, чтобы те могли выделить для городского Дворца пионеров и школьников дополнительную ставку. Девушке нужно было хорошо зарекомендовать себя, чтобы после исчезновения матери она твёрдо могла рассчитывать получить её место.

Короче, я понял немного из того, о чём она рассказывала, но догадывался, что это как-то связано со мной. Иначе Элеонора Генриховна не пришла бы с этим делом ко мне, правильно? Так и оказалось. Закончив предварительные пояснения, Элеонора Генриховна вздохнула и неуверенно спросила:

— Саша, смог бы ты принять участие в этом смотре? С тобой мы непременно займём одно из призовых мест...

«Во Владивостоке? — подумал я про себя. — Хм, интересно...»

— А когда он состоится?

— В конце марта. Само собой, школьники получают освобождение от школы на эти дни.

«Прокатиться во Владик за счёт занятий в школе?» — мне стало ещё интереснее.

— А на сколько дней? — полюбопытствовал я.

— Сам смотр проходит за два дня. Третий день все участники обычно просто гуляют по городу, ходят в музеи, иногда организаторы конкурса делают какие-нибудь интересные экскурсии. Например, в последний раз мы с нашими мальчиками и девочками были на подводной лодке...

У меня загорелись глаза, но я солидно помолчал, прежде чем согласиться.

— Ну, если только мама отпустит. Я сам-то не против. А кого вы мне в пару поставите?

— Обычно мы отправляем две пары. Основную и запасную. На случай, если кто-нибудь из основной пары заболеет. Как тебе Леночка Горохова? У вас вместе очень неплохо получилось...

Я пожал плечами. Лена, так Лена. По-моему, ничего так девушка. Весёлая.

***

Мама вернулась из командировки на следующий день после того разговора с Элеонорой Генриховной. Естественно, она была настолько измотана, что и речи не могло быть о разговоре с кем-либо кроме меня самого. Она даже не отреагировала, когда я ей сказал, что записался в кружок классического танца. Единственное, на что её хватило в тот день, это посмотреть мои отметки за прошлую четверть, вяло похвалить меня и поцеловать в лоб.

Элеонора Генриховна пришла к нам домой на следующий день вечером. О том, что я занимаюсь в кружке танцев, мама забыла и была страшно удивлена тем, что я не только занимаюсь в нём, но и делаю определённые успехи. Её брови полезли на лоб, когда Элеонора Генриховна спросила её разрешения на мою поездку во Владик.

— Саша? Но он же у меня никогда не танцевал. Он очень застенчивый. Как вам удалось расшевелить его?...

Элеонора Генриховна удивлённо взглянула на меня. Я пожал плечами. Мнение мамы обо мне и моих способностях никогда не совпадало с моим собственным.

— Саша прекрасно танцует, — ответила она. — Вы приходите как-нибудь на занятия, убедитесь собственными глазами. Он прирождённый танцор! Я ещё ни разу не встречала столь талантливого мальчика.

Мама недоверчиво улыбнулась. Своё разрешение на поездку она, конечно же, дала.

Владивосток. День приезда

Позади остался долгий перелёт во Владик, поездка в автобусе от Артёма до города и шумное заселение в гостиницу. Артёмом называется аэропорт Владивостока. Позади остались почти две недели ежедневных тренировок. В нашей смене Эльвира готовила только нас с Ленкой, а в смене, в которую ходила Настя Преображенская, готовились к отбору сразу две пары.

Понятное дело, я сжульничал. Да ну! Изучать обязательную программу можно десятилетиями. Я нашёл двух многократных призёров европейских конкурсов и поделился их знаниями и умениями с собой и с Ленкой. Она ничего не заподозрила! В общем, не удивительно. Обязательную программу она давно освоила. Вся разница состояла в тончайших деталях. Девушка просто перестала делать ошибки и всё!

Кроме нас комиссия ГОРОНО утвердила ещё и пару Коли Силуянова, шестнадцатилетнего, высокого, широкоплечего парня с заметными усиками. Его партнёршу зовут Галей. Галя Миронова. С ними обоими я познакомился только в магаданском аэропорту.

В гостинице для нас были забронированы три номера. Одноместный для Эльвиры и два двухместных. Один для нас с Колей, который ещё в аэропорту пожал мне руку и сказал, что друзья называют его Колянычем. Во втором двухместном номере поселились наши девушки.

До гостиницы мы добрались довольно поздно. Тётка из организаторов конкурса, встречавшая нас в Артёме, вручила Эльвире талоны на питание в столовой на всех нас, но к тому времени, когда мы добрались до гостиницы, столовая была уже закрыта.

Эльвира позаботилась о нас. Мы собрались в комнате у девушек, и она раздала нам бутерброды с маслом и солёной кетой, которые приготовила ещё дома. Они с Леной и с Галей сходили к дежурной по этажу и выпросили у неё чайник и стаканы. В общем, поужинали мы неплохо. По крайней мере спать легли не голодными.

Владивосток. Первый день смотра

Сам смотр прошёл довольно нудно. Бесконечное ожидание своей очереди за кулисами, волнение, охватившее всех, кроме меня. Особенно волновалась Эльвира. Пару раз приходилось незаметно успокаивать её.

Саму обязательную программу мы с Ленкой отработали чётко. Когда настала наша очередь, я взял её за руку, вывел на сцену, и она мгновенно успокоилась и сосредоточилась. Под мерный звук метронома мы оттоптали положенное, получили заслуженные высшие баллы по всем упражнениям и убежали за кулисы.

Эльвира, услышав объявление оценок, облегчённо вздохнула, вытерла со лба пот и уселась на колени к пожарному. Она не заметила, что он занял единственный свободный стул за кулисами. Оба страшно смутились, а мы, все присутствующие за сценой конкурсанты, весело рассмеялись.

Потом мы гурьбой устремились в выделенную для нас гримёрную, переодеваться. Меня, честно говоря, смущало, что гримёрная одна на всех, и я даже решил остаться за дверью и подождать, когда девушки освободят её, но Коляныч постучал себя согнутым пальцем по лбу и объяснил мне, что в концертно-театральном мире общая гримёрная для мужчин и женщин — это почти норма и стесняться здесь нечего.

И в самом деле, девушки нас практически не стеснялись. Они только отворачивались, если им нужно было снять с себя платье или стянуть с ног чулки. Хмыкнув, я решил, что тоже не рыжий, и что меня никто ждать не будет, если я быстро не переоденусь.

Вернувшись в гостиницу, я сбросил свой чемоданчик с одеждой, в которой выступал на сцене, и собрался было убежать в город, но меня перехватил Коляныч. С серьёзной миной на лице он сказал, что хотел бы со мной посоветоваться. С кем посоветоваться?! Со мной?! Я тут же сделался ужасно серьёзным, кивнул ему и плюхнулся на свою кровать. Не каждый день со мной советуются такие солидные и взрослые люди, как Коляныч.

Он сел рядом и сильно понизив голос сказал, что день сегодня прошёл очень удачно, и было бы недурно это отметить. Я согласился, решив, что погулять по городу я смогу в любой другой день. Мне для этого три часа на самолёте лететь не нужно.

Коляныч предупредил, что если я собираюсь участвовать в общем празднике, то должен сделать взнос в общую кассу и спросил, имеются ли у меня деньги. Деньги у меня имелись. Мама дала мне в дорогу трёшку. Из расчёта один день — один рубль. Понятно, что я мог бы отвалить на это дело хоть миллион (месяц назад Наставник, не считая, отсыпал мне около пяти миллионов советских рублей, чтобы я не беспокоил его по таким пустякам), но также понятно было и то, что я этого ни в коем случае не сделаю.

Я спросил, по сколько сбрасываемся, на что Коляныч поднял глаза к потолку и зашевелил губами. Посчитав, он ответил, что если только на выпивку, то рублёвки должно хватить, а если ещё и с закуской, то нужно рубль пятьдесят. Разумеется, я раскошелился и на закуску.

Покупку спиртного Коляныч взял на себя. Он заверил меня, что в вино-водочных отделах его принимают за совершеннолетнего и проблем с этим не будет. С собой он взял Галю. Мы с Ленкой расположились на моей кровати и лупились в карты на щелбаны, дожидаясь их возвращения.

Настроение у моей партнёрши было приподнятым. На вопрос об Эльвире она ответила, что та собиралась навестить в городе кое-кого из знакомых и попытаться организовать для нас выступление на одной из сцен города. Якобы, мы сможем немного подзаработать.

Волхвы вернулись не скоро. На то, чтобы закупить всё необходимое для «банкета по-семейному», у них ушёл почти час. Коляныч выгрузил из внутренних карманов своего широкого пальто две бутылки, а потом достал из-за пояса брюк ещё одну.

— Плодово-ягодное, — прочитал я вслух.

Потом внимательно рассмотрел этикетку и испугался. Вино было жутко крепким! Этак мы завтра не поднимемся с постелей! Недолго думая, я подменил ту отраву, которая плескалась во всех трёх бутылках, хорошим монастырским вином. Бутылки были тёмно-зелёного стекла, поэтому подмену никто не заметил до тех пор, пока мы не выпили в первый раз.

— Ну ни хрена себе! — высказалась Галя, удивлённо рассматривая вино в стакане. — Я такое ещё ни разу не пробовала! И всего за рубль двадцать! Класс!

Коляныч схватил со стола бутылку и уставился на этикетку.

— Вот гады! — было его резюме. — Обманули! Это вино я хорошо знаю. Оно креплёное, а то что эти сволочи туда налили — обычный сушняк!

Знал бы он, из какого уголка Вселенной происходит это вино, был бы, наверно, не столь категоричен. Гадом и сволочью был, разумеется, я!

Девушки категорически отказались менять вино. Оно им понравилось. Коляныч ещё некоторое время потрепыхался, собираясь слупить с нас ещё по рублику и сбегать за «настоящим» портвейном, но потом сдался. К половине второй бутылки все мы, включая и его самого, ужасно развеселились.

К тому моменту, когда в комнату постучалась вернувшаяся из похода по своим знакомым Эльвира, вторая бутылка тоже подошла к концу. Она сразу догадалась, почему у нас у всех щёки розовые, а глаза блестят. Поняла она и то, кто был организатором банкета. Подойдя к столу она протянула руку к Колянычу.

— Где бутылка? Ну-ка, давай её сюда!

Коляныч нехотя поднялся со своего стула, подошёл к окну и вытащил спрятанную за шторой на подоконнике последнюю, ещё не распечатанную бутылку. Брезгливо взглянув на криво наклеенную этикетку, она по очереди посмотрела на нас и сокрушённо покачала головой:

— Что же вы делаете? Вам выпал такой шанс, а вы прямо на месте его этой бурдой убиваете... Как вы завтра выступать-то собираетесь?

Ленка робко сказала:

— Эльвира Генриховна, это сухое вино... Честное слово! Вы на этикетку не смотрите, там всё неправильно написано. Мы вообще ни капельки не опьянели...

Галя кивнула и подтвердила слова подруги:

— Точно! Я сама обалдела, как только глоточек отпила! Я такого ароматного и вкусного вина ещё в жизни не пробовала.

Эльвира бросила взгляд на меня, но я скромно потупил глазки. Мне кажется, она что-то заподозрила. Вздохнув, она протянула:

— Понятно... Ну ладно, всё равно, я её у вас забираю. Если возьмёте призовое место, мы с вами вместе отметим, и тогда я, может быть, верну вам её. А сейчас спать! И чтобы завтра все были как огурчики! Не забудьте с утра прохладный душ принять!

Обратившись к Колянычу она приказала:

— Открой форточку и проветри здесь!

***

Приключения на этом не закончились. Когда я через полчаса уже лежал под одеялом и, заложив руки под голову, вспоминал разговоры и улыбался услышанным за столом шуткам, Коляныч вдруг выбрался из-под одеяла, поднялся со своей постели, на цыпочках подошёл к двери номера, тихонько открыл её и исчез.

Минут через десять дверь снова отворилась, и в комнату зашла Ленка. На ней был надет халатик поверх ночной рубашки. Она остановилась возле двери, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Я громко шепнул:

— Эй! Заблудилась?

Она сориентировалась на голос, подошла к кровати и осторожно присела на краешек.

— Чёрт! Хотела же поспать спокойно! Сиди теперь, жди, пока они там закончат...

— Что, уединиться захотели?

— Ну... Галка попросила исчезнуть.

Я подумал и предложил ей:

— А чего ты сидя ждать будешь? Ложись вон на кровать Коляныча и спи. Или со мной ложись. Кто их знает, когда они там закончат.

Ленка дотянулась до моей головы и потрепала меня по волосам. Не говоря больше ни слова, она поднялась с кровати, сняла халатик, бросила его на спинку моего стула и забралась ко мне под одеяло. Только здесь она высказалась:

— Классный ты мальчишка, Санька! Добрый!

В ответ на это я обратил её внимание на то, что если она желает и дальше лёжа отдыхать в моей кровати, то должна убрать выставленные вперёд острые локти. А заодно и коленки. Иначе мы оба не выспимся, потому что от этого в кровати становится совсем тесно. Я призвал её задуматься над своим поведением.

В ответ на это она попросила меня не учить её хорошим манерам и правилам поведения в постели. Я, мол, для этого слишком юн и незрел. Юность и незрелость я проглотил, но сказал, что в моей кровати действуют строгие, почти морские правила. И никому не позволено их нарушать! Я, вообще, и сам человек очень строгих правил, и от других требую того же самого. А с нарушителями у меня разговор короткий — камень на шею и за борт!

Сказав это, я сделал попытку спихнуть её с кровати. Попытка оказалась недостаточно энергичной, поэтому ничем не завершилась. Отдышавшись, я обратился к её разуму и призвал добровольно отказаться от столь легкомысленного поведения в моей кровати. Воодушевлённая лёгкой победой, Ленка нахально заявила, что нужно ещё разобраться, чья это кровать. Мол, кровати любят сильных!

Задохнувшись от такой наглости, я кинулся в новую атаку и через пару минут яростной борьбы был цинично сброшен на пол. Упал я на слетевшее туда ещё раньше одеяло. Сидя на нём я, морщась, почесал якобы ушибленный при падении локоть и обозвал нахалку дурой!

Моему притворству она поверила и даже, изобразив на лице сочувствие, склонилась с кровати. Воспользовавшись её наивностью и доверчивостью, я схватился за лежащую на кровати подушку, выдернул её из-под локтя Ленки, вскочил на ноги и, попутно подобрав одеяло, отбежал со всем моим имуществом к окну.

— Спи теперь без подушки и одеяла, если такая умная!

Ленка тоже вскочила с кровати и, разведя в стороны руки, присела и начала осторожно приближаться ко мне. Я вспомнил мёртвую панночку из «Вия», и мне стало страшно, но в этот момент дверь открылась, и в комнату зашла Эльвира. Наверное, услышала, как мы тут возимся. Её комната находится как раз за той стенкой, возле которой стоит моя кровать. Она включила свет и осмотрелась. Мы с Ленкой зажмурились и на всякий случай прижали уши.

— Так! Что здесь происходит?... И где Коля?

— Коля? — переспросил я. — Коля пошёл в туалет. А что?

— А вы оба почему такие взъерошенные? И что с твоей постелью?

— У меня нет теперь постели!... — горько вздохнул я. — У меня её отобрали...

Брови Эльвиры полезли вверх.

— Она сказала, что кровати любят сильных! — наябедничал я. — По-моему, это абсурд! Кровати любят спокойных! Скажите ей!

— Захватчица! — сощурился я на захватчицу. — Вы, Эльвира Генриховна её к себе в комнату не пускайте! Даже если она скажет, что просто хочет пожелать вам спокойной ночи. Можете последнего лишиться! Она нам с Колей тоже пела, что просто хочет пожелать спокойной ночи! Коварная...

Ленка издала нервный смешок.

— Нет, я же ещё и виноватой оказалась!

— А кто, по-твоему, виноват? Я, что ли? — огрызнулся я.

— Конечно, ты! Кто пытался меня лапать?

— Кто пытался тебя лапать?! Я?! — возмущённо завопил я, но тут же взял себя в руки и согласился. — Да, я пытался! А ты не задумывалась, почему?

— Почему? — вылупилась Ленка.

— Откуда я знаю, почему? Я тоже не задумывался! Чего привязалась?

Наша пикировка быстро надоела Эльвире. Она нахмурилась.

— Всё! А ну-ка спать! И если ещё раз услышу, что вы здесь возитесь, пеняйте на себя! Будете оба спать у меня в номере на полу. Уже почти одиннадцать ночи!

Странно, но Ленку она из нашего номера не вытурила. Может, поняла, чем сейчас занят Коля, и почему Ленка оказалась здесь?

Эльвира погасила свет и вышла, закрыв за собой дверь. В дальнейшем мы с Ленкой переругивались и смеялись только шёпотом. Снова устроившись под одеялом, предварительно забрав с кровати Коляныча его подушку, мы пришли к разумному компромиссу — я не пристаю к ней, а она не выставляет локти и коленки.

Совсем успокоившись, Ленка попросила меня рассказать ей что-нибудь, чтобы легче было заснуть. Я начал рассказ о том, как мы с Мариной отправились в путешествие по острову. Рассказывал я очень подробно, начиная с того завтрака на балконе, когда мне пришлось расстаться с Дельбар. (1)

Остановился я на увлекательном описании ремонта монастырской канализации. Остановился, потому что Ленка уснула. К этому моменту я уже лежал отвернувшись к стене, а она прижавшись к моей спине, обняв мою грудь. Я уснул вскоре после неё.

---------

(1) — Речь идёт о событиях, описанных в главе «Монастырь» книги «Сашка Кузнецов. Сашок»

Владивосток. Последний день конкурса

С самого утра Эльвира была сама не своя. Мы сидели в столовой за длинным столом и завтракали, а у неё от волнения даже пальцы дрожали. Она следила за тем, чтобы мы не набивали животы, и рассказывала последние новости.

По итогам первого дня наша пара заняла первое место. Второе место досталось танцорам из Хабаровска. У них традиционно сильная школа классического танца. Эльвира с тревогой сказала, чтобы мы не вздумали почивать на лаврах, потому что ребята из Хабаровска отстают от нас на какие-то жалкие шесть пунктов. Сегодняшнее выступление может всё радикально изменить!

Ещё она сказала, что по традиции вперёд пускают самые слабые пары, и поэтому наше выступление будет завершать конкурс. Мы с Ленкой переглянулись и разочарованно вздохнули. Это значило — топтаться за кулисами до последнего! Эльвира тоже вздохнула, предвкушая сколько тревог и треволнений выпадет на её долю, пока мы, наконец, не выступим.

Единственное, что во всём этом было хорошего, это то, что нам не нужно будет потеть в очереди в гримёрную с самого утра. Поедем к началу конкурса. То есть к десяти, когда большинство участников уже переоденется.

Переоделись мы все четверо, хотя выступать предстояло только нам с Ленкой. Коляныч с Галей стояли на подстраховке, как дублирующие космонавты для основного экипажа.

Эльвира не находила себе места. Она замирала на время выступления очередной пары, выглядывая, как и руководители других танцевальных коллективов из-за кулис, украдкой вздыхала, замечая ошибки танцоров и вновь начинала бегать вокруг нас.

Мой костюм беспокоил её больше всего. Ещё там в Магадане я наотрез отказался от предложенной мне фрачной пары, заметив, что буду выглядеть в ней, как корова под седлом. Вместо этого на мне были облегающие икры белые чулки, короткие, тесные штаны до колен из чёрного бархата, короткая курточка без пуговиц из того же материала, а на голову я нацепил седой парик с толстой, короткой косичкой в кожаном футляре.

Когда я впервые предстал перед ней в этом костюме, Эльвира сначала нервно рассмеялась, но потом, внимательно рассмотрев нас с Ленкой, которая тоже надела для примерки своё бальное платье, она согласилась, что вместе мы будем выглядеть неплохо. По крайней мере оригинально.

Мне пришлось сбегать в туалет и соорудить там бутылочку валерьянки и рюмку. Я поил ею Эльвиру, одновременно успокаивая её и другим, одному мне доступным способом. К сожалению, помогало это ненадолго. В очередь за валерьянкой ко мне выстроились ещё три женщины. Художественные руководители из Охотска, из Комсомольска-на-Амуре и из Певека.

Пик волнения наступил, когда на сцену вышла пара из Хабаровска — наши главные соперники. Тут уж мы все не выдержали и столпились в кулисах, наблюдая за их выступлением. Ребята танцевали просто великолепно! Стало даже совестно, что мы с Ленкой можем отобрать у них заслуженную победу. Меня успокаивало только то, что я делаю это не для себя лично, а для Эльвиры.

Пара была по-настоящему хороша. Они потеряли очки только потому, что их хореография была простоватой. Эльвира сказала нам потом, что они не меняют рисунок танца уже почти десять лет. Один раз победив, они успокоились и решили, что лучшее — враг хорошего, и нет смысла что-либо менять.

В итоге, за сложность они получили 45 баллов, что тоже было очень неплохим результатом. За мастерство они получили 49 баллов, после чего оба радостно запрыгали на сцене. За кулисами раздался победный вопль их художественного руководителя. Он полагал, что победа у них уже в кармане...

Они ещё не ушли со сцены, а я уже схватил Ленку за руку, посмотрел в её растерянные и испуганные глаза и велел ей успокоиться. Эльвира стояла рядом, и у неё от волнения аж зубы стучали. Теперь мне было не до неё. У меня созрел план!

Звукорежисёр театра поставил на магнитофон плёнку, которую Эльвира привезла с собой, и сделал ей знак, что у него всё готово. Ему осталось только повернуть переключатель режимов на магнитофоне и пустить плёнку.

Мимо нас за кулисы проскочила счастливая пара из Хабаровска, которую с нетерпением поджидал их руководитель, их дублёры и ещё кто-то из взрослых. «Наверное, их родители приехали поболеть за них, — мелькнула мысль, но тут объявили наш выход, и мне стало не до них».

Мы много раз репетировали выход на сцену. Он должен был быть стремительным. Такова была задумка Эльвиры. Выбежав на сцену, мы развернулись лицом к зрительному залу. Ленка присела в глубоком реверансе, а я просто поклонился. В отличие от вчерашнего дня, когда в зале сидело едва ли два десятка зрителей, сегодня он был почти полон.

Звукорежисёр повернул переключатель, и в этот момент я сжёг предохранитель усилителя. Огромные звуковые колонки издали тихий щелчок, и противное шипение проникавшее даже за кулисы стихло. Я решил сам озвучить наш танец. Оригинальная музыка, да ещё и в исполнении оркестра, которым дирижирует сам композитор, это, согласитесь, лучше, чем какая-то магнитофонная лента.

В слуховых центрах всех присутствующих в зале и за кулисами раздались звуки вступления. Я положил правую руку на талию Ленки, убрал левую за спину и улыбнулся ей. Если мои зрители и жюри слышали только музыку, то в голове у моей партнёрши в этот момент снова появился тот понравившийся ей гусар с сабельным шрамом через всю щёку. Она ещё успела радостно улыбнуться ему, прежде чем музыка подхватила нас!

Когда отзвучали последние звуки этой волшебной во всех смыслах мелодии, в зале повисла тишина. Я успел ещё отступить от Ленки на полшага и поклониться ей, прежде чем зал взорвался овациями. Кто-то вопил «браво!», по проходам бежали люди с цветами. Мы стояли взявшись за руки, смотрели в зал и плакали. Вот почему у меня всегда в таких случаях бегут слёзы? Казалось бы — ну что здесь такого? Станцевали и станцевали...

Ленка склонилась в глубоком реверансе и замерла. Склонился в поклоне и я. Возле края эстрады стояли люди с цветами и протягивали их нам. Я отпустил руку Ленки и слегка подтолкнул её в спину. Она подошла к краю, присела на корточки и начала собирать букеты.

На сцену по боковой лестнице взбежала какая-то женщина, подбежала ко мне, обняла и поцеловала в щёку. Она ещё успела сказать: «Я и не рассчитывала ещё раз в жизни увидеть такое!...» — прежде чем к ней подскочил конферансье и увёл её назад. Что она хотела этим сказать, осталось невысказанным.

Нагруженная букетами Ленка отступила от края сцены и встала рядом со мной. Конферансье за руку вывел из-за кулис Эльвиру, подвёл её к нам, и Ленка тут же передала ей весь собранный урожай цветов. Глаза и щеки у Эльвиры тоже были мокрыми...

Конец этой вакханалии благодарности положил конферансье. Он вышел вперёд к самому краю сцены, немного похлопал в ладоши и поднял руки вверх, призывая к тишине. Когда относительная тишина, наконец, установилась, он громким и звучным голосом произнёс:

— Товарищи!... Мы все благодарны нашим юным артистам за доставленное удовольствие, но давайте же выслушаем мнение жюри! Мы на минутку забыли, для чего здесь собрались... Пусть профессионалы скажут своё слово!

Его словам ещё немного похлопали и, наконец, в зале повисла тишина. Председатель жюри объявил скучным голосом:

— Оценки за сложность, пожалуйста...

Одна за другой в воздух поднялись пять табличек. На всех стояла крупная цифра 10. В зале раздались отдельные хлопки.

— Спасибо... — раздался тот же голос. Дядька занёс оценки в протокол и снова поднял голову. — Оценки за мастерство, пожалуйста...

В воздух взлетели четыре десятки и одна семёрка. Потом семёрка покачалась в воздухе, исчезла, а на её место медленно поднялась восьмёрка. Разочарованный вой в зале, возникший было при виде семёрки, начал стихать. На его фоне вновь раздались аплодисменты. Мы все трое ещё раз поклонились и во главе с Эльвирой удалились за кулисы. Здесь на нас накинулись Коляныч с Галкой. От поцелуев я уклонился, но руку Колянычу пожал. Эльвиру обступили руководители коллективов из других городов и её, из-за её невысокого роста, стало не видно.

К нам подошли и четверо ребята из Хабаровска. Видно было, что они огорчены, но тем не менее я оценил то, что они пересилили себя и поздравили нас с победой.

Единственный, кто не принимал участие во всём этом, был звукорежисёр. Он сосредоточенно рассматривал магнитофон и усилитель в попытках понять, почему вдруг перестали работать микрофоны.

Потом состоялась процедура награждения. Мы все четверо получили дипломы, а Эльвире кроме диплома вручили и денежную премию в размере тысячи рублей! Нужно будет потом добавить ей немножко, чтобы она смогла вступить в кооператив. Негоже ей ютиться в комнате в бараке!

Потом мы ехали на трамвае в гостиницу. Мы с девчонками устроились на задней площадке на наших гигантских чемоданах, в которых были упакованы бальные платья девушек и наши с Колянычем концертные костюмы. Эльвира сидела неподалёку от нас, обнимая руками охапку цветов. С лица её не сходила мечтательная улыбка. Она всё ещё жила теми минутами славы, испытать которые довелось ей сегодня.

Разгрузившись в гостинице мы все помчались в столовую. Есть хотелось невыносимо! За столом не умолкал смех. Я смеялся вместе со всеми, заразившись их счастьем.

После обеда, когда Эльвира ушла к себе немножко отдохнуть, Коляныч вновь поймал меня за локоть и спросил, остались ли у меня деньги. Без слов было понятно, что он затеял. Я отдал ему остатки от маминых трёх рублей, и они с Галкой умчались.

Я тоже устал, поэтому просто завалился на кровать и закрыл глаза. Всё-таки трудно быстро выбросить из головы эту радостную суматоху, эти аплодисменты, крики «браво!» и так далее. Ко мне в комнату пришла Ленка. Она посидела рядом со мной, а потом забрала с кровати моего соседа подушку и сказала:

— Подвинься! Я тоже полежать хочу.

Для порядка я проворчал, что она могла бы устроиться и на свободной кровати, но всё же подвинулся. Ленка улеглась рядом, тоже закинула руки за голову и мечтательно произнесла:

— Здорово получилось, правда? Прямо мурашки по коже. У меня до сих пор в ушах звучат эти аплодисменты и вопли из зала!... Эльвира наша счастлива!...

— Угу, здорово,... — пробормотал я поворачиваясь на бок к ней лицом, — Утомительно только очень! Все эти бесконечные поклоны... У меня рожу чуть судорогой не свело от этой бесконечной улыбки...

Ленка, всё ещё мечтательно улыбаясь, протянула:

— Не,... а мне и это тоже понравилось!...

***

Вечером Эльвира зашла к нам в комнату. К этому времени уже закончилась вторая бутылка немножко облагороженного мною «плодово-ягодного». Эльвира, как и обещала, вернула Колянычу реквизированную вчера бутылку.

Она откуда-то достала маленькие рюмочки и велела пить вино из них. Когда Коляныч на правах старшего мужчины разлил, Эльвира сначала недоверчиво принюхалась к содержимому своей рюмки, потом сделала крошечный глоток, подержала вино во рту и её брови поползли вверх.

— Действительно великолепное вино! Из разряда коллекционных...

Она дотянулась до бутылки, внимательно всмотрелась в этикетку и недоумённо пожала плечами.

— Чудеса, да и только! — выговорила она.

Вспомнив о чудесах, она пристально посмотрела мне в глаза. Я отвёл взгляд, и Эльвира всё поняла. Обняла меня за плечи и произнесла тост.

— Ну, за ваш успех и мою удачу!

Раздалось тихое троекратное «Ура!» и мы выпили. Больше одной рюмки Эльвира мне пить не разрешила. Обидно! Я старался, доставал для них коллекционное вино, и сам же оказался лишним на этом празднике жизни. Вместо этого она разрешила мне обнять её за талию. Так до конца вечера я и просидел рядом с ней, порой укладывая подбородок на её плечо и слушая разговоры моих друзей.

Когда вино закончилось, Эльвира скомандовала отбой и напомнила нам, что самолёт у нас завтра в одиннадцать утра. На расспросы девушек о том, почему не получилось организовать выступление в каком-нибудь клубе и заработать немного деньжат, она ответила, что всё получилось и что предложений было предостаточно.

Она решила, что нам, после всех этих волнений, требуется полноценный отдых, пожалела нас и отказала всем. Взглянув в их вытянувшиеся лица, Эльвира рассмеялась и заверила, что деньги они и без того получат. Она решила по-братски разделить между нами всю полученную ею денежную премию. Услышав про это, девчонки завизжали, повскакивали со своих мест и обнявшись запрыгали по всей комнате. Когда они успокоились, Эльвира заверила их, что теперь, когда наш коллектив получил определённую известность, предложения будут поступать регулярно.

«Зачем им деньги? — думал я, зевая и расстёгивая рубашку».

Магадан. На чердаке

— Странно, — пробормотал Валерка, рассматривая пиковую даму, которой я только что покрыл валета, — мне казалось, что дама пик уже вышла...

— Да, — подтвердил Серёжка, — я её тоже уже один раз видел...

— Только сейчас заметили? — желчно усмехнулся я. — Да она уже третий раз в игре! Сначала ты, Серёга, покрыл ею десятку, потом она появилась у меня, и я побил ею семёрку, а потом мне её снова раздали... Валерка раздал.

— Да ну, не интересно!... — я бросил карты на старую газету, которой был накрыт деревянный ящик. — Валерка мухлюет и даже не помнит, кому и что подсунул...

Оба моих друга с интересом переворошили карты и переглянулись. Пиковая дама оказалась в гордом одиночестве. Валерка грустно вздохнул.

— Не мухлевал я... Но Сашка прав, нужно сделать перерыв. Пусть звёзды по-другому встанут. Мне при раздаче пять раз подряд одна и та же комбинация из пяти карт пришла. Шестёрки, семёрки и восьмёрки... Я даже масти их запомнил. Всё время одно и то же...

Я злился про себя. Почему-то никак не сказывалось на конечном результате то, что я незаметно «помогал» моим друзьям раздавать так полюбившуюся им пёструю мелочь. Пиковая дама напомнила мне о другом деле. Сунув руку во внутренний карман пальто, я выудил оттуда сложенный вдвое конверт и протянул его Серёжке.

— Держи, это тебе...

Он удивлённо посмотрел на меня, принимая конверт из моих рук.

— Что это?

— Мой одноклассник перед каникулами поехал с матерью на Украину. У него в Полтаве тётка живёт. Там будет последнюю четверть заканчивать. Я попросил его попробовать узнать насчёт твоей Оксаны. Так, на всякий случай попросил, а он, оказывается, не забыл. Вчера от него письмо пришло, а там был конверт для тебя. Оказывается, его двоюродная сестра учится с твоей подружкой на одном курсе и хорошо знает её...

Взгляд Серёжки сделался тревожным. Он поднялся со своего ящика, отошёл к чердачному окну, где было больше света, и отвернулся от нас, вскрывая конверт. Валерка вопросительно посмотрел на меня, а я приложил палец к губам и покачал головой. Мол, не мешай! Пусть прочитает сначала. Мне было грустно...

Валерка понятливо кивнул и сменил тему.

— Слушай, а чего ты во Владик летал? Ты же так и не рассказал. У тебя там родственники?

— Не... Так... Там конкурс бального танца проводился, вот меня и отправили...

— Ты что, танцевать умеешь? — удивлённо вылупился на меня Валерка.

— Да нет, не особенно... Так, пару раз медляки танцевал...

— А зачем тогда взяли? — поразился он.

— За сценой пальто пожарного держал и его каску, — серьёзно ответил я.

— Для чего?! — совсем охренел он.

Смешной пацан этот Валерка. Ведь знает меня уже не первый год, а всё никак привыкнуть не может, что моим словам нужно доверять очень осторожно. Опять купился! Я равнодушно пожал плечами, не спуская глаз со спины Серёжки, который, похоже, перечитывал письмо уже во второй раз.

— Не знаю... Традиция такая... По условиям конкурса от всех танцевальных коллективов для этого по жребию выделяется один человек. В этом году жребий выпал на нас. Мне предложили слетать, ну я и согласился... Но на общий поклон я вместе со всеми выходил! — довольно улыбнулся я. — И даже цветы получил! Вот, смотри, последний остался...

Я выудил из кармана штанов ромашку, которая перед тем, как возникнуть в моём кармане, побывала под копытом моего любимого быка Яшки, (1) и протянул её Валерке. Тот поднёс её к носу, понюхал и даже зажмурился от удовольствия.

— Классно пахнет! Скорее бы уже лето...

Потом он покачал головой.

— Совсем они там во Владике с головами не дружат! — он фыркнул. — Пальто пожарному подержать!.. Завтра пацанам в классе расскажу. Оборжутся!

Я только вздохнул на это, а Серёжка скомкал письмо вместе с конвертом, сунул в карман и повернулся к нам. На скулах его проступили желваки.

— Случилось чего? — сочувственно спросил я.

Он кивнул, усаживаясь на своё место.

— Да... Замуж выходит... Влетела от какого-то чувака, а как живот стало заметно, её родители подсуетились... — Он помолчал немного, и закончил. — Я почему-то так и думал! Вот ведь сука!...

— Не расстраивайся, Серёга. — пришёл ему на выручку Валерка. — Да мало ли девчонок симпатичных вокруг?

Я поддакнул:

— Точно! Ты только оглянись! Ты парень видный, умный, хорошо воспитан, на пианино красиво играешь, материшься, как Паганини. Сплошные достоинства! А тому чуваку, за которого она замуж собралась, можно только посочувствовать...

— Почему? — перевёл взгляд на меня Серёга.

Я помялся.

— Знаешь, эта двоюродная сестра многое об Оксане рассказала... А он кое-что мне передал. Не обижайся, но она... Как бы это сказать?... Ну, девушка лёгкого поведения, короче...

— Расскажешь? — насупился он.

— А чего здесь рассказывать? Я же говорю, у неё за этот год пятеро побывало. От одного из них она и влетела... Тебя сам бог отвёл! Представляешь, что было бы, если бы она к твоим родителям с животом заявилась и сказала им, что это твой ребёнок? Беременная неизвестно от кого, да ещё и старше тебя на девять лет!

Он поёжился, сложил руки на коленках и свесил голову.

— Представляю,... — буркнул он, не поднимая головы. — Меня отец сразу убил бы! — Он посмотрел на меня. — А почему на девять? Ей сейчас должно быть двадцать.

— Не знаю... Они с той девушкой на четвёртом курсе учатся. Получается — двадцать два или двадцать три.

— Вот сука! И здесь наврала!

Я осторожно выдохнул. Кажется, мой план начал срабатывать. Сукой он её до сегодняшнего дня ни разу не называл. Если бы он только знал, насколько она сука, и от чего в действительности отвёл его бог, избрав меня своим орудием!

--------------------

1 — про быка Яшку и о приключениях Сашки на Земле-2 рассказано в коротком романе "Сашок"

Разговор в танцевальном классе

После обязательной пробежки Эльвира усадила нас разминать спину. Девчонки называют эту фигуру «ромашкой». Сидели по трое, касаясь ступнями ступней соседей. Звучит просто, но упражнение очень сложное.

Эльвира сама проверяла, чтобы каждый сидел на максимальном удалении от центра и от соседей. Ноги при этом почти расходятся в шпагате. Но и это ещё не всё! Сидя в такой неестественной позе, ты должен делать наклоны, пытаясь кончиками пальцев достать поочерёдно свои ступни! Я думаю, это упражнение придумали черти в аду!

Я сидел с Настей и с Ленкой. Она подбежала, когда мы с Настей уже сидели на полу и вертели головами в ожидании третьего грешника. Плюхнувшись на пол, она быстро заняла исходную позицию, зацепив своей правой ступнёй мою левую и своей левой — правую ногу Настюхи. Усмехнувшись в моё недовольное лицо, она на правах старшей скомандовала:

— Ну что, начали?

Без усилий сделав пару наклонов влево, она спросила:

— А что там в монастыре дальше было? А то я уснула и конец не услышала…

— Там много чего было… — прокряхтел я, — Потом, когда канализация была прочищена, одна из сестёр побежала открывать воду, а принц с Лизой отправились в мыльню. Ты же помнишь, что он после того скоротечного боя сильно испачкался? (1)

— Какой принц? — удивлённо спросила Настя.

— Санька мне одну из своих историй рассказывал. Там во Владике. Меня из моего номера попросили, вот я и пришла в номер к мальчишкам…

— А мне расскажи? — попросила Настя. — Я её ещё не слышала.

— Откуда ты могла слышать? — фыркнула Ленка. — Ты же к нам только сегодня пришла…

— Я Настюху уже давно знаю,… — прокряхтел я из нижнего положения. — Кое-что ей уже рассказывал… Вот чёрт! Кто придумал это варварское издевательство? Чтоб ему в аду десять тысяч лет подряд такое упражнение делать!

Девчонки рассмеялись. Эльвира крикнула откуда-то сзади:

— Саша, коленочки не сгибаем!.. — и, обращаясь ко всем. — Тянем спиночки, ребята, тянем!..

Ленка понизила голос.

— Он тебе начало потом расскажет. Там много всего было… Рассказывай дальше!

И я начал рассказывать, иллюстрируя свой рассказ живыми картинками в головах у девочек. Меня прервали, когда мой персонаж горячо убеждал мать настоятельницу в том, что Создатель был мудрее всех отцов церкви вместе взятых и подарил каждому из живущих возможность испытать счастье. За моей спиной раздался насмешливый голос:

— Бога нет! И Создателя никакого нет! Что-то ты совсем заврался…

Я оглянулся. За моим правым плечом стоял Витька, многолетний партнёр Ленки Гороховой и по совместительству её двоюродный брат. Я так увлёкся рассказом, что не заметил, как вокруг нас собрались почти все наши ребята. Среди них стояла и Эльвира, внимательно слушавшая меня. Я скрестил ноги по-турецки, давая им отдых, и пожал плечами.

— Конечно нет! Я и не утверждаю, что он есть.

Витька сердито фыркнул.

— Не ври! Ты сам сказал, что он не верит в бога, а знает о его существовании! Интересно, почему он на тебя похож? Принц! — снова фыркнул он, но на сей раз насмешливо. — Ты себя, что ли, в этой истории принцем изображаешь?

— Разве похож? — притворно удивился я, — А впрочем, может быть… Я же не писатель, чтобы новые персонажи выдумывать. Вполне возможно, что они становятся похожими на тех, кого я знаю. Что здесь плохого?

Витька перешёл вперёд и встал между сидящими на полу Настей и Ленкой. Они тоже отдыхали, одинаково обхватив согнутые в коленках ноги руками.

— Плохого? Плохо то, что ты не только сам веришь во всю эту чепуху, но и других пытаешься в ней убедить! У нас в стране все уже давно избавились от этих предрассудков, а ты пытаешься их возродить! Ты пионер или уже комсомолец?

— Пионер пока. Только при чём здесь это?

— При том! Такое поведение недостойно звания пионера!

— Я просто пытаюсь таким образом разобраться в некоторых сложных для меня вещах. Специально придумал этот персонаж. Он попадает в разные нестандартные ситуации и пытается разобраться. Как, например, этот разговор с настоятельницей монастыря…

— Не понял… В какие ситуации? О чём они говорили?

— О счастье. Принц говорил с настоятельницей о счастье. Она считала, что люди, в большинстве своём глупы, бесталанны и завистливы и из-за этого глубоко несчастны. А принц возражал ей. Он говорил, что пусть даже и так, но даже самому глупому и завистливому дано испытать счастье… Теперь я и сам задумался над вопросом — что же такое счастье? Мне кажется, каждому из нас он приходил в голову. Каждый спрашивал себя, а что нужно сделать, чтобы все люди на земле стали счастливы? И, вообще, возможно ли всеобщее счастье? И нужно ли оно?..

Витька презрительно скривил губы.

— И что? Для этого нужно было непременно отправить его в монастырь? Почему он не мог, к примеру, прийти на какой-нибудь завод? Поговорить там с рабочими, спросить их мнение… Или даже завести разговор об этом на собрании их партийной ячейки. Или организовать в школе комсомольский диспут на тему «Что такое счастье?». Комсомольцы не чураются никаких, даже самых сложных, тем! Зачем нужно ворошить старое, пропылённое и отвергнутое всем прогрессивным человечеством учение о Христе?

Он покачал головой, осуждающе глядя на меня.

— Незрел ты ещё, Саша! Незрел и наивен! С такими поповскими взглядами никогда не стать тебе настоящим комсомольцем…

Он твёрдо посмотрел в лицо Эльвире.

— Я считаю, что такие, как он, позорят наш коллектив! Вы не находите, Эльвира Генриховна?

Я немножко обиделся.

— Чего это я позорю? Мы с ребятами, между прочим, победу со смотра привезли. Мне сегодня директор Дворца пионеров лично руку пожимал! И это всё благодаря Эльвире Генриховне! И потом, на диспутах почему-то всегда побеждают те, кто громче орёт! Я поэтому там обычно помалкиваю…

Эльвира опомнилась и решила погасить назревающий конфликт. Она пару раз громко хлопнула в ладоши и сказала, не обращаясь ни к кому лично:

— Так! Хватит о постороннем, ребята! У нас здесь урок танца, а не комсомольский диспут! Разобрались по парам…

Витька зло фыркнул, подхватил Ленку под руку и потащил её от нас с Настей подальше.

--------

(1) — Саша пересказывает девушкам события книги «Сашка Кузнецов. Сашок»

Магадан. В горкоме комсомола

Дело, начавшееся довольно безобидно, получило продолжение. В пятницу, во время большой перемены, в наш класс зашла Ленка и, отыскав меня глазами, быстро подошла к моей парте. Она наклонилась ко мне и тихо сказала:

— У Эльвиры неприятности. Из-за того разговора, помнишь?

Я удивлённо посмотрел на неё. Она нетерпеливо тряхнула своей гривой.

— Ну, когда вы с Витькой сцепились! Она попросила меня найти тебя. Ей нужно с тобой поговорить. Мне кажется, она хочет тебя о чём-то предупредить.

Я вылез из-за парты, и мы с ней вышли в коридор. Здесь Ленка рассказала подробнее, что случилось. Оказывается, тот разговор стал известен в горкоме комсомола, и Эльвиру вызывают на заседание бюро. Видно, будут пропесочивать, а могут и вовсе снять с должности, потому что в повестке стоит пункт «персональное дело члена ВЛКСМ Гринфельд Э. Г.»

Заседание назначено на сегодня на семь вечера. Я бросил взгляд на свои часы. Время подготовиться ещё было. Эльвиру нужно выручать! Тем более, что в том конфликте виноват один я. Нечего было при таком стечении народа язык распускать!

Так, времени достаточно, но не очень много! Оставшиеся уроки придётся пропустить. Я поблагодарил Ленку и сказал, чтобы она возвращалась в свой класс. Сейчас она была бы мне только помехой. Забежав в класс и схватив свой портфель, я выбежал в коридор, разыскал Надюшку Колокольцеву и попросил её предупредить училку по биологии, что меня вызвали в горком комсомола.

В ответ на её удивлённый взгляд сказал, что расскажу ей всё позже, а сейчас для этого нет времени. Надюшка кивнула и даже предложила отнести мой портфель домой. Я отмахнулся, сказал, что и без того иду туда, и убежал.

Мама ещё не вернулась с работы, но время поджимало, поэтому я сбросил портфель, разыскал Эльвиру во Дворце пионеров, открыл проход в пустынном коридоре и перешёл туда. Зайдя в танцевальный зал, я быстро прошёл к окну, возле которого она стояла и глядела на улицу.

— Эльвира Генриховна, — быстро начал я, — я буду на этом заседании в горкоме рядом с вами. Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Вопросы мне сейчас не задавайте. Мне нужно кое-что подготовить. Просто успокойтесь! В обиду я вас не дам! А сейчас не мешайте мне, ладно?

Сказав это, я быстро пробежал через весь зал, снял с себя пальто, кепку и шарф и сбросил всё это на стул. Мне нужно было приготовить кое-какой реквизит для того представления, которое я хотел устроить перед членами бюро горкома.

Так! Коробочка... есть!.. Тумблер.... есть!.. Батарейка.... имеется!.. Лампочка... есть!.. Красный колпачок... на месте... Теперь собираем! Готово! Проверяем... Щёлкает!.. И светится!.. Работает!

Сунув бутафорский микро-магнитофон в карман штанов, я сосредоточился. Мне нужен был полный список членов бюро. Его я получил быстро. Теперь познакомимся с отдельными персонажами. Мне нужен был компромат на каждого!

Я поднялся со стула через пятнадцать минут. План действий был готов! Наверное, моя рожа сияла так ярко, что глядя на меня Эльвира фыркнула себе под нос.

— Чему ты улыбаешься, Саша?

— Эльвира Генриховна, доверьтесь мне. Мы их сделаем, вот увидите!

Она вздохнула и потрепала меня по волосам.

— Мне бы твой оптимизм, Сашенька! Что-то чую я, дело может плохо закончиться!

Я взял её за руку и полностью погасил её страх.

— Всё будет в полном порядке! Верьте мне! — проникновенно сказал я, глядя в её зелёные глаза. — Вот увидите, вам сегодняшнее представление понравится!

Эльвира недоверчиво усмехнулась, вздохнула и пожала плечами.

— Будем надеяться...

***

На заседании бюро получилось весело. Правда сначала нас с Эльвирой хорошенько выдержали в предбаннике. Мы сидели на жёстких стульях в приёмной, а секретарша, лениво читающая какой-то растрёпанный роман, время от времени бросала на нас снисходительные взгляды. Видимо, обстановка приёмной напомнила Эльвире что-то из её прошлого, потому что чем дольше мы сидели, тем мрачнее она делалась.

Потом дверь кабинета распахнулась, и нас пригласили войти. Секретарша вошла следом за нами, уселась за маленький столик у самой стены и раскрыла толстенный журнал, приготовившись вести протокол.

За столом сидели шестеро. Четверо мужчин и две женщины. Все относительно молодые. Я точно знал возраст каждого из присутствующих. Я, вообще, знал про них, если не всё, то очень и очень много! Например то, что комсомольцев среди них не было. Все они уже коммунисты.

Председательствовал сам первый секретарь горкома. Назовём его условно Никитой Ивановичем. Возраст двадцать семь лет. Женат на дочке первого секретаря обкома партии. Имеется один ребёнок. Мальчик пяти лет. Одет Никита Иванович демократично — чёрный свитерок с воротником под горло под тёмно-серый костюм. А что? Смотрится элегантно. Нужно будет взять на вооружение.

Он поднял со стола листок с повесткой дня.

— Тише, товарищи, тише! Это последний пункт повестки... Персональное дело члена ВЛКСМ Гринфельд. Приглашён её воспитанник Кузнецов Саша. Ученик шестого класса средней школы номер два.

Никита Иванович выпустил из рук листок и поднял глаза на нас с Эльвирой. Мы с ней стояли плечом к плечу в дальнем от него конце длинного приставного стола.

— Я сказал что-то смешное, Саша? — сухо спросил он, увидев мою ухмыляющуюся физиономию.

— Угу! Ещё бы не смешно! Персональное дело!.. — я смешливо фыркнул. — Вы сейчас садитесь поудобнее, а я вам всем кое-что интересное расскажу. Наслаждайтесь покоем и уютом этого кабинета. Возможно, в последний раз.

После этих слов головы всех присутствующих развернулись в мою сторону. Похоже, мне удалось их заинтриговать. Равнодушных в кабинете не осталось. Никита Иванович резко осадил меня. Ну, по крайней мере, сделал попытку осадить:

— Что ты себе позволяешь,... э-э-э... Кузнецов? Ты хоть понимаешь, где находишься?

— Очень хорошо понимаю! — радостно улыбнулся я в ответ. — Я нахожусь на заседании бюро горкома комсомола. Ещё я нахожусь в компании людей, место которым за решёткой. А сейчас все помолчите и послушайте одну магнитофонную запись!

Вот теперь пришло время моего бутафорского магнитофона. Я вытащил его из кармана, поднял над головой, чтобы все хорошо его увидели и громко щёлкнул тумблером. Зловеще загорелась лампочка под красным колпачком, и в головах присутствующих раздался пьяненький голос Никиты Ивановича:

— ... А я ему говорю: «Какая тебе, на хрен, советская власть? Где ты, сука, здесь советскую власть увидел? Власть — это я! Власть — это мой тесть!».

Послышался успокаивающий голосок Елены Прокофьевны. Она занимала должность инструктора горкома и сейчас сидела слева от Никиты на ближнем к нему стуле.

— Что ты, что ты, Никитушка! Да плюнь ты на них на всех! Никто из них и мизинчика твоего не стоит! Я вот тебе сейчас минетик сделаю, и ты успокоишься и уснёшь, голубчик мой...

Раздался очень характерный звук, и я выключил тумблер.

— Жена ваша не обрадуется, Никита Иванович,... — сочувственно улыбнулся я. — А более всего ваш тесть огорчится. Тем более, что я собираюсь дать послушать эту плёнку одному моему хорошему знакомому. Антону Кузьмичу Гришину. Знаете такого?... Нет?... Ну, он ещё член Политбюро ЦК КПСС. Как раз курирует таких, как вы. Он наш с мамой дальний родственник. Удачно сложилось, не правда ли?

Никита молчал, буровя меня взглядом. Его кулаки, лежащие на крышке стола, были стиснуты так крепко, что аж костяшки побелели. На Елену Прокофьевну без слёз смотреть было невозможно. Она спрятала лицо в ладонях, но всё равно было видно, как она сконфузилась.

Поскольку мой главный герой молчал, я решил продолжить.

— Антон Кузьмич любит, когда я к ним в гости прихожу, когда в Москве бываю. В шахматы мы с ним играем, разговариваем о всяком... Кстати, чтобы у вас не возникло ненужных иллюзий... Если я отсюда не выйду максимум через час, один мой хороший знакомый позвонит в Москву другому моему хорошему знакомому, и ещё через час эта плёнка будет лежать на столе у Антона Кузьмича. Вместе с моим письмом... И не думайте, что я вам показал все свои запасы, — радостно сообщил я присутствующим. — Нет, самые интересные моменты записаны немного дальше. Вы слышали только самый, на мой взгляд, пикантный эпизод. Вам же понравилось?

Я обвёл взглядом посеревшие при упоминание Гришина лица. Похоже, не очень понравилось.

— Если кто-то не верит, что я на каждого из вас имею подобный компромат, прошу поднять руку. Я тут же докажу обратное!.. Никто не сомневается?

Рожи присутствующих позеленели. Каждый знал за собой грешки. Желающих устроить коллективное прослушивание почему-то не нашлось. Я удовлетворённо кивнул.

— Вот видите, Никита Иванович! А вы спрашивали, с чего это вдруг мне смешно стало? Трудно удержаться, если банда отъявленных извращенцев и врагов трудового народа собирается судить честного человека и прекрасного педагога. Хотите, мы теперь посмеёмся все вместе?

— Не хотите? — спросил я, не дождавшись смеха. — Ну, ладно... Скучные вы какие-то... Тогда давайте хотя бы вместе подумаем над тем, как мы будем выходить из этой непростой ситуации... Вы что-то хотели сказать, Никита Иванович?

Этот лощёный дядька вжал голову в плечи и молча помотал головой. На нас с Эльвирой он уже не смотрел. Вообще, он сильно сдал за последние пару минут. Молчали и остальные, уставившись кто в стол, кто в сторону.

— Молчите... — хмыкнул я. — Неужели у вас не найдётся доброго словечка для Эльвиры Генриховны? Ей же удалось меньше чем за месяц подготовить четверых танцоров. Да таких танцоров, что они с лёгкостью заняли первое место на окружном смотре конкурсе во Владивостоке! Впервые в истории города, между прочим!.. Неужели горком не в состоянии изыскать средства, чтобы поощрить её за такой ударный труд? Вы, Никита Иванович, только на прошлой неделе разговаривали с вашим главбухом и требовали от неё изыскать средства для проведения очередного комсомольского актива! А зачем?! — трагически воскликнул я. — Всё равно ведь будет, как обычно! Два дня подряд водку пить и трахать всё, что шевелится. Не лучше ли было бы отдать эти деньги молодому и перспективному специалисту? И для здоровья не так вредно. Среди комсомолок порой такие шалавы попадаются!.. Вам ли это не знать, Никита Иванович? И вам Василий Петрович... Вы же оба уже по два раза от триппера лечились.... У Соломон Михалыча...

— Впрочем, и среди комсомольцев тоже очень задорные мальчишки порой попадаются. Не так ли, Виктория Тихоновна? — посмотрел я в сторону второй из сидящих за столом женщин. — И что самое забавное: только во время последней осенней случки... Пардон! Среди девушек, принимавших участие в последнем осеннем активе и заключительном банкете после него, я насчитал троих, не достигших возраста восемнадцати лет. С двумя из них вы Никита Иванович и вы Василий Петрович занимались сексом. Я на всякий случай сделал парочку фотографий. Надеюсь, в прокуратуре оценят моё мастерство. Представьте себе, что может случиться, если я покажу эти фотографии не только в прокуратуре, но и родителям тех девушек? И ещё дам им ваши домашние адреса. Среди отцов иногда очень грубые и нечуткие люди попадаются...

Я всплеснул руками.

— Просто поразительно, как вам всем вместе, не толкаясь и не споря об очерёдности, удалось влезть в такую глубокую задницу с этим персональным делом! Жили ведь, не тужили! Планы какие-то на будущее строили... А тут — бац! — и нормальная жизнь внезапно закончилась! И планы нет никакого смысла строить, потому что для вас, оказывается, уже всё на долгие годы распланировано.

— И тестя своего в это дело втянули, Никита Иванович, — осуждающе покачал я головой. — Пришлось мне обращаться к людям, хорошо знающим его. И они мне кое-что объяснили. Огорчили они меня своим рассказом, если честно. И очень сильно огорчили. Я-то думал, что он... А оказалось, что совсем нет. Не таким уж он несгибаемым коммунистом-ленинцем оказался, каким я его до вчерашнего дня считал. С моральной точки зрения он ничем не лучше вас, Никита Иванович. М-да... Вот, взгляните, Эльвира Генриховна... Я тут парочку фотографий с собой захватил.

Достав из внутреннего кармана пиджака тоненькую пачку чёрно-белых фотографий, которые старательно и в большой спешке делал принц во дворце, я не глядя передал их Эльвире и внимательно посмотрел в круглые от ужаса глаза моих подопечных. Убедившись в том, что они созрели, я удовлетворённо кивнул.

— Ну что, Никита Иванович, будем договариваться?

Тот облизал пересохшие губы и кивнул. Говорить он пока что не мог.

— Значит так! Для Эльвиры Генриховны... Я полагаю, премия за подготовку к окружному конкурсу — это само собой разумеется. На мой взгляд, десяти тысяч рублей хватит. Второе... Они с матерью ютятся в крошечной комнатке в бараке в Шанхае. По-моему, это несправедливо! Говорят, Никита Иванович, вам тесть на свадьбу трёхкомнатную квартиру безо всякой очереди подарил.

Я помолчал, давая присутствующим шанс высказаться.

— Не хотите поменяться с ними?.. Нет?.. Тогда может быть походатайствовать перед горсоветом о досрочном выделении ей жилья? В самом пожарном порядке. И тестя попросить, чтобы он тоже поддержал. Если ему дополнительные аргументы потребуются, вы только намекните. У меня их полно! Не таких, о которых с трибун говорят, но всё равно очень убедительных.

Я взглянул на Эльвиру и продолжил:

— Думаю, двухкомнатной квартиры где-нибудь в центре было бы достаточно. Как вы считаете, Эльвира Генриховна? Достаточно, или всё же сразу трёхкомнатную?

Она вернула мне фотографии и задумалась. Правильно, пусть они не думают, что мы сюда попрошайничать пришли!

— Не знаю... — неуверенно протянула она. — Пожалуй, трёхкомнатная всё же лучше подошла бы. Ко мне и к маме ученики ходят... Да, всё-таки трёхкомнатная! — решилась она.

Я про себя усмехнулся.

— Ну вот видите, как всё просто! А со мной ещё проще будет. У меня условие совсем простое. Вы все, кроме Елены Прокофьевны, чья единственная вина состоит в том, что она полюбила женатого мужчину,... вы все до конца этого месяца увольняетесь по собственному желанию из горкома и обещаете больше никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах не лезть в комсомольские дела. Тогда я забываю обо всех ваших проказах...

Я сделал многозначительную паузу.

— Обо всех, кроме одной. Я про вас говорю, Василий Петрович.

Для остальных я пояснил:

— На прошлогодней весенней случке ваш товарищ переспал с пятнадцатилетней девушкой, если вы не в курсе. Девушка была настолько пьяна, что ничего не соображала. Я сделал пару фотографий. Одну фотографию сделал в тот момент, когда она у него на коленях за общим столом сидит. Потом, как он её на руках в спальню уносит. Потом пару фотографий в самой спальне. Никакой порнографии, боже упаси! Только для того, чтобы было понятно, что они там не в шахматы играют. Пусть прокуратура разбирается, было это изнасилованием или нет?..

— На тот случай, если прокуратура решит, что Василий Петрович слишком уважаемый в городе человек, чтобы париться на нарах, я шепну на ушко родителям той девушки его домашний адресок. И адресок любовницы... Обеих любовниц. Ну, чтобы родители получили возможность в глаза ему посмотреть. Они ведь по-прежнему считают, что их дочка невинна. А девушка ломает себе голову, как с ней такая неприятность случиться могла, и кто может внести в это дело ясность?

Я мечтательно поднял глаза к потолку.

— Её мама работает на бетономешалке! Бессменный передовик производства! Женщина легенда! Она свою бетономешалку с места на место на руках переносит. Вместе со строительным раствором, представляете? Ходят слухи, что она как-то раз на спор рельсу в узел завязала, но я в это не очень верю. Люди любят приврать...

Рядом со мной фыркнула Эльвира. Это направило мои мысли в другое русло.

— Да, так вот... Как вы будете договариваться с вашей секретаршей, которой теперь есть что рассказать своим подругам, меня не интересует.

Помолчав немного и не дождавшись какой-либо реакции, я решил немного подтолкнуть их.

— Ну, что скажете? Хорош план?.. — обратился я к Никите Ивановичу. — Вы говорите что-нибудь, не молчите, а то я подумаю, что вам план не понравился. Мы тогда уходим...

— Подождите! — прохрипел он, откашлялся в кулак и продолжил, обращаясь к остальным членам бюро. — Я думаю, товарищи, что в словах пионера Кузнецова есть резон! Мы, действительно, порой забываем о нуждах и чаяниях простых людей. Забюрократились совсем! Всё текучка эта проклятая! Вы проходите, товарищи, присаживайтесь, что же вы стоите? Вон как раз стулья свободные имеются... Мы сейчас всё обсудим.

Мы с Эльвирой переглянулись, и я понял, что ей, как и мне, находиться здесь не хочется.

— Не, Никита Иванович, мы пожалуй пойдём. Вы выписку из протокола заседания Эльвире Генриховне на дом пришлите. С нарочным пошлите, а то почтой долго очень. Я ведь сделаю, что обещал, если она мне завтра утром не скажет, что довольна вашим решением или скажет, что никакого решения не получала. Представьте, как мне будет вас жаль, если из-за задержки почты я решу, что вы передумали. Волосы же на себе рвать буду, а уже ничего не поправишь!

Эльвира открыла дверь и вышла в приёмную. Уже стоя в дверном проёме, я снова развернулся.

— Чуть не забыл!.. — я хлопнул себя по лбу. — Может вам в голову придёт мысль обратиться в милицию или в местное отделение КГБ? Мысль неплохая, но я хочу, чтобы вы при этом кое-что понимали. У меня есть два знакомых генерала в центральном аппарате КГБ. Так вот, они меня очень уважают и почему-то побаиваются. Вы их не испугайте случайно своими неосторожными действиями. Я им обоим как-то раз пообещал, что если ещё раз почувствую рядом с собой их людей, то приду непосредственно к ним. И на этом для них всё закончится. В буквальном смысле всё...

Я мило улыбнулся.

— Вы знаете, Никита Иванович, они мне почему-то сразу поверили. Смотрите, как бы вам рикошетом не прилетело, если вы обратитесь к местным. Те не в курсе моих договорённостей с московским руководством. Представьте, что будет, если местные возьмутся за меня или за Эльвиру Генриховну, а один из московских генералов об этом узнает? А он узнает! Ручаюсь! Он же с них кожу живьём сдирать будет. Сначала с них, а потом за вас примется. Боюсь, что тут и тесть ваш вам не в помощь. Ему своей кожи жалко станет.

Напоследок я сделал скорбное лицо:

— Кстати, насчёт кожи — это не фигура речи. Он ведь не всегда был генералом... Когда-то и лейтенантом был. Навык у него ещё сохранился. У него, кстати, выговор по комсомольской линии имелся. За излишнюю жестокость во время проведения допросов. Зверь! Я его для таких вот торжественных случаев, как сегодня, берегу. Вдруг понадобится? Интересно же было бы посмотреть, как зверь жирных пауков пожирать станет.

***

Выйдя на крыльцо, мы немного постояли. Эльвира, всё ещё находясь под впечатлением разговора на бюро, протянула:

— Да-а-а, впечатляющая демонстрация силы и возможностей!.. — она помолчала немного и добавила. — Жаль, что тебя рядом со мной тогда в сорок восьмом не оказалось.

Я усмехнулся.

— Меня тогда ещё даже в проекте не было, Эльвира Генриховна!

— Как ты успел собрать все эти материалы на них? — покачала она головой.

— Зачем вам знать? Собрал и собрал... Вы, Эльвира Генриховна, мне тоже не очень-то доверяли, когда мы с вами познакомились. Помните? — Она кивнула. — Почему я должен доверять вам? Доверие растёт медленно. Как дерево.

Она согласилась со мной.

— Да, ты прав. Лучше ничего не рассказывай. Спать крепче буду.

Мы расстались с ней возле углового гастронома на улице Ленина. Чтобы попасть домой, ей нужно было идти вверх по Ленина, а мне в противоположную сторону. На площадке перед магазином мы ещё раз остановились, чтобы обсудить последние детали. Напоследок я сказал ей, что не верю, что к ней могут ночью прийти, но на всякий случай она должна запомнить, как меня вызвать в случае необходимости.

Как я и думал, ночь прошла спокойно.

Магадан. В воскресенье на чердаке

Ещё вчера мы с Валеркой уговорились вытащить Серёгу из дома и немного отвлечь его от мрачных мыслей. Мама собиралась заняться по хозяйству и прямо-таки выгоняла меня на улицу. Ей почему-то кажется, что мои успехи в прошлой четверти связаны с кропотливой работой за письменным столом. Теперь она считает, что я чересчур много времени провожу дома и должен побольше бывать на свежем воздухе. Её не поймёшь!

Ну, на свежем воздухе я гулять не собирался. В хоккей уже не поиграешь — лёд с асфальта сошёл. Чердак! — вот что было моей целью. Когда я совсем уже собрался одеваться, зазвонил телефон. Звонила Ленка. Не давая мне вставить и слова, она протараторила:

— Привет, Сань! Слушай, мои предки собрались на целый день на рыбалку! Приходи ко мне, а? Историю ту дослушать хочется. Чем ты занимаешься?

— Во-первых, не тарахти. Во-вторых, я собрался с друзьями погулять.

Я понизил голос, чтобы мама из кухни не услышала:

— На чердак полезем, в карты играть.

— А сколько вас там будет?

— Как обычно, я и оба моих друга. Серёжка и Валерка.

— А они как? Нормальные?

Я фыркнул от смеха.

— Нормальные... Такие же, как и мы с тобой. А что?

— Ничего. Хочешь, я с тобой туда пойду?

Я задумался. А что? Идея неплохая. Серёжку это может отвлечь. Девушек в компании у нас никогда ещё не было, а Ленка весёлая и простая девчонка...

— Ну давай, приходи. Я тебя во дворе встречу. Надень только брюки, если у тебя есть. Чтобы туда попасть, нужно будет вверх по лестнице лезть.

Ленка рассмеялась.

— Говори, где живёшь?

Ребят я предупредил, что среди нас сегодня будет девушка и увидел на их лицах заметное оживление. Когда мы с Ленкой через полчаса забрались на чердак, для неё даже было приготовлено место в виде поставленного на ребро и — о, чудо! — накрытого довольно свежей газетой ящика из-под яблок.

Серёжка больше помалкивал, но по его глазам я видел, что Ленка ему понравилась. Понравилась она и Валерке. Он вёл себя чертовски галантно. Представляя Серёжку я сказал:

— Это Серёжка. Наша местная знаменитость. Он играет на рояле почти так же хорошо, как я на флейте, и ещё он умеет виртуозно материться. Если ты ему понравишься, он обязательно покажет тебе что-нибудь из старых произведений. А если он тебя полюбит, то, может быть, мы даже услышим и что-нибудь новенькое!

— Из старых произведений? — с любопытством глядя на Серёжку переспросила Ленка. — Ты имеешь в виду игру на рояле или?...

— Не слушай ты этого балабола,... — пробурчал Серёжка, но было видно, что ему понравилось, как я его представил. — На флейте он играет!... — фыркнул он.

— А это Валерка, — продолжил я представление присутствующих. — Он гений коммерции наших дней. Мы когда-нибудь будем гордиться тем, что жили с ним в одно время. Вот ты, например, в состоянии обменять кусочек использованной изоленты на перочинный ножик с двумя лезвиями?

Ленка весело рассмеялась и помотала головой. Свою лыжную шапочку она сняла и сейчас явно хвасталась перед ребятами своими красивыми, густыми, тёмно-каштановыми волосами. Улыбка у неё тоже красивая и заразительная. Это я давно заметил... Валерка рассмеялся вслед за нею. Серёжка тоже улыбнулся. Это прогресс! Его улыбку я не видел уже давно.

— А где ты с Сашкой познакомилась? — с интересом спросил Валерка.

— Он к нам в кружок бальных танцев пришёл, — ответила она, наблюдая за тем, как он тасует колоду карт.

Валерка перестал тасовать.

— Так ты тоже с ним во Владик летала? — спросил он.

Ленка кивнула и искоса взглянула на меня. Я сохранял на лице полную безмятежность.

— Слушай, я вот спросить хотел... — Валерка помялся, но всё же продолжил. — Вот, если на конкурс во Владик как он слетать, чтобы пожарному за сценой пальто и каску подержать... Это же, наверно, любому можно?

Ленка бросила на меня озадаченный взгляд, осторожно кивнула и с очень серьёзной миной на лице ответила:

— Ну да, любому... А почему ты спрашиваешь?

— Ну так... Я бы тоже слетал... Если бесплатно и ещё освобождение от школы дают, то почему бы и не слетать?

Я вмешался.

— Не совсем любому. Ленка ошибается. Нужно, чтобы у тебя в четверти троек не было.

— В двух четвертях подряд, — авторитетно поправила она.

— А почему тогда Сашку взяли? У него же в прошлой четверти из-за больницы две тройки было. Я точно помню!

— Ленка просто кое-что забыла, — снисходительно усмехнулся я. — Две четверти подряд — это для детей из полных семей. А для тех, у кого только мама или только папа, правила не такие строгие.

— Да, точно! Действительно, есть такая оговорка. Давно правила не перечитывала! — досадливо поморщилась она- — Для детей из неполных семей и детей инвалидов — существенное послабление!

— И опять неточно! — покачал головой я. — Не для детей инвалидов, а для детей с отставанием в умственном развитии. Тебя, Валерка, точно возьмут. Ты даже не сомневайся. Будешь с Эльвирой разговаривать, напирай именно на это. Эльвира тётка добрая. Вот увидишь, сразу в очередь кандидатов запишет.

— Ага! — догадался Валерка. — Сговорились разыграть?

Они с Серёжкой, который со скептической улыбкой прислушивался к нашему разговору, тихонько заржали. Рассмеялись и мы с Ленкой.

— Опять разыграл, паразит! — улыбаясь, помотал головой Валерка, принимаясь тасовать карты. — А я в школе пацанам уже рассказал! Они поверили...

— А тогда зачем ты во Владик летал? — снова прицепился он.

— Вон, с Ленкой потанцевать! — усмехнулся я. — Знаешь, как она классно танцует? Ты ещё долго карты мусолить будешь?

— Опять разыгрываешь? — недоверчиво взглянул он на меня, начиная раздавать карты.

— Не, — ответила за меня Ленка, — мы с ним и правда танцевали!

— Молчи, женщина! Нет тебе больше доверия! Ты, похоже, такая же, как и Сашка! — ответил Валерка и Ленка польщённо улыбнулась. Этим он как бы признал, что она принадлежит к нашей компании.

Мы разобрали карты и уткнулись в них. Вдруг Валерка удивлённо сказал:

— Что за чёрт? У меня две крестовые шестёрки... — Он бросил открытые карты на газету.

Мы привстали со своих ящиков, с любопытством рассматривая две совершенно одинаковые карты.

— И у меня крестовая шестёрка! — удивился Серёжка, заглянув в свои карты.

— Наверно Нинка с подружками в «пьяницу» играли и понамешали в колоду чёрт знает что, — неуверенно предположил Валерка. — Дайте-ка!...

Он собрал карты, и мы все вместе начали прилежно сортировать их. Нашлась и ещё одна крестовая шестёрка. Валерка чертыхнулся, отложил в сторону три лишние карты рубашкой кверху и снова тщательно перемешал карты.

На сей раз крестовые шестёрки попались мне. Я предъявил обществу две совершенно одинаковые карты. Они даже затёрты были одинаково. Я обиделся и бросил карты на газету.

— Как ты смотрел, Валерка? Сколько у тебя ещё этих дурацких шестёрок?

Все вылупились на мои шестёрки, а Валерка перевернул отложенные ранее в сторону три карты, и мы раскрыли от изумления рты. Вместо трёх шестёрок перед нами лежали семёрка, восьмёрка и девятка. Все червовые.

— Что за чертовщина? — озабоченно почёсывая затылок, пробормотал Валерка.

Мы снова кинулись перебирать колоду. На сей раз крестовых шестёрок отыскалось всего три, но зато появились новые карты. Три раза была представлена восьмёрка пик и два раза пиковый валет. В довершение ко всему, куда-то подевались все дамы, кроме пиковой. Мы на пару минут замолчали, глядя на разбросанные по газете карты. Потом я сказал тихим, дрожащим голосом:

— Ты, Валерка, если так шутишь, лучше сразу скажи. Ну тебя в задницу с такими шуточками.

Все напряглись. Валерка собрал карты и протянул их Серёжке. Тот помотал головой и убрал руки за спину. Валерка перевёл взгляд на меня, но я тоже помотал головой. Почему-то и у меня мурашки по спине побежали, хотя я сам лично устроил этот фокус с картами.

— Ну их в жопу, твои карты... Сам в них играй... — боязливо сказал я, глядя на его озадаченную физиономию. — Мы лучше чем-нибудь другим займёмся...

Валерка прикусил нижнюю губу, посмотрел на колоду и решительно сунул её в карман. Можно было не сомневаться, что завтра она будет обменена в соседнем дворе на что-нибудь менее опасное.

Ленка поднялась со своего места и приказала мне:

— Подвинься... Я с тобой сяду...

— Угу, садись. Вдвоём веселей... Хотите, я вам на флейте поиграю?

Серёжка пошевелился. Он уже немного пришёл в себя.

— Опять эта флейта! Не смешно уже...

Я молча поднялся со своего ящика, прошёл вглубь чердака, встал на цыпочки, сделал вид, что достаю что-то с косо стоящей толстой балки и спрятал это что-то у себя за спиной. Когда я вернулся к нашей компании, в моей руке были зажаты две части сделанной мною флейты. Точнее, не мною лично, а моим двойником там на острове, который ещё недавно служил подпаском в деревне.

Все уставились на меня, а я ловко собрал флейту, сел на краешек ящика спиной к Ленке, поднёс это творение своих рук к губам и заиграл. При первых же звуках мелодии «Кондор пролетел» мои друзья замерли. У нас в городе эта мелодия звучала в первый раз.

Первой отреагировала Ленка. Когда я опустил руки, ещё находясь под впечатлением этой нежной мелодии, она обняла меня за талию левой рукой и положила подбородок на моё плечо.

— Как здорово! — тихо произнесла, почти прошептала она. — Я эту мелодию ещё не слышала. Что это?

— Кондор пролетел... — так же тихо ответил я, повернув голову в её сторону. — Аргентинская мелодия... Правда красиво?..

Серёга очнулся.

— Ну ни фига себе! — были его первые слова. — Вот это да! А я думал, ты как всегда дурака валяешь! Ты же настоящий мастер! Только это не флейта у тебя. Почему ты её флейтой назвал? Дай-ка глянуть...

Он покрутил её в руках, осторожно разъял на две половины, заглянул внутрь, как будто ожидая увидеть там что-либо кроме пустоты, и вновь поднял на меня глаза.

— Сам сделал? — спросил он, передавая обе части Валерке, который нетерпеливо ёрзал на своём ящике, ожидая своей очереди.

Я кивнул.

— Угу, сам. Помнишь, я в прошлом году в Москве три месяца в школу ходил?

Серёжка кивнул.

— Я там с тремя пацанами подружился, — продолжил я. — У одного из них дома я такую флейту увидел. Его папаша сам смастерил. Я потом и с ним познакомился, и он мне чертежи показал. Дядька этот тоже её флейтой называл.

Серёжка нетерпеливо отмахнулся.

— Погоди, об этом потом... Ты лучше скажи, как ты играть-то научился? Ты же ещё осенью ни одной ноты не знал. Или тоже придуривался?

— Почему, придуривался? Действительно ничего не умел. Это у меня после больницы началось. Я же умер, а потом меня вытащили с того света... Потом, когда домой вернулся, стал замечать, что во мне музыка звучит. Тихо так... Как будто зовёт куда-то... — Я вздохнул и развернулся к Ленке. — Вот тогда мне и захотелось свою флейту сделать. Начал во всех бумагах рыться, искать те чертежи, которые год назад из Москвы привёз. Полдня искал, но всё же нашёл...

— Правда, что ли, умер? — спросила Ленка, искоса глянув на меня. Части флейты уже перекочевали в её руки.

— Угу, правда... Я потом ещё три дня без сознания в реанимации лежал.

— А что с тобой случилось?

— Врачи потом говорили, что у меня было острое крупозное воспаление лёгких.

— Слышь, Саш, у тебя эти чертежи сохранились? — перебил нас Серёжка.

— Не знаю. Наверно. А зачем тебе?

— Я бы тоже хотел такую сделать... Или может ты сам ещё одну сделаешь? Для меня. Боюсь, у меня так хорошо не получится.

— А ты эту забирай! — великодушно разрешил я. — Дарю! Мне всё равно её дома хранить нельзя. Мать найдёт — испугается.

— Почему испугается? — с любопытством спросила Ленка.

— Да, понимаешь, она у меня всего боится. Вон, Эльвира к ней приходила, просила отпустить меня во Владик, так она не поверила, что я танцевать научился. Эльвире она ничего не сказала, но я же видел, что она немного испугалась... Понимаешь, она держит меня за избалованного и бесталанного мальчишку, которого ничего кроме глупых книжек не интересует. Вон, ребята знают... Если она поймёт, что я кроме танцев ещё и играть научился, то ещё чего доброго меня по врачам потащит... Не,... пусть лучше живёт в своём придуманном мире, — махнул я рукой.

— Спасибо... — протянул Серёжка рассматривая своё приобретение.

— Ты её только тонкой шкуркой обработай и древесным лаком покрой. У меня руки не дошли, — посоветовал я ему. — Если родители будут спрашивать, откуда взял, соври что-нибудь. На меня не ссылайся, понял?

— Не учи дедушку кашлять! — весело ответствовал он, пряча обе части флейты во внутреннем кармане своей пижонской курточки.

***

Ленка потянулась, вытянув вверх сцепленные в замок руки. Свою красивую курточку она уже давно расстегнула, и при этом её движении на фоне красного свитера тонкой шерсти чётко обрисовались её небольшие грудки. Оба моих друга молча сглотнули. Она поднялась с ящика и сказала, застёгивая молнию на курте:

— Всё, мне пора! Саш, проводишь?

Я тоже поднялся. Уже подходило время обеда. Провожу и сразу домой!

— Пока, ребята! — попрощалась она с Валеркой и Серёжкой. — Хорошая у вас компания. Мне с вами понравилось!

— Ты, Лен, приходи, если хочешь, — ответил Валерка тоже поднимаясь с ящика. — Можешь даже одна, без Сашки.

Серёжка остался сидеть, но кивнул в подтверждение Валеркиных слов. Он не сводил с Ленки глаз. Кажется, она ему понравилась.

Магадан. В гостях у Ленки

Мы дошли до её подъезда, и я собирался уже попрощаться и побежать назад, когда Ленка вдруг ухватила меня за рукав.

— Слушай, пойдём ко мне? Я тебя накормлю. Мы с мамой вчера борщ вкусный сварили. Украинский. Ты любишь украинский борщ?

Я представил себе настоящий украинский борщ и сглотнул слюну. Практически без колебаний я согласился. Только спросил:

— А у вас хлеб свежий дома есть?.. Со свежим борщом хорошо свежий хлеб идёт.

Ленка рассмеялась и сказала, что прежде чем звонить мне, она сбегала в магазин и свежий хлеб в доме имеется.

Она не обманула. Борщ был действительно роскошным. Мы сидели в большой кухне друг напротив друга, я лопал уже вторую тарелку, а Ленка развлекала меня умной беседой. Оказывается теперь лёгкий трёп ни о чём называется умной беседой. Она спросила, почему я не хочу рассказать друзьям о победе на конкурсе. Это, похоже, удивляло её больше всего. Я пожал плечами.

— Не знаю... Не хочется что-то. Это важно для тебя?

— Нет, не особенно. Странно просто. Другой на твоём месте давно стоял бы на оживлённом перекрёстке и раздавал прохожим листовки с надписью крупными буквами: «Я победил на смотре конкурсе, а меня ещё никто как следует не поздравил!»

Я чуть было не поперхнулся борщом, представив себе эту картину. Посмеявшись вместе со мной, Ленка снова сделалась серьёзной. Её следующий вопрос был серьёзнее некуда. Она помолчала немного и вдруг спросила:

— Слушай, вот ты с Витькой в танцзале когда разговаривал, то сказал ему, что создал своего героя, чтобы разбираться со сложными вопросами... Можешь рассказать поподробнее?

Я кивнул, отложил ложку и вытер губы салфеткой.

— Понимаешь, я как-то беседовал с одним очень умным человеком. Очень умным и очень опытным. Так вот, он сказал, что прежде чем делать добро, нужно сначала научиться различать — что такое добро и что такое зло. Они, мол, иногда настолько тесно переплетены между собой, что их и разделить-то невозможно.

Она согласно кивнула, и я продолжил:

— Я долго раздумывал над этими словами, а потом, уже во время другой нашей встречи, спросил его: Вот скажите, Наставник — я его Наставником называю — я тут встретил на улице одного совершенно спившегося бича. Он был грязным, вонючим и страшным. Его мучило похмелье. Было бы добрым делом, если бы я вылечил его от алкоголизма?

Я посмотрел на Ленку, которая открыв рот внимательно слушала меня.

— Знаешь, что он мне ответил?

Она захлопнула рот и молча помотала головой.

— Он сказал одну очень интересную вещь. Иногда, говорит, бывает так, что душа у человека почему-либо медленно умирает, и алкоголь для неё, примерно как обезболивающее, как морфий, для умирающего тела. Вот, говорит, и думай — хорошо это будет или плохо, если ты лишишь его такого обезболивающего и не дашь ему ничего взамен? Добром это будет или злом?

Ленка задумалась. Видимо, ей удалось представить эту ситуацию, потому что она сказала:

— Да, понимаю. Ну и что же тогда делать?

Я пожал плечами.

— Можно много чего попытаться сделать. Самое сложное — это найти причину болезни и попытаться устранить её, в надежде, что и душа его после этого успокоится. В этом случае он сам бросит пить. Не нужно ему это станет, понимаешь?

— Угу, понимаю.

— Это самый сложный путь, и он не всегда ведёт к успеху...

— Почему?

— Ну как, почему? Представь себе, что этот человек имел семью, имел детей, безумно любил их. И вдруг они все погибают, а он остаётся жить. Ты нашла причину его болезни, но что ты в состоянии сделать? Правильно, ничего! Этот человек просто ждёт смерти. Она для него — избавление от душевных мук. Он уже не живёт, а терпеливо, переминаясь с ноги на ногу, стоит в очереди за смертью. Мы, живые, ему совершенно не интересны. Так, случайные помехи на пути... Такому уже ничем не поможешь. Ну, разве что помочь ему безболезненно умереть.

Ленка подумала и кивнула, соглашаясь с моей логикой.

— А другой путь? Ты говорил, что этот путь самый сложный. А какой простой?

— Дать ему денег, чтобы он мог бутылку купить. Он же хочет напиться? Вот и поделись с ним деньгами. Мне кажется, что это и есть настоящее милосердие. Я имею в виду, что он тебе неприятен, но ты всё равно даёшь ему денег, которых у тебя у самой мало, причём делаешь это с полным пониманием.

Ленка помолчала, водя кончиком пальца по узору на клеёнке, потом подняла глаза на меня.

— Слушай, а почему этот... Наставник?... Почему он так сказал? Ты что, действительно смог бы вылечить того бича от алкоголизма?

— Нет, это он так, в качестве примера привёл. Мол, если идти и раздавать направо и налево то, что тебе самому кажется добром, то этим принесёшь больше вреда, чем пользы. И тогда добро превратится в свою противоположность. Добро должно быть выверенным и обдуманным, если коротко. Понимаешь?

Она кивнула.

— Кажется, да...

Я с сомнением посмотрел на неё.

— Вряд ли понимаешь... Вот смотри, ещё один пример. Помнишь, я рассказывал, как вернул матери Леночки молодость?

Она кивнула в подтверждение того, что помнит.

— Это была шутка с моей стороны. Шутка и, так сказать, проба пера. Я ведь до этого ещё никогда не делал таких сложных вещей. Казалось бы — вот вам пример настоящего, беспримесного добра! Добрее не бывает! А потом, когда я Наставнику об этом рассказал, он покачал головой и говорит: «Ты, Саша, этим вывел из равновесия систему устоявшихся в той общине отношений! Это может плохо закончиться для той женщины и её семьи. Будь осторожен и некоторое время понаблюдай за ними и их ближайшим окружением. Им может потребоваться защита».

Видя непонимание в глазах Ленки, я пояснил:

— Ну представь себе эту тихую деревушку и живущих там людей. У них давно сложились между собой какие-то отношения. Хорошие, плохие — разные. В человеке интересным образом уживаются одновременно такие чувства, как зависть к соседу и готовность прийти к нему на выручку. Зависть — потому что их корова якобы даёт на поллитра молока в день больше, чем твоя собственная, а муж её удачливый рыбак. Не то что твой собственный!

Я откусил кусок от горбушки и продолжил.

— Ну ладно, готовность прийти на помощь — это понятно. Сегодня ты откажешься помочь соседу, завтра он откажется помочь тебе. И с состраданием тоже довольно просто. Ты яростно завидуешь соседям, потому что они живут богаче и сытнее, но стоит случиться несчастью какому-нибудь, как твоя зависть отступает на задний план, и ты уже обнимаешь эту соседку и плачешь вместе с ней над гробиком её ребёнка. Понимаешь?

Ленка неуверенно кивнула.

— А теперь представь себе, что на соседку твою вдруг свалилось такое неожиданное, незаслуженное, не выстраданное ею счастье! Вернулась молодость! Это же задохнуться от зависти можно! Леночка мне тогда говорила, что все соседки завидуют её матери, а я не обратил на это внимание! Понимаешь, что могут чувствовать другие женщины?

— Кажется понимаю... Они будут думать, что ей невероятно повезло! Это, как выигрышный лотерейный билет вытащить!

— Угу, примерно так... Только их ещё и другое придавит. Они будут думать: «Вот! Ну чем, скажите на милость, она заслужила этакое счастье? Подумаешь, незнакомому мальчугану штаны порванные заштопала! Мы все так поступаем. Не задумываясь берём и делаем. Потому что он ребёнок. Потому что он боится идти домой с порванными штанами в страхе, что мать его за это отшлёпает. Неужто за такую малость можно такую невероятную награду отваливать?»

Я вздохнул.

— Я сам виноват. Не нужно было Пашке тогда говорить, что считаю его мать какой-то особенной женщиной. Обычная она, такая же, как многие. Я не жалею, что наградил её, но может быть не стоило этого делать. Такие поступки вызывают эффект большого камня, упавшего в тихое болото. Кроме волн этот камень ещё и муть всякую со дна поднимает...

Я снова вздохнул.

— Это хороший пример того, что добро должно быть не только выверенным и обдуманным, но и заслуженным. Я имею в виду, что если ты хочешь сделать что-то доброе для кого-то, то убедись сначала, что ему твоё добро боком не выйдет, потому что с точки зрения соседей оно незаслуженное. Я это головой уже давно понял, но на практике очень трудно следовать этому правилу...

Ленка странно посмотрела на меня и сказала:

— Ты рассказываешь так, как будто сам там был, и всё это происходило с тобой.

Я отмахнулся.

— Да не со мной, конечно! Не придирайся к словам. Это я так... задумался. Понятно же, что всё это происходило в придуманном мире и с выдуманными людьми...

Ленка кивнула, поднялась со своего места, собрала со стола грязную посуду и составила всё в мойку. Она открыла воду и принялась мыть её. Я сидел на своём месте и любовался её ногами. Как только мы к ней пришли, она сразу убежала в ванную и вышла оттуда в одной клетчатой ковбойке на голое тело и в трусиках. Рукава ковбойки она подвернула, что только подчёркивало красоту её рук.

— Красивая ты... — бросил я ей в спину.

Ленка услышала меня, несмотря на шум воды и звяканье посуды. Она обернулась и улыбнулась.

— Что, нравится? — громко спросила она.

Я вздохнул и кивнул. Поднявшись с табуретки, я подошёл к ней, чтобы не нужно было кричать, и объявил, что мне пора домой. Ленка тут же ополоснула от мыла руки, выключила воду и развернулась ко мне. Вытирая кухонным полотенцем руки, она усмехнулась.

— Нет, я тебя так просто не отпущу! Борщ ел?

Я кивнул и улыбнулся.

— Понравилось?

Я снова кивнул, улыбаясь ещё шире. Ленка затеяла какую-то игру, смысла которой я ещё не понимал, но она мне уже нравилась.

— Чем расплачиваться будешь? — ухмыльнулась она.

Я пожал плечами.

— А чем хочешь, чтобы я расплатился?

— Или рассказ продолжить, или потанцевать со мной! Выбирай!

— Потанцевать, конечно! Чего тут думать?

***

Через пять минут медленного танца под доносящиеся из зала звуки радиолы я решил, что мне и в самом деле пора. Иначе дело может зайти слишком далеко. Мои попытки погладить Ленку по ягодицам жестоко пресекались, но она считала это слишком незначительным поводом, чтобы прерывать танец.

Я отстранился, отступил на шаг и учтиво поклонился.

— Мне пора, мадмуазель...

Сказав это, я сделал попытку обойти Ленку сбоку. Она загораживала мне выход из спальни, в которой мы танцевали. Ленка резво отскочила в дверной проём и для надёжности ухватилась руками за дверную раму. Она помотала головой, глядя на меня шальными глазами.

— А историю кто дальше рассказывать будет? Не пущу, пока не расскажешь!

Я задохнулся от такой наглости! Во мне вскипела кровь гордого принца, нахального сельского подпаска и островитянина, привыкшего легко управляться с целой бандой необузданных девчонок. Подняв глаза к потолку я возопил:

— Это просто неслыханно! Небо ещё не видело такую нахалку! Я познакомил её со своими друзьями, которые представляют собой цвет... нет!... интеллектуальную элиту нашего двора! Я из жалости взял её с собою на чердак, в надежде, что она немного позабавит нас! Она и с такой малостью не сумела справиться! Потом она хитростью заманила меня к себе в дом, пообещав накормить борщом! Потом я развлекал её своим искусством танца. А какую благодарность в ответ получил? Шлепки по рукам, за то что решил доставить ей дополнительное удовольствие, погладив её по жопе? А теперь ещё и это!

Ленка вспыхнула от негодования.

— Из жалости, говоришь, взял?...

Я кивнул, не спуская с неё глаз.

— Чтобы друзей развлечь, значит?!

— Позабавить... — поправил я её, внимательно следя за её руками. — Друзей и себя самого... Скажи спасибо, что мы с пацанами не сели играть в преферанс. Я планировал продать тебя в рабство, если деньги закончатся! Там, возле гастронома. Денег у меня было мало, а играю я плохо, так что...

Я не успел закончить фразу.

— В рабство продать?! — завопила она, приходя в совершеннейшую ярость. — Сволочь! Знать тебя не знаю! Проваливай отсюда! И чтобы я тебя больше не видела!

— Это я тебя знать не желаю! Дура! Попросишь ещё меня потанцевать с тобой! — бурчал я стоя на одной коленке в коридоре и завязывая шнурок на ботинке.

Ленка нетерпеливо топталась рядом, и я по-настоящему опасался за целостность своей шевелюры.

Магадан. Первый секретарь обкома

Я предполагал, что какие-то проблемы может доставить мне тесть Никиты Ивановича, первый секретарь обкома партии. Он не присутствовал на том заседании в горкоме комсомола, и о моих угрозах он мог знать только со слов своего зятя.

Никита Иванович на следующее утро встретился со своим высокопоставленным папой, он его называл папой, и попросил того посодействовать в выделении квартиры для Эльвиры. Подоплёку своей просьбы он побоялся раскрывать, как и побоялся передать ему мои слова. Он обо мне вообще не говорил.

Логично. Рассказав обо мне, он был бы вынужден рассказать и о том, как прошло то заседание бюро в горкоме комсомола. В этом случае всплыли бы такие вещи, что его тесть вполне мог испугаться и просто откреститься от него. Для Никиты Ивановича это означало бы быстрый и болезненный конец.

Благодаря Наставнику, который раскрыл мне глаза на иерархию власти в моей стране, я примерно представлял себе пределы возможностей этого человека. Это для рядовых граждан нашей области первый секретарь обкома партии всесилен. Для руководства страны он является всего лишь одним из очень и очень многих. С их точки зрения реальная цена ему грош да полушка.

Серьёзного компромата на него мне найти не удалось. Несколько связей на стороне, о которых его сорокасемилетняя супруга не знала, в счёт не шли. Этот дядька всегда был ходоком. Новая информация не прибавила бы любви к нему со стороны его супруги, но и к каким-то серьёзным последствиям привести не могла. Его жена давно смирилась с тем, что муж гуляет на сторону.

Серьёзным компроматом могли бы послужить махинации на местном рыбзаводе с продажей налево части красной икры. Николай Осипович, так звали первого секретаря обкома, имел долю от продажи, но его участие было бы довольно трудно доказать. Самостоятельно он ничего не делал. Для этого у него в обкоме партии имелся доверенный человек.

Они заехали издалека и совсем не с того направления, откуда я мог ожидать угрозу. Насторожил меня телефонный звонок. Мы с Надюшкой делали уроки, когда позвонила мама. Мне не понравилась некоторая торжественность её голоса, когда она сообщила, что её вызывают в отдел кадров Облздравотдела, что вернётся она скорее всего поздно, поэтому поужинать я должен самостоятельно. И, разумеется, помыть за собой посуду.

Вызов в отдел кадров мог означать какое-то изменение её теперешнего статуса на работе. Сказав Надюшке, что буду сильно занят, я удалился в мамину спальню, улёгся на кушетку и сосредоточился. Мне было тревожно. Нужно было разобраться в причинах этой тревоги.

Для начала, необходимо выяснить, что они от мамы хотят. Как выяснить? В качестве рабочей версии я принял предположение, что таким образом кто-то сильный пытается оказать влияние на меня.

«Лучше предположить худшее! — как-то раз посоветовал мне Наставник. — Если ошибёшься, цена такой ошибки будет невелика. Хуже будет, если ты прозеваешь это худшее».

Я немного подумал над вопросом, с кого мне начать и решил начать с начальника Облздравотдела. Если ошибусь, и он окажется ни при чём, посмотрим, чем занимался последние пару дней начальник его отдела кадров.

С начальником Облздрава я сразу попал в точку. Вчера вечером он имел продолжительную двухчасовую беседу с тем самым инструктором обкома партии, который являлся доверенным лицом самого первого секретаря. И здесь он действовал не напрямую, а через подставное лицо!

Сначала у меня возник вопрос, откуда они вообще обо мне узнали, если Никита Иванович ни словом не обмолвился обо мне в разговоре с тестем, но я довольно быстро нашёл решение. Хитрый лис заподозрил, что его зять рассказал ему не всю правду, и послал на разведку в горком комсомола всё того же своего помощника. Именно от него Николай Осипович узнал о моём существовании и о том разговоре, который состоялся на памятном заседании бюро.

Возникшую проблему он решил просто. Вызвав помощника, он поставил перед ним задачу: удалить нашу семью из города. Куда угодно! Во избежание, так сказать!

Именно помощник решил начать с разговора с начальником Облздрава и прощупать возможные варианты перемещения моей мамы на другой, более престижный или более высокооплачиваемый пост, но подальше от города. И они, видимо, нашли какой-то вариант.

Сомневаться в том, что мама согласится, не приходилось. Мама вообще с большим пиететом относится ко всем, кто стоит выше её по положению. Кроме того, она уже два года носит в своей сумочке билет кандидата в члены КПСС. Это ещё одна болевая точка, на которую могут надавить те, кто хочет удалить нас отсюда.

Нужно было действовать быстро и решительно, иначе потом придётся ещё и маму уговаривать, а она у меня не очень-то сговорчива.

Я выбежал из спальни, достал из кладовки свою зимнюю шубу, шапку и шарф и начал торопливо одеваться. Надюшка выпучив от изумления глаза (на дворе +10 градусов!) наблюдала за моими сборами. Буркнув ей, что там, куда я отправляюсь, будет очень холодно, я натянул валенки и снова ушёл в спальню.

В спальне я открыл смотровое окно в пустом коридоре обкома партии, осмотрелся, дождался, когда он полностью опустеет, и вышел наружу. Шубу я не застёгивал. Время для этого ещё не пришло. Открыв дверь гигантской приёмной и дождавшись, когда глаза присутствующих в помещении двух посетителей и секретарши обратятся ко мне, я мысленно велел им уснуть.

Закрыв за собой тяжёлую дверь приёмной, я быстро разобрался в конструкции замка и закрыл его на два полных оборота. Теперь моей целью был кабинет.

Помню как в прошлый раз меня поразил своей роскошью и габаритами кабинет прокурора города. Кабинет главного партийного начальника области был, наверное, в четыре — пять раз больше и неизмеримо роскошнее. Всё просто кричало о том, что здесь обитает Власть!

За гигантским приставным столом сидели три человека, взгляды которых были устремлены на хозяина кабинета. Они мне были не нужны, поэтому тут же уснули, уложив головы на сложенные на столе руки. В распахнутой шубе, с зимней шапкой в руке я быстро подошёл к креслу хозяина.

— Положите руки на стол, чтобы я их видел! — приказал я ему.

У некоторых, особо осторожных бывает приделана где-нибудь под столешницей кнопка вызова охраны. Если он успел её нажать, то нужно поторапливаться. Запертую дверь приёмной они выломают довольно быстро. Я оценивал отпущенное мне время примерно в пять — десять минут.

— Вставайте и одевайтесь! — приказал я ему. — Там, куда мы сейчас отправимся, довольно холодно! Вопросов не задавать! Все вопросы потом...

Дядька этот сильно перепугался. Уснувшие на его глазах люди, с которыми он только что беседовал, мёртвая тишина в приёмной, дверь которой я оставил широко открытой, моё описание, которое ему принёс его помощник, из всего этого он сделал правильный вывод. Теперь я пришёл к нему, и, следовательно, его хитрый план лопнул!

Он выбрался из своего могучего кресла, на негнущихся ногах прошёл к неприметной двери в стене, раскрыл её и быстро заскочил внутрь. Дверь он не только захлопнул, но и навалился на неё изнутри. Я посмеялся про себя и возник в этой маленькой комнатке с диваном, столом и шкафом в двух метрах у него за спиной. Притворно нахмурившись, я строгим голосом сказал:

— Что за глупые шутки! Давайте одевайтесь, а то отправлю на мороз прямо в этом костюме! Быстрее!

Я уступил ему дорогу, когда он медленно, на ватных ногах направился к шкафу...

Через пару минут он тяжело упал на большую льдину, дрейфующую в Беринговом проливе недалеко от нашего берега. Следом за ним на ту же льдину спрыгнул и я. Было холодно! Около минус тридцати. К тому же дул сильный ветер. Для его несерьёзного пальто чересчур холодно. Он поднялся на четвереньки и дико осмотрелся по сторонам. Я застегнул пуговицы своей шубы и спрятал руки в карманы.

— Не вздумайте сдуру броситься бежать! Края льдины не заметите и бултыхнётесь в воду. Тогда вас никто не спасёт! В воду я за вами не полезу.

Льдину я выбрал не абы какую. Собственно, не льдина меня интересовала, а белый медведь, который сейчас был скрыт от нас большим торосом слева сзади. Повернувшись в ту сторону, я громко свистнул, привлекая его внимание. Николай Осипович поднялся на ноги и тоже сунул руки в карманы. Ему было гораздо хуже, чем мне. Снег на его руках начал таять, и теперь они нещадно мёрзли.

Услышав мой свист, мишка высунул морду из-за тороса, увидел нас и, не раздумывая, кинулся в нашу сторону. Он пару дней ничего не жрал и такой дар небес, как два человека, тут же наполнил его рот слюной. Я притормозил его, обратившись непосредственно к его мозгу.

— Эй, ты, не спеши! Подойдёшь ко мне и сядешь. Если ты при этом ещё и облизываться будешь, я тебя потом накормлю! Всё понял?

В голове у меня раздался тяжёлый рык:

— Я тебя понял, повелитель! Спасибо, повелитель!

Николай Осипович увидел медведя и тут же покрылся испариной! На тридцатиградусном морозе! Мишка подошёл ко мне, быстро обнюхал мою шубу и благовоспитанно уселся рядом. Для такого огромного зверя дистанция в пять шагов была маловата. Казалось, он может лапой достать моего собеседника. Я прислонился плечом к его правому плечу, стараясь укрыться от пронзительного ветра. Всё же рядом с большим медведем всегда немножко теплее. Пахнет, правда, не очень приятно, но тут уж ничего не поделаешь. Медведь всё же, а не белка.

— Вы поручили своему помощнику найти возможность удалить мою маму и меня из города. Он такую возможность нашёл. Её сегодня вызывают в отдел кадров и собираются предложить ей новое место. Я так понимаю, это новое место будет где-то за пределами Магадана. У меня вопрос: сможете ли вы как-нибудь отменить это решение? Если нет, я исчезаю и занимаюсь вашим помощником, а мишка займётся вами. Он очень голоден, поэтому не судите его чересчур строго, ладно?

— Эй! Не надо пятиться! — крикнул я, перекрывая вой ветра. — Край льдины совсем близко, а вплавь вы далеко не уйдёте. Стойте спокойно! Если мы договоримся, я верну вас назад в ваш кабинет. Плохо будет, если мы не сможем договориться. Для вас плохо...Так как?

Он закивал, не сводя круглых от ужаса глаз с медведя, который старательно облизывался. Очень быстро закивал. Говорить он пока что не мог.

Я стоял справа от медведя, поэтому здоровенная коровья ляжка вывалилась из воздуха и шмякнулась на припорошённый снегом лёд в пяти метрах слева от него. Мишка уж больно огромный. Развернётся неловко, так я на десять метров отлечу.

— Иди, поешь!

Мишка резво вскочил на ноги и бросился к ноге. Одновременно под ногами у Николая Осиповича открылся проход в его маленькую комнату отдыха. Он даже не упал, настолько плавно и нежно я его туда переместил. Теперь он мне был нужен здоровеньким.

— Раздевайтесь! — скомандовал я ему, но он и без того уже понял, что главная опасность миновала.

Расстегнув пальто, он тяжело уселся на диван, упёрся локтями в колени и закрыл ладонями лицо. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя после пережитого ужаса. Я тоже расстегнул шубу и стащил с головы шапку. Чтобы он побыстрее очухался, я довёл до нормы уровень его жизненной энергии. Посидев ещё пару минут, он довольно бодро поднялся на ноги, разделся, повесил пальто в шкаф и жестом предложил мне пройти в кабинет. Всё это он проделал молча!

Николай Осипович сидел в своём кресле, стараясь не задерживаться взглядом на спящих посетителях и разговаривал по телефону со своим помощником. Приказ был простым: дать отбой в Облздрав и сообщить моей маме, что необходимость в её визите в отдел кадров отпала. Чувствовалось, что ему очень хочется материться, но его сдерживает моё присутствие.

Положив трубку он поднял глаза на меня.

— Это всё?

Я покачал головой.

— Нет ещё. Ваш зять должен был попросить вас о содействии в одном деле. На заседании бюро горкома комсомола была принята резолюция о поощрении преподавательницы музыки и танцев нашего Дворца Пионеров. Кроме того, они вышли с ходатайством о выделении ей и её матери трёхкомнатной квартиры в обход очереди. Я просил его поговорить с вами, чтобы вы тоже обратились в горсовет с той же просьбой, но он видимо забыл.

— Как фамилия педагога? Он что-то говорил, но я запамятовал...

— Гринфельд Эльвира Генриховна. Это дочь, а мать Гринфельд Элеонора Генриховна.

Дядька этот записал их имена в перекидном календаре и вновь спросил,

— Теперь всё?

— Почти. Теперь последнее. Ваш зять, как и большинство других членов бюро горкома подадут в ближайшее время просьбы об освобождении их от своих должностей в горкоме комсомола. Так вот, я прошу вас не проталкивать вашего непутёвого зятька на другие руководящие должности. Ему нельзя руководить никем. Он слишком жаден до удовольствий.

— Что он натворил?

— Это пусть он сам расскажет. Я пообещал ему, что его грехи останутся безнаказанными, если он выполнит мои условия. Вы о них знаете. Он сдержал своё слово, и я не буду нарушать своё. — я поднялся со стула. — Вот теперь всё. Приятно было познакомиться!

Я направился к дверям, но его голос догнал меня.

— Подожди!

Я развернулся и посмотрел на него. Он кивнул подбородком на спящих людей.

— Что ты сделал с ними?

— О, не беспокойтесь! Они просто спят. Обычный глубокий сон. Совершенно безвредно. Как только я покину ваш кабинет, они проснутся, и вы сможете продолжить вашу интересную беседу.

Он кивнул,

— Хорошо... Не скажешь, кто ты?

— Сказать-то не сложно, — усмехнулся я, — но мой ответ войдёт в противоречие с вашими жизненными установками. Вы и сами смутно догадываетесь. Хотите, чтобы я подтвердил?... Просто не лезьте в мои дела и в дела моих друзей и будет вам счастье. Я знаю о ваших делишках на местном рыбзаводе, но закрываю на них глаза. Пока что закрываю...

Магадан. Вечеринка у Эльвиры

В зал мы зашли вместе с Настей. Она переоделась быстрее меня и ждала, прислонясь к стене рядом с нашей раздевалкой. На разминке она тоже бежала за мной.

Когда Эльвира громко похлопала в ладоши и сказала: «Достаточно!.. А сейчас разомнём спинки!» — мы с ней нашли свободное место, уселись на пол и поискали, кого бы пригласить третьим. К нам направился было один из наших мальчишек, но его опередила Ленка. Она плюхнулась между нами и ловко зацепила ступнями наши ноги. Я сердито посмотрел на неё, а она, как ни в чём не бывало, скомандовала, глядя на Настю:

— Ну что? Начали?

Я вздохнул, отвлекаясь от неё и переключаясь на то, что нам предстояло. Пятнадцать — двадцать минут сплошных мучений!

Через пару минут Ленка обратилась к Насте.

— Скажи ему, что он может продолжить свою историю. Так и быть, я его прощаю...

Настюха удивлённо уставилась на неё:

— А почему сама не скажешь?

— Я с ним не разговариваю... — последовал ответ.

— Слышал? — спросила меня Настя.

— Нет! — с трудом выдавил я сквозь стиснутые зубы. — Я с ней тоже не разговариваю, поэтому не слушаю, о чём она там говорит...

— Она говорит, что ты можешь продолжить рассказывать историю! — хихикнула Настя.

— И всё? — спросил я. — Больше ничего не говорила?

— Не-а, — весело ответила она, — больше ничего!

Мы переглянулись с Ленкой и тут же отвели глаза друг от друга.

— Передай ей, что история закончилась! — с трудом попросил я, проклиная изобретателя этого садистского упражнения.

— Он сказал, что ничего тебе рассказывать не будет! — весело переврала мои слова Настюха.

— Тогда передай ему, что пусть не пялится на мою грудь! Нет истории — нет груди!

— Груди нет! — хихикнула Настя в мою сторону. — Совсем!

Этим она немного сбила меня с толку. Сделав пару наклонов вправо, я сказал, оправдываясь перед ней:

— Я просто немного усложнил упражнение... Одновременно ещё и шею тренирую. Если мой взгляд при этом случайно упадёт на чьи-то сиськи, то я же в этом не виноват, правда ведь? — и торопливо добавил. — Этого ей не передавай. Это просто мысли вслух.

Настюха хихикнула, а Ленка кровожадно попросила:

— Вырви у него, пожалуйста, клок волос! Побольше! Я его себе на пояс приделаю. Вместо скальпа...

— Я не могу. — ответила Настюха. — Не дотянусь. Сама вырви!

Сзади раздался голос Эльвиры. Она неслышно подошла к нам и встала позади меня.

— Так, ребятишки, в чём суть конфликта?

Я завопил, прикрывая обеими руками голову:

— Эльвира Генриховна, здесь маленьких обижают!

Раздался общий смех. Смеялись не только Ленка с Настей, но и ребята, сидящие поблизости от нас и слышавшие наши препирательства. Эльвира тоже рассмеялась. Она покачала головой.

— Такого волчонка обидишь! Ну, что случилось?

Ленка обратилась за помощью к ней:

— Эльвира Генриховна, попросите его продолжить рассказывать ту историю. Помните? Мы с ним не разговариваем, а послушать очень хочется. Он вам не откажет...

Эльвира бросила взгляд на свои наручные часики и сказала:

— Нет, Леночка, не получится... Нужно продолжать занятия.

Она обвела взглядом разочарованные лица ребят и улыбнулась.

— У меня к вам другое предложение. Нам с мамой вчера вручили ордер и ключи от новой квартиры. Приходите сегодня вечером после школы к нам? Чай и бутерброды мы с мамой приготовим. Голодными не останетесь. А для тех, кто захочет Сашу послушать, у нас есть свободные комнаты. Мебели у нас ещё пока нет, но ведь мы и на полу посидеть можем, правда?

— А можно подругу привести? — поднял руку я. — Она наверняка тоже захочет. Если я её не возьму, она может обидеться...

— Можно! — кивнула Эльвира. — Конечно приводи! Познакомимся.

Она оглядела наши лица и закончила:

— Если кто-нибудь из девочек нам с мамой помочь на кухне захочет — милости просим!

***

— Это и есть твоя подруга? — озадаченно спросила Эльвира, открывшая нам с Серёгой дверь.

Мы с ним переглянулись и удивлённо уставились на неё.

— Ну ты же говорил, что придёшь с подругой... — пояснила она.

Я облегчённо выдохнул.

— А-а-а... Вы про Надюшку? Нет, её мама не отпустила. Можно Серёжка вместо неё у вас побудет? Он тоже мой друг.

— Конечно можно! Разувайтесь здесь, а верхнюю одежду в одну из спален. Там все ребята раздеваются. Вешалок в коридоре ещё пока нет...

Серёжку я пригласил намеренно. Мне показалось, что Ленка ему понравилась. Кто знает, а вдруг у них что-нибудь получится? Но даже если не Ленка, то может кто-нибудь из других девушек? Судя по голосам, доносящимся из комнаты и кухни, их здесь сегодня будет предостаточно.

Так и оказалось. Девчонки всё время сновали туда сюда, как мухи вокруг лампы, поэтому точно сосчитать их количество мне не удалось, но, по-моему, их было не меньше шести. Кроме нас с Серёжкой к Эльвире пришли ещё трое ребят, в том числе и Витька с Колянычем.

Витька не отходил от Ленки, но меня это не цепляло. Мы ведь с ней не разговариваем! Серёжку я представлял довольно однообразно. Поймав за локоть или за плечо очередную девчонку я говорил ей:

— Привет! Не помню, как тебя звать, но меня звать Сашка, а друга моего Серёжка. Запомнила?

Почему-то у некоторых мой способ представления вызывал смех... Подведя Серёжку к Ленке с Витькой, я представил их:

— Серёга, познакомься. Это Витька, а её не помню как звать. Мы с ней не разговариваем, поэтому сам спроси, если интересно...

Ленка улыбнулась и протянула руку Серёжке.

— Привет, Серёжа! Я Лена, если помнишь... Передай этому обормоту, с которым я не разговариваю, что я тоже забыла, как его зовут!

Потом мы, сидя в кружок на полу пили чай из собранных по соседям разномастных чашек и стаканов. К чаю прилагались бутерброды с маслом и рыбой. Гвалт при этом стоял такой, что уши закладывало. Серёжка сидел в стороне от меня зажатый между двух девчонок. Девчонки были языкастые и ехидные, это мне было известно. Серёжка смущённо улыбался, но по его роже было видно, что компания ему нравится.

Слева от меня сидел Коляныч, а справа Настя. Коляныч рассказывал мне на ухо анекдоты для взрослых, и мы сдавленно хрюкали от смеха. Когда Настя начинала скучать, Коляныч рассказывал нам что-нибудь более приличное. В общем, он был в своей стихии.

Потом девочки убрали опустевшие тарелки из-под бутербродов и пустые чашки и стаканы. Серёга вдруг извинился перед девушками, которые уже держали его под обе руки, поднялся и сделал знак мне. Я немножко удивился и тоже поднялся с пола. Он прошёл в спальню, где мы оставили свою верхнюю одежду, отыскал своё пальто, достал из внутреннего кармана обе половинки флейты и протянул их мне.

— Сыграй Кондора? По-моему, для этого как раз время, а у меня так хорошо не получится...

Я кивнул, принимая флейту, и мы вышли из спальни. Я громко объявил:

— На новоселье принято делать подарки! Это будет мой подарок нашим учителям...

Все затихли и удивлённо уставились на меня. Отойдя в дальний угол, я собрал флейту и поднёс её к губам... Я не просто играл, а ещё и показывал эту гордую птицу, парящую над заснеженными вершинами Анд. Вдруг кто-нибудь из моих друзей не знает, кто такой кондор?

Мне кажется, я превзошёл сам себя. Когда отзвучали последние звуки, в квартире повисла тишина. Я поднял глаза и улыбнулся Эльвире. Она улыбалась и плакала. Почему-то никто мне не аплодировал. Просто все вдруг сделались очень серьёзными.

Эльвира вскочила на ноги, помогла подняться Элеоноре, и они подошли ко мне. Серёжка отскочил в сторону.

— Спасибо, Сашенька! — дрожащими губами прошептала старшая из женщин. — Это действительно царский подарок!

А Эльвира просто молча обняла меня, прижала к себе и пару раз погладила по голове. Чёрт! Ребята же смотрят... Я повёл плечами, высвобождаясь из её объятий и преувеличенно бодро сказал:

— Если понравилось, я могу сыграть ещё что-нибудь! Хотите?

Вот теперь раздался общий вопль одобрения! Жалко, что здесь нет рояля или пианино. Мы могли бы с Серёжкой сыграть Грига на двух инструментах. Я поднёс флейту к губам и яркий свет стосвечовой лампочки погас в глазах моих друзей. Серенький рассвет занимался над лугом. От тихой речушки поднимался туман и медленно продвигался вперёд, скрывая ноги спящей стоя лошади.

Когда я закончил, и все присутствующие зажмурились от яркого света лампочки, некоторое время тоже царила тишина. А потом раздался радостный голос Ленки.

— А я вспомнила, как его звать! Ты же Сашка? Это с тобой мы выступали на конкурсе?

Я ухмыльнулся.

— Да, по-моему... Мне кажется, я тоже вспомнил, как тебя зовут! По-моему, ты Ленка...

Раздался общий смех, а Элеонора спросила:

— Саша, а почему ты серьёзно не занимаешься музыкой? У тебя же явно талант к этому...

Я смутился. Не рассказывать же при всех, для чего и как я овладел этими далёкими от меня вещами. Просто пожал плечами и сказал:

— Да я вообще-то редко играю и только для друзей... Мне этого достаточно.

Я посмотрел на часы и понял, что нужно собираться. Вернув флейту Серёжке, я тихо сказал:

— Слышь, мне пора уже. Мать будет волноваться. Ты со мной или ещё побудешь?

— Не, тоже пойду... Родители ругаться будут. Нам отсюда ещё примерно четверть часа топать. Пошли...

Вместе с нами начали собираться и другие ребята, которых родители отпустили только до восьми часов. Среди них оказались и Настя с Ленкой. Ну, Ленку проводит Витька. Вон он как её глазами пожирает. А мы с Серёгой можем по пути проводить Настю.

Магадан. Знакомство с Наташей Зотовой

С самого утра в нашей с мамой квартире было оживлённо. Теперь к нашему обычному сообществу, состоящему из меня и Надюхи, добавилась Настя. Как-то так получилось, что теперь уроки мы делаем втроём. Каждый день! Новый член нашей ячейки добавил оживления во все наши дела.

Мне порой приходилось прибегать к угрозам разогнать всю эту лавочку, если они будут продолжать вести себя так шумно. Надька мои угрозы пропускала мимо ушей, но, слава богу, на Настю они пока что действовали.

Сегодня, запустив ставший привычным процесс приготовления письменных заданий, я схватил Настю под локоток и, пока они не начали с Надюшкой трещать о какой-нибудь ерунде, уволок её на кухню.

— Можешь позвонить своему дяде? Мне нужно с ним поговорить.

Дядя у неё — прокурор нашего города. Мы с тётей Мариной пару раз сталкивались с ним. Настюха кивнула, глядя мне прямо в глаза. Это у неё манера такая — глядеть прямо в глаза собеседнику. Спросила только:

— Случилось что-нибудь?

Я пожал плечами.

— Точно не знаю. Возможно. Я поэтому и хотел поговорить с ним.

На память она его служебный телефон не помнила, поэтому ей пришлось сначала звонить на работу своему отцу. Тот, конечно, поинтересовался, для чего это ей посреди рабочего дня понадобился телефон брата, но сразу успокоился, услышав, что он понадобился не ей, а мне. Он мне после того случая очень доверяет. Не так давно я спас ему жизнь. У него был неоперабельный рак в заключительной стадии, когда Настюха нашла меня и попросила о помощи...

Дозвонившись до своего дяди, она быстро протараторила в трубку:

— Дядя Виталик, это я! Сашка Кузнецов хотел с вами о чем-то поговорить.

Выслушав ответ, она молча кивнула и положила трубку. Развернувшись ко мне, сказала:

— У него сейчас совещание. Он сказал, что минут через десять сам позвонит.

Он действительно позвонил через десять минут. Я снял трубку и услышал его спокойный баритон.

— Здравствуй, Саша. Ты хотел со мной о чем-то поговорить. Что-то случилось?

— Здравствуйте. Возможно случилось. — уклончиво ответил я. — Мне хотелось бы с вами посоветоваться. Можем мы встретиться?

— Да, конечно. Где ты хочешь?

— Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз. У меня дома Надюшка и Настя. У вас в прокуратуре я не хочу показываться. Может, есть у вас на примете какое-нибудь другое тихое место?

Он подумал и предложил:

— Может, у меня дома? Жена на работе.

Я согласился:

— Хорошо, давайте у вас. Вы за мной заедете, или я должен сам туда подойти?

— Ты знаешь, где я живу?

— Знаю. Так как?

— Я подъеду к тебе минут через десять. Можешь выходить во двор...

Через полчаса мы уже сидели с ним на диване в большой комнате их с женой двухкомнатной квартиры. От чая я отказался.

— Потом, может быть... Мне к двенадцати в школу. Не так много времени остаётся.

Он кивнул и замолчал, ожидая начала разговора.

— Дядя Виталя, я сейчас в двух словах опишу вам то, с чем мне недавно довелось столкнуться, а вы скажете мне, имеет ли смысл продолжать дальше...

Он молча кивнул.

— Это произошло в прошлом году в одном из домов отдыха у нас в области. Никаких имён я пока называть не буду. Если совсем кратко: один взрослый человек, будучи в компании, напоив до бесчувствия девушку, которой на тот момент исполнилось пятнадцать, унёс её в пустующий номер, раздел и овладел ею. Девушка при этом не просто ничего не соображала, но была фактически в обмороке. Получив своё, он вышел из комнаты, забрав с собой простынь со следами крови и рвоты. Девушку вырвало, когда он с ней возился. До этого дня девушка была невинна. От этого и следы крови на простыне. Утром она проснулась в пустом номере, на голом матраце и поняла, что с ней случилось. Она пыталась расспрашивать других девушек, которые тоже были за тем столом, но никто из них не обратил внимание на момент её исчезновения. Кроме того, все в той компании были изрядно пьяны. Она до сих пор не знает, кто овладел ею в тот день. Вот фотографии, которые я сделал...

Я вытащил из нагрудного кармана несколько фотографий и передал ему. На общей фотографии, где девушка сидела на коленях у Василия Петровича, лица остальных людей, попавших в кадр были тщательно замазаны тушью.

Он внимательно, не торопясь, рассмотрел все фотографии и бросил их на стол перед собой.

— Конечно же, это преступление. Если ты говоришь, что ей на тот момент было всего пятнадцать... Кто этот человек?

— Подождите. Сначала скажите мне, что должно произойти, чтобы вы могли заняться им всерьёз?

Он хмыкнул.

— Проще всего было бы, если бы она пришла к нам и подала заявление об изнасиловании. Мы моментально возбудили бы уголовное дело и начали расследование. Она же знает, где и когда это с ней произошло?

Я кивнул.

— Конечно! И где, и когда, и с чего всё началось. Только родители её ничего не знают о случившемся. Она боится им говорить. Я, конечно, могу поговорить с ней и спросить, не желает ли она подать заявление, но что будет, если она откажется? Ведь если она подаст заявление, непременно всплывёт то, что она скрывает от своих родителей. Нет ли другого пути?

Прокурор хмыкнул.

— Ты мог бы снова прислать нам анонимку с этими фотографиями, вложив письмо с пояснениями. Мы непременно начали бы проверку. Но и в этом случае мы всё равно вынуждены будем разговаривать с этой девушкой и настаивать на том, чтобы она подала заявление об изнасиловании. Без этого никак, понимаешь?

Я кивнул и задумался. Только потом до меня дошло.

— Почему вы сказали «снова»?

Он ухмыльнулся и кивнул подбородком на фотографии, лежащие на столе.

— Теперь мне понятно, кто прислал анонимку на вашего учителя физкультуры...

Я пожал плечами и промолчал. Это он вспомнил январскую историю. Наш учитель физкультуры оказался изрядной сволочью. Как позже установило следствие, в течение последних восьми лет он организовал похищение семи девушек. Все они были замучены и убиты. Восьмой должна была стать Наташка Колокольцева — старшая дочь тёти Марины. Нам всем повезло, что я оказался неподалёку и смог отбить её у нанятых для её похищения двух бандитов. Одному из них я при этом сильно повредил позвоночник.

Навели прокуратуру на физрука мы с тётей Мариной. Проделали мы это негласно. Она не хотела, чтобы кто-нибудь посторонний узнал о моих недавно открывшихся способностях и поэтому выбрала для этого такой распространённый у нас в стране способ, как анонимное письмо. Вложенные в конверт пара фотографий из альбома этого изверга заставили прокуратуру действовать очень быстро.

Получается, он каким-то образом догадался, что авторами анонимки были мы с тётей Мариной. Впрочем, она меня уже давно предупреждала, что мужик он очень умный и что с ним нужно держать ухо востро.

— Знаете, дядя Виталик, я, наверно, поговорю с той девушкой. Может, мне удастся уговорить её... У меня только будет одна просьба.

Он поднял брови вверх, показывая, что внимательно слушает.

— Вечером у меня занятия в танцевальном кружке. Я обещал преподавательнице прийти. Не могли бы вы позвонить в школу и отпросить меня. Если я хочу с ней встретиться и поговорить, то это можно сделать только прямо сейчас, и это может занять время.

Он кивнул и сделал попытку подняться с дивана. Я удержал его за рукав.

— Подождите. Тут ещё одно... Это не простой человек. Он заведует одним из секторов в горкоме комсомола. Член бюро. Остановит вас это?

Дядька широко ухмыльнулся. Мне показалось, что он даже обрадовался.

— Остановит? Ни в коем случае! Наоборот. Мы уже получали сигналы о том, что эти ребята безобразно себя ведут. Дай только зацепку, и мы их возьмём в оборот. Перед законом, Саша, все равны, — он поднял глаза к потолку и задумчиво протянул, — Значит, это фотографии с одного из их так называемых активов или конференций? Прекрасно, прекрасно!... Ты оставишь их мне?

Я помотал головой, собирая фотографии со стола.

— Потом. Если разговор с этой девушкой будет удачным. Тогда вы получите не только эти фотографии...

— А если она не согласится?

Я пожал плечами.

— Он всё равно не останется безнаказанным. Изобью его кнутом так, что он месяц в больнице проведёт. Или ещё что-нибудь придумаю.

— Кнутом? — усмехнулся Виталий Сергеевич. — Это что-то новенькое!

Я рассмеялся.

— Не новенькое, а хорошо забытое старенькое! Вы не сомневайтесь, дядя Виталик, я хорошо умею управляться с кнутом. Однажды я уже наказал им одного обормота, который свою дочку вожжами избил. У неё в двух местах на попе кожа лопнула. Я, правда, его потом сам же и вылечил, но только потому, что жена его меня упросила. Но всё равно, он три дня лежал пластом на животе и под себя ходил. Надолго запомнит, паразит, что с детьми нельзя так жестоко обращаться...

Прокурор покрутил головой, недоверчиво хмыкнул и поднялся с дивана. Хорошая у него память. Телефон учительской в нашей школе он, оказывается, помнил наизусть.

***

Наташу Зотову я поймал в коридоре техникума. Она шла со своей подружкой. Худенькая, невысокая хорошенькая девушка с красивыми чёрными волосами. Её волосы, брови, ресницы, смуглость кожи намекали на то, что у неё в жилах бежит изрядная доля цыганской крови. Очень симпатичная девушка, на мой взгляд. Даже странно, что у русской матери могла родится такая.

Я перегородил ей дорогу и поздоровался:

— Здравствуй, Наташа! Можешь уделить мне пару минут?

Девушки переглянулись и прыснули.

— Ты кто, паренёк? — улыбаясь спросила она. — Что-то я тебя не помню. Мы встречались?

— Нет, мы не встречались. Зовут меня Сашей. Я знаю, кто взял то, что ты год назад потеряла. Помнишь комсомольскую выездную конференцию весной прошлого года?

Улыбка умерла на губах девушки. Скулы её порозовели. Она кинула быстрый взгляд на подружку и сказала ей:

— Слушай, ты иди. Я скоро подойду... Брошку дорогую я потеряла в прошлом году.

Проводив свою подружку взглядом и убедившись, что та отошла на достаточное расстояние, она перевела свои жгучие глаза на меня.

— Что ты знаешь?

Я пожал плечами.

— Всё знаю. Я хотел с тобой об этом поговорить. Тот вор, который украл твою брошку не должен остаться безнаказанным.

— Кто он? — быстро спросила она.

Я покачал головой.

— Ты узнаешь это, но только в том случае, если согласишься пойти в прокуратуру и подать заявление. Об изнасиловании, разумеется.

Краска бросилась ей в лицо. Она нервно оглянулась.

— Слушай, я не хочу об этом здесь говорить... Может, выйдем на улицу?

— Пошли. Я тоже хотел тебе это предложить...

Ушли мы не далеко. Наташа завела меня на задний двор техникума. Так же, как и в нашей школе, здесь было безлюдно. Девушка достала из кармана кофточки сигареты, предложила мне, но я помотал головой и отказался. Она закурила и вновь спросила:

— Так кто ты такой и откуда знаешь про меня?

— Случайно узнал. Я занимался совсем другим делом. Пришлось побывать на бюро горкома комсомола. Там и познакомился с твоим обидчиком.

— Это Никита Иванович?

Я усмехнулся.

— Не гадай! Всё равно не скажу, если мы не договоримся. Мне от тебя нужно только одно — чтобы ты согласилась пойти в прокуратуру и подать заявление об изнасиловании. Больше ничего.

— А если я не хочу?

Я вздохнул.

— Понимаю тебя... Мать с отцом ещё не знают о том, что ты потеряла невинность. Тяжело, наверное, говорить о таком. Но ты же не виновата! Тебя специально напоили до бесчувственного состояния. Твоя вина состоит только в том, что ты не нашла в себе силы отказаться пить за общим столом. — она кивнула в подтверждение, и я продолжил, — Я сегодня разговаривал с прокурором города о тебе. Не бойся, твоего имени он не знает, — быстро добавил я, увидев, как изменилось её лицо, — Не бойся!... Так вот, он сказал мне, что без твоего участия всё равно никак не обойтись. Если ты не захочешь подать заявления, то этот сукин сын останется безнаказанным. Будет и дальше портить невинных девчонок! Впрочем, тебе решать... Я настаивать не буду. Права не имею.

Мы помолчали. Девушка жадно затягивалась сигаретой, пряча её в кулаке. Она не видела меня, полностью уйдя в свои мысли. В принципе, я мог бы сейчас уйти. Всё что нужно, я уже сказал. Но мне хотелось увидеть результат, поэтому я стоял и терпеливо ждал.

Наконец, она выбросила окурок и сфокусировала взгляд на мне.

— Нет, не пойду! Они наверняка направят меня на экспертизу. И тогда мама узнает об этом! Нет! Не хочу.

Я кивнул.

— Хочешь наказать его?

Она удивлённо воззрилась на меня.

— Ты, вроде, не выглядишь слабоумным... Хоть представляешь себе возможности этих людей? Это же чистое самоубийство! — горячо сказала она и оглянулась назад.

— Не бойся. Этих людей я знаю очень хорошо. Никто из них и не пикнет, хотя все всё поймут. Учти, я всё проделаю сам. Ты будешь только стоять и смотреть. Так хочешь или нет?

Взгляд её потерял уверенность. Она пожала плечами.

— Хочу, конечно. Зачем спрашиваешь? Я об этом уже год мечтаю! Только как ты это устроишь? Насколько я помню, все мужики, которые там были, парни крепкие. Не с твоими силёнками с ними бодаться.

— Не суди о том, в чём не разбираешься! — нахмурился я.

Я расстегнул пальто и стащил с шеи шарфик. Мне не нужно было, чтобы она видела, что я делаю.

— Повернись, я завяжу тебе глаза! — скомандовал я.

— Зачем это? — упёрлась она.

— Затем, что мы должны найти хорошее место, где нам никто не помешает наказать этого урода!

— С завязанными глазами искать будем? — фыркнула она.

Я чертыхнулся про себя. Действительно, с точки зрения формальной логики искать что-либо с завязанными глазами, звучит абсурдно. Я снова повязал шарфик на шею.

— Ладно! Ты права! Встань рядом и возьми меня за руку. Ничего не бойся!

Она недоверчиво хмыкнула, помедлила, но всё же послушалась и протянула мне руку. Место высадки я присмотрел уже минут десять назад. Примерно в ста километрах от города я нашёл свободный от снега распадок. Туда мы с ней и переместились.

Наташа взвизгнула и присела от неожиданности, когда картина перед её глазами внезапно изменилась. Только что она стояла на асфальте заднего двора техникума, от мусорного ящика воняло прокисшими пищевыми отходами из столовой, и вдруг — вокруг сопки с остатками снега, в воздухе плывёт изысканный аромат наших северных растений, а под ногами едва слышно шуршит и похрустывает мягкий мох.

Дав ей пять минут, чтобы прийти в себя, во время которых я спокойно сидел на сухом ягеле и с закрытыми глазами глубоко дышал, я достал из внутреннего кармана пиджака фотографии и протянул их девушке:

— Держи! Вот твой обидчик!

Девушка оглянулась на меня, сообразила, что я от неё хочу и протянула руку. Она рассеянно взглянула на верхнюю фотографию в стопке, потом опустила руку с фотографиями и спросила:

— Где это мы?

— Примерно сто километров на юго-запад от Магадана, — усмехнулся я.

— Как мы сюда попали?

— Считай меня волшебником. Ты давай, поскорее приходи в себя! Мне ещё этого урода сюда доставлять. И сама процедура наказания тоже потребует времени...

Она кивнула и вновь взглянула на фотографии. По мере узнавания выражение её лица менялось. Черты лица становились жёсткими и даже жестокими.

— Так вот это кто?! Ну, б..дь! — Она резко развернулась в мою сторону. — Как ты хочешь его наказать? — выкрикнула она.

— Изобью кнутом так, что он месяц — полтора в больнице проведёт. У него такие шрамы на спине и жопе останутся, что он тебя всю жизнь помнить будет!

— Где он? — прорычала она. — Я ему глаза выцарапаю!

Я покачал головой.

— Нет! Ты к нему и пальцем не притронешься! Это не женское дело! Я всё проделаю сам.

Сказав это, я полностью притушил её центр возбуждения. Ещё не хватало, чтобы она на моих глазах покалечила или чего доброго убила его!

В распадке было совершенно тихо и по весеннему тепло. Даже солнышко пригревало. Это хорошо, потому что для работы кнутом мне придётся снять пальто... Дождавшись, когда мой подопечный останется в своём кабинете один, я открыл под его ногами проход, и он с громким криком упал с метровой высоты в мягкий мох. Прокатившись по земле, он остановился, тут же сел, опираясь сзади на руки и дико озираясь по сторонам, и ловко вскочил на ноги. Сделав Наташе знак оставаться на месте, я подошёл к нему.

— Стой на месте и слушай!

Этот тридцатилетний высокий дядька замер и с ужасом уставился на меня сверху вниз. Он меня узнал. Я кивнул Наташе.

— Подойди сюда. Пусть посмотрит на тебя и вспомнит. Он не может шевелиться... Наташа сделала три быстрых шага, выходя из-за его спины, встала рядом со мной и впилась глазами в его лицо.

— Припоминаешь? — улыбнулся я ему. — Можешь двигать шеей и говорить!

Увидев, кто стоит рядом со мной, мужик струсил и заорал:

— Помоги-и-те!!!

Я рассмеялся.

— Единственный, кто кроме нас тебя слышит, это большой медведь в соседнем распадке. Ты поори ещё, и он придёт посмотреть, кто это тут орёт. Мы-то с ней уйдём, а ты останешься. Медведя твоими обоссаными штанами не напугать!

— И впрямь обоссался! — звонко расхохоталась Наташа, рукой указывая на расплывающееся спереди на его брюках большое тёмное пятно.

— Погоди, он у нас ещё и обосрётся, когда я начну! — рассмеялся я вслед за ней.

— К сожалению, Наташа не захотела подавать заявление в прокуратуру. — вновь обратился я к нему, — Ничего не поделаешь. Дело действительно деликатное. Придётся мне своими силами тебя наказать. Ты, надеюсь, не против?

— Что ты собираешься делать? — простучал зубами он.

— Не трусь! Не то, что с тобой проделывали бы ежедневно в течение долгих десяти — пятнадцати лет уголовники в лагере. Просто изобью кнутом и всё. Поваляешься месяц — другой в больнице и выйдешь на волю с целым анусом.

Наташа вмешалась.

— Постой! — Она схватила меня за рукав пальто. — Что ты сказал? Что с ним в лагере стали бы делать?

Я привстал на цыпочки и объяснил ей на ухо.

— Ты точно знаешь? — Её глаза лихорадочно блестели.

Я кивнул.

— Точно! Обычно это и происходит с насильниками. Правда, с теми, кто насилует малолеток случаются вещи и похуже. Их некоторое время используют в качестве эрзац женщин, ну а потом или топят в сортире, или просто вешают. Дикие там нравы!

— Я передумала! — выкрикнула она. — Я пойду в прокуратуру! Лишь бы эта гадина сдохла! Что мне нужно делать? Говори!

Ну, это совсем другое дело! — подумал я и протянул к ней руку.

— Во-первых, верни фотографии! — И, обращаясь к незадачливому любителю клубнички. — Не повезло тебе, Василий Петрович! Мог бы только шрамами на спине и жопе отделаться...

Этот взрослый, сильный, но трусоватый дядька отчаянно взвыл.

Магадан. Обыск

Неделю назад я подбросил в прокуратуру толстый пакет, склеенный из нескольких вырванных из тетрадки листов бумаги, на котором старательно, высунув язык, вывел вверху «Прокурору», а строчкой ниже «Ананимка».

Делал пакет не я, а мой двойник из дворца, который также отпечатал все необходимые фотографии. Текст сопроводительного письма продумывала и печатала сама королева. Разболтанную пишущую машинку для неё я позаимствовал в бухгалтерии одного из московских домоуправлений. Марина сказала, что повторно использовать машинку из приёмной главврача их больницы нежелательно.

Мы с мамой ещё ужинали и мирно беседовали о моих школьных делах, когда на лестнице послышались звуки множества ног, чьи-то голоса и раздался требовательный звонок в дверь. Открывал я, жуя корочку хлеба. Их прихода я ждал уже второй день.

Мужик средних лет, одетый в гражданское, хмуро посмотрел на меня и спросил:

— Взрослые дома есть?

Я кивнул, оглянулся и позвал маму. Она вышла в коридор и уставилась на дядьку, за плечом которого топтался уже знакомый нам участковый милиционер. Мужик достал из закрывающейся на молнию папки какой-то листок с большим фиолетовым штампом в правом верхнем углу.

— Кузнецова Мария Владимировна? — И, когда мама озадаченно кивнула, протянул ей листок и сказал: — Это постановление о проведении обыска в вашей квартире.

После этого он шагнул через порог. Мы с мамой посторонились, и он прошёл в комнату. Следом за ним вошли в квартиру и остальные. Участковый и двое понятых поздоровались с мамой. Двое помощников прокурора прошли мимо нас молча. Мама сильно испугалась, и я прямо в коридоре погасил её страхи. Она бросила вопросительный взгляд на меня, — мол, что ещё ты натворил? — но я только пожал плечами.

Мы с ней вернулись в комнату и уселись на диван. Потом я вскочил с дивана и занял своё место за столом. Борщ я не доел, а мама не любит, когда в тарелке остаётся слишком много. Шумно прихлёбывая, я наслаждался разворачивающимся действом.

Понятые встали у стеночки слева от меня, перестали шуршать одеждой и притихли. К ним присоединился и участковый. Он недоверчиво поглядывал в мою сторону. Наверное, опасался, что я слишком быстро закончу есть и опять начну болтать, как в прошлый раз. В тот раз он побывал у нас с одним капитаном из областного отдела КГБ. Они пришли к нам в поисках пропавшего Коломийцева. Я заморочил им головы так, что они у меня оба серо-зелёными были, когда уходили! (1)

— Ты не торопись, Саша, ешь спокойно! — тихонько сказал он шагнув к столу и наклонившись ко мне. Я улыбнулся ему с набитым ртом.

Прокурор строго посмотрел на него, и капитан, негромко извинившись, вновь отступил к стенке. Прокурор обратился к маме, которая скрестив руки под грудью спокойно смотрела на него. Молодец, мама!

— Мария Владимировна, я предлагаю вам добровольно помочь нам. Это может избавить вас от процедуры обыска и сильно сэкономит нам время. Вам знакома эта фотография?

Он вытащил из своей папки фотографию, с которой сидящая на коленях у Василия Петровича пьяненькая Наташа Зотова глупо улыбалась нам. Не выпуская её из своих пальцев, он подержал фотографию перед лицом мамы. Мама рассмотрела её и удивлённо сказала:

— Нет. Я этих людей в первый раз вижу. Кто это?

— Неважно. Значит, фотографию эту вы не видели?

Мама ещё раз подтвердила, что видит её впервые. Не отрывая от неё глаз, прокурор вкрадчиво спросил:

— А ваш сын?

Мама пожала плечами.

— Вряд ли... Но вы можете сами у него спросить. Сынок, взгляни...

Прокурор повернулся в мою сторону и протянул фотографию через весь стол. Я кинул на неё взгляд, равнодушно кивнул и вновь опустил глаза в тарелку.

— Что означает твой кивок, Саша? — строго спросил этот дядька.

— Видел...

— Где видел? — оживился он. Понятые переглянулись между собой.

— Я нашёл эту и много других фотографий. Их я переслал в прокуратуру. В том конверте ещё и письмо было, где точно описано, кто изображён на снимках.

— Нашёл? — переспросил прокурор.

— Угу, нашёл. На мусорке возле прокуратуры. Это у них на заднем дворе... Выбросили, а я прочитал, что в письме было написано и решил, что они их, наверное, по ошибке выбросили... А что?

— Ты все фотографии нам отправил? Не оставил себе ничего?

— Все, конечно! Что я, дурак, что ли, такое дома хранить? Не дай бог, мама бы их случайно нашла. Я не самоубийца!

Мама грозно уставилась на меня.

— Что за фотографии, Саша? Почему я узнаю об этом только сейчас?

Я заныл:

— Ну ма-ам... Ну не мог я тебе об этом рассказать. Ты бы сразу потребовала показать их. Как я могу показать тебе такое?

— Порнография, что ли? — ещё сильнее нахмурилась мама.

— Ну вроде того...

Прокурор вмешался, прерывая нашу пикировку.

— Мария Владимировна, давайте оформим признание вашего сына документально.

Мама кивнула и придвинулась к столу. Я знал всё, что последует дальше. Дядя Виталик меня подробно проинструктировал. Даже не интересно.

Закончив писать, следователь поднял на маму глаза и сказал:

— Мария Владимировна, с фотографиями мы закончили. А теперь попрошу вас добровольно выдать нам все хранящиеся дома магнитофонные записи.

— Какие записи? — Мама недоумённо посмотрела на него. — Магнитофонные? Но у нас и магнитофона-то никогда не было. Саша как-то заикался о том, чтобы я купила, но я считаю, что это баловство.

Следователь строго посмотрел на неё и с нажимом сказал:

— По моим сведениям на заседании бюро горкома комсомола Саша демонстрировал миниатюрный магнитофон и воспроизводил для всех присутствующих отрывок одной записи. Или вы об этом тоже не знаете?

Мама перевела на меня удивлённый взгляд.

— Что за магнитофон, Саша? Откуда он у тебя?

Я пожал плечами.

— Не, мам, это не магнитофон. Я им свою самоделку показывал. Ну ту, с лампочкой, помнишь? Ты ещё похвалила меня.

Следователь остро взглянул на меня.

— А где она?

Я кивнул подбородком в направлении двери кладовки.

— Там, на полке справа от входа лежит... Спасибо, мам! — поблагодарил я её за ужин.

Следователь кивнул одному из своих помощников, тот подозвал понятых, и они втроём с трудом втиснулись в кладовку. Через минуту помощник выглянул наружу и показал мне мою самоделку.

— Эта, что ли?

Я гордо кивнул.

— Эта!

Все трое выбрались из кладовки в комнату. На лицах понятых крупными буквами было написано недоумение. Я усмехнулся про себя. Терпите, ребята! Эту игру не я затеял.

Следователь покрутил в руках мою коробочку с тумблером и лампочкой и поднял на меня глаза.

— Ну и как это всё работает?

Я уже вновь сидел на диване рядом с мамой.

— А вы тумблер включите, и всё сразу станет понятно.

Следователь осторожно щёлкнул тумблером и красный колпачок засветился тусклым красным светом. «Батарейка уже садится, — огорчённо подумал я».

Следователь поднёс коробочку к уху и внимательно прислушался. Потом убрал её от уха, снова щёлкнул тумблером и вновь поднёс её к уху. Через полминуты он опустил коробочку на стол и уставился на меня.

— Я ничего не слышу. Плёнку вытащил?

— Какую плёнку? — в свою очередь спросил я.

Он откашлялся и сказал, обращаясь к маме:

— Мария Владимировна, один из свидетелей утверждает, что Саша использовал... — он замялся, подбирая правильные слова. — какое-то устройство, чтобы дать послушать присутствующим на совещании людям отрывок некоего разговора. По его описаниям то устройство очень похоже на эту поделку вашего сына... Вы что-нибудь знаете об этом?

Мама устало вздохнула.

— Он мне показывал её на днях. Хвастался, как тумблер громко щёлкает и лампочка светится... Я вообще ни слова не поняла из того, что вы сейчас сказали. Вроде по-русски говорите... Какой отрывок? Какой магнитофон? Какая плёнка? О чём вы вообще? Вы, товарищи, если у нас что-нибудь потеряли, то ищите побыстрее и уходите. Время уже позднее, а завтра всем на работу.

Мама отвернулась от него и обратилась ко мне. Тихим голосом спросила:

— Что там произошло? Ты же мне ничего не рассказывал.

Я повернулся к ней, взял её за руку и не понижая голоса начал.

— Понимаешь, мам, это всё началось во Дворце пионеров. Эльвира посадила нас в «ромашку» и девчонки, которые со мной это упражнение делали, попросили меня продолжить тот рассказ, который я начал на прошлом занятии.

— Какой рассказ? — прервала меня она.

Понятые и участковый навострили уши. Им было скучно, а тут какое-никакое, но развлечение.

— Ну, не рассказ, а история... Меня не дают покоя некоторые сложные вопросы, вот я и придумал своего героя, который попадает во всякие сложные ситуации, выпутывается из них и попутно ищет ответы на вопросы, которые меня интересуют.

— Что за вопросы? — снова прервала меня мама.

Я пожал плечами.

— Разные... Ну, например, существует ли абсолютное добро?

— Что значит «абсолютное»?

— Понимаешь, мой герой уже установил, что добро почти всегда несёт с собою и некоторое зло. Вот, например, он взял и вернул одной постаревшей женщине молодость. Она, конечно же, была счастлива. И она, и её муж, и её дети... Казалось бы, вот оно чистое, беспримесное добро. Вернуть человеку молодость и здоровье! Что здесь может быть плохого?

Я помолчал и, вздохнув, продолжил:

— Оказывается, может! Ещё как может... Поэтому он и ищет ответ на вопрос: а существует ли вообще что-либо, что не несёт в себе зла? Чистое добро, так сказать. Абсолютное!

Мама тихо сказала:

— Мне кажется, ты отвлёкся. При чём здесь горком комсомола?

— Ах, да... Понимаешь, мама, этот мой герой живёт не на нашей планете. У них там ещё позднее средневековье. Никаких машин, никакой промышленности и, самое главное, все люди там глубоко религиозны. Так вот, мальчишка этот, а мой герой мальчишка, примерно моего возраста,... он может всё, о чём только мечтать можно. Например, он может научить животных говорить. Он может вернуть человеку молодость... Ну и понятно, что те, кто на той планете живут, принимают его чуть ли не за бога. По всей логике так получается, что они не могут его по-другому воспринимать, понимаешь?

Мама кивнула.

— Понятно. Дальше.

— Вот... Сижу я, рассказываю девчонкам эту сказку, но тут вмешивается один парень из нашей группы. Он, кстати, двоюродный брат Ленки Гороховой, с которой мы во Владик на конкурс летали...

Мама кивнула и бросила взгляд на стену, куда она повесила полученный мною во Владивостоке диплом.

— Так вот, он, видимо, не с самого начала слушал, поэтому не всё понял. Начал меня стыдить, что я чуть ли не защищаю христианство. Мол, я должен был своего героя послать не на отсталый во всех отношениях остров где-то у чёрта на куличках, а на какой-нибудь современный завод, чтобы рабочие со своим обострённым классовым чутьём разъяснили мне, в чём заключается счастье, и что такое добро и зло.

Участковый отлепился от стены напротив нас с мамой и, стараясь не стучать сапогами, пересёк комнату. Он встал рядом с диваном и пытался не проронить ни слова из нашего с мамой разговора. Мама кивнула. Мой рассказ, похоже, начал её забавлять. Она даже забыла о следователе, его помощниках и двух понятых.

— И что дальше было?

— Вот... Я не стал с ним спорить. Он предлагал, к примеру, ставить такие вопросы на диспутах в школе!... — Я фыркнул. — Знаю я эти диспуты! На них в итоге всегда почему-то оказывается прав тот, у кого горло крепче. А у меня горло слабое...

Я развернулся к участковому, который наклонился надо мной, чтобы лучше слышать, и широко открыл рот, чтобы показать ему, какое слабое у меня горло.

— Видите? Это у меня с детства... — сказал я, захлопнув рот.

Участковый отшатнулся, а мама дёрнула меня за рукав. Она смешливо фыркнула, но, тем не менее, сделала мне замечание.

— Фу, Саша! Что за манеры?

Она извинилась перед участковым.

— Извините, товарищ капитан. Иногда прямо не знаю, что мне с ним делать.

Он усмехнулся.

— Ничего,... зубастый у вас сынишка растёт, Мария Владимировна.

— А дальше-то что было? — вернула меня к теме мама.

— Дальше? А дальше, кто-то настучал об этом разговоре в горком, и Эльвиру вызвали на бюро. Её и меня. А там я узнал среди присутствующих одного человека, которого видел на тех фотографиях.

Я сердито фыркнул.

— Рассердился, конечно! Кто они такие, чтобы судить Эльвиру, если в их рядах затесались такие негодяи? Понятное дело, я их всех там отчитал.

Мама задумчиво покивала головой. Потом снова посмотрела на меня.

— Это всё?

Я помотал головой.

— Не, мам... Я ему прямо там на заседании пообещал, что он не уйдёт от наказания.

— А что он натворил?

— Он одну девушку несовершеннолетнюю напоил допьяна, а потом... ну, короче, воспользовался её беспомощностью... Это она у него на коленках сидит на той фотографии.

Мама нахмурилась. Нахмурился и участковый. Ему, видно, ничего не объяснили, взяв с собой на обыск. Я продолжил:

— Я на следующий день эту девушку отыскал и уговорил её подать заявление в прокуратуру, а после этого послал туда же все эти фотографии. Вот теперь всё!

Мама покивала.

— Ты правильно поступил, конечно. А что это за история с магнитофоном? Я ничего не поняла.

Я рассмеялся.

— Да не было никакого магнитофона! Я им всем на том заседании эту мою самоделку показал. Она у меня как раз в кармане штанов оказалась. Пощёлкал тумблером, показал, как лампочка светится. Подумал, что им интересно будет.

— А почему же этот... — Мама мотнула головой в сторону следователя, который сидел на своём месте за столом и тоже старался не пропустить ни слова из нашего с мамой разговора. — Почему же он утверждает, что ты дал им прослушать какую-то запись?

Про запись дал показания только злосчастный Василий Петрович. Остальные допрошенные о записи даже не заикались. Боялись, что их может зацепить, если она случайно всплывёт. Об этом мне поведал двойник из дворца, который пролистал уже всё уголовное дело.

— Не знаю... — Я пожал плечами. — У кого-то фантазия разыгралась, наверно. Я лично никакой записи не слышал. Да и откуда ей взяться в этой коробочке? Там внутри только батарейка, лампочка и три проводка.

-----------------

(1) — см. «Сашка Кузнецов. Знакомство», глава: «Снова незваные гости»

Магадан. Надежда напомнила о себе

— Кузнецов!... — донеслось издалека. — Кузнецов!... Да разбудите же его кто-нибудь!...

Моё плечо потрясла рука соседа по парте. Открыв глаза я уставился на ухмыляющуюся рожу Илюшки Болотина и лишь потом перевёл взгляд на учительницу. Она требовательно смотрела на меня. Я вскочил на ноги.

— Ты спишь, Кузнецов?

— Что вы, Наталья Никитишна! Как можно? Просто задумался немного.

— О чём же, если не секрет?

— О всемирно-историческом значении французской революции! — не задумываясь выдал я домашнюю заготовку.

В классе послышались сдержанные смешки. Пусть смеются! Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним! Учительница недоверчиво посмотрела на меня и кивнула.

— Ну вот и славно! Тогда тебе не составит большого труда помочь своему товарищу и ответить вместо него на поставленный вопрос. Итак?.. — Она вопросительно уставилась на меня.

Я слегка растерялся. Вопрос я, естественно, не слышал. Через минуту после того, как она вызвала к доске Кольку Морковкина, я уснул. Здесь не было моей вины! Оба братца Морковкиных всегда ведут себя у доски одинаково. Выдают скудные запасы своих знаний, как партизаны на допросе в Гестапо — микроскопическими порциями! Им обоим, по-моему, доставляет удовольствие балансировать на той тонкой грани между надеждой и отчаянием, когда сердце учителя не выдерживает, и в дневник ложится красная двойка.

Когда не знаешь, что отвечать, нужно тянуть время! Эту азбучную истину знает любой мало-мальски опытный школьник. И никогда не сдавайся! Звонок с урока иногда здорово выручает.

— Этот вопрос требует глубокого исторического осмысления! — уверенным тоном начал я, но по смешкам одноклассников понял, что путь выбран неверно.

— Он ещё ждёт своих вдумчивых исследователей! — бросил я второй пробный шар.

Смех усилился. Ладно, попробуем зайти с другого боку.

— Чтобы попытаться ответить на него, давайте проведём историческую параллель с событиями 1861 года...

— Стоп, стоп, стоп!... — прервала меня учительница. — Ничего и никуда мы проводить не станем! Этак мы с тобой далеко зайдём. Ты вопрос-то слышал?

— А как же! Конечно, слышал! — воскликнул я. — Я же говорю, давайте проведём параллель...

— Садись, Кузнецов, и больше не спи! Я спрашивала Колю о том, когда он в последний раз был в краеведческом музее.

Одноклассники уже не скрываясь хохотали. Рассмеялась и учительница. Ловко она меня провела. Я тоже рассмеялся, и в этот момент в голове у меня прозвенели колокольчики...

***

Вызывала Надежда — бывшая мачеха Катюши Миловановой, которую после смерти отца удочерила Маргоша. Мешкать не следовало, потому что если я снова буду сидеть с отсутствующим видом Наталья Никитишна может уже по-настоящему разозлиться.

Я быстро осмотрелся. В доме — никого, кроме самой Надежды. На подворье — тоже никого, если не считать лохматого кобеля на длинной цепи. Я создал двойника в сенях перед дверью в избу и отключился от него.

***

Постучав кулаком в обитую дермантином дверь, я потянул ручку на себя. Входная дверь вела в кухню. Проход в зал был слева. В проходе стояла сама Надежда. В руках она ещё держала записную книжку, в которую в начале февраля занесла цветовой код вызова.

— Не шутил, значит? — Она серьёзно смотрела на меня. — Ну проходи, гость дорогой!

Рассмотрев меня внимательнее она хмыкнула.

— Прямо с уроков?

Я кивнул, расшнуровывая ботинки.

— Угу... Ты одна?

— Одна, одна. Не бойся, здесь тебя никто не увидит.

— А родители твои где?

— Это мой дом. У родителей свой. Они оба сейчас на работе.

— Твой? — удивился я. — А где же ты деньги нашла?

— У родителей и братьев немного заняла. Проходи в зал.

Она подвела меня к низкому, удобному дивану и сама уселась рядом.

— Дом купила, а братья помогли его отремонтировать. Тех денег, что ты мне дал, почти на всё хватило. Я у родных совсем чуть-чуть заняла.

Я вскочил с дивана и обошёл зал по периметру. В боковые комнаты я не стал заходить. Из кухни доносилось тихое потрескивание горящих в печке поленьев. Почему-то от этих звуков веяло уютом. Я оглянулся и улыбнулся, показывая Надежде большой палец.

— А что, мне нравится! Уютно у тебя... Ты сама-то довольна?

Судя по улыбке, появившейся на её губах, ей здесь нравилось.

— Я себя здесь снова дома ощущаю, Саша... Душа моя здесь снова успокоилась.

Она вздохнула.

— В Магадан мне нужно. Закончить дела с наследством. Ты грозился помочь, помнишь?

Я кивнул.

— Слушай, если тебе там всего пару дней провести нужно, я предлагаю такой вариант. Ты одеваешься и вызываешь меня. Я не буду здесь появляться, а просто перенесу тебя в Магадан. Ты делаешь там свои дела, находишь какое-нибудь безлюдное местечко и снова вызываешь меня. Я переношу тебя назад, в этот дом. На следующий день мы это всё повторяем.

— А зачем? — удивилась Надежда.

— Дома будешь спать. Возиться с чемоданами не нужно.

— А разве твоя подруга... как её?... Марго?... Разве она меня не пустит?

— Пустит, конечно. Только у неё сейчас кроме Катюши ещё одна девочка из детдома живёт, а по вечерам к ней ходит молодой человек. Тебе самой-то хочется в таком бедламе жить?

Надежда кивнула.

— Пожалуй нет. Повидаться с Катькой хотела...

— Ну и повидаешься! Придёшь к ним вечером в гости и сиди себе там, сколько влезет. Захочешь и переночуешь у них. Они тебя примут, ты не сомневайся! Я тебе этот вариант предложил только потому, что он, на мой взгляд, удобнее. Если не нравится — собирай чемодан!

Надежда взглянула на часы и поднялась с дивана.

— Сегодня уже поздно что-нибудь начинать. Сможешь меня завтра в девять утра по-вашему времени забрать?

Я кивнул, тоже поднимаясь с дивана. Выйдя в сени, я исчез...

Амурская область. Исполнение обещаний

Мы с Надеждой сидели за столом в зале у Марго. Стол пришлось раздвинуть, чтобы вместить всех желающих. Рядом со мной по обе стороны сидели девочки — Катюша и Ксюша. По другую сторону стола устроились Марго с Николаем. Он, похоже, чувствовал себя здесь, как дома.

Я больше помалкивал за столом. Сегодня был очень утомительный день, а мне ещё предстояло отправлять Надежду домой. Она выполнила своё обещание и торжественно передала Катюше две сберегательные книжки, оформленные на неё и на её брата, курсанта мореходки во Владивостоке. На них Надежда перевела по две тысячи рублей.

Катюша, вначале державшаяся с ней подчёркнуто вежливо, растаяла. Она даже поднялась со своего места и коротко обняла бывшую мачеху.

Николай с Маргошей уже давно перешли на ты и, судя по тому, какими глазами они смотрели друг на друга, дело уверенно двигалось к созданию семьи. Катюше он тоже нравился. Она охотно смеялась его шуткам, называла его на ты и Коля и, вообще, чувствовала себя в его присутствии комфортно.

Ровно в восемь вечера я сделал Надежде знак, поднялся и вышел на кухню. Она поняла меня и вышла следом.

— Пора, Надежда! Я сегодня сильно устал, и мне уже домой нужно. Мама отпустила меня только до девяти. Если хочешь ещё посидеть за столом, то тебе придётся оставаться ночевать.

— Нет, я тоже уже пойду. Пойдём ко мне вместе? Мама моя должна была баньку протопить. Я её просила. Погреешься и усталость твою как рукой снимет.

Я помялся. Мне уже хотелось спать и идея с банькой не казалась такой уж привлекательной. Надежда заметила мои колебания и усилила нажим.

— Пойдём, а? Потом посидим в тишине, я печку затоплю. Сядем возле неё и в огонь смотреть будем... Люблю я вот так посидеть, помолчать.

Я вспомнил потрескивание горящих поленьев и лёгкий запах дымка и мне сразу захотелось почувствовать его снова.

— И потом, ты грозился меня моложе сделать. Хвастался, поди?

Я кивнул.

— Нет, не хвастался. Забыл просто. Ладно, уговорила, пошли вместе. Попрощаемся только.

Через десять минут я отправился домой, а мой двойник вместе с Надеждой появился у неё на подворье. Здесь в Приамурье солнце ещё не зашло. Был тихий вечерок, наполненный запахами нагретой за день земли, молодой, ещё бледно-зелёной травки и дыма печек. Ещё слышалось откуда-то издалека тарахтение трактора, доносился лай деревенских собак и весёлое чириканье воробьёв...

Я стоял, подняв лицо к небу и наслаждался этим покоем. Всё-таки есть в деревенской жизни своя прелесть!

Ко мне на пузе подполз знакомиться кобель Надежды. Она было испугалась, когда он медленно выбрался из своей будки, потянулся и, звеня цепью, направился к нам, но я попросил её не беспокоиться.

Я присел на корточки, чтобы хорошенько погладить новую для меня собаку.

— У родителей забрала... — рассказывала Надежда, стоя надо мной. — Я его щенком в дом принесла, когда ещё в одиннадцатом классе училась. Это сколько же ему сейчас? Уже десять должно быть?

— А зачем забрала?

— Не знаю... Я помню, как его тогда любила. Из соски кормила. А у родителей другая собака осталась. Помоложе.

Помолчав, она покачала головой.

— Надо же, понравился ты ему... Вообще-то он у нас сердитый. Чужих не любит.

— Теперь у тебя деньги есть. Корову, наверное, купишь?

Она помотала головой, опускаясь рядом со мной на корточки.

— Нет, погожу пока. Нет у меня на примете хорошего телёнка.

Из-за угла дома вынырнул трёхцветный кот. Он остановился, поглядел на меня своими зелёными глазами и подбежал здороваться. На собаку он не обращал ни малейшего внимания. Даже прошёлся по его боку, чтобы потереться об моё колено. Кобель только глухо заворчал, но даже не поднял голову с земли.

— У одной моей знакомой целых три коровы. Хорошие. Каждая по два ведра молока в день даёт!... — неизвестно для чего похвастался я коровами Аксиньи.

Надежда подняла на меня недоверчивый взгляд.

— Да ну,... врёшь... По два ведра в день? Это что за порода такая?

— Ну, может не по два. С пастбища она каждый день уносит по два ведра и ещё вечером три. Получается, меньше, чем по два на корову. Но всё равно много. У них всё стадо хорошее. В основном голландки. У Аксиньи, к примеру, все три коровы голландки.

Надежда насмешливо фыркнула.

— Это кто же ей разрешил трёх коров держать? Что-то ты заливаешь.

— Ничего не заливаю! — ответил я, поднимаясь на ноги. — Кто ей может запретить хоть пять коров держать? Были бы деньги.

Надежда тоже выпрямилась и удивлённо посмотрела на меня.

— Больше одной коровы на двор иметь не разрешено. Ты разве не знаешь?

— А-а-а, ты вон о чём!... — понял я. — Нет, Аксинья живёт в другом мире. Там таких запретов нет. У них вообще ещё средневековье. Позднее средневековье.

— В другом мире? Как это?

— Много будешь знать — скоро состаришься!

Я захотел побыстрее закончить здесь и исчезнуть. Ни бани, ни сидения у печки мне больше не хотелось.

— Так, Надежда. Мне осталось выполнить своё обещание и на этом всё. Напомни, что точно я тебе обещал?

Она улыбнулась.

— Ты говорил, что снова сделаешь меня восемнадцатилетней.

— Хорошо! Только учти, что в восемнадцать ты носила длинную косу, фигурка у тебя была не в пример компактнее, и ты была ещё невинна. Что с этим будешь делать?

Она легкомысленно пожала плечами и даже усмехнулась.

— Волосы укорочу, а с невинностью... Вот уж не проблема! Сохранить её проблема, а потерять — раз плюнуть!

— Ну, как знаешь... Здесь или в дом зайдём?

Через десять минут я исчез, растворившись в своём двойнике в Магадане, а Надежда, в полном ступоре от быстроты, с которой всё совершилось, замерла возле большого зеркала. Она была одета в школьную форму. По случаю дня рождения на ней был надет белый фартук...

Магадан. Завтра каникулы!

Последний день — день подведения итогов. Сегодня нам раздали табели успеваемости. Как и ожидалось, в этой четверти у меня только одна четвёрка. По труду... Остальные пятёрки!

Наташу Колокольцеву — старшую дочку тёти Марины — наградили путёвкой в Артек, и послезавтра она улетает со всей магаданской группой в Крым. В отличие от наших с Надюшкой Колокольцеой пятёрок, её пятёрки заработаны упорным трудом. Для тех, кто не знает, с Надюшкой мы учимся в одном классе. И в детском садике в одну группу ходили. Мы с ней друзья не разлей вода.

Тётю Марину я уговорил не лететь самолётом. Доставлю их с Надюшкой в Москву более удобным и быстрым способом. Я предлагал ей провести хотя бы часть отпуска на острове, но она отказалась. Сказала, что ей нужно крутиться среди людей, быть в гуще событий, а одиночество и компания Тигры хороши зимой, когда на улице метёт...

Надюшка надулась на мать и на меня, за то что я не смог её уговорить. Ей хотелось на остров к водопаду. К Тигре и дельфинам. Ей хотелось провести это лето со мной. Единственное, что на неё подействовало, это мои заверения, что мама её очень любит, что через три года она закончит школу и упорхнёт из дома, а мама останется одна и будет очень по ней скучать.

Иришка Сидорова — младшая сестрёнка Светки — теперь совершенно здорова. Мы с ней и со Светкой прожили на острове пять дней, до тех пор пока девочка не получила все необходимые прививки. Теперь у неё имеется необходимый для ребёнка её возраста иммунитет. Осенью, когда подойдёт время очередной флюорографии, врачи, возможно, заметят произошедшие с её лёгкими изменения и удивятся, но это будет только осенью.

Саму Иришку родители пристроили на два сезона в какой-то лагерь под Владивостоком. Её сестру мать забирает с собой на материк. Они поедут куда-то в Ленинградскую область к родственникам.

Элеонора Генриховна — та, которая играет роль матери в этой парочке клонов, — улетела в Москву. Мы с ней договорились, что оттуда она пришлёт телеграмму в отдел кадров с просьбой об увольнении по собственному желанию. Ещё она должна будет позвонить в дирекцию Дворца пионеров и в разговоре упомянуть, что ей предложили работу в Москве. Когда всё это произойдёт, она исчезнет, растворившись в своём юном клоне...

Занятия в кружке до конца августа приостанавливаются. Эльвира будет плотно заниматься подготовкой к всесоюзному конкурсу. Наш Дворец пионеров уже получил приглашение. Конкурс пройдёт в Москве в начале июля.

Как я ни отнекивался, как ни объяснял Эльвире, что моё участие в этом конкурсе было бы мошенничеством чистой воды, тем не менее ей и маме совместными усилиями удалось уговорить меня. Моей партнёршей снова будет Ленка. Вторая пара тоже не поменялась. Это Коляныч с Галкой...

Ленка Горохова и Светка Сидорова перешли уже в девятый класс. Наташа и Серёжка Новосельцев в восьмой, ну а мы с Надюшкой Колокольцевой и с Настей Преображенской в седьмой.

Настюха уговорила родителей оставить её до августа в городе. Очень ей хотелось поучаствовать в подготовке к конкурсу. Это она так заявила родителям. На самом деле, она просто хотела подольше побыть со мной рядом. Об этом мне по секрету сказала её мать тётя Зина. Летом Настюха будет жить в семье дяди, потому что родители улетают на юг.

Кстати, тётя Зина беременна. Их с мужем усилия, наконец-то, увенчались успехом! Зародышу уже три недели. Она ещё не догадывается об этом, но совсем скоро поймёт. Интересно было бы посмотреть на её реакцию...

Непонятным оставалось, что мне делать с Ксюшей. Маргоша отказалась от мысли об удочерении, когда я напомнил ей, что в отличие от матери Ксюши, которую лишили материнских прав, её отец, отбывающий наказание в колонии строгого режима, права на Ксюшу всё ещё имеет. Ему ещё сидеть десять лет, если не освободится раньше по амнистии, но рано или поздно он выйдет на свободу. Что будет, когда он вернётся? Нужны ей такого рода проблемы в будущем?

Ксюше я предложил на выбор либо объединение со своим двойником в детском доме, или же провести лето в деревне на острове в другой Вселенной. Маргоша собиралась с Катюшей в Подмосковье. Она хотела познакомить родителей со своей приёмной дочерью. Ксюша там была бы лишней, и она сама это хорошо понимала.

Ксюша выбрала деревню...

Продолжение следует

Друзья, если вам понравилась книга, прошу вас поддержать её лайком. К сожалению, алгоритмы оценки книг на сайте таковы, что без этого книги быстро «тонут» в рейтингах и делаются практически невидимыми для приходящих на сайт новых читателей.

От автора

Другие книги серии «Сашка Кузнецов»:

Книга 1 — «Знакомство»

Книга 2 — «Сашок»

Книга 3 — «Танцевальный кружок 1»

Книга 4 — «Танцевальный кружок 2» (сюда же относится и неоконченная повесть «Наедине с морем»)

Книга 5 — «Мира Данелько»

Книга 6 — «Гарант»

Книга 7 — «Изгой»

Книга 8 — «Цыганочка Гожинька»

Книга 9 — «Злые времена»

Продолжение серии «Сашка Кузнецов» читайте в серии «Противостояние»:

Книга 1 — «Первокурсник»

Книга 2 — «Противостояние I»

Книга 3 — «Противостояние II»

Серия «Массажист» — цикл приключенческих романов с налётом авантюрности»:

Книга 1 — «Операция „Игла“»

Серия "Немножко юмора":

Книга 1 — «Платный читатель»

Книга 2 — «Сундук с топорами»

Книга 3 — «Сказка на ночь»

Книга 4 — «Коты, швабры и бетономешалки»

Книга 5 — «Мы начинаем путь»