Танкист. 1941. Том 3

Глава 1

Мы с Лобовым залегли метрах в четырёх от того места, где Седой возился с немцем. Залегли в небольшой низинке, складки местности, где можно было спрятаться от чужих глаз, за широким поваленным бревном, присыпанным снегом. По моей задумке, нужно было сделать так, чтобы немец оказался как можно ближе к Седому, чтобы потерял бдительность, опустил оружие и по просьбе Седого помог последнему подняться.

Я был почти уверен, что фриц не упустит шанса в одиночку взять в плен советского командира, и не прогадал.

Он-то возьмёт, но тогда у нас с Лобовым будет возможность взять его на прицел и заставить разоружиться, пока немец будет занят Седым, обезоружен и скован в движениях. Напрягало меня только одно — то обстоятельство, что старлей решил взять с собой пистолет. Если бы немец решил его обыскать вначале, то весь план пошёл бы прахом.

Но Седой был непреклонен, и пришлось работать в тех обстоятельствах, которые сложились. Времени на то, чтобы переубедить твердолобого командира, просто не было. И вот мы с Лобовым сидели в своём укрытии и наблюдали, как фриц помогает Седому подняться. Я сжимал в руке заряженный и готовый к стрельбе наган и смотрел на то, как оба сутулят спины, силясь встать на ноги.

«А Седой неплохой актёр, — хмыкнув украдкой, подумал я, — ему б в театре играть. Умирающего, блин, лебедя.»

А в следующее мгновение произошло ровно то, чего я и опасался.

Я не видел, как тяжёлый пистолет выпал у Седого из кармана спущенного до пояса комбинезона. Но понял это. Понял потому, что что-то глухо звякнуло, и как оба они — и Седой, и немец — почти разом опустили головы.

А потом завертелось.

Немец, уже крепко стоящий на ногах, напрягся и оттолкнул всё ещё играющего свою роль Седого. Тот упал на снег.

Лобов среагировал мгновенно, но неправильно — он вскочил из своего укрытия, но я знал, заряжающий не успеет приблизиться. Никто бы не успел. Этого даже не предполагалось. Ведь по задумке нужно было взять немца на мушку, и всё.

Но задумка провалилась. Действовать пришлось быстро. Немец уже вскинул винтовку. И я действовал. Наставив на него наган, я выстрелил первым. Оружие дёрнулось у меня в руке, и немец вздрогнул всем телом, когда пуля с расстояния трёх метров вошла ему в грудь.

Он пошатнулся, опустил винтовку, выстрелил. Седой тоже вздрогнул, лежа на земле. — Ох, сука! — на бегу вскрикнул Лобов и в следующее мгновение сбил немца с ног. Вместе они упали в снег.

Лобов тут же оказался сверху, отобрал и отбросил винтовку немца назад, а потом принялся его душить.

Раненый немец сопротивлялся слабо. Я выскочил из укрытия и бросился к Седому. — Ранило? — строго спросил я, оказавшись над командиром.

Седой лежал в снегу, держась за ворот гимнастёрки и тяжело, натужно дыша. Потом он взял себя в руки, покачал головой и принялся дисциплинированно дышать по счёту, борясь с подкатившей атакой.

Значит, не задело. Видать, пуля прошла мимо. — Чёрт… — встал Лобов с немца. — Сукин сын. — Он обернулся. — Витя, Седой… Товарищ командир живой? — Живой, — сказал я и глянул на Седого.

Седой избегал моего взгляда. Я прекрасно понимал, что он уже давно понял, как сплоховал. Понял, что вынудил меня стрелять, и неизвестно, кто мог услышать звук этого выстрела. И неизвестно, как воспримут его.

Но делать было уже нечего. Да и читать нотации Седому, особенно при Лобове, у меня не было ни желания, ни времени. — Вставайте, — сказал я строго и протянул Седому руку.

Тот помедлил, но схватился, и я помог ему встать.

Лобов, к его чести, не растерялся. Он уже стягивал с немца сапоги и примерял их к стопе. — Подходят! — Отлично, — кивнул я. — Пройти вперёд ещё метров пятьдесят. Запутай следы в чаще, но сам не потеряйся. Потом мигом к танку.

Лобов кивнул и принялся стягивать валенки. — А мы, — я глянул на Седого, который устало поднимал свой пистолет, всё ещё не рискуя глядеть на меня, — а мы займёмся трупом и заметём следы борьбы.

— Кто стрелял?! — крикнул Корнев, выглядывая из башни. — Давай внутрь! — ответил я набегу. — Что случилось-то?! — Внутрь, я говорю!

Корнев сглотнул, поджал губы и исчез в огромном «скворечнике» КВ-2. Лобов тоже сходу запрыгнул на корму и полез по скобам в башню. Я уже собирался бежать к люку отделения управления, но Седой меня остановил. — Витя… Я… — Потом, — бросил я ему, обернувшись. — Сейчас ноги надо уносить. Седой молчал, поджав губы. — И молиться, чтобы никто не слышал наших выстрелов, — покачал я головой.

Седой мне не ответил. Пряча глаза, лишь кивнул.

Не прошло и минуты, как мы оказались внутри танка. Я завёл двигатель, и машина содрогнулась. Рык дизеля разлетелся по округе.

Я выжал сцепление, с хрустом обеими руками вставил первую передачу. Схватился за рычаги, перевёл оба в переднее положение, размыкая бортовые фрикционы и освобождая гусеницы. Когда отпустил сцепление и добавил газу, машина медленно, почти сама, покатилась вперёд.

Нужно было уходить.

Мы шли по лесу около часа. Сумерки загустели так, что до настоящей темноты оставалось совсем недолго.

Двигатель гудел ровно, но я всё ещё чувствовал через рычаги, как напрягается трансмиссия. Правая гусеница тянула хуже левой. Машину вело в сторону, и приходилось подруливать. Сначала я списывал это на неровности пересечённой местности, снег или лесовозную колею, которую мы поймали недалеко от места, где следовало свернуть на просёлочную дорогу. Потом, почувствовав характерный запах, я понял — дело в бортовом фрикционе.

Я ещё раз, более чутко потрогал рычаг. Он стал явно мягче левого. Ход увеличился, а давление пропало. Классический перегрев. Диски пробуксовывают. — Товарищ старший лейтенант, — сказал я в ТПУ. — Правый фрикцион греется. Надо остановиться, дать остыть. Седой помолчал. Потом ответил: — Сука. Давай, останавливай.

Я молча остановил многотонный танк. Лес здесь стал гораздо более редким, крупных деревьев было немного, хоть и достаточно, чтобы скрыть нас от посторонних глаз, зато всюду стояли голые зимние кусты и хворостины молодой поросли.

Но самое главное, вдали, метрах в трёхстах, виднелась всё та же дорога, на которой мы обезвредили немца, чтобы двигаться дальше. Вернее, даже не дорога, а её плавный, широкий заворот, тянущийся вдоль леса и уходивший далеко-далеко за кромку опушки. Дорога была пуста.

Судя по тому, что на протяжении всего нашего пути, с момента остановки, мы не видали никаких признаков активности противника, можно было рассудить, что никто не слышал выстрелов. Это было хорошо.

Немцы рано или поздно вернутся к своему «Опелю», не найдут там немца, и далеко не сразу поймут, что случилось. Может, решат, что он дезертировал, а может, что его всё же уничтожили. Но когда всё вскроется, мы, скорее всего, уже закончим здесь все свои дела.

И всё же нужно было поторапливаться. Ведь даже эти двадцать минут, что уйдут на охлаждение фрикциона и его регулировку — это потерянное время, которое понадобилось бы нам в какой-нибудь ещё более критической ситуации.

Ну ничего не поделать. Остальные не хуже меня понимали, на что мы идём. Я выжал фрикцион, перевёл кулису на нейтраль и заглушил двигатель. В наушниках стало тихо. Только ветер шумел снаружи, пробиваясь внутрь башни слабым сквозняком, циркулирующим между наспех заделанными пробоинами.

И всё равно от этого внутри танка быстро холодало. Я слышал, как Назаров заворочался на своём месте, как Корнев что-то буркнул в башне, как Синица завозился с боекомплектом. — Долго стоять будем? — спросил Назаров, минуя общую связь. — Пока не остынет, — ответил я.

Я уже полез было открывать люк, чтобы выбраться наружу и глянуть на фрикцион, но Седой вдруг сказал резко, будто обрезал: — Внимание всем! Оставаться на своих местах!

Все в танке застыли без движения. Сидевший рядом со мной Назаров, казалось, даже дышать перестал. — Свет! — Седой говорил быстро, отрывисто. — Справа! Метров двести! Вижу фары!

Я замер. Назаров повернул голову так, будто пытался «услышать» этот свет прямо сквозь броню. В башне стало совсем тихо, словно в могиле. Все затаили дыхание. — Это они? — шёпотом спросил Назаров. — Подмога к тому немцу едет? — Не знаю, — сказал я.

Я смотрел в свой триплекс. Справа, сквозь редкие стволы, действительно виднелся свет. Вернее сказать — отсвет. Зеркало триплекса справа просто ловило желтоватые блики, которые медленно двигались, засвечивая его из верхнего угла в нижний. — Им нас не увидать, — принялся успокаивать себя занервничавший Назаров. — Точно тебе говорю, Витя, не увидать. Темно уже, двигатель заглушили. Мимо проедут, не раскусят. — Тихо, — шепнул я.

Седой снова заговорил по внутренней связи. Он ядрёно выматерился, а потом немедленно успокоил свой тон и серьёзно отчеканил: — Внимание. Всем соблюдать тишину. Свет больше не движется. — Не движется? — шепнул Назаров. — Что? Проехали? — Молчи, — беззлобно, но серьёзно сказал ему я, прислушиваясь к динамикам моего танкошлема.

Всё же сейчас моими глазами был по большей части лишь Седой, владевший самыми приемлемыми приборами наблюдения на своём месте командира. — Ох, падла… — едва слышно прошипел Лобов, где-то на своей кулисе заряжающего.

Видимо, он глянул в боковую прорезь. — Что? Что? — не успокаивался Назаров, вертя головой и будто бы силясь взглянуть на

Лобова сквозь переборки отделения управления и ящики боекомплекта за нашими спинами. — Они остановились, — спокойно констатировал Седой, не отрываясь от перископа.

Глава 2

Я сидел за рычагами, положив руки на холодный металл.

Двигатель был заглушён. В наушниках стояла тишина. Даже ветер, который не так давно шумел в ветвях деревьев, казалось, затих, спрятался вместе с нами в темноте этой заурядной рощицы.

Мы ждали. Ждали, когда свет, что заметил Седой и что мог теперь наблюдать и я сквозь мутноватый триплекс бронепластины танка, наконец исчезнет.

В боевом отделении и отделении управления царило напряжение.

Назаров вертелся на своём месте, то и дело поправляя шлемофон. Лобов что-то бурчал себе под нос, притихнув на своём месте. Корнев в башне молчал, но я слышал, как он ёрзает на своём сидении.

Синицы и вовсе не было слышно. Казалось, помощник заряжающего вообще испарился, так он тихо себя вёл.

Внутри танка быстро холодало. Двигатель на морозе остывал стремительно, и его накопленное во время работы тепло быстро рассеивалось на замёрзшей броне.

Я чувствовал, как холод подбирается к ногам, к пальцам и лицу. Однако обращать внимание на такие мелочи сейчас не было смысла. Поэтому я напрочь отсек всякие мысли о холоде и сосредоточился на ожидании.

— Может, — шепнул мне Назаров беспокойно, — может, они уже уехали?

— Нет, — отрезал я.

— Откуда ты знаешь? — он нахмурился.

— Я вижу блики их фар в триплекс.

Назаров промолчал. Приложился к прицелу курсового пулемёта и чертыхнулся. Видимо, он заметил их тоже.

— А если они нас уже заметили? Если подкрадываются? — обеспокоенно спросил он спустя пару мгновений.

— Не думай об этом, Ваня, — не глядя на него, ответил я. — Сосредоточься на ситуации.

Ещё минуты три мы ждали. Фашисты, кажется, даже и не думали уезжать. Тогда я сказал Седому негромко:

— Товарищ старший лейтенант, бортовой должен был уже остыть. Убирайте боекомплект с пола. Сейчас к вам перелезу, регулировать фрикцион.

— Сиди на месте, Бронин, — произнёс он. — Ждём пока.

— Товарищ старший лейтенант, — начал я строже. — Если придётся резко срываться с места, рискуем сжечь всё к едрене-фене. Разрешите выполнять.

Некоторое время в динамиках стояла тишина. Потом щёлкнула статика, а Седой проговорил:

— Ладно. Разрешаю. Лобов, Синица, освободить полик. Вон там, справа. Да, только эти снаряды, больше не…

Он не договорил. Всё потому, что мы услышали выстрелы.

Далёкие, но частые, они прозвучали нервной стрельбой очередей. Седой осекся. Я замер. Назаров перестал вертеться. Лобов с Корневым совсем затихли. А вот Синица нервно пошевелился.

— Это что? — спросил Назаров шёпотом. — Кто стреляет? Наши?

Однако его вопрос прошёл по внутренней связи.

— Тихо, — бросил Седой ему в ответ.

Выстрелы не стихали. Они становились громче. Я прислушался. Вот прозвучала очередь. Потом одиночные. Потом снова очереди. И крики. Далёкие, но я их слышал. Кто-то кричал. Кто-то командовал. И кто-то умирал.

Я зашевелился на своём месте, с трудом привстал в тесном пространстве.

— Витя? — зашептал Назаров, не забыв на этот раз выключить связь. — Ты куда?

— Подвинься чуть, — ответил я Назарову.

Тот тут же втиснулся к рации, стоящей справа в специальной нише.

Я приподнял люк. Осторожно, на две ладони. Выглянул.

Холодный воздух ударил в лицо. Сквозь деревья, метрах в трёхстах, на дороге, у колонны, шёл бой. Тут и там сверкали дульные вспышки. За колонну дрались. Дрались упорно и ожесточённо. С такого расстояния было не понять, кто атаковал немцев. Не понять, движется ли бой или стороны упёрлись друг в друга.

Я опустился обратно. Закрыл люк.

— Ну что? Что-нибудь рассмотрел? — спросил Назаров хрипловато.

— Нет, — бросил я быстро.

Вдруг в динамиках захрипел голос Седого:

— Всем сидеть на местах. Не высовываться. Что бы там ни происходило, они не должны о нас знать.

Просидели ещё несколько минут. Бой, казалось, не утихал. Он стал спокойнее и размереннее. Выстрелы ещё звучали, но так, будто противники перестреливались теперь очень лениво и боялись рисковать лишний раз.

И тут по броне защёлкали пули. Редкие и шальные, они хлопали по листам, градом отзываясь внутри отделения управления. Иногда рикошетили с характерным звуком. Одна щёлкнула по башне, и звук разлетелся внутри, будто кто-то ударил камешком по пустому ведру. Назаров дёрнулся. Схватился за пулемёт.

— Что за чёрт? — прислушиваясь, протянул он.

— Это шальные, — сказал Седой. — Успокойтесь.

Я прислушался. Сквозь люк, который я не успел закрыть до конца, донёсся далёкий крик. Я разобрал слова. Не сразу. Но разобрал.

— Наши! Вон там наши! Туда все!

Я нахмурился.

— Слышал? — вытянул шею Назаров.

Я снова, но уже без слов полез к люку. Выглянул. И увидел их.

Несколько тёмных фигур бежали к танку, кричали и размахивали руками. Нас разделяли метров пятьдесят. Я видел, как они спотыкаются, как падают, но снова поднимаются. За их спинами, в темноте, между деревьями, то и дело вспыхивали дульные огоньки вражеских выстрелов.

Я стиснул зубы.

Кем были эти «Наши», атаковавшие немногочисленную немецкую колонну? Атаки не должно было быть. Нам следовало просто переждать, пока проедут немцы, и на всех парах двигаться дальше.

Но теперь «Наши», которые, скорее всего, были какими-то местными неорганизованными партизанами, своим отступлением рисковали демаскировать нас. Да нет. Не просто рисковали, они прямо сейчас именно это и делали.

Я быстро опустился. Нужно было действовать.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я в микрофон, — к нам бегут неизвестные, скорее всего, партизаны. Фрицы ведут по ним огонь.

— Чего?.. — Седой аж голосом похолодел. — Какого чёрта?

Я же уже завёл двигатель. Таиться теперь было бессмысленно. Ещё полминуты, и фрицы увидят, куда убежали эти партизаны.

Седой тем временем добавил матом, скрипя зубами. Потом сказал:

— Нас раскрыли. К бою!

К этому моменту дизель уже взревел, и его звук разлетелся по лесу. А в следующую секунду глухо, едва слышно, по броне стали барабанить снаружи. Били сильно, видать, прикладами своего оружия.

А потом надо мной раскрылся люк. От него полыхнуло холодом. Я поднял взгляд.

Тёмный силуэт завис надо мною, заглядывая внутрь боевого отделения.

Он что-то проорал мне, но я не услышал. Распознал лишь отголоски его речи. Русской речи.

— Слазь! — крикнул я ему в ответ. — Слазь, быстро! Сектор загородил.

Он, конечно же, не понял. Тогда я схватился за рычаги.

Фрикцион ещё не остыл. Я чувствовал это через рычаг. Он был мягким и податливым. Диски пробуксовывали. Но выбора не было. Я принялся медленно разворачивать машину. Гусеницы оглушительно заскрежетали. Незнакомец, видневшийся в люке секунду назад, исчез. Видать, спрыгнул или отошёл.

— Стоп! Задавишь! — кричал Седой по внутренней связи. — Танк облепили.

— Пускай валят от катков! — ответил я резко.

Седой ничего на это не сказал. Лишь спустя несколько мгновений я услышал его голос в динамиках танкошлема:

— С дороги, мля! Переедем! — кричал он, высунувшись, по всей видимости, из башенного люка. — За корму! За корму, кому сказал!

Я развернул танк носом к дороге. Гусеницы взбили снег, развернули машину. Фрикцион взвыл, но выдержал.

Триплекс загорелся от бокового света выстроившихся далеко впереди фар. В его отсвете я заметил маленькие, чёрные фигурки людей, неразборчиво мелькающие между деревьями. Убегали ли они или, наоборот, двигались к нам, понять было решительно невозможно.

И тут Седой скомандовал:

— Курсовой, спаренный, огонь!

Танк ударил из обоих ДТ. Трассеры полетели в сторону немцев. Я видел всё в триплекс. Видел, как пули срезают ветки, как падают немцы, как просаживаются грузовики. Как трассеры освещают лес, выхватывая из темноты крохотные фигурки людей. Как кто-то бежит, падает, поднимается, снова падает. Как горит один грузовик, потом другой. Как немцы отступают, тащат раненых. Как бросают оружие.

Обстрел был долгим. Я не считал секунды. Назаров просто жал на спуск. А я смотрел. Потом Седой крикнул:

— Отбой! Отбой! Отставить огонь!

Глухой треск ДТ окончился так же резко, как и начался. Наступила тишина. Я прислушался. Ничего. Ни единого звука.

— Всё, сука, и приехали, — зло прошипел Седой, и по напряжению в голосе я понял, что он вылезает из танка.

Назаров тоже это понял:

— Куда он? — спросил радист.

— Сиди здесь, — заглушив двигатель, сказал я и полез следом за командиром.

Я выбрался из люка, спрыгнул с брони в снег. Он был рыхлым, скользким, утрамбованным гусеницами.

Обернувшись, я заметил, как далеко-далеко за деревьями пламя пляшет на немецких грузовых машинах. Как зарево ложится на опушку, проявляя тёмные стволы деревьев и трупы фашистов, тёмными мешками лежащие на желтоватом от света пламени снегу.

Я не считал мёртвых. Лишь понял, что их было не больше десятка. Может быть, мы убили всех, когда внезапно открыли огонь. Может быть, кто-то из немцев спасся. Но это уже не имело значения.

Скрытности конец. И теперь нам придётся действовать в новых условиях.

Я успел заметить, как Седой быстро спустился с башни, прошёлся по моторному отделению и спрыгнул с кормы. Туда, где должны были прятаться от вражеского огня наши горе-партизаны. Я последовал за ним.

Незнакомцы стояли у кормы танка. Их было пятеро. Одежда на них была разная, кто во что горазд, но в темноте подробно не рассмотреть. Кто-то в шинели, кто-то в ватнике, кто-то в чём-то рваном и непонятном. Вооружены они были тоже плохо. У одного винтовка, у другого какая-то дубина, у третьего немецкий «Шмайсер». Двое вообще безоружны.

Седой почти сразу подступил к первому, кто попался ему под руку — к самому рослому. А потом взял да и схватил его за грудки.

— Вы кто, мля, такие?! — закричал Седой. — Откуда, чёрт вас дери, взялись?!

Рослый не растерялся. Толкнул Седого в грудь. Тот пошатнулся. Отпустил.

— Слышь, руки убрал! — огрызнулся рослый.

Седой не ответил, а просто кинулся на него, но я успел подскочить и встать между ними. Уперся рукой в грудь Седого. Он наткнулся на мою руку и замер.

— Стой, командир, — сказал я.

— Они нам всю диверсию похерили! — заорал Седой зло. Даже в темноте я видел его дурные глаза. — Всю! Понимаешь?!

— Не надо, — покачал я головой. — Дракой дела не поправить.

Из танка выпрыгнули остальные. Лобов, сходу готовый ввязаться в наклёвывающуюся потасовку. Посерьёзневший Назаров. Как обычно хмурый Корнев. И даже Синица, появившийся на броне тихо, словно призрак. Партизаны же оттянули рослого. Он почти не сопротивлялся, только смотрел на Седого волком и тяжело дышал.

— Ты что, с ума спятил?! — сказал рослый. — Тоже в фашисты заделался?!

Седой дёрнулся. Я почувствовал, как напряглись его мышцы под моей рукой.

— Ты кого фашистом назвал, падла?! — заорал он.

Я вцепился Седому в плечи ватника, удержал от очередного порыва. Он, тяжело, сбивчиво дыша, отступил. Утирал нос, нервно расхаживая и не сводя взгляда с загадочных партизан.

Я видел, как у него трясутся руки. Как он сжимает и разжимает кулаки от злости. Как пытается взять себя в руки. И не может.

— Успокойтесь, товарищ старший лейтенант, — сказал я строго, но спокойно.

Седой показал мне руку в примирительном жесте.

— Всё… Всё… — сказал он. — Тихо.

Рослый же, хоть его и не держали, так и не унялся. Он смотрел на Седого, и в его глазах была не злость, а какая-то горькая, тяжёлая обида.

— Видали, каков фашист?! — сказал он, обращаясь к своим. — Видишь же, что своим подмога нужна, а с кулаками лезешь!

Седой снова завёлся. Я видел, как он дёрнулся. Как сжались кулаки. Как он шагнул вперёд. Я тут же преградил ему путь.

— Вы, партизаны, сраные! Вы вообще понимаете, что вы нам операцию сорвали, а? Понимаете или нет?! — закричал он. — Мы тут должны были скрытно действовать, а вам, сука, как назло именно сейчас в голову пришло на немецкую колонну напасть!

Рослый замолчал. Все они, все пятеро, непонимающе уставились на нас с Седым. Взгляды некоторых поскользили по остальным танкистам, ждущим на броне или у гусениц.

— Партизаны? — переспросил рослый.

Седой с вызовом кивнул ему:

— А кто ж ещё, чёрт тебя дери?!

Я осмотрел наших новых «гостей». Всмотрелся в их скверную одежду и оружие. На их лица, едва-едва освещённые светом далёких пожаров.

Они, эти лица, были измождёнными. Худощавыми и костлявыми. В их впалых щеках и глубоко посаженных от недоедания глазах затаились зловещие тени.

Заметил, как они стоят. Как поддерживают друг друга. Как смотрят на нас с непониманием и надеждой.

Да, эти люди были измучены. Но не сломлены.

— Они не партизаны, — сказал я, обернувшись к Седому. Он молчал. — Они пленные.

***

Гауптман Дитрих фон дер Гольц сидел за столом.

Перед ним лежала карта, исчерканная синим и красным. Он водил по ней карандашом, медленно и тщательно отмечая квадраты. Потом сверялся с бумагами, что-то записывал в блокнот.

Движения у него были монотонными и экономными. Отработанными едва ли не до автоматизма.

Обер-лейтенант Вернер фон Хаген же сидел на снарядном ящике в углу. И скучал. Вертел в руках перчатку. Натягивал её на левую руку, снимал, снова натягивал. Иногда посматривал на Гольца, обрабатывающего свою карту со спокойным и размеренным упорством.

Ни в позе, ни в движениях Гольца ничего не менялось. Примечая это в очередной раз, Хаген вздыхал.

— Можно подумать, вы там клад ищете, — не выдержал Хаген наконец.

Гольц не оторвался от карты.

— Я ищу дороги, по которым русские могут подойти к складу. И пути, по которым мы можем их встретить.

— И много нашли?

— Пока три.

Хаген хмыкнул. Отбросил перчатку. Поднялся. Прошёлся до двери, выглянул наружу. В темноту. Ничего не увидел и снова закрыл дверь. Вернувшись, сел обратно на ящик.

— Я командир танковой роты, — сказал он. — А сижу здесь, как писатель какой-то. Бумажки перебираю.

— Вы их не перебираете, — сказал Гольц. — Вы их подписываете. Это тоже работа.

— Это не работа. Это наказание. — Хаген снова поднялся. Прошёлся до дальней стены.

— Опять вы за своё, Хаген, — вздохнул Гольц. — Найдите уже, наконец, себе занятие. Проверьте экипажи, устройте техосмотры. Или, как там у вас это заведено.

Хаген в первый раз за всю эту «ссылку» услышал в голосе Гольца раздражение. Он хотел было уже возразить, мол, всё уже проверено и перепроверено по сто раз, но не успел.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, внутрь шагнул солдат. Молодой и запыхавшийся, он вытянулся по стойке смирно и приложил руку к пилотке, которую носил прямо на шерстяной балаклаве.

— Господин обер-лейтенант! Господин гауптман! Разрешите доложить: на дороге, в квадрате семь-двенадцать, слышали стрельбу. Дозоры докладывают: возможно, атакована колонна с топливом, шедшая в четвёртую сводную группу.

Хаген немедленно возбудился.

— Как давно? Что ещё известно?!

— Доложили только что, — сказал солдат, испугавшись такого напора обер-лейтенанта. — Стрельба была минут пятнадцать-двадцать назад.

Хаген повернулся к Гольцу. Тот мрачно массировал глаза.

— Ну что? — сказал Гольц устало и даже с какой-то досадой. — Вы не желали сидеть без дела. И, похоже, что бог услышал вас, мой дорогой друг.