Танец теней

Пролог

Ворон кружил в утреннем небе, наслаждаясь полётом. Под ним раскинулся незнакомый пейзаж. Он впервые оказался так далеко от мест, где родился, и с интересом рассматривал всё вокруг.

Ему нравилось прозрачное небо с лёгкой проседью облаков, игривый ветер, перебиравший перья, и горы вдали, похожие на лежащих медведей-великанов. Среди каменных россыпей на склонах покатых увалов посверкивали на солнце ручьи, читались следы зверей на глинистых берегах рек. Мир внизу был живым и казался безмятежным.

В глубине таёжной чащи, меж поваленных стволов пробирался человек. Любопытный ворон пролетел немного вперёд, посмотреть, куда же тот идёт.

Дальше лес расступался, давая место лугу, за ним зияло тёмным пятном озерцо. Вода его напоминала чёрный, не отражающий свет зрачок. Она не пела, не журчала и не дышала, лишь смотрела в небо недобрым взглядом. На берегу стояло покинутое жилище людей, посеревшее от времени, в пятнах лишайника, но всё ещё внушительное.

Даже дышалось здесь трудно. Он чуял: не стоит тревожить это место. Оно не ждёт гостей.

Ворон каркнул и повернул обратно, взлетая всё выше, где поёт ветер и ласкает солнце. И, прежде чем улететь прочь, он бросил последний взгляд вниз.

Крохотная человеческая фигурка упрямо двигалась вперёд.

Глава 1. Суздалев

Всё было, как описывали легенды: лесная чаща расступилась, и я увидел перед собой заброшенный особняк на берегу небольшого озера, посреди сухостойного луга, окружённого древним лесом. Сквозь неясную пелену тумана в пасмурном небе проглядывали две далёкие сопки. Дом, некогда роскошный, растерял с годами величественность. Всюду виднелись следы упадка.

Место мне сразу не понравилось. Здесь было мертвенно тихо, как если бы я находился внутри картины, написанной каким-то угрюмым художником. Лишь лёгкое покачивание травы да рябь, пробегающая по зеркалу воды, нарушали эту иллюзию. Птицы не пели, не жужжали насекомые.

Я оглядел особняк. Нижний этаж здания утонул в зарослях увядших скрюченных кустов, отчего впечатление запустения только усиливалось.

Главный вход, похоже, находился с обратной стороны дома, и я двинулся к нему, обходя озеро слева. От его чёрной воды исходило хоть и слабое, но вполне ощутимое зловоние.

Шёл осторожно. Мне привычно странствовать в одиночку по безлюдным и опасным местам, а потому страха не было. Тоска и одиночество читались в этом безрадостном пейзаже, и гнетущее ощущение того, что место мертво.

Портал парадного входа, как я и ожидал, оказался обращённым к горам. От крыльца разбегались давно нехоженые, но всё ещё приметные мощёные дорожки и одна большая дорога, струившаяся вдаль к сопкам.

Собственно, по ней, вернее, по тому, что от неё осталось, я и добирался сюда последние пару дней. И лишь увидев старый, чудом сохранившийся приветственный указатель, что до Ирия осталась одна верста, я решил сделать крюк по лесу, чтобы не выходить к усадьбе в лоб.

Мало ли.

Всегда лучше сначала понаблюдать издали, особенно, когда у места такая недобрая репутация. Но оказалось, здесь незачем таиться – усадьба и в самом деле брошенная, как мне и рассказывали.

Выложенные брусчаткой дорожки расходились паутинками от особняка.

На границе с лесом виднелись какие-то хозяйственные постройки. Брёвна и доски посерели от времени, а поднявшаяся поросль частично скрывала старые стены.

Приближались сумерки, так что осмотр усадьбы откладывался на утро, а пока нужно было устроиться на ночлег. Хорошо бы до заката осмотреть дом изнутри и найти подходящее место, чтобы расположиться и поспать. Путь сюда был довольно долгим и непростым, тело ныло и требовало отдыха после длительных переходов по тайге.

Скинув с плеча винтовку, я поднялся по ступеням на каменное крыльцо. По бокам от входа стояли стражи – изумительные мраморные статуи медведей. Работа была такой тонкой, что звери, казалось, сейчас сойдут с постаментов и отправятся прямиком в лес.

Массивную двухстворчатую парадную дверь украшала красивая резьба с русскими народными орнаментами. Я нажал на ручку. Та подалась, и между створками появилась узкая щель.

Открыто.

Кто бы здесь ни жил последним, он не счёл нужным закрыть дом перед уходом. Впрочем, вполне возможно, никто никуда и не уходил. Последний житель усадьбы мог умереть в доме, не успев или забыв запереть дверь.

В холле меня встретила гулкая тишина. Некогда красивый паркет скрывался ныне под толстым слоем пыли. Я не спешил идти вперёд и оглядел пол, насколько мне позволил вечерний свет. Никаких следов я на нём не заметил. Похоже, здесь давно никто не ходил. Ни человек, ни зверь.

Это обстоятельство немного успокоило. Я повесил винтовку на плечо и начал осматриваться. В дальнем конце холла виднелась большая лестница, которая раздваивалась, уводя на второй этаж по правому и левому пролётам. Её также покрывал слой пыли, штукатурки, осыпавшейся с потолка, и какого-то мелкого мусора.

Немного поразмыслив, я повернулся к парадной двери и задвинул тяжёлый кованый засов. Неизвестно, есть ли в доме другие входы (наверняка есть) и закрыты ли они, но времени на полноценную разведку уже не было. Опускались сумерки, и внутри дома стремительно темнело. Оставалось надеяться, что все двери закрыты, и никакие незваные гости в ближайшую ночь здесь не объявятся.

Я решил подняться, чтобы при свете уходящего дня осмотреть окрестности из окон. Деревянная лестница с массивными резными перилами ещё хранила память о былой роскоши и искусных руках краснодеревщика.

Первый шаг отозвался негромким, но отчётливо прозвучавшим в тишине поскрипыванием.

Замечательно!

Если обосноваться на ночь наверху, а ночью пожалуют незваные гости, их будет слышно, и врасплох меня не застанут.

Медленно я поднялся по лестнице, прислушиваясь, не потревожит ли кого звук шагов. Но только эхо отзывалось на мою осторожную поступь, гуляя среди давно осиротевших стен.

Лестница привела в просторную гостиную. Так же, как и от холла внизу, от неё двумя рукавами разбегались коридоры левого и правого крыльев. Когда-то здесь собирались вечерами люди. Посреди комнаты стояли стол и диван, обшитый кожей. За диваном у стены виднелся стеллаж, на котором в неясных тенях угадывались запылённые бутылки.

На столе тоже стояли бутылки, открытые и пустые. Тот факт, что не убрали со стола, говорил о том, что дом покинули внезапно. Или хозяева не заботились об уборке в свои последние дни.

Я подошёл к одному из широких окон. Из него открывался вид на сопки и дорогу, которая змеёй уползала к лесу через неухоженный и годами некошеный луг. Не увидев ничего, заслуживающего внимания, я вернулся к дивану, смахнул с него пыль и присел.

На удивление, диван был исправен, пружины нигде не выпирали, а кожа нигде не потрескалась. Похоже, эту вещь делали на века. Но, зная личность бывшего хозяина, трудно представить, что он экономил на мебели.

В пыли, покрывавшей пол гостиной, я также не заметил никаких следов. Можно не беспокоиться о том, что в соседних комнатах подстерегает какая-то опасность, подобное стечение обстоятельств казалось крайне маловероятным. К тому же звуки моего присутствия уже давно спугнули бы диких зверей, и они чем-нибудь да выдали себя.

Определённо, гостиная подходила для временного лагеря, и я решил, что посплю ночь на диване, а утром осмотрюсь как следует и намечу план действий.

Прежде чем приступить к расследованию, стоило убедиться, что здесь безопасно, насколько может быть безопасной для одинокого странника заброшенная усадьба посреди дикой глуши.

Это место уже много лет оставлено людьми и пользуется дурной славой. Мне даже тех, кто знал сюда дорогу, удалось отыскать с трудом.

Называлось оно Ирий. Так в древности язычники на Руси именовали рай. Когда-то Ирий был процветающей загородной усадьбой, где проживал известный промышленник Михаил Николаевич Стужин. Он построил эту резиденцию для больной дочери. Как-то раз случайно выяснилось, что вода местного озера помогает ей поправляться, и отец обустроил роскошное жилище прямо в сердце тайги.

Некоторое время дела в Ирии шли хорошо, но потом в усадьбе начали происходить странные события: пропадали или внезапно умирали люди и животные. Дурная слава пошла по округе, и никто больше не хотел туда ехать.

В конце концов в доме остались лишь Стужин и его дочь Софья. А потом исчезли и они.

Местные жители – народ суеверный, а чаща непроходимого леса таила в себе немало неожиданностей. Мало кто захотел проверять рассказы сбежавших из поместья людей, и постепенно история Ирия обросла мистическими подробностями, превратившись в пугающую легенду.

Впрочем, конечно, горячие головы нашлись. Те, кто захотел проверить правдивость того, что усадьба вымерла. Тем более о богатстве Стужина знали все, и соблазн разграбить оставленное им имущество был велик.

Спустя год после того, как поместье покинул последний человек, принёсший из Ирия новости, туда отправились трое искателей приключений и пропали. Ещё через год другая группа авантюристов тоже попытала своё счастье, но вернулась, якобы не найдя Ирий.

Наследники Стужина, два его племянника, не спешили искать усадьбу, так как были людьми занятыми. Они жили в Санкт-Петербурге и торговали табаком на всю империю. Затерянный дом в сердце Сибири не представлял для них существенного интереса.

Целых два года ушло у меня на то, чтобы собрать разрозненные сведения, разыскать оставшихся свидетелей тех событий и подготовиться к этой авантюре.

Первая часть моего плана уже была реализована – мне удалось найти Ирий. И после отдыха и хорошего сна можно приступать к поискам.

Я снял со спины понягу, на которой крепился тюк с моим снаряжением, и с наслаждением потянулся, давая отдых нывшим от усталости мышцам.

Стеллаж у стены выглядел многообещающе. При близком рассмотрении в нём обнаружились запечатанные бутыли с винами и коньяками. Все дорогих марок. Грех пропадать такому добру. Пожалуй, глоток хорошего коньяка не помешал бы мне перед сном. Ночь обещала быть прохладной, а с розжигом камина стоило повременить, чтобы не привлекать нежелательного внимания на случай, если окрестности окажутся не столь заброшенными, какими показались на первый взгляд.

Мой выбор пал на бутылку A.E.DOR. Было странно встретить такую изысканную редкость в такой глуши. Кто бы мог подумать, что среди дремучего леса судьба угостит меня дорогим коньяком, который и в столице-то не просто найти?

Сургуч, покрывавший пробку, покорился моему походному ножу, а на столе среди оставленного беспорядка отыскался поржавевший штопор. Откупорив бутылку, я решил не церемониться и не искать стакан, а просто сделал большой глоток прямо из горлышка.

Святотатство?

Пожалуй.

Ароматная жидкость приятно обожгла гортань и стекла вниз, разливаясь по телу теплом. Усталость от долгого путешествия понемногу брала своё, но сон пока не одолел меня. Я поставил бутылку рядом, прилёг на диван и стал вспоминать.

Глава 2. Двумя годами ранее

Санкт-Петербург

В просторной гостиной загородного особняка князя Касаткина царило оживление. Вечер был в самом разгаре. Гости уже успели разбиться на группы по интересам. В одном месте обсуждали светские сплетни, в другом кипели страсти политических споров.

Сам же хозяин, Пётр Сергеевич, сидел в роскошном кресле перед овальным столом с закусками и напитками, вокруг которого расположились несколько мужчин и женщин. Все они внимательно слушали рассказ человека, сидевшего напротив князя.

Рассказчик весь состоял из контрастов. Одежда его казалась простой, но понимающие люди сразу оценивали её шик. Скупые движения мужчины казались ленивыми, но в их грации угадывалась затаённая, дремлющая до поры сила. Речь гостя тоже звучала необычно. В ней чередовались изысканность с просторечием, а поэтичность с профессиональными терминами, что придавало его рассказам особую образность. Часто серьёзные и драматичные построения сюжета сменялись острой шуткой и весёлой самоиронией, не давая слушателям скучать.

На вид ему могли дать сорок. Однако, если приглядеться, становилось понятно, что рано исчертившие лоб и уголки глаз морщины, а также густая борода и усы старили его, и на деле он был на несколько лет моложе.

Слуги принесли новые напитки как раз к тому моменту, когда он закончил очередной рассказ. Образовалась небольшая пауза, пока все разбирали бокалы, а потом беседу продолжил пожилой граф, сидевший по правую руку от хозяина.

– Скажите, Никон Архипович, а вам доводилось бывать в краях, где находилась проклятая усадьба Стужиных? – обратился он к прежнему рассказчику.

– Проклятая усадьба Стужиных? Впервые слышу.

– Какая жалость. Я уж понадеялся услышать взвешенную версию событий той загадочной истории, которая уже обросла таким количество небылиц, что и не знаешь, как воспринимать её.

– А что за история?

– Ну как же. Был такой очень преуспевающий промышленник – Михаил Николаевич Стужин. Владел рудниками и заводами в Сибири. Вы наверняка слышали о нём.

– Что-то не припомню.

– А я помню, – присоединился к беседе князь Касаткин. – Это тот, кто пропал в своей загородной усадьбе, где-то в тайге. Дела давние. Десять лет как прошло.

– Точно, – подтвердил старый граф. – В точности десять и прошло.

– А вас не затруднит развлечь нас рассказом? А то я, кажется, устал от своих.

– Но мы-то от ваших не устали и хотим ещё! Впрочем, Никон Архипович, дадим вам перевести дух. Я с удовольствием изложу вам все факты, что мне удастся припомнить за давностью лет. Уж очень интересно узнать, что вы об этом думаете. И если остальным гостям тоже интересно, я начну.

Граф окинул вопросительным взглядом соседей по столу. Все закивали, послышались одобрительные возгласы. Мистические истории о тайнах, семейных проклятиях, заброшенных домах и привидениях, являвшихся непрошеными гостями в мир смертных, были очень популярны в то время, а потому все с предвкушением уставились на старого графа. Тот отпил из бокала, откинулся в кресле и принялся излагать.

Рассказ графа

Всё это началась двенадцать лет назад. Я тогда по службе уехал в Сибирь, жил там некоторое время и был знаком со многими значительными людьми. Одним из них был Михаил Николаевич Стужин. Он владел несколькими рудниками, плавильными заводами, солеварнями и был, пожалуй, одним из самых состоятельных людей во всей империи.

Это был человек выдающихся способностей в управлении делами. Он также имел живой интерес к естественным наукам и прослыл патриотом и меценатом, сочетая свою коммерческую жилку с интересами государства и нуждами простых людей.

Единственная причина, по которой он не был знаменит в столице, – его нелюбовь к свету и петербургской жизни, полной, по его мнению, бестолковой суеты и фальши.

Ему в то время было чуть больше сорока, точно не припомню. Сыновей у него не было, только дочь Софья. Жена его болела чахоткой и умерла, когда девочке было лет пять. Ходили слухи, что зачахла она не от болезни, а наложила на себя руки. Впрочем, иных подробностей я не знаю.

Стужин после этого так больше и не женился. Дочь, в которой души не чаял, он перевёз из Петербурга в Тальминск, где жил большую часть жизни, предпочитая находиться в сердце своей промышленной империи.

Человек деятельный, никогда не сидевший на месте, он часто путешествовал и регулярно отправлялся в дикие места со своими геологами-разведчиками. Понятное дело, не в дальние походы, но вполне мог посетить вновь открытое месторождение или какое-то интересное для дела место, чтобы лично осмотреть.

В этом случае он снаряжал масштабные экспедиции и непременно брал маленькую Соню, которая обожала отца и организованные им приключения. Он же считал, что она должна быть привычной к его образу жизни и разбираться во всём, чем он занимался, так как всё созданное им дело он собирался передать ей.

По мере того как девочка подрастала, в обществе стали ходить слухи, будто Соня нездорова. У неё случались странности и припадки. Однако из уважения к её отцу слухи высказывались всегда кулуарно и не особо обсуждались, скорее, упоминались в контексте сочувствия к Михаилу Николаевичу.

Когда ей исполнилось девять, Стужин отправил дочку в столицу к докторам, но через год она вернулась, но, по всей видимости, лечение не увенчалось успехом.

Как раз в этот год я и прибыл по службе в те края и познакомился с промышленником. Тогда же и произошло судьбоносное для их семьи событие.

Во время одной из экспедиций, куда Стужин поехал с Соней, его разведчики разбили привал у красивого озера. И уж не знаю подробностей как, но Михаил Николаевич обнаружил, что вода озера облегчает нежелательные состояния дочери. Полагаю, у неё мог приключиться там приступ, ей дали воды, и девочка почувствовала облегчение. Слухи о её недуге, скорее всего, были верными, потому что по возвращении обратно Стужин тут же занялся обустройством усадьбы на берегу того озера.

Проект был грандиозным. Но промышленник имел средства с избытком, так что стройка шла с наибольшей возможной поспешностью.

Когда была жива его жена, Михаил Николаевич бывал с ней за границей в санаториях, куда столичные врачи рекомендовали ездить, так как больным чахоткой показано проживание на курортах.

Как я и говорил, Стужин был человеком патриотичным. Он решил, что если удастся вылечить дочь, то на берегу озера возведут за его счёт санаторий особого типа – для людей, страдающих душевными болезнями.

Часть пути из Тальминска грузы и люди преодолевали по реке, так было проще, обычное в Сибири дело. Дальше на берегу возвели пристань со складами, а от неё проложили к месту строительства дорогу.

Строящуюся усадьбу назвали Ирий, так в старинных преданиях называли рай наши предки до принятия христианства. Стужин увлекался фольклором и часто говаривал, что Ирий должен находиться где-то в этих краях.

Для возведения усадьбы пригласили известного архитектора и лучших мастеров из столицы, а мебель и обстановка частично привозились из Европы. Оттуда же привезли и оборудование для лаборатории, в которой планировалось изучать свойства воды и местного климата.

Также Стужин пригласил известного химика, профессора Вернера, обрусевшего немца, приехавшего из Марбурга преподавать в России. Уж не знаю, что предложили учёному, но кафедру свою он оставил и принял приглашение уехать в глушь, на край света. Впрочем, как я упоминал, в средствах Михаил Николаевич стеснён не был, а потому, думается мне, предложение оказалось весьма щедрым.

Два года ушло на то, чтобы завершить строительство. Я тогда ещё оставался там по службе и стал свидетелем переезда. Сначала в усадьбу отправились работники: управляющий, конюх и три семьи, мужья были охранниками, разнорабочими и охотниками, а их жёны занимались поддержанием порядка в усадьбе. Они обустроили быт, после чего управляющий вернулся, доложил, что к переезду всё готово, и отбыл в Ирий вместе со Стужиными и Вернером.

Некоторое время дела шли хорошо, от переехавших приходили вести, которые привозили начальники геолого-разведывательных партий Стужина. С ними же хозяин отправлял распоряжения относительно дел на заводах, где промышленник поставил руководить надёжных людей.

Но в какой-то момент связь оборвалась. Сначала мало кто беспокоился, это всё же не столица – путь дальний. Но потом местная публика начала шептаться, как бы там не случилось беды, уж больно долго не поступало вестей.

Местные власти уже хотели было послать туда уездных стражей полиции, но, пока собирались, из Ирия вернулся Фёдор, конюх Стужиных. Его прибытие в Тальминск, слухи о котором немедленно расползлись, немало поразило и озадачило местную публику.

Он прибыл измождённым, оборванным и полубезумным. Рассказы его были сбивчивыми и настолько фантастическими, что сперва подумали, что он помешался. Он толковал о каких-то языческих обрядах, демонах леса и проклятии места, где построили Ирий. Но главное – он заявил, что все, кроме Стужиных и профессора, либо таинственно исчезли, либо мертвы.

Такие новости, конечно, переполошили общественность, и в Ирий срочно отправили отряд уездных полицейских из трёх человек во главе с урядником, чтобы проверить показания конюха.

Представители власти вернулись через две недели и сказали, что всё проверили и ничего криминального и тем более сверхъестественного не обнаружили, а конюх просто выжил из ума. Претензий у Михаила Николаевича к нему нет, он лишь сожалел, что с беднягой случилось подобное расстройство. Вестей же особых нет, так как владелец Ирия сильно занят своими изысканиями, а распоряжения по ведению дел дал заранее своим управляющим на заводах, коим он полностью доверял.

Народ в городе успокоился. Прошёл ещё месяц. И тут неожиданно объявился немец. Профессор тоже выглядел измождённым и явно потрясённым пережитым в последние несколько недель и подтвердил, что Ирий, за исключением Стужиных, вымер, а сам Михаил Николаевич, похоже, серьёзно болен. Уехать они с Софьей не могут, так как только вода из озера помогала им от ужасных головных болей, которые они в последнее время испытывали.

Выяснилось также, что посланный за помощью управляющий Стужина пропал, не добравшись до Тальминска. Профессор передал, чтобы в Ирий отправили помощь, врача и обязательно запас лауданума, который единственный, кроме воды из озера, мог справиться с мигренью Стужиных. После этого с немцем случился сердечный приступ, и его срочно отправили в Петербург на лечение.

После его свидетельств шум поднялся сильный, и даже до столицы дошли вести об этом происшествии. Второй раз в Ирий отправился большой отряд со становым приставом во главе.

Когда они вернулись, мы узнали, что усадьба безлюдна. Никаких следов Стужиных найти не удалось. В окрестностях обнаружили несколько могил. Их вскрыли, и полицейские убедились, что там тела слуг. Нашлись не все. Везти тела обратно не стали без воли наследников и просто захоронили повторно. Поиски отца и дочки не дали результатов, и их объявили временно пропавшими.

В столицу отправили донесения, а также уведомления ближайшим родственникам, так как в случае, если Михаил Николаевич и Софья не появятся до истечения положенного срока, нужно было определить порядок наследования.

Потом я покинул те края по долгу службы. Правда, остались друзья, с которыми я до сих пор веду переписку. Из писем я узнал, что Стужины так и не нашлись. Наследниками стали племянники, которые и сами имели солидное дело, торгуя по всей стране табаком. Когда они вступили в права, то Ирием особо не интересовались, так как были заняты неожиданно обретёнными заводами и рудниками. На фоне этих хлопот заброшенная в глубине тайги усадьба казалась ненужным грузом, о котором они просто предпочли забыть.

Но, естественно, нашлись те, кто помнил о богатстве заброшенной усадьбы и имел желание наложить на него руку. То есть попросту разграбить Ирий. Лихой люд. Бывшие преступники, авантюристы и просто любители лёгкой наживы.

Насколько мне известно, дважды собирались группы таких искателей приключений. Первая отправилась в Ирий и не вернулась. Вторая вернулась, но объявила, что не смогла найти путь к усадьбе, дескать, дорога заросла. Им не поверили. Но кто проверит? Дело закрыли, властям это было неинтересно, а желающих отправиться в место с такой репутацией больше не нашлось. С тех пор, насколько мне известно, никто не пытался искать проклятую усадьбу. А судьба Стужиных обросла пугающими домыслами, превратившись в местную легенду.

***

Граф закончил свой рассказ и оглядел сидевших за столом, желая понять, какой эффект произвела на них история. Пока он говорил, все слушали, не перебивая, заинтригованные рассказом. И лишь теперь позволили себе выразить свои чувства.

– Потрясающе! – заметил кто-то из слушателей. – Даже не верится, что до сих пор никто так и не разгадал эту зловещую тайну.

Старый граф развёл руками, показывая, что и сам такого мнения, повернулся к гостю, ради которого он это всё рассказал, спросил:

– Ну? Что думаете, Никон Архипович?

Никон Архипович Суздалев был «главным блюдом» этого вечера. Известный путешественник, писатель, человек необычной биографии и редких талантов.

Он недавно вернулся из очередной одиссеи по Восточному Туркестану, в которой участвовал в качестве врача и помощника начальника экспедиции. И, естественно, многие организаторы светских вечеров желали его заполучить, чтобы развлечь своих гостей удивительными историями, которых у Суздалева всегда имелось в избытке.

До этого он побывал в экспедициях по Сибири и Дальнему Востоку, о чём написал два романа, которые с восторгом приняла публика. Благодаря этим книгам, написанным в виде дневников, живо и образно повествовавших о его странствиях, он быстро стал человеком с репутацией знатока азиатской части империи.

Собственно, это и было причиной, по которой графу хотелось узнать его мнение о мрачной таёжной истории, так нашумевшей десять лет назад.

Суздалев ответил не сразу. Он набил трубку, раскурил её и окинул взглядом присутствующих, после чего повернулся к графу и заговорил:

– История ваша крайне примечательная. Но я затрудняюсь назвать её мистической. Это, безусловно, драма – пропажа и даже смерть людей. Но почему она мистическая?

Граф интригующе заметил:

– А как же рассказ конюха? Таинственные ритуалы, демоны и проклятие этого места?

– Да, но вы сказали, что позже вернулся профессор, который лишь упомянул о том, что Стужин повредился рассудком. Я представляю себе жизнь в тайге, и если в усадьбе остались душевнобольные дочь с отцом, то благополучный финал возможен только по счастливому стечению обстоятельств. Учёный упоминал о демонах и проклятии?

– Нет, не упоминал. Но он был явно подавлен и что-то недоговаривал.

Вполне возможно, он просто боялся выставить себя в неловком свете в научных кругах. Ведь он собирался вернуться в столицу и снова заняться преподавательской деятельностью.

– Конечно. Допустим, это так. Но ведь вы говорили, что на месте побывал урядник с людьми. Они видели что-то странное?

– Кое-что странное видели. Могилы нескольких человек были действительно осквернены. На них нашли камни со странными знаками и какие-то фигурки из сплетённых веток.

– А что с телами? Выяснили, отчего умерли обитатели усадьбы?

– Хороший вопрос. Скажу откровенно, урядник, который занимался делом, был человеком честным, исполнительным, добрым служакой. Но Пинкертоном его назвать трудно. С его слов, тела не имели следов насильственной смерти. Но так как они не были доставлены в город и не обследованы прозектором, трудно судить о достоверности его выводов.

– Знаете, Матвей Александрович, а мне трудно судить об истории, не зная всех фактов и не побывав на месте. Вряд ли мнение моё будет весомым, если я просто приму рассказ конюха за действительное и объявлю сейчас, что согласен с тем, что обитателей Ирия погубили злые духи леса. Боюсь показаться прозаичным, но лично мне не довелось встречать ни в одном из моих странствий ничего убедительно сверхъестественного, – Суздалев виновато развёл руками.

– Понимаю вас, Никон Архипович. Было бы интересно, если бы вы лично могли заняться расследованием этого дела. Возможно, история получила бы достоверное объяснение. Я признаю, что мрак невежества зачастую порождает чудовищ и духов, но согласитесь, что в мире нашем осталось немало необъяснимых событий и белых пятен на картах, – граф лукаво прищурился.

– Соглашусь. И в этом прелесть нашего бытия – иметь возможность прикоснуться к тайнам. Ваша история заинтересовала меня. Возможно, я сумею отыскать профессора в столице, переговорить с ним и раздобыть дополнительные сведения. Да и переговорю с товарищами по экспедициям. Кто знает, может быть, в следующий раз, когда нам доведётся увидеться, я представлю вам свою версию событий. Ну а пока, извините, – Суздалев виновато развёл руками, – я знаю только то, что рассказали сейчас вы.

– Было бы чудесно, если при следующей встрече нам посчастливится узнать, что же на самом деле могло произойти в Ирии, – воодушевился старый граф. – Надеюсь, моя подагра позволит мне дожить до того дня.

Вся компания весело рассмеялась…

Глава 3. Суздалев

Проспал я довольно долго. И это мне показалось странным. Обычно меня будило пение птиц. Но за окном было мертвенно тихо. Впрочем, долгий сон можно списать и на усталость от трудного похода.

Я поднялся с дивана, немного размялся, чтобы разогнать кровь, и решил отправиться на разведку.

Нужно осмотреть окрестности и усадьбу и поискать зацепки, которые могли пролить свет на тайну Ирия.

Я спустился в холл, с удовлетворением отметив, что мои следы так и остались единственными.

День за дверью встретил меня прежней атмосферой уныния. По лугу стелился до самого леса туман, частично скрывая вековые деревья на опушке. Чудилась в этом пейзаже атмосфера готического романа, с той лишь разницей, что я находился не на улочках старой Европы, а был затерян в бесконечных просторах сибирской тайги.

Я осмотрелся и зашагал к развалинам каких-то строений неподалёку. Но пока шёл, обратил внимание на луг. Меня смущало, что травы и кустарники на нём росли низкие, выродившиеся. Создавалось впечатление, что нечто подавляло их рост. Вместе с густым туманом и пронзительной тишиной это усиливало недоброе впечатление, исходившее от места. Не видно ни жуков, ни пчёл, ни бабочек. Даже комары избегали окрестностей Ирия.

Вспомнилось лёгкое зловоние, исходившее от озера.

Может, оно испаряет какое-то ядовитое вещество, так пагубно влияющее на всё живое?

Нужно будет понаблюдать за самочувствием и, если оно ухудшится, придётся перенести лагерь из дома в лес.

Я продолжал прислушиваться, но тишину так ничего и не нарушило. Ветра не было, а потому из леса не доносилось ни шелеста, ни скрипа деревьев. Лишь мои шаги служили единственным источником звуков в сонном царстве вокруг. Когда до развалин осталось шагов сто, из жухлого низкого травостоя показались кости. К ним я и направился. Солнце, дожди и ветер давно выбелили их, и они уже успели частично врасти в здешнюю неприветливую землю.

Это оказался скелет лошади, которая, видимо, пала и не была захоронена, что подтверждало рассказ конюха о странной хвори, поразившей людей, а позже и лошадей. Что ж, тут ничего сверхъестественного нет. Удалённые районы Сибири только-только начали системно изучаться учёными, поэтому я вполне допускал, что в этих краях могут существовать болезни, до сих пор неизвестные современной науке. Нужно будет осторожно относиться к местной пище и воде, если, конечно, мне вообще удастся тут добыть пропитание.

Я двинулся дальше к развалинам. В отличие от особняка, время не пощадило это строение. Серые доски, покрытые узором бурых лишайников, местами прогнили, а прошедшие годы выгрызли в стенах и крыше дыры.

В вытянутой постройке угадывалась конюшня. В торце обнаружился вход. Истлевшее дерево перестало держать когда-то тяжёлую дверь, петли вывернулись, и обе створки теперь лежали на земле. Внутри царил полумрак, разорванный пятнами света, падавшего в зиявшие проломы.

А стоит ли вообще заходить внутрь?

Что полезного я могу там найти?

Но я отбросил сомнения, решив, что раз уж я проделал сюда столь долгий и трудный путь, то подойду к расследованию скрупулёзно, осмотрев всё, что мне доступно. Иногда подсказки находятся в самых неожиданных местах.

Бывает, старые здания населяют звери, и нужно быть начеку. Однако винтовку я снимать с плеча не стал, так как в ближнем бою орудовать ею несподручно. Вместо этого достал из кобуры наган и взвёл курок. Стараясь ступать по возможности бесшумно, я вошёл и тут же прижался спиной к стене, поводя дулом по сторонам. Немного постоял, давая глазам привыкнуть к окружившему полумраку. К моему облегчению, никакой опасности внутри не оказалось.

Конюшня была когда-то добротной. Вначале обнаружилось несколько хозяйственных помещений. Фуражная давно опустела. Мыши ещё в первый год растащили овёс, а что не растащили, то давно уже сгнило. Амуничник я узнал по металлическим деталям упряжи, когда-то висевшей по стенам. Они лежали на полу вместе с деревянными ленчиками сёдел, изрядно прогнившими за двенадцать лет. Кожаные части сбруи просто разложились от времени.

Далее следовал длинный коридор с чередой денников по обе стороны. Зная состоятельность Стужина, было бы любопытно узнать, что за кони стояли в них, пока Ирий процветал.

Я шёл, методично заглядывая в каждый денник, в надежде обнаружить что-нибудь интересное, но старания мои не окупились. Обойдя конюшню, я не нашёл ничего примечательного и покинул развалины.

Конечно, заманчиво посвятить первый же день обследованию Ирия. И так и поступил бы любой, кто оказался в далёкой заброшенной усадьбе.

Но путь мой был долгим, и не все обстоятельства складывались удачно. Я добирался дольше, чем планировал, а потому сильно издержался, потратив большую часть запасов провизии. Поэтому, прежде чем начинать расследование, нужно озаботиться вещами прозаичными – едой и водой. В пешем походе много не унесёшь, а потому нужно уметь добыть пропитание в тайге. Это является ключевым навыком выживания в любом авантюрном приключении вроде моего. И хоть запасы еды у меня кое-какие оставались, но найти источник воды необходимо в кратчайший срок, так как, возможно, мне придётся провести здесь довольно долгое время. А зловонное озеро возле особняка не внушало доверия.

В душе я надеялся, что быстро найду разгадку этого места. Но лучше заранее обеспечить себя всем необходимым и разобраться с делами насущными, а уж потом заниматься расследованием, не отвлекаясь на быт.

По дороге сюда я запомнил ручей, пересекавший мой путь. Он протекал довольно близко, примерно в двух вёрстах. Стоило снова разыскать его, а заодно выяснить, нет ли других, более близких ручьёв или родников. Также мне хотелось узнать, где заканчивается эта полоса мертвенной тишины в лесу, и появляются звери и птицы.

Я двинулся к дороге, которая уводила от Ирия. И хоть она заросла, но воспользоваться ею было лучше, чем ломать ноги по нехоженому лесу.

Луг, окружавший поместье, закончился. Деревья сомкнули кроны над моей головой. Захрустела под ногами опавшая хвоя. Я оглянулся, охватывая взглядом целиком весь пейзаж.

Мне представилось, как давно, двенадцать с лишним лет назад, по этому самому месту проезжал экипаж, в котором приехали в усадьбу Стужины. Я знал, что это случилось в конце весны.

Луговые цветы, должно быть, тогда распустились, расцвечивая зелёное полотно травы вокруг нового и нарядного особняка. Деловито жужжали шмели, щебетали птицы. Работники, трудившиеся вокруг усадьбы, оторвавшись от повседневных дел, приветливо улыбались и кланялись молодой хозяйке, а из трубы валил дымок, говоривший о том, что на кухне готовили что-то особенное к приезду владельца.

Вероятно, картина в самом деле была райской, оправдывающей имя усадьбы. Но по какой-то причине благодать ушла из этого места, уступив место тишине и тлену.

Я продолжил путь по старой дороге, которая настолько заросла, что уже с трудом угадывалась. Двигался медленно, внимательно присматриваясь к стене окружавших меня деревьев и к земле под ногами. Если глаз намётан, то обязательно найдёшь признаки жизни – отметины от когтей рыси на коре, след лося или оленя на влажной почве, порои кабанов, гнездо на развилке веток или помёт птицы на суку, где она любит присаживаться.

Барабанная дробь прозвучала так неожиданно, что я вздрогнул. Не было ничего устрашающего в этом привычном звуке – где-то рядом добывал пищу дятел. Просто мой мозг слишком привык к окружающему усадьбу безмолвию. Я даже обрадовался и пошёл на стук. Хотелось увидеть кого-нибудь живого.

Птица сидела неподалёку, деловито долбя ствол. Вся чёрная, с красной шапочкой на голове.

Желна.

Дятел, заметив меня, спрятался за ствол и замер, потом не вытерпел и выглянул. Я подмигнул ему и зашагал дальше.

Чуть позже добрался до ручья. Лес по мере удаления от Ирия оживал. Стало слышно пение птиц, да и насекомые попадались на глаза. Вверх по ручью, на влажном берегу обнаружились заячьи следы, где косой остановился попить.

Значит, с голоду не помру.

Вода в ручье оказалась холодной и вкусной. Она бодрила, и было приятно умыться и почувствовать свежесть на лице.

Оглядев место, где наследил заяц, я обнаружил узкую звериную тропку, выходившую к берегу. Пройдясь вдоль неё, выбрал место, где удобно поставить петлю.

Несколько свитых из конского волоса петель я специально прихватил с собой. Одну из них я приладил над тропой, решив, что вернусь сюда завтра с рассветом и проверю ловушку.

Можно, конечно, подкараулить и подстрелить зверя, но я пока не хотел стрелять, чтобы не выдавать себя, если вдруг в окрестностях кто-то живёт.

Выстрел в тайге слышен далеко, и звук его ни с чем не спутать. Лучше на всякий случай без нужды не шуметь. И беречь патроны. Да и время, которое придётся провести в засаде, лучше потратить на разведку.

Немного запасов ещё оставалось, и в ближайшие дни голод не грозил. Хотелось быстрее разобраться с пропитанием и бытом, и заняться разгадкой тайн Ирия.

У меня возникло двойственное чувство: я любил загадки и приключения, но заброшенная усадьба вызывала чувство какой-то необъяснимой опасности и тоски. Не было никакого желания проводить там лишние дни.

Я снял с пояса флягу, достал из кармана куртки вторую, опорожнил их и наполнил свежей водой. Можно возвращаться. Ещё остаётся время осмотреть какую-то часть особняка и найти если не ответы, то хотя бы какие-то сведения, которые помогут распутать клубок тайны, окружавшей исчезновение Стужиных.

Но планам моим не суждено было сбыться.

Только я вышел обратно на дорогу, чтобы возвратиться в усадьбу, как на неё из густого подлеска бесшумной стремительной тенью выскочил зверь.

Глава 4. Двумя годами ранее

Санкт-Петербург

– Знаете, Никон Архипович, мне нравится ваше предложение. Этот вопрос, так или иначе, всегда оставался для нас нерешённым. С годами он утратил остроту, но хорошо бы поставить в нём точку. Верно? – спросил дородный лощёный мужчина, сидевший в кресле за огромным столом. Его звали Константин Сергеевич Осмолов. Вопрос он адресовал младшему брату – Фёдору Сергеевичу, похожему на него, только без седины в волосах.

Тот сидел напротив и дымил в задумчивости сигарой.

Фёдор Сергеевич выпустил густой сизый клуб и произнёс:

– Соглашусь. Дело деликатное. И мы готовы в нём поучаствовать. Наш интерес в нём понятен, но хотелось бы узнать, что вы хотите получить от этого предприятия?

Братья Осмоловы были племянниками по матери известного и таинственно пропавшего промышленника Стужина. И самое главное – являлись его наследниками. Люди предприимчивые, они к моменту пропажи дяди уже имели солидный капитал, занимались поставками табака по всей империи и открыли несколько розничных магазинов в нескольких крупных городах.

Когда Стужина и его дочь признали официально пропавшими, Осмоловы вступили в наследство, но продолжать труды родственника не стали, предпочтя заниматься тем, в чём они разбирались. Братья довольно выгодно продали заводы и рудники дяди его конкурентам, а на вырученные деньги развили своё дело, построив несколько новых табачных фабрик, обширные складские помещения, и открыли несколько розничных магазинов в крупных городах империи.

Табачный лист им поставлялся с Кавказа, из Крыма и Турции. Особым спросом в высших кругах общества пользовались сигары, которые братья везли с Кубы и Филиппин. Их последним приобретением стало большое грузовое судно для собственной перевозки сигар и особенно качественного табачного листа из-за океана.

И хотя наследниками они стали вполне официально и с полученным наследством действовали исключительно в рамках закона, всё же их тяготил факт, что тело дяди так и не найдено, и смерть его не подтверждена. Им хотелось получить определённость в этом вопросе. С одной стороны, как деловым людям, с другой стороны – как родственникам. Собственно, они любили и уважали дядю и никогда не желали ему смерти ради получения наследства.

Меж ними, естественно, обсуждался вопрос, что будет, если родственник вдруг обнаружится. Средства Стужина, вложенные в их дело, работали и приносили прибыль. Так что, если бы дядя нашёлся, он мог получить свой капитал обратно, да ещё и с процентами. Но он не нашёлся.

Никон Архипович Суздалев, которому адресовал вопрос Фёдор Сергеевич, помолчал, собираясь с мыслями, и ответил:

– Как я вам уже сказал, я еду в экспедицию в те края. Медицинский департамент Министерства внутренних дел посылает меня изучить эпидемиологическую обстановку в местных поселениях и стойбищах коренных народов.

История Стужина меня заинтересовала. И я думал, что, покончив с делами, я мог бы взяться за разгадку тайны. Однако я не знаю, насколько это затянет моё возвращение, да и к тому же мне придётся понести определённые расходы, к которым я, честно сказать, не готов лишь любопытства ради. Вот я и подумал, что, если вы согласитесь поучаствовать финансами, возможно, мы сможем поставить точку в этом запутанном деле.

– Полагаю, у вас уже имеются расчёты? – осведомился Фёдор Сергеевич. – О какой сумме идёт речь?

Суздалев достал из внутреннего кармана сложенный пополам лист со сметой расходов, протянул собеседнику и добавил:

– Естественно, я не могу вам гарантировать, что тайна будет разгадана, но результаты моего расследования представлю вам в полном объёме. Если же по каким-то причинам я не смогу добраться до Ирия, то я верну вам остаток за минусом фактически израсходованных средств. Правда, за достоверность полученных в ходе экспедиции сведений я могу поручиться только моим честным словом и репутацией.

– Этого нам вполне достаточно, Никон Архипович, – сказал Осмолов-младший, пробежался глазами по списку и заметил: – Да и сумма в ваших расчётах весьма скромная. Я полагаю, мы сможем её увеличить, чтобы учесть непредвиденные расходы.

Он протянул листок брату, тот выпустил клуб дыма, стрельнул глазами в итоговую строку и кивнул.

Фёдор Сергеевич продолжил:

– А о размере премии мы договоримся по вашем возвращении, в зависимости от результатов экспедиции. Идёт?

– Идёт, – ответил Суздалев и улыбнулся. – Осталось дело за малым – вернуться.

Они ещё некоторое время обсуждали детали, после чего расстались, скрепив свой договор крепкими рукопожатиями.

Глава 5. Суздалев

Волк.

Я замер, вглядываясь в зверя. Удивительно, что он вышел вот так – не таясь. Хищник смотрел на меня, поводя головой из стороны в сторону, пасть раскрылась, бока тяжело вздымались и опадали, как после долгого бега.

Рука моя невольно потянулась к винтовке, висевшей на плече, но остановилась. Я не хотел столкновения и решил не делать резких движений, чтобы не дать животному лишний повод напасть. Деревья совсем близко.

Пожалуй, успею забраться.

Если понадобится, можно пристрелить его, сидя на ветке. Но вдруг обойдётся.

Волк постоял, ворочая головой, и вдруг потрусил ко мне. Он двигался как-то неестественно – бежал небыстро, часто останавливался. Он забирал то влево, то вправо, хвост поджал, голову клонил к земле. Я заметил, как из его пасти срывается на землю слюна.

Бешеный!

Только этого ещё не хватало! Один укус – и меня ждёт верная, мучительная смерть.

Я ринулся к ближайшему дереву. Нижняя ветка росла высоко, но я допрыгнул, подтянулся рывком, и тут она неожиданно обломилась.

Приземление почти удалось, но под ногу попался камень, я потерял равновесие и перекувыркнулся через спину. Время шло на секунды. Мосинка как бы сама спрыгнула с плеча и удобно легла в руки. Глаза моментально нашли цель. Зверь сбежал с дороги, нас разделяло шагов двадцать и полоса редких кустов. Не лучшая позиция для стрельбы, но выбирать не приходилось.

Присев на одно колено, я прицелился, задержал дыхание и нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел. Приклад привычно толкнул в плечо. Волк дёрнулся, коротко взвизгнул, но продолжил бег.

Промазал!

Передёрнуть затвор для нового выстрела не получилось. Похоже, его заклинило. Я чертыхнулся, отбросил винтовку на землю и выхватил из кобуры наган.

Щёлк – курок взведён.

Я отступил на шаг, прижавшись к стволу дерева спиной. Нас разделяло всего десять шагов. Зверь проламывался сквозь кусты. Голова с ощеренной пастью вынырнула из поросли. Пять шагов.

Пора!

Выстрел.

Волк будто налетел на невидимое препятствие и неуклюже ткнулся мордой в землю.

Попал!

Пуля вошла в череп, разворотив его на выходе.

Моя взяла!

Повезло.

Я перевёл дыхание и подошёл поближе рассмотреть трофей. Его левый бок пересекал росчерк первой пули, оставившей на шкуре длинную кровоточащую борозду.

А ведь мог и с первого раза уложить!

Практиковаться тебе нужно, Никон Архипович!

Осознание близости смерти, как всегда, пришло немного запоздало. Как всё же хрупка человеческая жизнь, и как сильно она зависит от случая и удачи. Ещё минуту назад у тебя всё в порядке, жизнь прекрасна, и ты ещё не знаешь, но бешеный зверь уже бежит тебе навстречу.

Впрочем, долго подобные мысли держать в голове вредно, особенно когда путешествуешь один в тайге. Неуверенность порождает страх, а страх – панику. Верная дорога к смерти.

Я присел, привалившись спиной к дереву, чтобы отдышаться и унять лёгкую дрожь в теле. Я читал несколько лет назад статью поляка Цыбульского из Ягеллонского университета в Кракове, который описывал причину этой дрожи выработкой надпочечниками физиологически активных экстрактов.

Что ж, если верить Цыбульскому, с моими надпочечниками, похоже, всё в порядке.

Передохнув, я поднялся, подобрал винтовку и разобрался с затвором. Потом перезарядил её и наган. Порядок. Можно возвращаться.

Я вышел обратно на старую дорогу и зашагал по направлению к Ирию.

Несмотря на то, что инцидент окончился для меня благоприятно, расслабляться не стоило. Бешенство – не врождённый порок, а инфекция. И раз есть один заражённый волк, значит – могут быть и другие.

Конечно, вряд ли эта зараза явилась причиной гибели Ирия. Вероятность того, что всех обитателей усадьбы покусали бешеные звери, крайне мала. Люди на службу к Стужину нанимались бывалые, они не могли не знать об опасности. Да и профессор наверняка знал о бешенстве и, вернувшись из усадьбы в Тальминск, оповестил бы об этом власти. Так что версию о бешенстве можно пока не рассматривать.

Я шёл не быстро, немного прихрамывая, так как подвернул ногу при падении, и она давала о себе знать.

Плохо, конечно, что пришлось стрелять. Если в этих местах до сих пор живёт тот, кто погубил Ирий, он наверняка теперь знает о моём присутствии. Да и пропажа отряда авантюристов-мародёров не добавляла желания выдавать себя.

Два года я собирал сведения о произошедшей тут трагедии. Разрозненные фрагменты причудливой мозаики, которая никак не укладывалась в голове в целостную картину. Не хватало каких-то важных частей. Я очень надеялся их найти в усадьбе. Нужно будет обыскать комнаты жильцов, библиотеку, подвал и лабораторию профессора. Особенно лабораторию.

Лес расступился, и я вышел на уже знакомый луг перед усадьбой. Здесь ничего не изменилось.

Нога всё ещё побаливала. Я решил, что исследованием окрестностей, пожалуй, продолжу заниматься завтра, а сегодня осмотрю, насколько позволит время, дом.

От этих мыслей отвлекло недовольное бурчание в животе.

Похоже, пора подкрепиться.

Как и прошлой ночью, огонь решил не разжигать. Конечно, мои выстрелы могли уже выдать меня, но если нет, то лишняя мера предосторожности не помешает. Мне не трудно провести ещё день без огня. Ночи пока не стали холодными, да и запас сухого пайка ещё какой-никакой оставался. Дальнейшая разведка покажет, стоит ли таиться, и ждут ли меня тут какие-то другие опасности, кроме тех, которые обычны в тайге.

Подойдя к особняку, я осторожно зашёл на крыльцо, достал наган и тихо приоткрыл дверь. Ничего подозрительного. Покрывало пыли на полу всё так же хранило лишь мои следы.

Перекусить я решил в гостиной, где провёл ночь, мысленно назначив комнату на роль моего лагеря. Почему-то не хотелось занимать комнаты прежних обитателей усадьбы. Пусть и давно заброшенные, они всё же хранили память о хозяевах.

Глупо, но чувство незваного гостя не покидало меня.

Я подошёл к вещам, устроенным на поняге. Жители городов носят вещи в сумках, чемоданах и саквояжах. Но это не годится в путешествии. Руки отсохнут нести. В тайге используют понягу – деревянную рамку с полкой внизу, на которую ставят поклажу. От рамки идут лямки – плечевые и поясные. Сама рамка изогнута по форме спины. Бесценное приспособление, если идёшь в долгий поход. Я представил себя бредущим сквозь чащу с саквояжем и усмехнулся нелепости этой картины.

На поняге покоился большой тюк из превосходной парусины. Я сам изобрёл его конструкцию, добавив по бокам петли, куда можно приладить топорик, небольшую лопату или геологический молоток, в зависимости от цели похода. Сверху имелся клапан, не позволяющий воде заливаться внутрь во время дождя. Ведь сухость вещей и продуктов – чуть ли не самое важное в успехе любого путешествия.

Запустив руку в рюкзак, я вытащил оттуда пару галет, несколько тонких полос сушёного мяса и присел на диван, чтобы насладиться трапезой. Ел не спеша, запивая из фляги маленькими глотками.

После трапезы из рюкзака явились на свет божий кисет и трубка. Табак мне презентовали ещё в Петербурге Осмоловы, и он пришёлся мне очень по вкусу.

Я взял со стола бутылку вчерашнего коньяка и сделал глоток, после чего закурил, прикрыв глаза. Что и говорить: с прикрытыми глазами, сидя на роскошном диване, попивая дорогой коньяк и покуривая превосходный табачок, можно легко представить, что я нахожусь в частном клубе столичного высшего общества.

Утреннее происшествие с волком немного выбило из колеи, и сибаритский привал позволил успокоить нервы. В конце концов, не каждый день отбиваешься от бешеного зверя. Даже с моим опытом это случилось впервые.

После отдыха нужно осмотреть комнаты. И в первую очередь мне хотелось найти лабораторию профессора Вернера.

Ирий неслучайно возник именно тут. В озере существовала какая-то аномалия. Двенадцать лет назад она помогала больной девочке бороться с приступами безумия, а затем превратила окрестности Ирия в бесприютную картину, лишённую радости.

Первое, что приходило в голову, – я имею дело с каким-то событием, неизвестным науке явлением, которое могло изменить судьбу обитателей усадьбы. Никаких определённых построений и выводов разум мой не делал, но интуиция подсказывала, что ключ к разгадке может обнаружиться в записях профессора.

Впрочем, как писал классик, есть много под луной такого, что и не снилось нашим мудрецам. Мозг настойчиво требовал дополнительные сведения для анализа, а сведения, как известно, сами к тебе не приходят.

Начать разведку стоило с первого этажа. Скорее всего, там и находилась лаборатория. Хорошо бы успеть осмотреть её до темноты. Возможно, найдётся что-то интересное.

Я спустился в холл. Из него влево и вправо уходили два длинных коридора. После короткого раздумья выбрал левый. По его сторонам имелись двери. Я решил дойти до конца и производить осмотр в обратном порядке, начав с самой дальней из них. Коридор окончился большой двустворчатой дверью.

Я потянул створки на себя, и они с лёгким скрипом подались, открывая моему взгляду обширное пространство кухни. Ряды шкафов с многочисленными дверцами и полочками перемежались с открытыми участками стен, куда ввинтили крючки, на которых висела разная утварь: половники, вертела и какие-то хитрые приспособления, названия которых человеку, питавшемуся большую часть жизни сушёным мясом и галетами, знать не положено. Отдельный ряд крючьев хранил обширную коллекцию тесаков и разделочных ножей.

Когда-то я читал, как известный драматург Чехов утверждал, что если ружьё висит на стене в пьесе, то оно обязательно должно выстрелить. Это замечательное наблюдение весьма некстати всплыло в голове, и я подумал, что предпочёл бы оставить все эти тесаки бессмысленной и немотивированной декорацией моей истории в надежде, что Судьба не знакома с трудами Чехова.

У противоположной от двери стены во всю её длину располагалась печь внушительных размеров. Я подошёл поближе, любуясь цветными орнаментами на голландских изразцах, покрытых глазурью. На металлических деталях стояли клейма собственных заводов Стужина. Похоже, промышленник гордился своим делом и не сомневался в качестве, раз не стал заказывать детали из-за границы.

Похвально.

На печи стояли кастрюли и сковороды. При желании здесь можно развести огонь и готовить. Но я слишком ленив и непритязателен в еде, чтобы тратить время на кухне.

Во всём помещении царило запустение. Толстый слой пыли покрывал это некогда уютное место. Кое-где со шкафов и потолка свисали клочья паутины, а на металле появились пятна ржавчины – следы, оставленные неумолимым временем.

Прохаживаясь вдоль стен, я открывал наугад дверцы шкафов, находя там посуду и испортившиеся продукты, превратившиеся буквально в прах, или бесформенные высохшие комья чего-то, что невозможно определить по прошествии стольких лет. Ничего ценного не попалось, не считая соли, лампы и запаса фитилей и масла к ней, хранившегося в плотно запечатанном сосуде. Теперь можно не экономить соль, набрав её на обратный путь здесь, а вечера коротать при свете лампы.

Я решил не задерживаться на кухне и, прихватив лампу с маслом и фитилями, отнёс их в гостиную к своим вещам, чтобы не искать потом в потёмках. Потом снова спустился вниз, но в этот раз решил проверить, чем заканчивается правый коридор.

В конце его также обнаружилась массивная двустворчатая дверь. По счастью, тоже незапертая. Войдя внутрь, я оказался во впечатляющей лаборатории. Это был настоящий храм науки. Думаю, что многие университеты мира позавидовали бы оснащённости рабочего места немецкого химика, уехавшего в таёжную глушь. Я ожидал чего-то более скромного, но открывшееся мне зрелище походило на чертоги Гефеста, если бы античный бог жил в наше время.

Я прошёлся среди запылённых стеллажей, шкафов и стендов с приборами и приблизился к окну, под которым стоял массивный рабочий стол, окружённый полками с плотными рядами книг. В неясном свете, падавшем сквозь грязные стёкла, с трудом угадывались названия на корешках.

Однако я искал нечто совершенно определённое, что упустили полицейские стражи, когда посещали последний раз усадьбу.

На ближайшем стеллаже стояло множество одинаковых тетрадей. Я полистал одну, другую – это оказались протоколы опытов. Не то. Поиски продолжились. По иронии судьбы повезло мне на самой последней. Когда я смахнул пыль и прочитал название, губы мои непроизвольно растянулись в улыбке.

Ну вот. Кажется, я нашёл, что искал.

Глава 6. Двумя годами ранее

Санкт-Петербург

Экономка взглянула на пришедшего посетителя: одет прилично, вид опрятный, статная фигура и приятное лицо. Да и возраст его не подходил для студента.

Не обнаружив ничего подозрительного, она спросила:

– Что вам угодно, сударь?

– Я бы хотел увидеть профессора. В университете мне дали его адрес. Могу я с ним встретиться?

– Как о вас доложить?

Пришедший извлёк из кармана визитную карточку и протянул женщине:

– Вот, пожалуйста.

На карточке значилось: «Никонъ Архиповичъ Суздалевъ».

Экономка перевела взгляд на господина, стоявшего перед ней, и ответила:

– Извольте подождать тут, сударь. Я доложу.

Через пять минут Илья Петрович Иванов встречал гостя в комнате, которая являла собой хрестоматийный образец профессорского кабинета: по периметру стояли шкафы с фолиантами научных трудов на разных языках, несколько картин украшали свободные участки стен. На небольшой этажерке имелось подобие кунсткамеры с различными диковинками, видимо, найденными учёным либо подаренными ему студентами или коллегами. Илья Петрович был палеонтологом и, как и следовало ожидать, страстным коллекционером окаменелостей.

Картину дополнял массивный старинный стол, заваленный какими-то рукописями и черновиками, и три таких же старинных одинаковых кресла: одно – для хозяина, два – для его посетителей.

Илья Петрович усадил гостя в одно из кресел, а сам уселся в гостевое напротив.

Предложив Суздалеву кофе и получив утвердительный ответ, он отправил экономку на кухню, а сам с любопытством поглядел на визитёра и первым заговорил:

– Итак, Никон Архипович, чем обязан?

Суздалев вздохнул, задумчиво улыбнулся и ответил:

– Видите ли, Илья Петрович, я пришёл к вам по вопросу довольно непростому и деликатному одновременно. У меня необычный род деятельности. Я – путешественник.

– Ну, полно, кто же не знает вас в среде просвещённых людей? Благодаря вашим книгам вы сейчас знамениты. Всего месяц назад с большим интересом читал ваши дневники из последней экспедиции. Нахожу их весьма занятными.

Суздалеву польстила похвала профессора и даже немного смутила. Перед ним сидел известный учёный, и Никон Архипович и представить себе не мог, что его скромные труды служат не только развлечением для праздного светского общества, но и находят читателей в высших сферах научной элиты.

Иванов меж тем продолжил:

– Вам требуется консультация по какому-то вопросу, относящемуся к палеонтологии?

– В том-то и дело, что нет.

Брови профессора от удивления приподнялись, а его гость виновато развёл руками.

– Я пришёл по поводу вашего друга, ныне покойного. Я, увы, не имел возможности поговорить с ним лично. На кафедре мне посоветовали обратиться к вам, как самому близкому другу. Я имею в виду Августа Альбертовича Вернера.

– А, понимаю, – грустно улыбнулся Илья Петрович. – Вам правильно отрекомендовали меня. Мы действительно близко дружили.

Профессор на несколько мгновений замолчал и продолжил:

– По счастью, срочных дел у меня на вечер не имеется, и я с удовольствием помогу вам, так как вы пробудили моё любопытство.

– Чем же, позвольте узнать?

– Как известно, профессор Вернер был химиком, и вряд ли вы пришли ко мне с каким-то вопросом о химии. Было бы логично задать его на кафедре, которую вы посетили, его же коллегам. Стало быть, вопрос личного характера, но на биографа вы не похожи. Да и с чего бы путешественнику вроде вас писать биографию учёного?

Суздалев улыбнулся:

– Всё верно. Но, как я уже сказал, вопрос деликатный. И начать стоит, пожалуй, с того, что я представляю интересы наследников промышленника Михаила Николаевича Стужина. Вы слышали о нём?

– Ах, это… – понимающим тоном ответил палеонтолог. – Ну, конечно же. Эта тёмная история здорово подкосила Августа. Целый год после возвращения из Сибири он был не в себе. Отмалчивался и не хотел обсуждать поездку.

– Его что-то там напугало?

– И да и нет, – Иванов нахмурился и замолчал, будто взвешивал следующие слова.

– Поделитесь со мной? – попросил Суздалев. – Мне будут ценны любые сведения касательно этого дела. Если, конечно, ваш покойный друг не завещал вам хранить его рассказ в тайне, или если вы не думаете, что это как-то повредит его посмертной репутации учёного или человека.

Некоторое время Никон Архипович выжидающе смотрел на Илью Петровича, а тот погрузился в раздумья.

Видимо, взвесив все обстоятельства, профессор, наконец, решился:

– Пожалуй, я расскажу всё, что знаю. Обстоятельства этой истории и правда туманны и при определённом толковании могут кинуть тень на моего друга. Поэтому я хочу сразу вас уверить: Август считался всеми человеком в высшей степени порядочным и имел репутацию учёного, который наиглавнейшей ценностью в научных исследованиях почитал добросовестность. Попрошу вас держать эти два факта в голове, когда вы услышите мой рассказ.

– Разумеется, – Суздалев кивнул с совершенно серьёзным видом.

Илья Петрович испытующе посмотрел на него, но, не заметив в собеседнике и намёка на фальшь, снова заговорил:

– У нас в университете ходили разные пересуды, почему профессор Вернер оставил кафедру химии и решил поехать со Стужиным в Сибирь. Те, кто знал его плохо, полагали, что дело в деньгах. Дескать, богатый промышленник ради своей прихоти заманил известного учёного быть советником в личных вопросах, а тот, в свою очередь, оставил академическую науку ради развлечения и прожектов очередного сумасбродного богатея. Однако скажу вам со всей ответственностью, что эти люди очень далеки от истины. Мой друг отличался добротой и кротостью, и хотя его до глубины души тронула история отца, который готов положить любые средства на здоровье дочери, всё же не это и не деньги были главным его мотивом. Он верил, что начинание Стужина имело благородные цели. Безусловно, как отец, он, разумеется, хотел вылечить Софью. Кажется, так звали несчастную девочку. Но этим желание Михаила Николаевича не ограничивалось. Он хотел найти способ вылечить всех людей, страдающих душевными недугами. А вы знаете, как ныне обстоят дела в этом вопросе?

– Да, знаю, – Суздалев вздохнул. – Я сам врач. Хоть и не по этой специальности. Но в целом мне известно, что человечество только-только начинает приоткрывать тайны мозга, а к разгадке излечения душевнобольных не приблизилось вовсе. Всё, чего мы пока достигли, – смогли лишь описать некоторые болезни и по возможности обеспечить достойным уходом нуждающихся, если у несчастных или их семей имеются на то средства.

– Именно! – с горячностью подхватил Илья Петрович. – Но Август не верил в термин «душевнобольные». Да, собственно, он и в душу не очень верил. Его холодный, рациональный немецкий взгляд на вещи сформировал у него уверенность, что причина повреждения рассудка в каких-то физиологических изъянах, возможно, связанных с ходом биохимических процессов нашего организма в целом или мозга в отдельности. Когда он услышал от Стужина, что в Сибири есть озеро, вода которого помогает его душевнобольной дочери, он буквально загорелся желанием изучить этот феномен и разобраться, что именно содержит вода и почему она лечит. Ведь если он найдёт средство от болезней мозга – это будет сенсация! Революция в медицине!

– Вне всякого сомнения, это так, – подтвердил Суздалев, слушавший Илью Петровича очень внимательно и, как показалось профессору, с большим интересом.

Поэтому учёный воодушевлённо развил мысль:

– Стоит ли удивляться его согласию, когда вместо разовой экспедиции Стужин предложил Августу устройство научного стационара, оборудованного по последнему слову современной науки, и возможность проводить исследования на месте, да ещё и имея для опытов согласного пациента.

– А Софья не возражала? Или просто покорилась воле отца?

– Насколько я понял, большую часть времени девочка мыслила ясно. У неё случались тяжёлые помутнения рассудка, однако болезнь свою осознавала и очень хотела от неё избавиться.

– Понятно. Прошу вас, продолжайте.

– Как я и сказал, Август видел в предложении промышленника не способ сделать карьеру или сколотить состояние, а возможность совершить великое открытие на благо всего человечества. Это та категория исследователей, которые не озабочены получением регалий или стяжанием великого богатства. Даже перспектива войти в историю не так привлекала его. Наука в чистом виде и благо людей. Квинтэссенция гуманизма. Ах, что за человек! Знали бы вы, как его любили студенты!

Иванов на некоторое время замолк, достал платок и промокнул платком навернувшиеся на глаза слёзы гордости за друга. Суздалев деликатно молчал, ожидая, когда учёный справится со своими эмоциями.

Тот с грустью вздохнул и заговорил:

– Август договорился, что покинет кафедру на время. Неопределённое, впрочем. Но авторитет учёного значил так много, что его уверили: он сможет вернуться к своим лекциям в любое удобное для него время. Потом, когда Ирий достроили, он с Михаилом Николаевичем отправился в Сибирь. Я долгое время не получал от него вестей. Понятное дело, жили они в уединённом месте, без постоянной связи с ближайшим городом. Да и зная моего друга, предположу, что он просто увлёкся работой и по рассеянности забывал мне писать.

– А когда вы в следующий раз увиделись с ним? – поинтересовался Суздалев.

– Это случилось примерно через полгода после его отъезда. Он приехал ко мне в один из выходных. Я поразился, увидев Августа. Он осунулся, постарел, вид имел неопрятный, будто перестал следить за своей внешностью. Но это не главное. Более всего меня поразила его подавленность. Я начал расспрашивать о поездке и об исследованиях. Но он отвечал без интереса, привычного, когда он говорил о работе. Я заметил, что его что-то тревожит и мучает. Ему хотелось кому-то открыться, но что-то мешало этому.

Позже, когда он немного оправился от пережитого потрясения, Август кое-что рассказал... История, впрочем, не проливала свет на судьбу усадьбы, так как некоторые события он объяснить затруднялся, а некоторые мои вопросы остались без ответов, или ответы он дал туманные, что несвойственно той ясной и чёткой манере Августа изъясняться, к которой так привыкли знающие его люди.

– Насколько мне известно, Стужин и профессор благополучно добрались до Ирия. И некоторое время дела в усадьбе шли хорошо.

– Всё так. Август рассказал, что разместились они с удобством, жильё роскошное, лаборатория прекрасно оснащена, и его исследования свойств воды из озера, хоть и не быстро, но продвигались. Софье действительно становилось лучше. Шли испытания, ставились опыты. В какой-то момент ему показалось, что он нашёл ниточку, которая, возможно, приведёт его к выходу из лабиринта этой научной загадки, но… – Илья Петрович неожиданно умолк и погрузился в себя.

– Но… – подбодрил Суздалев, которому не терпелось добраться до сути.

– Вы знаете, он сам толком не мог сформулировать, что произошло потом. Началась странная череда событий: сначала пропал один из охотников, потом любимый пёс Софьи. Затем появились какие-то странные фигурки из веток на берегу озера. Дальше становилось хуже: люди продолжали пропадать или умирать.

– А как они умирали? – не удержался от вопроса Суздалев.

– По-разному. Женщины погибли от неизвестной болезни, а мужчины пропали. Но дальше случилось и вовсе непредвиденное – вода в озере начала меняться.

– Она перестала помогать Софье?

– В том-то и дело, что нет. Софье становилось лучше, хотя анализы показывали существенное изменение состава. Я не очень понимаю в тонкостях химии, но Август говорил, что сделанные им прежде выводы оказались неверными. Если бы первоначальная гипотеза подтвердилась, то состояние Софьи должно было ухудшиться, и ей ни под каким видом не следовало пить воду из изменившегося озера. Но новый состав воды оказывал более сильный положительный эффект на здоровье девочки, вопреки прежней гипотезе.

– Любопытно. Но почему всё же профессор вернулся, не окончив свои труды?

– Это самая необъяснимая часть истории. Он рассказал, что перемены начали происходить и с Михаилом Николаевичем. Он стал подозрителен и резок с дочкой. Временами куда-то пропадал. Несколько раз между ним и Софьей происходили ссоры. Что до того момента считалось немыслимым для всех, кто знал Стужиных. Ведь любовь отца к дочке служила притчей во языцех. Промышленник так обожал девочку и так потакал ей во всём, что невозможно представить, чтобы он не то что гневаться, но даже голос не мог на неё повысить. В какой-то момент он объявил профессору, чтобы тот прекратил давать Софье воду до окончания исследований. Август возражал и говорил, что видит положительный эффект, но Михаил Николаевич не уступал уговорам и не желал слушать доводы моего друга.

– Это Стужин выслал его из Ирия?

– Выслал – не вполне подходящее слово, и сейчас вы поймёте почему. Август имел характер мягкий и первое время послушал Стужина. Но мой друг стал замечать, что состояние Софьи ухудшается. Он несколько раз заговаривал с Михаилом Николаевичем о том, что для девочки важно возобновить приём воды, но тот оставался непреклонен. Дело дошло до того, что промышленник после одного из таких споров заявил, что если Август Альбертович соизволит ещё раз поднять этот вопрос, то он готов компенсировать ему все издержки и отправить обратно в Санкт-Петербург, а исследования свернуть.

Как я и говорил, мой друг мечтал сделать важное для человечества открытие, поэтому долгое время колебался, не смея перечить Стужину ради продолжения своих научных изысканий.

– Но в какой-то момент что-то толкнуло его на решающий конфликт?

– Именно так. Причиной явилась Софья. Как я и упомянул в начале, большую часть времени она была прелестным ребёнком, и я уже говорил, осознавала свою болезнь и хотела излечиться. После запрета отца она несколько раз приходила к Августу, упрашивая дать ей воду. Поначалу мой друг отказывал ей, ссылаясь на распоряжение Михаила Николаевича и советуя объясниться с отцом, чтобы уговорить его продолжать лечение. Но девочке становилось всё хуже, к приступам безумия добавились ужасные головные боли. После одного из них она снова пришла к Августу, умоляя дать ей воду. Она пообещала, что найдёт способ покончить с собой, если он ей откажет.

– А почему она сама не набирала воду из озера и не пила?

– Ах да… совсем забыл упомянуть! Память уже не та, – пожаловался Илья Петрович, – подводит временами. Последние дни Стужин следил за ней и не выпускал из дома, а в своё отсутствие запирал её в комнате.

– Но профессор не вытерпел и ослушался Михаила Николаевича?

– Верно. Он тайно дал воду девочке во время сильного приступа, который немедленно прекратился после этого. И Август рассудил, что ничего дурного он не делает. Более того, он твёрдо знал, что поступает правильно, а распоряжение Стужина считал ошибкой. Но Михаил Николаевич узнал об этом и страшно разгневался.

– Это и послужило причиной возвращения профессора в Санкт-Петербург?

– Нет, тогда всё обошлось, но, как признался Август, он в первый раз испугался всерьёз. И за себя, и за девочку. Вначале он попытался спорить, приводить свои аргументы, но промышленник и слышать ничего не хотел. Тогда мой друг попросил объяснить причины, по которой тот отказывал Софье в лечении. Но Стужин лишь ответил, что это личное семейное дело, и следующее ослушание его прямого наказа в отношении дочки может привести к роковым последствиям. Сказано это было таким тоном, что Августу стало не по себе. Он не пытался более давать девочке воду. А Софью Стужин стал опекать ещё сильнее.

– Довольно странно, – заметил Суздалев. – По словам людей, знавших его, промышленник имел репутацию человека рассудительного, спокойного и безмерно любящего единственную дочь. Что же могло так изменить его?

– Как я уже упоминал, в Ирии стали умирать и пропадать люди. Возможно, Стужин что-то знал или догадывался о причинах их несчастий. Возможно, произвёл собственное расследование. Трудно сказать. Август так увлёкся своей работой, что считал происшествия несчастными случаями, не вдаваясь в подробности и обстоятельства смертей, полагая это делом властей и хозяина. В конце концов, ведь никакие преступления или тем более убийства в поместье не совершались. А пропажа человека в тайге – драма, но не такая уж и редкость.

– Неужели он не заметил, как Ирий стремительно обезлюдел?

– Конечно, заметил. Но Стужин успокоил и сказал, что ничего страшного в этом нет, что в город послан управляющий, и вскоре прибудут новые поселенцы, а среди них и доктор, который будет тщательно следить за здоровьем всех обитателей усадьбы.

– Что же тогда послужило причиной отъезда профессора?

– Софья, конечно же. Последние несколько ночей её мучили приступы. Она кричала и стучала в запертую дверь, попеременно требуя и прося, чтобы её выпустили. В последнюю ночь мольбы о помощи стали так неистовы и отчаянны, что Август не выдержал и пошёл в лабораторию, где он набрал для девочки воды. Он уже подошёл к её спальне и полный решимости собрался взломать дверь, и чуть не лишился чувств, когда пуля вошла в дверной наличник прямо над его ухом.

В коридоре стоял Стужин с револьвером в руке. И хотя он не кричал и не буйствовал, но тон не оставил сомнений: если мой друг не подчинится – его ждёт верная смерть. В тот момент в Ирии оставались только он и Стужины. Август провёл остаток бессонной ночи у себя, а утром пришёл Михаил Николаевич и уговорил покинуть усадьбу немедленно. Он даже привёл ряд вполне логичных доводов, с которыми моему другу пришлось согласиться.

«Август Альбертович, – произнёс промышленник, – к моему великому сожалению, пути наши сейчас расходятся. Я не могу объяснить вам всех причин моего решения. Да вы, скорее всего, в них не поверите. Возможно, нам будет суждено ещё встретиться. И если мне удастся решить возникшие тут трудности, я обязательно извещу вас, а скорее, даже появлюсь лично с самыми подробными объяснениями для вашего суда о правильности моих поступков. Возможно, мне даже получится снова убедить вас вернуться и продолжить исследования, ведь мы оба понимаем, какую важность они имеют. Я надеюсь, всё так и будет. Но сейчас я вынужден потребовать от вас покинуть Ирий немедленно. Софья остаётся со мной. Это наше семейное дело. Собирайте личные вещи, забирайте последнюю лошадь и бегите отсюда так быстро, как только можете. Если вы решите остаться, я не гарантирую, что следующее утро вам посчастливится встретить живым».

– Так описал мне причину своего отъезда Август, – продолжил Илья Петрович. – Кроме того, Стужин попросил его поторопить в Тальминске управляющего, а если того найти не удастся, то отправить в Ирий полицейских стражей.

Август впопыхах собрал вещи, всё самое необходимое, помещавшееся в дорожную сумку. А когда вышел к конюшне, увидел ожидающего Стужина, который придерживал под уздцы осёдланную лошадь. Он помог моему другу усесться в седло, приторочил его сумку и с какой-то торжественной грустью произнёс: «Храни вас Бог, профессор, – и добавил со странной усмешкой: – Впрочем, я сильно сомневаюсь, что Бог в этих местах бывал. Здесь правят другие силы, не знающие нашего Бога».

– Невероятная история, – задумчиво проговорил Суздалев. – Насколько я понимаю, Август Альбертович был последним человеком, который видел Стужина. Интересно, если бы Михаил Николаевич появился в Санкт-Петербурге, профессор согласился бы вернуться в Ирий к своей работе?

– Строго говоря, – заметил Илья Петрович, – Софья, очевидно, последней видела отца. Ведь, полагаю, после того как мой друг уехал, Михаил Николаевич вернулся к ней в дом. А что касается вашего вопроса, то да, думаю, вернулся бы. И в первую очередь из-за Софьи. Ах, если бы вы знали, как его тяготило остаток жизни то обстоятельство, что девочка осталась там, в таёжной глуши, наедине с отцом, который не позволял ей принимать единственное средство, спасавшее девочку от безумия и приступов боли. Он испытывал какое-то странное чувство вины, что бросил её там. Я много раз пытался переубедить друга, что он сам жертва трагических обстоятельств, что ничего дурного он не сделал: занимался наукой на благо людей, и что Софью он не бросил, а оставил с родным любящим отцом. Он соглашался со мной и согласился бы окончательно, если бы не тот прискорбный факт, что ни Стужин, ни его дочь так и не вернулись из Ирия и пропали без вести. «Возможно, – говорил Август, – если бы я сумел убедить Михаила Николаевича оставить меня, всё могло обернуться иначе».

– Кто знает? – пожал плечами Суздалев. – Но, возможно, вместо двух сгинувших в Ирии людей их стало бы трое.

– Я говорил то же самое. Но он и не смог избавиться от чувства вины.

– Понимаю. А скажите, Илья Петрович, может, всё же вы помните какие-то подробности о том, какие именно исследования проводил профессор и к каким выводам пришёл?

– Август несколько раз пытался объяснять мне. То ли он слишком увлёкся и погрузился в детали, то ли мои знания химии не столь глубоки, но я так и не смог вникнуть в суть. Впрочем, кое-что, пожалуй, может оказаться для вас полезным. Если вы отправитесь в те края и сумеете попасть в Ирий, поищите журнал, в котором Август фиксировал ход опытов и личные наблюдения. Он очень сокрушался, что от страха за свою жизнь и переживаний за Софью совсем забыл о своём долге перед наукой. Журнал остался лежать где-то в лаборатории. Вероятно, в нём вы сможете найти какие-то ответы, что помогут раскрыть тайну давней трагедии. И, конечно, коллеги Августа на кафедре будут вам безмерно благодарны, если вы сможете доставить им его записи.

– Ничего обещать не могу, – улыбнувшись, сказал Суздалев, – ведь я ещё даже не отправился туда. Могу лишь уверить, что если мне выпадет удача найти журнал покойного профессора, я обязательно постараюсь его привезти, если позволят обстоятельства.

В этот момент в кабинет вошла экономка и пригласила:

– Илья Петрович, ужин готов. Не изволите ли пройти в столовую с гостем?

Профессор повернулся к Суздалеву и, лукаво улыбаясь, пригласил:

– Ну что, Никон Архипович, я вас рассказом, надеюсь, развлёк. Не откажите старику в удовольствии, развлеките меня и вы за нашей скромной трапезой. Уж больно соблазнительно услышать о ваших приключениях из первых уст. Вы в одной главе своих дневников писали, что встретили какие-то необычные кости среди пустыни…

Глава 7. Журнал профессора Вернера

Прикоснуться к тайне – особый вид удовольствия. После двух лет поисков, встреч с разными людьми, долгих дорог и суровой жизни в таёжных походах я, наконец, приблизился вплотную к разгадке и не спешил погрузиться в чтение, оттягивая момент, когда загадка превратится в знание. Так поступает голодный гедонист, который вернулся домой к изысканному ужину и собирается с чувством и толком насладиться стоящими перед ним блюдами.

В моих руках оказался рабочий журнал профессора Вернера, первый и единственный источник научных сведений об Ирии, написанный непосредственным участником событий. Можно легко понять возбуждение, охватившее меня.

Однако я отложил тетрадь на стол и решил сначала осмотреть лабораторию. Журнал никуда не денется, его чтением можно заняться и позже, когда сядет солнце.

Я двинулся, обходя помещение по кругу. Мелкий мусор захрустел под подошвами сапог, шаги отдавались лёгким эхом.

Вдоль стен высились громоздкие открытые шкафы. На полках рядами стояли пузатые стеклянные колбы и реторты. Одна из реторт была платиновой. Из этого я сделал два вывода: Стужин в самом деле не жалел денег на оборудование, и мародёры сюда не добрались. По крайней мере, те, кто мог бы понять, что перед ними платина или хотя бы серебро.

Между шкафами пристроились этажерки с пузырьками, флаконами и небольшими коробками, в которых хранились реагенты и катализаторы. Все ёмкости с немецкой педантичностью оклеены ярлыками с указанием названия веществ и их массы.

На прикатных столиках лежали различные инструменты: пинцеты, щипцы с длинными ручками, защитные очки, перчатки, горелки и ещё какой-то незнакомый мне инвентарь.

На отдельном стеллаже стояли журналы с протоколами опытов и результатами анализов, пронумерованные на правых уголках титульных листов.

Возле профессорского стола стоял стеллаж, где покоились ряды закупоренных пробирок. На каждой имелась бирка с датой. Внутри налита жидкость, по большей части прозрачная. Но чем позднее стояла дата, тем темнее становилось содержимое пробирок.

Я предположил, что это пробы воды из того самого озера, ради которого построили Ирий. После прочтения журнала, возможно, удастся узнать это наверняка.

Примыкая к рабочему столу, имелся небольшой верстак, на котором стояло чудо современной техники – цейсовский стереомикроскоп. Возле него лежала стопка предметных стёкол. Одно из них вставили в прибор, на нём виднелись остатки высохшего препарата.

Не будь следов времени в виде пыли, паутины и мелкого мусора, падающего из выкрашивавшейся потолочной штукатурки, я бы легко представил, что в работе наступил короткий перерыв, а учёный просто вышел на время. В сущности, теперь, когда мне известна история бегства Вернера, вид оставленной как будто на минутку лаборатории соответствовал моим ожиданиям. Ведь учёный не собирался её покидать.

Я немного поразмышлял, что делать дальше, и решил, что искать зацепки, проясняющие дело, наугад в таком количестве образцов и бумаг не представляется целесообразным. Логично начать с журнала. Если в нём содержится ключ к загадкам Ирия, то после прочтения мне будет понятно, нужно ли вообще искать что-то в лаборатории.

Погода начала портиться. Я поглядел в одно из окон и увидел, как туман медленно оседал на луг. Небо затянуло тучами. В помещении потемнело, отчего оно сразу сделалось неуютным. Первые капли дождя забарабанили по стёклам.

Похоже, сегодня уже нет смысла выходить наружу и мокнуть. Пожалуй, вернусь в гостиную и почитаю журнал.

Я забрал его со стола и вышел из лаборатории, прикидывая, стоит ли мне озаботиться ужином. Можно, конечно, попытаться воспользоваться кухней, но существовал риск, что дымоход забился листвой и ветками за те годы, что особняк простоял брошенным. К тому же я не насобирал валежника, чтобы топить печь.

Ну не рубить же мебель на дрова?

Даже будь я вандалом, для этого нужен топор-колун, а мне он на глаза не попадался.

В итоге я решил, что снова подкреплюсь галетами и сушёным мясом, когда проголодаюсь, а завтра устрою хозяйственный день и налажу, наконец, быт и питание.

Определив таким образом план действий, я поднялся в гостиную и устроился на диване. Немного повозился с трубкой, раскуривая её, и завершил свои сибаритские приготовления к чтению большим глотком коньяка, который уже успел полюбить, отдавая должное вкусу хозяина.

Я пристроил тетрадь на колени и открыл её на первой странице.

Журнал профессора Вернера

Дата: 1-е мая 1898 года

Этим сообщением открываю журнал, который решил завести с началом новой работы.

Прибыли сегодня в Ирий, поместье Михаила Николаевича Стужина. К сожалению, только к вечеру. Потому осмотр лаборатории решил оставить на утро. Уверен, она будет великолепна.

Путешествие продлилось долго, но потраченное время полностью окупилось красотой увиденных в пути мест. В Сибири я впервые, и меня переполняют дорожные впечатления.

Узнал много нового о природе и быте живущих здесь людей. Когда вернусь в столицу, обязательно найду время и, кроме отчёта о моей научной деятельности, напишу путевые заметки лёгкого содержания, без претензии на научность.

Чтобы ничего не забыть и не упустить интересных деталей, я буду описывать всё, что покажется мне достойным внимания. Позже я буду опираться на собранные здесь заметки для более точного изложения истории моего путешествия.

Дата: 2-е мая 1898 года

Сегодня осматривали усадьбу и знакомились с людьми. Нужно отдать должное хозяину: здесь всё устроено замечательно. Дом – не дом, а дворец. Мои покои напоминают княжеские. Я просто утопаю в непривычной мне роскоши. Но это не главное.

Более всего меня поразила лаборатория. Я бывал во многих университетах Европы и могу со всей ответственностью сказать, что едва ли хоть один из них может похвастаться той степенью оснащённости, которой обладает лаборатория Ирия. Я давал рекомендации Михаилу Николаевичу, но не думал, что он столь точно выполнит их все.

Лучшего и желать нельзя: уединённое живописное место, загадка природы, благородная миссия поиска лекарства от неизлечимой болезни и новейшая лаборатория для работы. Что ещё может желать скромный учёный? Михаил Николаевич предугадал все мои желания и даже больше!

Дата: 3-е мая 1898 года

Привёл лабораторию в удобный мне порядок. Часть оборудования, что прибыла с нами, распакована и установлена по назначенным местам.

Ходил сегодня к озеру. Оно необычно. Кажется, в нём никто не обитает. Живущие тут уже пару месяцев работники говорят, что пытались ловить рыбу, но ничего не поймали.

Завтра возьму сачок и поищу каких-нибудь небольших беспозвоночных на мелководье вдоль береговой линии. Конечно, это не моя область, но думаю на досуге собрать коллекцию местных видов. Полагаю, они могут иметь ценность для коллег в университете. Переправлю Илье Петровичу с оказией.

Сегодня взял первые пробы воды у берега на простой химический анализ. Занёс в журнал результаты. Пока ничего необычного, но делать какие-то выводы можно будет лишь по окончании всех исследований.

***

Далее в журнале аккуратной таблицей шли данные, полученные профессором. Я неплохо знал основы химии, так как она являлась одним из обязательных предметов, которые изучаются в академии будущими врачами. Полученные данные описывали кислотность воды и содержание в ней некоторых солей. Также имелись пометки о физических свойствах воды. Отдельной ремаркой Вернер упомянул, что вкус она имеет необычный, приятный, хотя и слабо различимый.

Потом пошла череда дней, где скрупулёзно описывались опыты, которые проводил Август Альбертович: нагревания, выпаривания, смешивания с различными реактивами. В общем, это была рутинная часть журнала, которую я читал бегло, не заостряя внимания.

По сути, записи этой тетради нельзя в полном смысле назвать научным журналом, потому что все результаты анализов и протоколы опытов профессор заносил в отдельные тетради. Здесь же были скорее некоторые выводы и идеи, отображавшие ход научной мысли учёного вперемешку с личными переживаниями. Далее Август Альбертович отложил на время литературный труд, видимо, углубившись в исследования, поэтому следующая заметка личного характера появилась спустя почти три недели.

Дата: 22-е мая 1898 года

Сегодня взял себе отдых.

Днём вернулись геологи-разведчики, работающие на Михаила Николаевича. Они обследовали подножие горного хребта далеко к северу от Ирия. Не вникал в подробности, ибо это вопрос коммерческого интереса промышленника.

Похоже, экспедиция оказалась успешной. Группа прибыла в Ирий в прекрасном расположении духа. Да и Стужин повеселел после разговора с начальником партии.

Накануне разведчики добыли лося, мясо отдали женщинам на кухню, а мужчины отправились в баню смывать дорожную пыль.

Вечером устроили небольшой праздник на открытом воздухе. Перед домом поставили стол, который к ужину накрыли.

Естественно, главным блюдом была лосятина, под которую Михаил Николаевич велел принести превосходное красное вино из своих запасов, для которых в усадьбе устроен отдельный погреб.

Пир удался на славу. Хозяин произнёс тост за процветание Ирия и всего нашего начинания. После чего подарил всем мужчинам прекрасные охотничьи ножи с красивыми ручками из лосиного рога, лезвиями из булата и гравировкой «Ирий» буквами в древнерусском стиле, столь любимом Михаилом Николаевичем. «Первопоселенцам и первопроходцам нашего рукотворного рая!» – так он объяснил символизм своего подарка.

Ножи эти изготовлены на одном из его заводов и являются предметом гордости. Да и стоят они недёшево, судя по всему. Я не разбираюсь в ножах, но бывалые разведчики и охотники восхищались и цокали языками. Мне, естественно, тоже вручили один.

Когда стемнело, развели костёр. Из дома принесли самовар. За чаепитием собралась вся усадьба.

Разведчики развлекали нас рассказами о своих приключениях. Среди них был проводник из народа нэнгов. Мы попросили рассказать его местные легенды, и он охотно поделился ими.

Особенно впечатлили рассказы о борьбе каких-то сверхъестественных сущностей. Я почти уверен, что никто всерьёз не изучал богатейший фольклорный материал этого исчезающего народа. Когда проводник снова окажется в Ирии, я обязательно выкрою день и запишу все его истории, выспрашивая подробности.

Нэнг также сказал, что озеро, которое мы изучаем, возможно, обладает целебными свойствами из-за обитающего в нём то ли древнего духа, то ли языческого бога из рассказанной нам легенды.

Боюсь, такое объяснение Михаила Николаевича не устроит, так как божественную сущность не разлить по пузырькам и не синтезировать в лаборатории, как того желает практический ум промышленника. Поэтому завтра продолжу свои опыты.

Дата: 23-е мая 1898 года

Легенды легендами, но, кажется, я получил первые стоящие результаты. Вода содержит необычные соединения, похожие на органические кислоты, исходя из свойств, которые они демонстрируют; а также соли этих предполагаемых кислот. Но мне они не известны. И, скорее всего, не известны пока никому.

Я попытаюсь выделить эти вещества по отдельности, а затем буду создавать растворы с каждым из них, чтобы понять, какое именно соединение или элемент оказывает лечебный эффект на Соню.

Но это при самом оптимистичном взгляде на будущее. Возможно, окажется, что в отдельности эти вещества не проявляют лечебных свойств, и тогда придётся их комбинировать.

Работа такая сложная и объёмная, что я без иронии могу сказать, что при удачном стечении обстоятельств я сделаю большое открытие, а при неудачном могу до него не дожить, учитывая мой солидный возраст. И кому-то придётся продолжить мой труд.

Нужно будет обсудить с Михаилом Николаевичем приезд сюда хотя бы одного помощника. Я мог бы пригласить одного из моих бывших студентов, закончивших обучение в прошлом году. Там имелась пара талантливых молодых людей с задатками больших учёных. Если бы кто из них согласился, я бы вздохнул с облегчением. С помощником дело пойдёт быстрее. Да и мне будет спокойнее за мои труды, и я перестану оглядываться на отпущенный мне век. А что поделать? Время бежит и с каждым годом начинаешь ценить его сильнее, а под конец жизни и вовсе полагаешь бесценным сокровищем!

Дата: 24-е мая 1898 года

Плавали сегодня по озеру, делая промеры глубин. Ближе к восточному краю имеется глубокий колодец, видимо, карстового происхождения. Длины нашей верёвки не хватило, чтобы достичь дна.

Это уже интересно. Я бы хотел получить образцы минералов из самой глубины, чтобы понять, влияют ли они на состав воды, и если влияют, то как. Мы ещё вернёмся сюда, когда удлиним измерительную верёвку. Впрочем, в усадьбе может и не найтись такой длинной. В любом случае какие-то минералы мы сумели добыть на мелководных участках, так что мне есть пока что изучать и сравнивать.

Я заметил, что мне нравится бывать возле озера. Его близость успокаивает, и я всегда чувствую прилив бодрости и странный подъём душевных сил. Будто это место само подталкивает меня к работе над разгадкой его тайны.

Геологическая партия, пришедшая на днях, после взятого в Ирии отдыха отправилась в город. Михаил Николаевич приходил сегодня узнать, не нужно ли мне чего. Он отправляет распоряжения о своих делах с начальником разведчиков, и если я нуждаюсь в дополнительном оборудовании или реактивах, следующая партия может доставить всё необходимое из города, так как будет проходить через усадьбу и остановится тут на день отдохнуть.

Я написал ему короткий список.

Всё же какой замечательный это человек! Если бы все сильные мира сего так способствовали науке, как далеко вперёд от сегодняшнего дня могло уйти человечество!

***

Остальные майские записи не содержали ничего интересного.

Итак, прошёл месяц, и в Ирии не произошло ничего, и даже признаки беды не наметились. По крайней мере, профессор ничего, вызывающего тревогу, не сообщал в своих заметках. Следующую запись, содержащую наблюдения о жизни в усадьбе, профессор сделал уже в июне.

Дата: 2-е июня 1898 года

Сегодня занимался сбором трав и листьев кустарников, растущих по берегу озера. Возможно, разложение растительных останков служит источником обнаруженных мной соединений. Потребуются опыты, чтобы посмотреть, какими свойствами обладают их экстракты.

Из части собранных образцов составлю гербарии. Попрошу Михаила Николаевича отправить их в Санкт-Петербург. Я не имею глубоких познаний в растениях. Возможно, на кафедре ботаники сочтут мою коллекцию ценной и сумеют определить виды.

Завтра собираюсь отправиться с кем-то из работников в небольшую однодневную вылазку к ближайшей реке.

Планирую там собрать образцы местных минералов, а также сравнить состав воды с водой из нашего озера. Думаю, это отличная возможность побывать на свежем воздухе, сменить вид деятельности и по возвращении взглянуть на свои расчёты новым взглядом.

Дата: 3-е июня 1898 года

Сегодняшний поход вдоль русла реки пришлось отменить. Пропал один из людей усадьбы – Степан. Утром к Дмитрию Трифоновичу, нашему управляющему, пришла жена Степана и сказала, что тревожится. Он ушёл позавчера на охоту ранним утром и не вернулся к вечеру. Не объявился он и вчера. Управляющий с Иваном, другим нашим работником, отправился на поиски.

Что ж, сходим к реке в другой раз.

Тревожусь, как и все, за Степана, но люди тут бывалые, и он не исключение. Надеюсь, всё обойдётся.

Дата: 4-е июня 1898 года

День сегодня печальный. Дмитрий Трифонович с Иваном вернулись. Поиски ничего не дали. Михаил Николаевич сам отправился на поиски с третьим работником, Савелием. Я вызвался помочь, но мне вежливо отказали. Сам понимаю, что с моим здоровьем буду для них только обузой, но и бездействовать как-то невыносимо.

Чтобы отвлечься, погрузился с головой в свои опыты и с нетерпением жду возвращения спасательной группы. Помолюсь за здоровье пропавшего, хоть я и не глубоко верующий человек.

Дата: 5-е июня 1898 года

Вернулись. Результатов нет. Следы, которые нашли Дмитрий Трифонович с Иваном, оборвались у речки. Михаил Николаевич с Савелием других не обнаружили. Кажется, всё же случилось несчастье. Елизавета, жена Степана, весь день рыдает. Другие женщины тоже голосят. Мужчины ходят мрачные.

***

Снова последовал трёхдневный перерыв, в котором ничего о жизни в усадьбе не рассказывалось. Похоже, Степан не нашёлся.

Следующие даты пестрили чередой формул, уравнений и пояснений к ним. Три дня в журнале были заняты научными записями профессора. Затем вновь появились заметки о событиях, произошедших в Ирии.

Дата: 9-е июня 1898 года

Несмотря на сложившуюся ситуацию, сегодня отправились к реке. Собрал некоторые минералы и взял пробы воды. Сделал вечером первые анализы. Определённо, другой состав. Ничего особенного в речных пробах нет, что, впрочем, неудивительно. Вода очень чистая, почти без примесей. Скорее всего, река берёт начало в горах и образуется из ручьёв талого снега.

Видимо, от напряжённой обстановки в Ирии и связанных с ней переживаний у Сони начался приступ. В этот раз в лёгкой форме. Дал ей порцию озёрной воды. Надеюсь, обойдётся и осложнений не будет.

Дата: 10-е июня 1898 года

Решил сегодня взять выходной. Очень уж тяжёлая выдалась неделя. Мне необходим свежий воздух и какое-то движение. Соне с утра полегчало. Болезнь отступила, Слава Богу!

С разрешения Михаила Николаевича я взял её с собой на прогулку. В сопровождении Савелия обошли луг вокруг дома.

Девочка проявляет любознательность. Всё у меня спрашивает. Задаёт столько вопросов, что не успеваю отвечать. А иногда и не нахожу, что сказать, так как сам не всё знаю про эти места.

Учил её собирать гербарии. Соня проявила к этому занятию живой интерес и с усердием мне помогала. Похоже, у меня волею судьбы появился новый студент, хоть и не по моей специальности.

Дата: 11-е июня 1898 года

Соня сегодня преподнесла мне приятный сюрприз. Она уже изучила наш луг вдоль и поперёк и теперь принялась за лес. Они с Савелием ходили к ближайшему ручью, где она собрала замечательную коллекцию растений. Но что самое приятное – нашла на берегу камень с отпечатком какого-то неизвестного мне древнего моллюска. Теперь я вернусь к Илье Петровичу не с пустыми руками!

Рассказал ей, что в Санкт-Петербурге мой хороший друг занимается изучением таких окаменелостей. Она пообещала, что будет с целью искать их для меня. Прелесть, а не ребёнок!

Дата: 12-е июня 1898 года

Соня продолжает свои поиски. Сегодня вернулась взволнованная. Сообщила, что видела восхитительной красоты бабочку. Описала её мне, но я не смог понять, о каком виде идёт речь. Впрочем, я небольшой знаток насекомых.

***

Следующие два дня содержали только столбики формул, некоторые подчёркнуты. Трудно сказать почему, возможно, это были какие-то рабочие гипотезы, которые профессор счёл нужным выделить.

Зато потом в журнале появилась длинная, почти на всю страницу заметка. Почерк профессора потерял аккуратность, как если бы учёный спешил или писал в волнении.

Неужели, наконец, я узнаю разгадку зловещей тайны этого места?

Вряд ли. В дневнике ещё много страниц. Но меня всё равно охватило чувство азарта, как у гончей, взявшей уверенно след.

Дата: 14-е июня 1898 года

Беда! Соня пропала. И как ни печально это признать, виню отчасти себя!

С утра я научил её, как спиртовать насекомых для коллекций.

Она спрашивала меня, есть ли надежда, что увиденная ею на днях бабочка может оказаться новым видом. И я, не покривив душой, ответил, что шансы на это весьма велики, потому что насекомые отличаются многообразием, а эта часть страны изучена пока мало.

Соня захотела узнать, кто даёт названия новым видам. Я сказал, что, насколько мне известно, научные названия им даёт зоолог, который их описывает. Тогда она поделилась, что, если ей удастся изловить необычную бабочку, и та окажется неизвестна науке, Соня попросит учёных назвать её в честь покойной матушки. Меня тронула эта задумка, и я пожелал удачи.

Днём она взяла сачок и пошла в сопровождении Савелия на луг – выслеживать своё будущее открытие.

Погода стояла ясная. День выдался тёплым и безветренным. Поэтому гуляли они долго, временами оказываясь напротив окон лаборатории, попадали в поле моего зрения. Они обходили луг кругами, делая остановки, когда девочка что-то находила. Я несколько раз отвлекался от работы, наблюдая, как Соня орудует сачком и периодически что-то кладёт в небольшую коробку, которую носил за ней скучающий работник.

Потом я увлёкся опытами и перестал за ними следить, а через полчаса Савелий неожиданно постучался ко мне и спросил, не у меня ли Соня. Я ответил, что нет. Савелий встревожился и сказал, что отлучился ненадолго по естественным надобностям и теперь не может её найти.

Я бросил работу, и мы поспешили к Михаилу Николаевичу, чтобы всё ему рассказать. Стужин велел быстро и в подробностях изложить суть, ничего не упуская. Савелий говорил бойко и в основном по делу, зная характер барина.

С его слов, он с утра маялся животом, в конце концов не вытерпел и оставил девочку ненадолго. Она не захотела возвращаться в дом и сказала, что подождёт его перед усадьбой. Дело показалось ему пустячным, и он не стал препираться с господской дочкой, так как в этот момент его скрутило так, что «ноги сами понесли».

А понесли они его в ближайший лесок.

Вернувшись, он обнаружил, что девочки нет, и решил, что она зашла внутрь. Он обошёл все комнаты, спрашивая о ней, но никто её не видел. Тогда он решил зайти ко мне, подумав, что Соня пошла показывать мне новые находки.

Девочку тут же начали искать, верхом и пешими. На беду, почти сразу начался сильный ливень, который продолжался около часа. Собаки не смогли взять след, похоже, все запахи смыло.

Наступила ночь. Мы вернулись в Ирий за фонарями. Все мужчины продолжают поиски и ночью, лишь меня в силу возраста и состояния здоровья Михаил Николаевич оставил обсохнуть и согреться. Но сон не приходит, сижу в комнате в мучительном ожидании. Чтобы как-то себя занять, пишу эти строки и молюсь за здоровье и жизнь девочки…

Дата: 15-е июня 1898 года

Нашлась! Пришла к полудню сама.

Слава Богу! Какое счастье!

Михаил Николаевич провёл в поисках всю ночь и, даже не позавтракав, объезжал заново с утра окрестности в надежде со светом отыскать следы. В Ирий он заехал справиться, не нашлась ли Соня, и дать новые распоряжения на случай, если нет.

Как увидел её – побежал, сгрёб в охапку и даже прослезился. Да я и сам едва справился с подкатившим к горлу комом.

Работники, отряжённые на поиски с раннего утра, возвратились к обеду мрачные. Зашли в дом отчитаться, а тут такая радость!

Начали её расспрашивать, конечно.

История вышла удивительной. Не берусь судить о том, насколько она соответствует истине, принимая во внимание, что в возрасте Сони многие дети склонны фантазировать, а также помня о недуге девочки. Но два неоспоримых факта мы имеем: Соня пропала и сама сумела вернуться.

С её слов, как только Савелий скрылся из виду, она увидела ту самую прекрасную бабочку, которую хотела изловить, чтобы назвать в честь покойной матушки. Она несколько раз пыталась подкрасться к насекомому, но в последний момент это неуловимое создание замечало её и отпархивало в сторону. И ладно бы улетело прочь, но оно продолжало кружить по лугу неподалёку.

Девочка сама не заметила, как очутилась в лесу, перебегая от куста к кусту, буквально на мгновение запаздывая накрыть бабочку сачком.

В какой-то момент насекомое залетело за большой куст, а когда Соня его обошла, то обнаружила, что бабочка пропала.

Тогда только опомнилась и поняла, что очутилась среди деревьев, да так, что усадьбу не видела. Она взобралась на пригорок, но, по её словам, лес был густым, и сколько бы она ни оглядывалась, не могла определить направление, откуда пришла.

Ей показалось, что она знает дорогу обратно и возвращается верно. Но через некоторое время поняла, что уже должна бы давно выйти к лугу. Тогда она начала кричать, но никто не откликался.

Соня испугалась и ускорила шаг, желая быстрее вернуться. Потом побежала и бежала до тех пор, пока не стала задыхаться.

Как мы поняли, ею овладела паника. Она снова начала кричать, но снова никто не отозвался. Какое-то время Соня сидела и плакала. Но потом немного успокоилась и собралась с духом, решив ещё раз испытать удачу и найти дорогу домой.

По несчастливой случайности, похоже, она выбрала неправильное направление.

Через какое-то время её начали мучить жажда и голод, но, к счастью, девочка набрела на ручей, протекавший в небольшой ложбине. Однако чем утолить голод, она не знала.

Меж тем наступил вечер. Соня нашла какие-то красные ягоды и попробовала их съесть. Но вкус их оказался горьковатым, и она проглотила лишь несколько. Бедное дитя совершенно не представляло, как добыть еду, и отчаяние снова вернулось. Позже ей стало плохо. Появилась рвота, начало отказывать зрение.

К тому же у неё начался приступ, и дальше Соня плохо помнила, что делала. В памяти остались лишь небольшие обрывки воспоминаний о моментах, когда сознание прояснялось.

Она куда-то шла, садилась, ложилась отдохнуть, снова куда-то шла. Стало смеркаться. Зрение её совсем ослабло, особенно, когда она пыталась разглядеть что-нибудь вблизи.

В конце концов Соня вышла к краю какого-то оврага и, не заметив, что земля под ногами заканчивается, шагнула вперёд, потеряла равновесие и покатилась вниз по крутому склону. Во время падения ударилась головой и лишилась чувств.

Последнее, что девочка запомнила в тот день: она очнулась от того, что замёрзла и промокла, так как моросил мелкий дождь. Неподалёку лежало огромное сломанное дерево. Ствол не окончательно оторвался от пня, и в этом месте, между стволом и землёй, имелось пространство, куда Соня из последних сил и заползла, чтобы укрыться от непогоды. Затем её сознание померкло.

Очнулась она утром. Ей стало лучше: разум очистился, и мысли пришли в порядок. Она не знала, что делать дальше, и решила не поддаваться панике и никуда не идти, так как боялась, что уйдёт ещё дальше от Ирия.

Потом ей пришла в голову мысль, что нужно забраться на высокое дерево и оглядеться. Она так и поступила. Соня сумела подняться так высоко, что увидела знакомые сопки, между которых проходила дорога к дому. Причём сопки находились довольно близко.

Похоже, вчера она уходила от усадьбы не по прямой, а кругами, и отошла не так уж и далеко.

Соня приметила, где находится солнце относительно сопок, и пошла в нужном направлении, используя светило как ориентир. Позже она вышла на тропу и стала идти быстрее.

Тропа эта, как выяснилось, охотничья, её использовали наши работники, когда ходили промышлять зверя.

Радость Сониного возвращения была омрачена вечером новым сильным приступом, очевидно, из-за пережитых волнений, охвативших девочку. К счастью, у нас есть чудесная вода, которая действует даже при самых тяжёлых эпизодах болезни.

Я не врач, но предположу, что подобные потрясения вредят её здоровью. Надеюсь, что забота, уход и домашний покой сделают своё дело, и Соня восстановит душевную гармонию.

***

Я отложил журнал и задумался. Не было ничего удивительного в том, что девочка увлеклась поимкой бабочки и заблудилась в лесу. Это как раз вполне вероятный случай. Но в целом её история могла послужить примером редкого стечения счастливых обстоятельств.

Какая удача, что она не уходила от усадьбы по прямой. И ещё большая удача то, что во время падения она ничего себе не сломала, например, ногу или спину, что означало бы верную смерть, если бы её не нашли в самый короткий срок. А ещё повезло, что ядовитые ягоды имели горький вкус, иначе она могла бы съесть смертельную порцию. Да и ручей нашёлся кстати. Без воды силы девочки стремительно истаяли бы, уменьшая её шансы на возвращение. А то, что Соню не нашли волки или медведь, можно и вовсе назвать чудом.

Даже опытный, сильный и хорошо вооружённый мужчина сталкивается с определённой долей риска, оказавшись один на один с тайгой. Что говорить о безоружной девочке, оставшейся в лесу в одиночестве, без знаний и умений, необходимых для выживания?

Конечно, ей помогли какие-то спящие до того силы её характера, ведь она не поддалась панике, когда очнулась, и проявила сметливость, чтобы найти ориентиры и путь домой. Но в целом эти качества Сониной натуры служили лишь дополнением к той череде счастливых обстоятельств, которые помогли завершиться её истории благополучно.

Я продолжил чтение…

Дата: 16-е июня 1898 года

Неприятности, похоже, стали сыпаться на нас, как из рога изобилия.

У нас началась какая-то необычная эпидемия. Вчера жена Степана (который, увы, к настоящему времени не нашёлся) слегла с лихорадкой.

Я бы не стал упоминать об этой неприятности, но сегодня жёны Савелия и Ивана тоже слегли. Симптомы у всех одинаковые: тошнота, жар, слабость и жалобы на боли в теле и голове.

Я посоветовал Михаилу Николаевичу из соображений карантинных мер отселить Ивана и Савелия и дать им возможность периодически навещать больных для ухода. Комнаты проветривают и протирают полы и окна хлорной известью.

К обеду в Ирий прибыла вторая партия геологов, которая вернулась из длительного похода. В отличие от первой партии, их результаты, видимо, оказались не столь впечатляющими, судя по настроению разведчиков. Но и провалом, похоже, их поход не закончился.

Разведчики стали лагерем возле усадьбы. В этот раз из-за эпидемии никаких пикников мы не устраивали.

Михаил Николаевич дал им день отдыха и распорядился незамедлительно возвращаться в город, дабы избежать рисков заражения.

Начальнику партии он передал очередное письмо для своего заместителя в конторе. Я попросил добавить туда указание поискать доктора, согласного пожить в Ирии до Рождества. Ведь мы собирались вернуться на праздники и отдохнуть около месяца от нашей сибирской робинзонады.

Михаил Николаевич согласился с моим предложением. Он сказал, что заранее нанял доктора в штат усадьбы. Но перед самым переездом у того умерла мать, которая жила в Рязани, и он вынужденно уехал улаживать семейные дела, расторгнув договорённость с промышленником. А найти приличного врача в Тальминске всего за несколько дней до нашего отбытия не удалось.

Заместителю Стужина в городе были оставлены инструкции, но тот так и не смог раздобыть нам медика к сегодняшнему дню.

В этот раз Стужин указал в письме своему управляющему такой внушительный размер предлагаемого жалования, что шансы на то, что в Ирии появится врач, кратно возросли.

Очень надеюсь, что кто-то из докторов откликнется. Я, конечно, немного понимаю в медицине, но боюсь, если приключится серьёзная болезнь или тем более увечье, я буду бессилен.

***

Я оторвался от чтения, чтобы собраться с мыслями. Выходило, что первые полтора месяца жизнь усадьбы не походила на катастрофу. Впрочем, идиллией её тоже не назовёшь. Всё-таки пропал человек. Хоть тело его не нашли, и надежда, что он отыщется, оставалась. К тому же начавшаяся неизвестная болезнь также служила дополнительным поводом для тревог.

Стужин отправил с распоряжениями вторую партию в город. Это вполне согласовалось с тем, что рассказывал когда-то князь Касаткин о том, что вести из Ирия поначалу поступали исправно.

Может быть, Ирий погубила начавшаяся эпидемия, о которой я только что прочитал? Но тогда почему выжили конюх и профессор, да и первый отряд полицейских стражей, посланный после появления в городе Фёдора, вернулся и сообщил, что в Ирии всё в порядке?

Пока что никакой ясной картины не складывалось.

Я снова раскурил трубку, прихлебнул из горлышка коньяка и продолжил чтение со следующей заметки личного характера.

Дата: 18-е июня 1898 года

Сегодня пропал Буян, Сонин спаниель.

Дмитрий Трифонович пришёл к завтраку и, пока не пришла Соня, поведал, что куда-то запропастился Буян. На ночь всех собак закрывают в псарне, однако утром Буяна там не оказалось. Соня расстроилась, но все её успокаивали и говорили, что пёс найдётся.

Работа моя потихоньку движется, но не так быстро, ибо я вынужден отвлекаться и покидать лабораторию, регулярно осматривая больных.

Женщинам весь день нездоровилось, и лишь к вечеру мне показалось, что лихорадка начала спадать. И мы все, включая больных, воспряли духом.

Дата: 19-е июня 1898 года

Наконец-то появился приятный повод сделать новую запись. Женщины спустя несколько дней тяжёлой болезни выздоровели. Жар спал, и никаких видимых осложнений не наблюдается. Кажется, всё обошлось. Мужья их довольные вернулись к жёнам из вынужденной ссылки.

Несмотря на хорошие новости, Михаил Николаевич выглядит озабоченным. В разговоре со мной он обронил, что не всё продумал и не всё просчитал, и Ирий на поверку оказался не таким уж и раем.

Мне кажется, он слишком строг к себе, впрочем, может быть, именно это его качество позволило ему стать одним из богатейших людей империи.

Дата: 21-е июня 1898 года

Сегодняшний день ошеломил всех нас. Всему виной моя странная находка. На дальнем от дома краю озера я обнаружил небольшой холмик свеженасыпанной земли, а на нём странную фигурку из веточек. Трудно сказать, на что она походила. Во всяком случае, никакой известный мне предмет или существо эта фигурка не напоминала.

Первое, что пришло в голову, – это какой-то языческий символ.

Михаил Николаевич велел раскопать холмик. К нашему изумлению и ужасу, мы обнаружили там труп Буяна.

Я осмотрел останки и не обнаружил ран или увечий. Впрочем, я не прозектор и не умею определять причину гибели по состоянию трупа, разве что она будет явной.

Смерть собаки сама по себе не является чем-то пугающим или необычным. В конце концов, животные болеют и могут умереть внезапно, как это случается и с людьми.

Зловещее обстоятельство заключалось в том, что никто из жителей Ирия не хоронил Буяна. Кто-то чужой побывал здесь и закопал собаку. Это невольно приводило к выводу, что кем бы он ни был, действовал он скрытно и, возможно, сам убил бедного пса каким-то неизвестным нам способом.

Тот факт, что на могиле лежала фигурка, мог говорить о том, что мы имеем дело с каким-то таинственным ритуалом местных племён, возможно, жертвоприношением.

Михаил Николаевич распорядился мужчинам выходить из Ирия только с оружием, по крайней мере, пока суть происшедшего не станет нам ясна. Имелись все основания полагать, что поблизости от усадьбы кто-то скрывается.

Также он приказал ни единым словом не рассказывать об этом Соне, чтобы не тревожить её и без того потрясённый недавними событиями рассудок.

Дата: 23-е июня 1898 года

Сегодня утром я пришёл к озеру набрать воды для проб и увидел, что оно потемнело. Должна быть какая-то весомая причина, чтобы цвет озера изменился до такой степени всего за одну ночь.

В общем-то новая загадка не особо пугает меня как теоретика. Но что, если на практике новый состав воды перестанет помогать Соне? Я ведь ещё не закончил исследования и не выделил компонент, оказывающий лечебное действие. Если мы лишимся источника воды, то нам предстоит долгий путь, в ходе которого придётся научиться воспроизводить нужный состав. Даже с уже сделанными мной анализами на это могут уйти годы!

Дата: 24-е июня 1898 года

Сегодня у Сони случился новый приступ. Решили попробовать дать ей воду, набранную вчера. Вода с прежним составом в некотором количестве запасена, но она быстро теряет свойства. Если новый состав не поможет, то мы останемся без лекарства для девочки.

Мы не учли риски, которые могут быть связаны с тем, что наше озеро – единственный источник целебной воды. А ведь оно может исчезнуть в результате землетрясения, оползня или даже просто появившейся трещины на дне, откуда вода уйдёт в какую-нибудь глубинную карстовую полость. Ведь мы пока очень мало знаем о природе этого водоёма.

Нужно сказать Михаилу Николаевичу, что в Ирий требуется срочно пригласить гидрогеолога, чтобы попытаться разобраться с природой самого водоёма и оценить риски его потерять, пока я занимаюсь изучением состава воды.

Дата: 25-е июня 1898 года

Я решительно пока не понимаю, что происходит с водой. Сегодня, когда набирал пробы, обратил внимание, что она стала необычно тёплой. Хоть погода и стоит солнечная, невозможно представить, чтобы солнце за один день так сильно нагрело озеро. Изменения произошли очень быстро, а я не вижу ни одной видимой на то причины. Пока что единственная правдоподобная гипотеза, объясняющая изменения, – появление источника на дне озера. А учитывая, что температура воды в озере поднялась, вполне возможно, что этот гипотетический источник имеет термальный характер.

Вода, которую я вчера дал Соне, помогла ей, и видимой разницы в лечебном эффекте я не вижу. Однако чувство тревоги меня не покидает, уж слишком быстро меняются физико-химические свойства воды. Подобные перемены не возникают на пустом месте. И мы не знаем, что за скрытые от наших глаз процессы происходят в озере и горных породах под ним.

***

От чтения меня оторвал далёкий стрёкот сороки. Я машинально вскинул голову, прислушиваясь. Стрёкот повторился. Я тихо поднялся с дивана и крадучись подошёл к стене возле окна, которое наполовину прикрывали тяжёлые бархатные шторы, потерявшие свой цвет от пыли и пятен плесени.

Стараясь действовать скрытно, я слегка оттянул ткань, посмотрел в окно через образовавшуюся между стеной и шторой щель. На лугу ни души. Мой взгляд скользил по кромке леса, но и там не было никаких признаков жизни.

На самом деле ничего особенного не произошло. Что угодно могло встревожить птицу. Любой зверь: пробегающая мимо лиса, взбирающаяся по дереву куница, бредущий мимо медведь – всё это могло быть причиной её беспокойства.

Я давно заметил, что одиночество усиливает чувство опасности. Да и чувство тревоги тоже. Одно и то же положение дел воспринимается совсем иначе, если рядом есть хоть кто-то. Даже собака в качестве компаньона поднимает дух. Но стоит остаться наедине с силами природы, тут же просыпаются инстинкты и обостряются чувства.

Я подождал пару минут, но сорока молчала, и никаких других звуков не доносилось. Тогда я немного размялся, потянулся, разгоняя кровь в затёкшей спине, и вернулся к дивану. Вновь раскурил трубку, устроился удобнее и продолжил читать.

Дата: 27-е июня 1898 года

Женщины неожиданно снова слегли. Их состояние резко ухудшилось. Вернулись прежние симптомы, и к ним добавились новые: конечности начали терять чувствительность, мышцы шеи затвердели. Больные кричат и жалуются на непереносимую головную боль.

Ломаю голову, неужели повторно заразились? А может, это и не болезнь вовсе, а отравление? Какая досада, что у нас нет врача. Все с надеждой смотрят на меня, ошибочно полагая, что если я профессор, то должен лучше остальных знать, что делать.

Дата: 28-е июня 1898 года

Сегодня я не работал над моими исследованиями. Большую часть дня старался анализировать навалившиеся на нас трудности. Не имея академического медицинского образования, я лишь могу наугад, следуя тем немногим знаниям, которыми располагаю, пытаться подобрать средство для лечения бедных женщин.

Я не знаю, какой природы эта болезнь и насколько она заразна. Но подозреваю, что заразна.

Чтобы исключить отравление, я опросил больных, не ели ли они чего-то вместе, чего не ели остальные. Из их ответов я понял, что они питались тем же, чем и мы. По крайней мере, Савелий и Иван в последние дни имели общие трапезы с жёнами, но остались совершенно здоровыми.

Именно поэтому я предполагаю, что болезнь заразна, – женщины проводили много времени вместе. Но остаётся загадкой, почему не заразились их мужья.

Дата: 29-е июня 1898 года

День сегодня выдался исключительно тяжёлый. Пишу перед сном, совершенно лишённый сил, в том числе и душевных. Состояние больных не улучшилось. Они почти перестали есть, и я поручил давать им побольше питья: воду и крепкий чай с малиновым вареньем. Мы соблюдаем карантинные меры. Все три женщины лежат в одной комнате, за ними ухаживают Савелий и Иван, и я захожу, чтобы наблюдать их состояние. Михаилу Николаевичу, Соне и Дмитрию Трифоновичу я строго запретил входить. Пока мы справляемся сами.

Дата: 30-е июня 1898 года

Спал плохо. С утра ходил смотреть больных. Их состояние усугубилось. Головные боли усилились. Жар не спадает. К этому добавились частичные параличи конечностей. Ничего из предложенных мной средств им не помогло. Мучительно смотреть на их страдания. Мне остаётся только давать им лауданум, чтобы облегчить боль и помочь забыться.

Дата: 1-е июля 1898 года

Не знаю, от лауданума ли или от болезни, больные стали терять рассудок. Невозможно даже опросить их о самочувствии. Параличи у них усилились. Сознание стало спутанным. Женщины временами перестают узнавать нас, не понимают, где они. У одной начался бред и, похоже, галлюцинации. Ей мерещатся кошмары. Она как заведённая повторяет: «Он пришёл! Он пришёл!». Лицо её совершенно нечеловеческое, искажённое ужасом. Я довёл дозы лауданума до предельных. Если дать больше, боюсь, это убьёт их. В те времена, когда действие лекарства ослабевает, больные начинают стонать и кричать. Это невыносимо слышать, но больше я ничем помочь не могу.

Надеюсь, завтрашний день принесёт хоть какое-то облегчение.

Дата: 2-е июля 1898 года

С утра жене (впрочем, скорее всего, вдове) пропавшего Степана стало совсем худо. Её практически полностью парализовало. У двух других женщин усилился жар и бред, им начали мерещиться какие-то видения и звуки. По всей видимости, что-то пугающее, ибо с их лиц не сходило выражение ужаса до тех пор, пока они не забывались после очередной дозы лауданума. Они стали пугаться света и умоляли завесить окна.

В обед жена Степана впала в оцепенение и вскоре после этого умерла. Савелий и Иван ходят, как безумные, и умоляют меня спасти их жён. Но что я могу сделать?! Я химик, а не врач. Их вера в меня неоправданна, и я не могу дать им никакой надежды. Они думают, что учёные знают всё! И сколько бы я ни пытался им объяснить, что не могу более ничем помочь их бедным жёнам, они не отходят от меня ни на шаг и упрашивают, чтобы я что-то придумал.

У Сони от нервов снова случился припадок, и мне пришлось провести какое-то время с ней, чтобы дать воду и дождаться, пока ей не станет лучше.

Фёдор начал заводить разговоры о том, что усадьба наша проклята, потому как место это нечистое, он сам слышал, как нэнг из партии разведчиков говорил, что в озере живёт какой-то дух местных туземцев. Он начал убеждать нас, чтобы мы бросили женщин и бежали в город, пока все не погибли.

К счастью, Михаил Николаевич находился в это время с Соней, а Дмитрий Трифонович велел Фёдору замолчать и не показываться на глаза, пока не соберётся с духом, ибо если хозяин услышит такое, то конюху не поздоровится.

К ночи обеим женщинам стало совсем плохо. Я дал им лауданум, а сам попробую заснуть, ибо силы мои давно иссякли, и я только чудом остаюсь на ногах.

Дата: 3-е июля 1898 года

Утром пришёл к больным и понял, что дело наше проиграно. По всей видимости, у них началась агония. Они больше не двигались и не реагировали на нас. Через час после моего прихода одна из них, жена Савелия, умерла. А к обеду и другая умерла.

На меня навалилась какая-то нечеловеческая усталость. Нет сил и желания писать, поэтому пропущу дальнейшие события этого дня. Скажу лишь, что женщин похоронили. И что будет дальше, я не знаю. Поручаю свою жизнь судьбе и завтрашнему дню.

***

Я решил сделать небольшую паузу, захотелось есть. Я вытащил из тюка галету и с удовольствием захрустел ею.

Итак.

Что я имею?

Степан пропал. Вероятнее всего, он погиб по одной из многочисленных причин, которые таятся в здешних диких лесах.

Болезнь женщин встревожила меня гораздо сильнее. В первую очередь тем, что я не знал такой болезни. Жар и головные боли могли являться признаками самых разнообразных недугов, но бред и галлюцинации указывали на поражение мозга. Однако описанные профессором симптомы не укладывались ни в одну известную мне клиническую картину.

Зловещим происшествием казалась и гибель спаниеля, а точнее, не сама гибель, а обстоятельства в виде таинственного символа на могиле и того факта, что никто из обитателей усадьбы не признался, что убил собаку или хотя бы закопал найденный труп. Отчего умер пёс тоже неизвестно. Смерть могла наступить в силу разных причин, в том числе и естественных.

В общем-то я разделял подозрения, которые возникли у Стужина, и мысленно одобрил его решение быть начеку и не оставаться без оружия.

В этих краях обитали нэнги – древний вымирающий народ. Они не относились враждебно к русским, и с ними никогда не возникало серьёзных столкновений, насколько я знал. Однако это не исключало возможности, что кто-нибудь из нэнгов мог иметь личные мотивы вредить Стужину или кому-то из его людей. Впрочем, версия эта не годилась, так как убийство собаки и проведение языческого ритуала вряд ли могло быть проявлением мести.

Ещё немного поразмыслив, я пришёл к выводу, что окончательно отметать версию всё же не стоило. Ведь я судил рациональными мерками. Вполне возможно, человек, проводивший этот языческий обряд, мог искренне верить, что сотворённое им колдовство причинит реальный вред тому, на кого оно направлено.

Я продолжил чтение в надежде, что дальше в записях профессора будут содержаться новые факты, проливающие свет на тайну усадьбы.

Следующие записи Вернера начались через несколько дней после даты смерти женщин.

Дата: 6-е июля 1898 года

Вода перестала меняться. Цвет её со вчера более не темнел. Запах, как и прежде, остаётся не сильным, но постоянным. Но главное – она положительно действует на Соню.

Конечно, это означает, что мне придётся начинать работу почти заново. С одной стороны, это удлиняет сроки исследований, но зато мы можем получить сразу два состава, и кто знает, может, для других больных только один из них окажется исцеляющим. А может быть, только один удастся синтезировать в лабораторных условиях.

В любом случае у меня появилось дополнительное направление для исследований. Достаточно преуспеть в любом из них, чтобы совершить прорыв в медицине на благо несчастных, страдающих тем же душевным недугом, что и наша бедная Соня.

Дата: 7-е июля 1898 года

Сегодня я возобновляю свой журнал, как и свою работу. Мне потребовалось несколько дней, чтобы оправиться от потрясений, выпавших на нашу долю. Но какими бы сильными они ни казались, мой долг учёного, приведший меня в эти дикие места, требует презреть возникшие обстоятельства и продолжать работу.

Утром Михаил Николаевич отправился на охоту. Вид он имел странный, вёл он себя отчуждённо и, казалось, был погружён в свои мысли.

К обеду произошло странное происшествие. Мы с Соней сидели в столовой после обеда и пили чай. День выдался жарким, и мы распахнули окна, чтобы сквозняк принёс хотя бы намёк на прохладу.

Внезапно мы услышали странный звук. Где-то очень далеко прогрохотало. И почти сразу ещё и ещё раз. Это походило на взрывы. Но что могло взорваться в лесу? Горы были в другой стороне, так что на обвал подумать нельзя. Могло, конечно, переломиться какое-нибудь вековое дерево и, падая, сломить ещё два. Но звуки были похожи именно на взрывы, а не на треск.

Самое разумное объяснение – где-то там находится партия геологов Михаила Николаевича, о которой я не знаю. Впрочем, это я сейчас пришёл к таким выводам, когда у меня появилось время подумать и записать события этого дня.

Тогда в столовой мне не представилась возможность рассуждать, ибо неожиданно Соня лишилась чувств прямо за столом. Она обмякла на стуле, и я испугался, что она упадёт.

Потребовалось немало времени, чтобы она пришла в чувство. Очнувшись от обморока, девочка начала оглядываться и не реагировала на мои вопросы, лишь осматривалась по сторонам, будто не помня, где она. В конце концов к ней вернулся дар речи и её обычная манера держаться.

Когда вернулся Михаил Николаевич, я рассказал ему об этом происшествии, чем сильно встревожил его.

Будем надеяться, что это не развитие Сониной болезни, а какое-то её разовое проявление.

Дата: 8-е июля 1898 года

Савелий и Иван ушли на охоту. День прошёл обычно: Дмитрий Трифонович управлялся с хозяйственными делами, Фёдор занимался лошадьми, а Михаил Николаевич провёл почти весь день у себя в кабинете. Соня от скуки пришла ко мне и, когда я отрывался от работы на отдых, беседовала со мной.

Во время разговора она спросила меня, нельзя ли давать ей воды небольшими дозами наперёд, не дожидаясь приступов. Это дитя проявляет необыкновенную разумность. И если нам удастся победить её недуг, я буду рекомендовать ей уехать учиться в Марбург, мою alma mater.

На первый взгляд идея Сони показалась мне блестящей. Можно давать ей воду малыми дозами и понять, сводит ли на нет это приступы или хотя бы уменьшает их силу. И если это окажется так, и мы не обнаружим побочных эффектов, возможно, удастся обеспечить Соне здоровую жизнь до тех пор, пока я не раскрою загадку воды, а доктора не изучат её эффект досконально.

Однако если взглянуть на вещи здраво, то мы не знаем, к каким последствиям может привести регулярное употребление этой воды. И хотя есть соблазн попытаться навсегда избавить девочку от её страданий, есть и риски навредить ей.

Непохоже, что я её убедил. Она ушла в раздражении, пожалуй, впервые проявив открыто своё недовольство мной.

Дата: 9-е июля 1898 года

Савелий с Иваном к вечеру вернулись с охоты, на которую они ушли вчера утром, и принесли, кроме свежей дичи, ещё и удивительные новости. Они нашли, как они выразились, «тёплые ключи», бьющие в распадке между двух больших холмов где-то на востоке от Ирия.

Ключи эти, судя по их описанию, являлись термальными. А в месте, где вода выходила из земли, образовалось подобие естественной купели, из которой изливался ручей, убегая вниз по ложбине, образуя там небольшое болотце.

Но самое удивительное – в купели сидел медведь!

Зверь учуял их, так как они вышли на него с наветренной стороны, и вылез из воды. Пока он раздумывал, Иван, отличающийся завидной меткостью, застрелил его прямо с того места, где они стояли. Расстояние было изрядным, но удача сопутствовала стрелку.

Охотники там же и разделали тушу. Перепачкавшись кровью и грязью, в которой лежал убитый зверь, они решили воспользоваться этой природной ванной, чтобы отмыться и попариться в ней.

Тогда они и выяснили, что со дна купели бьёт несколько горячих струй. С их слов, купание в источнике придало им сил, а у Савелия перестала болеть спина, которой он постоянно мучился.

Этот факт меня особенно заинтересовал, так как я и сам периодически страдаю болями в пояснице.

Вполне вероятно, что источник целебный. Здесь, в этом диком краю, мы даже имеем озеро, которое лечит умственные недуги! Нигде в мире такого нет. А вот лечение ревматизма водами и грязями известно со времён древних римлян, насколько я знаю. Так стоит ли удивляться, что такой источник нашёлся и здесь?

Жаль только, что находится он далеко и на лошади туда не доехать, так как лес в тех местах слишком густой. Придётся просить в следующий раз набрать мне немного грязи прямо из той купели и взять пробы воды, конечно.

Похоже, что у меня появился дополнительный объект для исследований.

Дата: 10-е июля 1898 года

Сегодня я взял себе выходной. День провёл, гуляя в окрестностях. Наслаждался видами, делал зарисовки в блокнот. Когда я вернусь в столицу, моя, увы, уже ненадёжная память растеряет часть деталей, и я буду по записям и зарисовкам воссоздавать атмосферу этого первозданного края. На моей родине уже не осталось таких мест, где на каждом шагу тебя поджидают открытия, а карты полны белых пятен!

А ещё я мечтаю, как мы, наконец, разгадаем формулу целебной воды, и какая тут появится замечательная лечебница и научный городок стараниями нашего удивительного хозяина.

Дата: 11-е июля 1898 года

На днях Дмитрий Трифонович отправится в Тальминск, где наймёт трёх новых работниц и одного работника. Репутация Стужина в этих краях крепкая, да и жалование он назначает щедрое, так что трудностей с наймом возникнуть не должно. Также управляющему поручено найти наставника для Сони, чтобы с осени она могла продолжить своё образование, которому Михаил Николаевич отводит важную роль.

До той поры, пока Дмитрий Трифонович не вернётся, нам остаётся управляться с нашим бытом самостоятельно. Но это скорее неудобство, чем трудность. Кроме меня, люди тут все бывалые, и с голоду мы точно не умрём.

До города добираться примерно неделю и столько же обратно. Какое-то время займут дела в городе. По приблизительным подсчётам, ждать возвращения нашего управляющего можно недели через три после его отъезда.

День прошёл за работой. Похоже, в ней наступил тот этап, когда требуется бесконечное количество опытов, чтобы найти искомый результат. Всё зависит от везения. Может и первый опыт увенчаться успехом, а может и тысячный. Труд учёного не всегда гениальное прозрение. Скорее наоборот – открытия по большей части являются результатом терпения, усердия и дисциплины.

Дата: 12-е июля 1898 года

Савелий и Иван снова сегодня отправились на охоту. По моей просьбе пошли в те места, где нашли термальный источник. Я снабдил их ёмкостью для пробы воды и вручил кожаный мешочек, куда просил набрать мне грязи.

День прошёл обыденно, я, как обычно, провёл серию плановых опытов. Писать особо нечего.

Дата: 13-е июля 1898 года

Сегодня случилась новая напасть! Землетрясение! Первое в моей жизни! И, признаюсь честно, меня испугало это проявление грозных сил природы.

Всё произошло утром. Я проснулся и только поднялся с кровати, когда мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног! Первой мыслью промелькнуло, что я встал слишком резко для моих лет, и у меня закружилась голова.

Но потом я почувствовал толчки, и склянки с моими микстурами зазвенели на прикроватном столике. Я понял, что это землетрясение, но испугаться не успел, так как на этом всё и закончилось.

В одном халате я выскочил в коридор, где встретил Михаила Николаевича и Соню. Он подтвердил мои выводы. Толчков больше не было, я вернулся одеться, и мы первым делом пошли к озеру. К нашему облегчению, оно никуда не делось, и вода выглядела как прежде.

У меня были опасения, что озеро могло через трещины в земле соединиться с системой карстовых подземных пустот и просто утечь в недра. К счастью, они не оправдались.

Дата: 14-е июля 1898 года

Савелий и Иван до сих пор не вернулись. В усадьбе воцарилась мрачная атмосфера недоброго предчувствия. Не много ли трагедий за два с половиной месяца? Сгинул Степан, погибли от болезни три женщины, и вот теперь пропали два оставшихся работника. Нас осталось пятеро, и в этой большой усадьбе становится очень неуютно.

Михаил Николаевич ходит мрачный. Соня выглядит испуганной. Я стараюсь сохранять рациональный взгляд на вещи, как и подобает настоящему учёному, и не впадать в уныние. В конце концов, у меня есть важная работа и все условия, чтобы её продолжать.

А вот Фёдор, наоборот, продолжает взращивать свои суеверные страхи. Теперь мы ужинаем вместе на летней кухне, не утруждая себя сервировкой и уборкой столовой в доме. Фёдор снова начал за ужином разговор, что место это проклято, и мы пробудили какие-то древние, враждебные нам силы.

Михаил Николаевич резко его осёк, приказав не нести вздор. Фёдор не осмелился перечить, но выражение его лица красноречиво говорило, что мнения он своего не изменил.

Дата: 16-е июля 1898 года

Сегодня Дмитрий Трифонович, наконец-то уладив все дела, уехал. Нам остаётся ждать, а мне продолжать свою работу. Поместье без женской руки стало не таким уютным, и в доме наметились первые следы запустения.

Приходил Михаил Николаевич и заявил, что намерен устроить эксперимент, чтобы посмотреть, как действует потемневшая вода на здорового человека. Не знаю, стоит ли: я по-прежнему придерживаюсь мнения, что здоровому человеку не следует пить воду, состав которой до конца не изучен, а действующие вещества неизвестны.

Тем не менее он выпил воду. Когда он не спустился к обеду, я пошёл посмотреть, всё ли в порядке, и обнаружил его спящим на диване. К ужину он тоже не поднялся, и я, если честно, встревожился, но будить его не стал. Видимо, наш хозяин переутомился. Надеюсь, к утру он выспится, и на этом дело закончится. Ужинали без Михаила Николаевича, я успокоил Соню и сказал, чтобы она не переживала и ложилась спать. Сейчас девочка уснула, да и мне, пожалуй, пора укладываться.

Дата: 17-е июля 1898 года

Сегодня утром проснулся и решил, что нужно побороть всю свою нерешительность и ободриться. В конце концов, я учёный, и у меня есть цель, которая сама собой не приблизится. Нужно отбросить все удручающие меня мысли и сосредоточиться на исследованиях.

Первым делом поднялся к Михаилу Николаевичу и обнаружил, что он так и спит! Я не на шутку встревожился. За всё время, пока мы жили в Ирии, я не приметил за ним привычки спать долго. Но будить его не решился. Сон его казался здоровым и глубоким.

К моему облегчению, Михаил Николаевич к обеду проснулся. Мои страхи о том, что он заболел, не оправдались. Я выкинул их из головы и весь день усердно работал.

Дата: 26-е июля 1898 года

Долго не писал. Ничего особенного в рутине прошедших дней не произошло. Однако сегодня к числу наших бедствий прибавилось ещё одно: лошади начали проявлять признаки болезни. Фёдор ходит обескураженный, говорит, что не знает, что приключилось с животными.

Дата: 30-е июля 1898 года

Я близок к тому, чтобы поддаться панике. Пришёл Михаил Николаевич и сообщил, что его уже два дня мучают сильные головные боли, которые невозможно терпеть. Первое, что я подумал, что он заболел той же болезнью, что и женщины. Учитывая, что из них никто не выжил, можно оправдать мой кратковременный приступ страха.

Однако есть и хорошие новости. Стужин сообщил мне, что он по наитию выпил воды из озера, и что она помогла ему. Он пришёл узнать моё мнение, что лучше: принимать в случае нестерпимой боли озёрную воду или спиртовую настойку опиума?

Я, конечно, не могу точно знать, что посоветовать в данном случае. Известно точно, что лауданум вызывает привыкание и деградацию разума. А вода, предположительно, может иметь отрицательные побочные эффекты. Но мы их пока не видели. Принимая это во внимание, я сказал, что не могу решать за него, но если бы решал за себя, то скорее предпочёл бы воду, так как никаких дурных последствий от её приёма мы не наблюдали.

Дата: 2-е августа 1898 года

Фёдор исчез. Об этом я узнал от Стужина, который сообщил за завтраком эту обескураживающую новость. Полагаю, он просто сбежал, так как пропала одна (лучшая) из оставшихся у нас лошадей. Похоже, у этого негодяя совсем помутился разум от страха, раз он решился на подлость бросить нас, да ещё и украсть лошадь.

Михаил Николаевич воспринял это предательство спокойно. У нас состоялся серьёзный разговор о нашем будущем и планах на ближайшее время. Сейчас Ирий уже не выглядит процветающей усадьбой, но хозяин ободрил нас и пообещал, что в скором времени всё наладится.

Дата: 8-е августа 1898 года

Время летит быстро. За чередой моих поисков я перестал примечать, какой сегодня день недели, и с трудом припомнил, какое число. Приходил Стужин. Вид у него озабоченный. Сказал, что провёл эксперимент. Выяснилось, что тёмная вода также теряет свои лечебные свойства всего за несколько дней, как и теряла до того, как потемнела. Я сказал, что это не важно. Возможно, потемнение – побочный эффект открывшегося на дне озера термального источника, и вещество, окрашивающее воду, никак не влияет на тот компонент, который оказывает целебное действие.

Он согласился со мной, но поделился озабоченностью: его боли настолько усилились, что без воды он никак уже не может, а раз водой запастись нельзя, то получается, он привязан к озеру. Единственной лазейкой он видит приём лауданума. Но я посоветовал ему пока повременить. Как знать, может, уже в самом скором времени я найду способ выделить или синтезировать действующее вещество? Он согласился. Тем более, мы не имели никаких веских причин, чтобы уехать в ближайшее время из Ирия.

Дата: 15-е августа 1898 года

Сегодня в Ирий пожаловали неожиданные гости. Приехал урядник с двумя полицейскими стражами. Из его рассказа мы узнали, что Фёдор добрался до города и устроил там настоящий переполох. Его рассказ стал местной сенсацией и быстро разлетелся слухами по городу.

Естественно, он рассказывал о проклятье, якобы повисшем над Ирием, и всякие небылицы, которые мы уже от него слышали до его бегства. Понятно, что здравомыслящие люди не восприняли эти истории всерьёз. Но народная молва подхватила их и донесла до графа Шувалова, окружного управляющего, который является добрым другом Михаила Николаевича. Поэтому он на всякий случай послал людей проверить, всё ли в порядке, тем более что вестей из усадьбы давно не поступало. Странным в этой истории было то, что так и не нашёлся Дмитрий Трифонович, в конторе он так и не появился, со слов полицейских.

Прошёл уже месяц, как наш управляющий уехал. Мы все с нетерпением ждём его возвращения с новыми людьми. Неужели и эти наши ожидания напрасны? Куда же он запропастился?

Дата: 17-е августа 1898 года

Сегодня отряд убыл. Павел Алексеевич, урядник, опросил всех нас, осмотрел Ирий и, посочувствовав нашим бедам, решил возвращаться, не найдя причин оставаться далее в усадьбе. Не хочется себе в этом признаваться, но их отъезд вернул меня к грустным мыслям. Мы снова остались втроём, и хоть я гоню от себя тревогу, есть какая-то напряжённость, когда живёшь втроём в огромной усадьбе посреди бесконечной тайги. Михаил Николаевич в последнее время сильно мучается мигренью. Соня – ребёнок, к тому же с расстройством ума. Мои преклонные года также дают о себе знать.

Я понимаю, что уныние не лучший союзник в такой ситуации, поэтому воспринимаю наше положение стоически, работая не покладая рук над той задачей, ради которой сюда приехал.

Дата: 18-е августа 1898 года

Михаил Николаевич приходил сегодня с утра после завтрака посоветоваться. Его тяготит зависимость от тёмной воды, но и лауданум он принимать не хочет. Похоже, его тоже заботит долгое отсутствие Дмитрия Трифоновича, и он хочет найти способ без трудностей покинуть Ирий, если дела пойдут совсем плохо. Он не говорит об этом прямо, но понятно, чем вызван его интерес. Сказал, что попробует перетерпеть приступ. Остаётся надеяться, что ему это удастся.

Мои страхи относительно того, что Стужин заболел той же болезнью, что и женщины, похоже, к счастью, не оправдались. У него не было температуры или жара. Кажется, причина его мигрени кроется в чём-то другом.

Дата: 19-е августа 1898 года

Сегодня мигрень началась у Сони. Возможно, у неё просто заболела голова, однако вода помогла ей. Стужин уверен, что у него с ней одинаковая болезнь. Но, строго говоря, такое утверждение нельзя считать фактом. Ведь боль могла пройти и сама, а не вследствие выпитой воды. Нужно подождать и посмотреть, будет ли у девочки и дальше регулярно болеть голова, или это всего лишь разовый случай, совпавший с хроническим недугом Михаила Николаевича.

Дата: 20-е августа 1898 года

Нам определённо нужен врач! Я с нетерпением жду возвращения Дмитрия Трифоновича, надеясь, что он прибудет вместе с доктором, причём желательно высокой квалификации. Чтобы хоть кто-то разобрался в том клубке странностей, которые опутали Ирий. Я предположить не мог, когда ехал сюда, что окажусь самым здоровым его обитателем, пережившим большинство прибывших в усадьбу (если, конечно, считать пропавших мёртвыми).

Эксперимент Михаила Николаевича завершился провалом. Побороть боль не получается, он терпел до глубокой ночи, но так и не смог забыться и уснуть, в итоге потребовал у меня лауданум. Зная, что он человек выдающейся воли, могу лишь представить, как сильно он страдал.

Я, конечно, предостерёг его о действии опиума, впрочем, больше для вида, так как знал, что он прекрасно осведомлён о рисках.

Дата: 27-е августа 1898 года

Михаил Николаевич пришёл утром подавленным и мрачным. Не таким, как во время пропажи Сони. Тогда он был исполнен жаждой деятельности и горячим желанием найти дочь. Сейчас же он имел вид уставшего и отчаявшегося человека. Держался он, как прежде, достойно, однако я видел в его взгляде какую-то обречённость. Я не верю, что его сломили обстоятельства последних месяцев. Ведь они не сломили даже меня. А я не ровня хозяину Ирия в твёрдости характера. Похоже, что его гложет нечто, о чём я не знаю. Но я чувствовал, что со мной он делиться этим не станет.

Он подробно расспросил о моей работе. В последние дни мы так часто с ним говорили, что мне кажется, он сам стал уже химиком. Стужин имеет острый ум. Он всё схватывает на лету, задаёт нужные вопросы и делает почти мгновенно верные выводы. Не будь он промышленником, он мог бы стать выдающимся учёным. Я в этом ни капли не сомневаюсь.

Обсудив мою работу, он неожиданно попросил меня прекратить текущие исследования, а вместо этого вернуться к экспериментам по получению действующего вещества воды до того, как она потемнела. Я возражал, что это неразумно. Тёмная вода отлично помогает и есть в наличии, чтобы заниматься её исследованиями. Запасы старого состава есть, но свойства его давно потеряны.

Дата: 28-е августа 1898 года

Сегодня у меня произошёл серьёзный спор с Михаилом Николаевичем. У Сони начался приступ мигрени. Он пришёл ко мне вместе с ней и объявил, что нужно попробовать перетерпеть мигрень, не прибегая к помощи воды. Я возразил, что это не имеет смысла, по его же собственным словам, боль во время приступа нестерпимая. Зачем обрекать девочку на мучения? Однако он сказал, что, как и прежде, не убеждён, что у них с дочкой одна и та же болезнь. А что, если это обычная головная боль? Он твёрдо дал понять, что хочет опытным путём выяснить, сможет ли Соня перетерпеть приступ мигрени или нет.

Мне пришлось сдаться. В конце концов, он родитель и имеет законное право принимать решения, касающиеся здоровья дочери. Однако я начал замечать определённые странности в его поведении.

Трудно выразить, что именно меня настораживает, но как-то незримо изменилась его манера держаться. Появилась какая-то резкость в тоне и постоянно оценивающий взгляд. И ещё Стужин стал молчалив и часто сидит в гостиной с мрачным видом, погружённый в себя.

Дата: 29-е августа 1898 года

Страдания Сони продолжаются. На это невозможно смотреть, однако Стужин запрещает давать девочке воду. Все мои доводы напрасны. В отчаянии я предложил дать ей лауданум, но и это моё предложение он отверг. При этом видно, что сам Михаил Николаевич ведёт борьбу не только с дочерью и мной, но и борется с внутренними сомнениями. Непривычно видеть его неуверенным, и оттого растерянность его заметна. Я близок к тому, чтобы усомниться в здравом рассудке Михаила Николаевича. Привычная рациональность и железная воля изменяют ему. Решения он принимает в отношении себя странные. Но с этим ещё можно смириться. Но как не замечать мучения ребёнка, которые происходят прямо перед моими глазами?

Если завтра ситуация не изменится, я буду вынужден настаивать на том, чтобы он разрешил Соне выпить воды. И хоть я здесь являюсь наёмным работником, думаю, у меня найдётся весомый аргумент, способный заставить Стужина прислушаться к моему мнению.

Дата: 30-е августа 1898 года

Сегодняшний день окончательно выбил меня из колеи. Я нахожусь в полном смятении духа. С утра оказалось, что Соне совсем худо. Она оставлена в своей спальне запертой! Я отправился к Стужину с твёрдым намерением убедить его прекратить эти бесчеловечные эксперименты над бедным ребёнком. Однако я застал его во время приступа. Он принял лауданум и находился в полузабытьи, отчего разговаривать с ним стало совершенно невозможно. Тогда же я увидел на его столе ключ от Сониной спальни и решил, что пора прекратить это безумие. Я уверен, что будь Михаил Николаевич при полном рассудке, он бы и сам велел дать дочери воду, поскольку крики девочки раздавались почти непрерывно.

Я сходил к озеру и набрал воды, а потом пришёл к Соне, отпер её и напоил. Очень быстро боль её прошла. Но она начала рыдать и не могла остановиться. Как и я, она не понимала причины отцовской жестокости. Она умоляла меня уговорить его больше так не делать, ибо она не вынесет второго раза.

Вечером Михаил Николаевич пришёл в себя. Поговорив со мной и узнав, что Соня получила воду, он впал в такую ярость, что я впервые по-настоящему испугался его и вдруг неожиданно осознал, что здесь, в дикой глуши, где нас осталось трое, жизнь моя не так уж и дорого стоит и практически никем и ничем не защищена.

И я прибёг к последнему аргументу, сообщив, что откажусь продолжать работу, если он ещё раз позволит себе подвергать девочку таким мучениям.

Это немного охладило его гнев. И он пообещал, что не будет в следующий раз испытывать терпение Сони. В какой-то момент он даже сник, и во взгляде его промелькнула обречённость. Но длилось это недолго. Он быстро овладел собой. Мы сошлись на компромиссе: я не буду без его ведома давать Соне воду, а он, если приступ дочери повторится, даст ей лауданум. Мои попытки понять его мотивы не увенчались успехом. Почему он так противится тому, чтобы Соня принимала воду, пока остаётся загадкой.

Дата: 1-е сентября 1898 года

Вчерашний день почти вернул нашу жизнь в нормальное русло, учитывая положение, в котором мы сейчас находимся. Ни у Михаила Николаевича, ни у Сони приступов пока не случалось. Я погрузился в работу, и мне казалось, что вот-вот я нащупаю разгадку состава воды.

Отец с дочкой о чём-то долго разговаривали после того, как приступ Сони закончился. Похоже, они примирились и восстановили тёплые отношения.

Сегодня у них обоих начался приступ, но Стужин уговорил Соню потерпеть. Вечером он спросил, на сколько дней хватит лауданума, если приступы будут повторяться также часто и настойка потребуется им двоим. Я прикинул и ответил, что в наличии примерно месячный запас.

Мы снова поспорили о том, стоит ли давать девочке опиум. Но Михаил Николаевич твёрдо стоял на том, чтобы воды Соне не давать. Он сказал, что, если через две недели состав воды получить не удастся, мы все вместе отправимся в город.

Он не высказал этого вслух, но, похоже, он не надеется на возвращение Дмитрия Трифоновича, отчего у меня возникло дурное чувство, что и с нашим управляющим случилось какое-то несчастье.

Его категоричный тон заставил меня смириться. Я рассудил так: если девочка примет несколько раз лауданум, это не вызовет у неё пагубной зависимости. А потом либо мне удастся синтезировать целебный состав, либо мы окажемся в городе, где здоровье девочки будет поручено докторам, на усмотрение её отца.

Дата: 2-е сентября 1898 года

Пишу эти строки в сильном волнении с предчувствием катастрофы. После ужина я вернулся к себе и обнаружил, что мои лекарства валяются на полу, часть из них разбита. Причина прояснилась мгновенно. В открытую форточку забралась белка, которая спрыгнула на столик, где стояли пузырьки. Кое-как мне удалось выгнать её обратно, так как она в панике металась по всей комнате, когда я вошёл.

Результаты её «нашествия» оказались печальными. Мало того, что она уничтожила часть важных для моего здоровья лекарств, так ещё и разбила бутыль с лауданумом.

Я пошёл к Стужину рассказать об инциденте. Он принял случившееся с каким-то мрачным удовлетворением, как если бы планировал такое событие, и оно подтвердилось, и тут же позвал Соню и, когда она пришла, сообщил ей, что лауданума нет, и приступ им придётся перетерпеть без него.

И тут случилось то, чего никогда не происходило: Соня ослушалась отца. Она в гневе заявила ему, что не желает более терпеть те мучения, на которые отец её незаслуженно обрекает.

Не слушая окриков Михаила Николаевича, она бросилась к двери с явным намерением отправиться на озеро за водой. Произошло короткое замешательство. Стужин, очевидно, не мог поверить в её непокорность. Оторопь его продлилась совсем недолго. Вмиг растеряв всю солидность, он догнал её у выхода.

Мне пришлось стать свидетелем сцены настолько уродливой, что я впал в ступор, не зная, как реагировать. Стиснув зубы и не проронив ни звука, Стужин сгрёб дочь в охапку и потащил наверх. Соня, напротив, истошно кричала и вырывалась, проклиная собственного отца.

Он запер её в спальне, и она тут же принялась колотить в дверь и рыдать в голос, перемежая мольбы дать ей воды с проклятьями.

Бледный, как смерть, Михаил Николаевич подошёл ко мне. Я обрёл дар речи и завёл разговор о том, что мне неприятны подобные сцены, и я, хоть уважаю его отцовское право и понимаю, что в этом доме гость, тем не менее не потерплю, чтобы в моём присутствии истязали ребёнка. И если Стужин не прекратит свои странные эксперименты над дочерью, то я отказываюсь продолжать далее исследования и расторгну все соглашения, во что бы мне это ни стало.

Он тоже ответил без особой любезности, но всё же сдерживая себя и не выходя за рамки приличий. Я видел, что внутри него идёт какая-то напряжённая борьба. Он говорил медленно, подбирая слова, и велел оставаться мне в стороне. Михаил Николаевич уверял меня, что отдаёт себе отчёт в своих поступках и действует исключительно в интересах дочери. И хотя в силу обстоятельств, которые он не может мне раскрыть, может показаться, что это не так, он настоятельно просит не вмешиваться, дабы не навлечь на всех самые катастрофические последствия.

В самих словах никакой угрозы не содержалось, но его тон не оставлял сомнений, что мне стоит опасаться его гнева.

Он ушёл к себе, и я думаю, что он отправился за порцией лауданума, так как у него оставался небольшой пузырёк, в который я налил ему настойку из моей бутыли.

Соня продолжает стучать в дверь и молить о помощи. Я решил немного подождать, пока Стужин примет опиум, и когда он забудется, принесу бедной девочке воду, какими бы ни оказались для меня последствия!

***

На этом журнал обрывался. Я убедился в этом, пролистав пустые страницы до конца, а потом закрыл его и отложил на столик.

В нём не было описания финального конфликта профессора со Стужиным, о котором позже по возвращении в столицу Вернер поведал Илье Петровичу, а тот в свою очередь мне. Но это вполне логично. Ведь учёного выслали немедленно, и он не имел возможности дописать что-то в журнале и забрать его с собой, иначе я бы его сейчас не читал.

Я так увлёкся чтением, что не заметил, как пробежало время. За окном уже стояли сумерки. А мой желудок напомнил мне, что люди периодически должны принимать пищу.

Из рюкзака снова появились галеты и сушёное мясо. За ужином я тщательно обдумывал всё прочитанное, пытаясь дополнить мозаику тайны Ирия новыми фактами.

За этими размышлениями меня и настиг сон.

Глава 8. Двумя годами ранее

Санкт-Петербург

Красивая кованая калитка отворилась, и привратник посторонился, впустив Суздалева внутрь.

Он очутился на территории частного учреждения, которое занималось опекой над душевнобольными из обеспеченных семей и потому мало походило на напоминавшие тюрьмы казённые дома призрения.

Дорожка вела от калитки через живописный парк, где росли раскидистые дубы и белоствольные берёзы. Тут и там пространство украшали скульптуры и фонтанчики, а лавочки приглашали присесть в уютной тени деревьев.

В глубине парка высился величественный особняк в классическом стиле. Тут и там виднелись люди. Одни просто прогуливались, другие читали книги, третьи рисовали. Если бы не вид некоторых больных, сидевших в креслах-колясках или сопровождаемых персоналом лечебницы в униформе, можно подумать, что это какой-то загородный клуб для творческих людей.

Суздалев остановил сестру милосердия, которая шла навстречу, и сказал, что ищет директора.

– Вам назначено? – спросила девушка.

– Назначено.

– Тогда следуйте за мной. Михаил Юрьевич сейчас осматривает пациентов на прогулке.

Они обошли здание и вышли к старой липе, под ней на лавочке сидела женщина, она внимательно слушала и кивала мужчине, что-то ей объяснявшему.

Провожатая Суздалева повела рукой в их сторону:

– Это Михаил Юрьевич. Подождите, пожалуйста.

Доктор боковым зрением увидел Суздалева, на короткий миг отвлёкся, повернулся к пришедшим и кивнул, давая понять, что знает об их присутствии.

Суздалев поблагодарил девушку, и та ушла по своим делам. Ждать пришлось недолго. Михаил Юрьевич ободряюще коснулся плеча женщины, улыбнулся ей и направился к посетителю.

– Михаил Юрьевич Соколов, глава этой клиники, – приветливо сказал он, протягивая руку.

– Никон Архипович Суздалев, путешественник.

Они обменялись рукопожатием. Суздалев объяснил цель своего визита, и Соколов пригласил его присесть на свободную лавочку неподалёку.

Доктор оказался невысоким коренастым мужчиной, побритым наголо. Он не носил ни усов, ни бороды, отчего совсем не походил на хрестоматийных докторов, какими их принято рисовать в воображении: высоких, худощавых, с острой бородкой и в круглых очках в тонкой оправе. Двигался он неторопливо, даже скупо, на собеседника смотрел внимательно и благожелательно. Как вскоре убедился за беседой Никон Архипович, доктор представлял собой редкий тип людей. Таким одинаково легко слушать и рассказывать.

Суздалев объяснил, что отправляется искать пропавшего Стужина с дочкой и действует с позволения наследников, и представляет их интересы.

Михаил Юрьевич выслушал, не перебивая, и сказал:

– Конечно, я помню Соню. Прелестная девочка. И я полагаю, что раз вы пришли ко мне, то хотите узнать что-то о её болезни?

– Да, вы правы. Дело пропажи Софьи и отца до сих пор считается нераскрытым. И я пока только ищу сведения, которые бы помогли узнать правду. Версий у этой истории много. Одна фантастичнее другой. Но, как я успел убедиться за прожитую жизнь, за фантастическими теориями всегда скрывается нехватка нужных для ясности знаний. Строить гипотезу, не имея фактов, всё равно что строить дом, не имея кирпичей.

– Понимаю, – кивнул Соколов.

– Тогда позволит ли вам профессиональная этика рассказать мне о том, что за недуг приключился с Софьей?

– Что ж, судя по вашему вопросу, вы и сами знаете, что разглашать сведения о состоянии пациентов в нашей среде не принято. Но, исходя из того, что я слышал о трагической пропаже Стужиных, есть два обстоятельства, которые следует принять во внимание. Первое – скорее всего, они погибли, что само по себе не является причиной делиться известными мне сведениями о душевном состоянии девочки. Но есть и второе – возможно, они всё же не погибли. И тогда, пожалуй, имеются шансы на спасение. И хотя такая вероятность ничтожна, учитывая, сколько лет прошло, её нельзя назвать нулевой. Конечно, вопрос спасения жизни в нашем случае перевешивает врачебную этику.

– Поверьте, у меня нет и малейшего намерения узнавать подробности частной жизни и тем более болезни кого-либо. И хоть я сам также слабо надеюсь на то, что Софья или её отец живы, но пока их тела не найдены, подобную возможность исключать нельзя. А допуская её, мы должны положить все силы, чтобы спасти их из беды.

– Согласен. А позвольте узнать, какая именно, по-вашему, беда могла приключиться со Стужиными? У вас есть предположения?

– Да, имеются. Разной степени фантастичности.

– Поделитесь?

– Охотно. Самая маловероятная версия – со Стужиным что-то случилось. Например, несчастный случай, в результате которого он повредил спину и не может ходить. Или, например, с ним мог случиться апоплексический удар, в результате которого он мог утратить способность двигаться или даже мыслить.

– Почему же, позвольте узнать, она вам кажется маловероятной? И несчастный случай, и удар – вещи вполне обыденные.

– Я, похоже, неправильно выразился. Простите. Всё дело в том, что я хочу верить, что Стужины живы. И если сделать подобное осторожное допущение, то объяснить их пропажу тем, что Михаил Николаевич потерял способность двигаться, почти невозможно.

– То есть всё-таки возможно. И что же стоит за вашим «почти»?

– Тот факт, что двенадцатилетней девочке, выросшей в достатке в городе, придётся выживать в тайге и добывать пропитание себе и отцу. А это требует определённых знаний и практики. Если бы Стужина хватил удар, лишивший его речи или рассудка, они бы, скорее всего, умерли с голоду. Но, положим, он не повредился в уме, а лишь потерял способность ходить и мог объяснить дочке, как ставить силки на зайцев и птиц и какие растения и грибы можно собирать. В таком случае они бы некоторое время жили, но он неизбежно умер бы от…

– …пролежней, – закончил фразу за Суздалева доктор. – Ну, конечно же! Михаил Николаевич имел массивное сложение. Соня не смогла бы обеспечить ему должный уход, у неё бы просто не хватило на это сил.

– Вот именно. Поэтому эта версия убивает почти все надежды, оставляя лишь самую малую из них.

– Но есть и другая гипотеза?

– Да. Впрочем, она оставляет шансы лишь девочке. Тайга ещё мало изучена в тех местах. По сути, Стужин с его изысканиями и разведкой рудных месторождений считался пионером тех мест. Мы не знаем, какие народы могут её населять. Ирий вполне мог быть разорён одним из враждебных племён. Но в таком случае я не думаю, что Стужина оставили бы живым. А вот девочку могли оставить в качестве престижного трофея – иметь в племени белую женщину.

– Да уж, не хочется в такое верить. Эта пугающая версия.

– Не такая уж и пугающая. В конце концов, девочку могли воспитать в традициях племени, и она, возможно, могла бы смириться со своим положением и жить более-менее сносно. Меня больше пугает третий возможный исход, который я считаю наиболее вероятным.

– Что же может быть хуже?

– В тех краях законность сохраняется лишь в городках и факториях. Порядок в обществе хрупкий. А окрестные леса служат убежищем многим изгоям – беглым каторжникам, незаконным старателям, религиозным фанатикам. Трудно сказать, чем могло бы окончиться столкновение Стужиных с лихим людом, скрывающимся в тайге. Если рассматривать худшие из вариантов, то пленом или убийством.

– Да уж, картины, которые вы рисуете одна мрачнее другой.

Суздалев грустно кивнул, немного помолчал, обдумывая что-то, и продолжил:

– Это, конечно, не самые лучшие прогнозы. Жаль только, я не могу придумать более оптимистические версии с правдоподобным основанием. Может быть, если вы расскажете мне о Соне, у меня будет больше места для манёвра в моих предположениях.

– Хорошо. Но я не знаю степени вашей осведомлённости. Что вам уже известно о девочке?

– Я слышал, что у неё имелся какой-то умственный недуг. В самых общих чертах.

– Да, это действительно так. Соня страдала формой душевного расстройства, которое мало изучено к настоящему моменту. Единых описаний и классификации у него нет. В общем и целом в нашей среде этот комплекс недугов называется dementia praecox.

– Раннее слабоумие?

– Вы знаете латынь? – удивился доктор.

– Да, как и все доктора, – улыбнулся Суздалев.

– Простите, но вы сказали, что вы путешественник.

– Так и есть. Я окончил Императорскую Военно-медицинскую академию. Служил штатным врачом в нескольких экспедициях в Азию. Но сейчас я не практикую и занят подготовкой к самостоятельной экспедиции. Так что по образованию я врач, а по образу жизни – путешественник. По крайней мере, в настоящий момент.

– А, теперь ясно. Стало быть, мы коллеги.

– Да, только я специализировался на хирургии, а психиатрию знаю лишь в общих чертах. Вы упомянули раннее слабоумие. Можно узнать подробнее?

– Это непростой вопрос. Потому что мы не знаем точного ответа. Исследования в этой области ведутся и у нас, и за границей. Но единой точки зрения нет. В общих чертах речь идёт о нарушении целостности мышления, распаде мыслительного процесса.

– Вы имеете в виду раздвоение личности, как в книге Стивенсона о докторе Джекиле и мистере Хайде?

– Ну, история Стивенсона хоть и блестящая по своему художественному содержанию, но всё же далека от научной точности. Книга достаточно точно описывает феномен множественной личности, который, к слову, также является предметом многочисленных дебатов в наших кругах. Но в случае Сони речь именно о распаде самого мыслительного процесса одной личности. Пациент теряет возможность полноценно рассуждать, увязывать события в единую логическую цепь. У него возникают бредовые идеи, иногда вместе с галлюцинациями.

– То есть у Софьи имелись видения?

– Видите ли, галлюцинации не всегда бывают зрительными. У девочки случались слуховые галлюцинации.

– И что же она слышала?

– Голос своей матери.

– Я так полагаю, это случилось после того, как мать умерла?

– Верно. По моим наблюдениям, да и по наблюдениям коллег, подобные недуги часто возникают именно в результате какого-то несчастья, личной трагедии, пережитой человеком.

– И как это влияет на больного? Насколько слуховые галлюцинации мешают жить?

– В некоторых случаях они могут проходить сами собой. Зависит от силы личности и от масштабов пережитой им драмы. Также это зависит от окружения человека. Душевная рана подобна телесной. Чем глубже рана, тем дольше она заживает. Чем лучше уход, тем вероятнее благополучный исход и тем быстрее поправляется несчастный.

– Но, насколько я знаю, Софья неоднократно и подолгу бывала у вас. При этом, как я понимаю, затруднений с уходом и ласковым окружением она не испытывала. Отец, я слышал, очень любил её.

– Всё так. Михаил Николаевич души в ней не чаял. И, естественно, не скупился на уход и содержание Сони. Но имелись симптомы, при которых домашний уход не помогал.

– Вы упомянули раннее слабоумие. Кроме галлюцинаций, девочка стала терять разум?

– Я бы так не сказал, – ответил доктор и поморщился. – Я сам не очень люблю этот термин. Он не вполне соответствует состоянию тех пациентов, которых я наблюдал за время моей практики. Просто такой термин принят среди коллег. Но он не вполне точный. Многие больные обнаруживают довольно острый ум, а их бредовые идеи подчиняются довольно изощрённой логике, если не принимать во внимание, что зерно идей не соответствует реальности, объективно наблюдаемой прочими людьми.

– А что, если указать такому человеку на нелогичность его построений? Попытаться его переубедить?

– Совершенно бесполезно, – покачал головой Соколов. – Все доводы, которые не вписываются в его воображаемую картину мира, просто игнорируются.

– С галлюцинациями происходит то же? Если сказать, к примеру, что никто не видит или не слышит то, что мерещится больному?

– Тут-то и заключается главная трудность. Есть разные галлюцинации. Одни, например, могут возникать в результате травм или перенесённой болезни, повредившей мозг. Наиболее простой пример – белая горячка. Пациенту кажется, что он видит то, что видим и мы. Но это не самый тяжёлый случай. Есть особый род галлюцинаций, когда больной знает, что его видения или голоса посланы исключительно для него, и только он может воспринимать их. Поэтому довод о том, что никто более не видит и не слышит его наваждений, не работает, так как вполне вписывается в логику его бреда. Страдающий такой формой безумия заранее знает, что именно ему посланы видения и адресованы голоса. Эти иллюзорные друзья или враги, или советники всегда тесно связаны с идеями самого бреда, подталкивают и продвигают их, способствуют погружению в иллюзорный мир.

– И что? Выхода нет? Если человек игнорирует логические доводы и верит, что его галлюцинации посланы лично ему, он со временем окончательно окажется в полной власти безумия?

– Бывает и так. Но, как я и сказал ранее, всё зависит от того, насколько тяжёлой оказалась душевная травма и насколько сильным был характер человека. А также от того, насколько хорош уход и насколько крепка связь с близкими, которые его поддерживают.

– И как вы определите характер Софьи? Давал ли он ей надежду излечиться?

– Трудно сказать. Она казалась чудесной девочкой: доброй, умной, любознательной, при этом прекрасно воспитанной, с развитой внутренней дисциплиной.

– То есть имелось немало предпосылок к её выздоровлению?

– Да. Но имелось и другое. Соня была очень впечатлительной и сочувствующей девочкой. И сильно любила свою мать. Если переводить на пример понятной вам хирургии, у пациента очень крепкое здоровье, но нанесённое ранение настолько тяжёлое, что дать сколько-нибудь определённый прогноз весьма затруднительно.

– Болезнь в итоге прогрессировала? Или, напротив, пациентке становилось лучше?

– Нам удавалось справиться с симптомами. У неё наступали длительные периоды ремиссии, но периодически болезнь снова проявлялась.

– А как вообще лечатся такие болезни?

– Если вы имеете в виду, есть ли какие-то препараты, способные влиять на болезнь и её развитие, то буду откровенен с вами – таких средств нет. Наша наука сейчас находится в экспериментальном поиске. Мозг человека слабо изучен. Мы мало что знаем о его физиологии, о биохимических процессах, в нём протекающих, да и анатомия мозга таит ещё немало загадок.

– Как же вы тогда помогаете больным? – озадаченно спросил Суздалев.

– Как я уже сказал, на многих пациентов благотворно действует комплексный уход, спокойная обстановка и подобранная для них диета. Также мы осторожно изучаем, как действует на пациентов холодная вода и электрический ток. Кроме того, в моменты буйного помешательства мы можем назначать больным различные препараты.

– Какие, например?

– Это могут быть средства на основе опиума, гашиша, белладонны. Мы также экспериментируем с веществами, открытыми в Европе, – хлоралгидратом, паральдегидом и солями мочевой кислоты.

– И они помогают?

– Не всем. Каждому пациенту приходится подбирать препарат и дозировку. Во многих случаях, особенно тяжёлых, нам удаётся добиться положительных результатов. По крайней мере, ослаблять симптомы буйства или сводить их на нет.

– На Софье какие-то из этих средств применялись?

– Нет, она не страдала буйными формами психических расстройств.

– То есть у вас она просто отдыхала, питалась по назначенной диете и находилась под наблюдением?

– В общем-то да. Михаил Николаевич осторожно относился к экспериментам, связанным со здоровьем дочери.

– Но неужели он не мог организовать надлежащий уход за дочерью дома? С его возможностями и достатком он мог бы себе это позволить.

– Безусловно, мог. Но есть вещи, которые нельзя купить за деньги, – опыт врачей и персонала, ухаживающими за нашими подопечными.

– Но вы упоминали, что Софья не являлась буйной. Стало быть, и особых трудностей не доставляла.

– Буйство – не самая большая проблема. Основной опасностью для некоторых больных является угнетённое состояние, которое часто оканчивается самоубийством.

– Вы хотите сказать…

– Да, такие опасения возникли у Михаила Ивановича. И это неудивительно, учитывая все обстоятельства. К тому же он надеялся, что наше пристальное наблюдение поможет подобрать ключ к болезни или хотя бы ослабить её, сделав периоды ремиссии более продолжительными.

– Вам это удалось?

– Нет, состояние её сохранялось стабильным. Но не более того. Мы не наблюдали ни ухудшений, ни улучшений.

– Девочка осознавала свою болезнь?

– Да. Когда обострение проходило, она становилась прелестным ребёнком. Её тяготило то, что она доставляет столько хлопот отцу. Ей хотелось стать нормальной, и она охотно слушала наши указания, лишь бы побороть то несчастье, которое с ней приключилось.

– Вы сказали, что имелся риск того, что девочка покончит с собой, «учитывая все обстоятельства». Какие именно обстоятельства вы подразумевали?

– Как? Вы не знаете? – удивился доктор. – Вера Александровна, супруга Михаила Николаевича, покончила с собой. Она страдала тем же расстройством, что и дочь. Правда, у неё это проявилось в довольно зрелом возрасте, после того как выяснилось, что она больна чахоткой. В обществе этот факт не афишировался и даже тщательно скрывался. Обострения у неё случались редко, но всегда сопровождались апатией и угнетённым состоянием духа. В очередной раз она приняла большую дозу лауданума и утонула в своей ванной. Её обнаружила Соня, которая пришла утром, чтобы попросить мать расчесать ей волосы. Михаил Николаевич тогда отсутствовал, инспектируя заводы, а потому не смог быть с дочкой и поддержать её в момент великого горя. Путь из Сибири в столицу неблизкий, пока получил новости и вернулся, прошло немало времени.

– До меня доходили слухи о том, что она наложила на себя руки. Но не придавал им значения. Но как такое возможно? Разве мать не предвидела такой развязки? Неужели она могла оставить дочь-малышку лицом к лицу с такой потерей?

– Мы не знаем, какие голоса и что шептали ей. Возможно, в эту минуту она искренне верила, что делает это во благо Соне. А возможно, у неё произошёл такой упадок духа, с которым она не нашла сил бороться. Здоровому человеку это кажется непостижимым, неприемлемым, но в этом и суть душевных болезней. И не дай нам Бог самим испытать это состояние.

Несколько мгновений Суздалев сидел потрясённый и пытался осмыслить сказанное доктором.

Наконец, он поборол охватившее его замешательство и продолжил:

– Скажите, Михаил Юрьевич, а как вы отнеслись к тому, что Софья уехала в Сибирь? Вас, конечно же, уведомили, что там нашли какое-то чудодейственное озеро, вода которого якобы помогала девочке.

– Да, конечно. Михаил Николаевич приходил ко мне за консультацией. Как я вам уже говорил, анатомия мозга и физиология мыслительных процессов изучены слабо. Мы только стоим на пороге понимания причин душевных болезней. Я вполне допускаю, что воды какого-то источника могут содержать вещества, способные улучшить состояние людей с подобными расстройствами или даже исцелить их вовсе.

– Почему же вы тогда не поехали со Стужиным изучить этот вопрос на месте?

– Я бы очень этого хотел. Но, к сожалению, не мог оставить клинику и моих пациентов. Вы же знаете, заведение у нас непростое, здесь бывают люди из очень влиятельных семей. Многие из них выбирают нашу лечебницу исключительно из-за моего авторитета в этой области. Боюсь, если бы я уехал, разразился бы скандал. Но меня утешало, что туда едет профессор Вернер. Это гениальный химик, по моему мнению. Я встречался с ним накануне отъезда. Нас свёл Михаил Николаевич. Он провёл со мной целый день, и я самым подробным образом проконсультировал его касательно моих соображений, какие классы веществ представляют особый интерес в нашем вопросе, на что стоит обратить внимание в первую очередь. Он заверил меня, что проведёт все изыскания самым тщательным образом и привезёт мне результаты опытов, сделанных им в Ирии. Кроме того, я попросил Соню вести дневник и отражать в нём самочувствие.

– Вы не встречались с профессором после его возвращения?

– Увы, он не принимал никого, когда вернулся. Потом я уехал на международный конгресс по психологии, который проводился в Лондоне. По возвращении я узнал, что Август Альбертович скончался. К моему великому сожалению, я так и не смог встретиться с ним, чтобы получить журнал его исследований и комментарии к нему из первых рук.

– Вы бы и не смогли этого сделать, даже если бы встретились с ним.

– Позвольте узнать, почему вы так в этом уверены?

– Я имел удовольствие беседовать с другом Августа Альбертовича, профессором палеонтологии Ивановым. Он сообщил мне, что журнал и все записи его друга остались в Ирии.

– Ах, как я сам не догадался наведаться к Илье Петровичу! Я ведь знал об их дружбе и мог предположить, что из всех людей именно с ним профессор Вернер встретился первым. Но почему же, позвольте узнать, бумаги остались в Сибири? Не может быть, чтобы столь серьёзный учёный с репутацией аккуратного и педантичного исследователя просто взял и забыл о своих записях, содержащих ход опытов и результаты проведённых анализов.

– Это тёмная история. В Ирии стали погибать и пропадать при загадочных обстоятельствах люди. Август Альбертович рассказал другу, что вода из озера действительно помогала Софье. Потом её химический состав стал меняться, но она сохраняла лечебные свойства. Однако позже Стужин стал вести себя странно. Он запретил дочке принимать воду. Девочке становилось хуже. Она боролась с болезнью и умоляла дать ей озёрную воду, так как не хотела возвращаться в состояние безумия. Но отец не уступал и даже запер Софью в спальне, потом тщательно следил, чтобы она не приближалась к озеру, когда выпускал её на прогулку. А когда профессор попытался тайком дать воду несчастной, между ним и промышленником случился конфликт. Некоторое время Август Альбертович продолжал свои химические опыты. Меж тем приступы Софьи становились всё тяжелее. Она билась в закрытую дверь и умоляла дать ей воды. Тогда профессор решился дать ей порцию, пренебрегая запретом Стужина. Но тот уличил бедного учёного в первую же ночь, когда тот пытался пронести пузырёк к спальне девочки. Угрожая смертью, Стужин выгнал Вернера из Ирия при таких обстоятельствах, что потрясённый учёный буквально бежал из усадьбы, забыв захватить свой журнал и личные вещи.

– Да уж, это поразительная и мрачная история. И в свете того, что вы рассказали, она видится мне даже более пугающей, чем вначале. Признаюсь, я боялся чего-то подобного.

– Я рассказал нечто, что подтвердило какие-то ваши давние опасения?

– Увы, это так.

– Могу я узнать, что же именно вас так встревожило?

– Как я вам уже упоминал, началом болезни может служить какое-либо потрясение.

– Да, вы сказали, что вероятной причиной могло быть самоубийство матери.

– Верно. Но это лишь одна из вероятностей. Есть и другая. Не только самоубийство Веры Александровны, но и сама Вера Александровна могла быть причиной Сониной болезни.

– Что вы имеете в виду? Я пока не вполне понимаю ход ваших мыслей.

– Сейчас вы поймёте. Видите ли, по моим личным наблюдениям, которые, впрочем, согласуются с наблюдениями коллег, не только сильные переживания и потрясения могут быть причиной душевного расстройства. Есть некоторая зависимость между болезнью родителей и ребёнка. У людей, страдающих психическими нарушениями, чаще рождаются дети, наследующие недуги родителей.

– А в случае Софьи мы имеем оба этих неблагоприятных обстоятельства в сумме: больную мать и сильное потрясение от её самоубийства.

– Вполне может статься, что мы столкнулись не с двумя, а даже с тремя возможными причинами болезни Сони.

– Тремя?

– Да. Впрочем, это лишь моё осторожное предположение. Подчеркну, что моих наблюдений недостаточно, чтобы сделать подобное заключение научно обоснованным. Но тем не менее не могу не заметить, исходя из своего опыта, что болезнь передаётся по наследству в основном мужчинам.

– То есть безумие матери, скорее всего, не является причиной болезни дочки?

– Скорее всего, является, но требуется ещё одно редкое условие, при котором несчастная наследственность весьма вероятно будет передана девочке. И этим редким условием являются оба больных родителя.

Суздалев с изумлением посмотрел на доктора и несколько секунд молчал, нанося новый неожиданный штрих на общую картину дела, потом уточнил:

– Стужин также страдал безумием?

– Я бы не удивился, узнав, что это так.

– Но как такое возможно? С его положением в обществе это точно заметили бы. Да и вы много раз виделись с ним. Он совершал поступки или говорил нечто такое, что натолкнуло вас на эту мысль?

– Нет, по моему мнению, в те разы, что нам случалось встречаться, он был абсолютно нормален. Но долгое напряжение нервов могло привести к началу болезни. Вполне возможно, что у Михаила Николаевича это случилось уже в Ирии. И этим можно объяснить его странное поведение. Несмотря на то, что в научных кругах мы называем это ранним слабоумием, далеко не всегда оно раннее и далеко не всегда слабоумие. Человек может полностью сохранить интеллект и скрывать свой недуг, особенно если он обладает сильной волей и острым умом.

В этот момент подошла медицинская сестра и что-то прошептала доктору на ухо.

Тот озабоченно кивнул и спросил Суздалева:

– Никон Архипович, меня вызывают по срочным делам. Я могу быть вам ещё чем-то полезен?

– Не смею вас задерживать. Вы дали богатую пищу для размышлений. Премного вам благодарен.

– Не сочтите за труд, дайте знать, если дело продвинется или вам случится отыскать журнал профессора Вернера.

– Конечно, Михаил Юрьевич. Можете не сомневаться, я дам вам знать, если узнаю что-то новое.

На этом они попрощались.

Доктор поспешил в клинику, а Суздалев в задумчивости пошёл к выходу.

Глава 9. Суздалев

Спал я в эту ночь плохо. Снились странные сны, от которых наутро остались лишь ускользающие кошмарные образы и смутное ощущение опасности. Вполне возможно, на меня подействовал журнал профессора, прочитанный перед сном, и обстановка вокруг.

Одиночество и тлен, царствующий в любом надолго заброшенном месте, действовали угнетающе. Ум занимала трагическая история Ирия, окутанная недоброй тайной. И хоть я и не относился к категории людей впечатлительных, чувство необъяснимой тревоги день ото дня подтачивало твёрдость духа.

Чтобы не поддаваться мрачным чарам этого места, я решил занять себя умственной работой. Первым делом мне хотелось перечитать журнал. Теперь, когда история профессора стала мне известна, любопытство и эмоции не участвовали в восприятии текста, и я мог полностью сосредоточиться на фактах и хронологии.

Но прежде я поднялся с дивана и размялся, проделав нехитрую, но весьма энергичную утреннюю гимнастику. Кровь забурлила в жилах, прогоняя остатки сна. Мне хватило четверти часа, чтобы почувствовать в теле бодрость, а в уме ясность.

Ещё минута ушла на набивание и раскуривание трубки, после чего я взял журнал и уселся перечитывать.

В этот раз дело шло быстрее, так как я точно знал, какие части написанного можно смело пропускать, а непонятные места в почерке профессора разгадал ещё вчера. Закончив чтение, я решил подытожить и выделить то важное, что, по моему разумению, стоило внимания.

Исчерпывающих ответов журнал не дал. Собственно, я и не надеялся их получить, так как Вернер не был последним, кто остался в усадьбе. Он не мог знать судьбу Стужина и его дочки. Интуиция подсказывала, что именно Софья и её отец являются ключами к той запертой двери, за которой скрывалась тайна Ирия. Но я не нашёл, на что опереть интуицию, так как в моём распоряжении пока не имелось никаких фактов, говоривших в пользу предчувствий.

Подумав немного над прочитанным, я выделил для себя шесть значимых происшествий, которые требовалось объяснить, чтобы стала вырисовываться общая картина.

Первое – пропал работник по имени Степан.

Второе – три женщины умерли от заболевания, судя по симптомам, мне неизвестного.

Третье – пропали ещё двое мужчин.

Четвёртое – вода в озере изменилась, но всё также оказывала лечебный эффект на Соню.

Пятое – кто-то тайно захоронил собаку и провёл какой-то языческий ритуал. Неизвестно: убили собаку, или она издохла сама, а кто-то лишь воспользовался случаем и использовал её труп для обряда.

Шестое – Стужин вёл себя странно в двух случаях: не хотел, чтобы Соня продолжала пить воду из озера, и отослал профессора срочно в город, подвергая того значительному риску, связанному с дорогой.

Я попытался сложить логичную версию произошедшего в Ирии, суммируя новые сведения из журнала профессора с тем, что уже знал до этого. Но имеющиеся в моём распоряжении факты мало походили на звенья причинно-следственной цепи. Скорее они представляли собой разрозненные фрагменты картины, которые нужно собрать воедино. Но мне явно недоставало каких-то значимых кусочков для понимания того, как развивались события в усадьбе, и главное – чем закончились.

Не исключено, что какие-то причины произошедшей трагедии могли прийти извне, ведь в этих диких местах, кроме партий геологов-разведчиков Стужина, толком никто не бывал. Никто, за исключением туземного населения, о котором мы знаем так же мало, как и о самих местах.

Хотя большинство известных мне сибирских народов имеют миролюбивый характер, я бы не дал руку на отсечение, утверждая, что в здешних лесах не может жить какое-то враждебное к пришлым людям племя. Впрочем, я пока не встречал в окрестностях Ирия признаков обитания человека. Нужно лучше разведать здешние места. Возможно, какие-то ответы лежат за пределами усадьбы.

С этими мыслями я поднялся, подошёл к окну и убедился, что погода установилась замечательная. Небо прояснело, плыли редкие облака. Солнце светило ярко, заливая землю теплом. Грех не воспользоваться таким днём для разведки.

Я подошёл к своим пожиткам и, немного пошарив рукой в мешке, выудил оттуда небольшую заплечную котомку, которую использовал, когда уходил охотиться.

Может показаться странным, что путешественник носит в своём вещевом тюке ещё один мешок поменьше. Но это только если вы никогда не ходили в дальние походы. Вещей приходится нести много. Время от времени делаются привалы, а под конец перехода разбиваются биваки, временные стоянки, где путники отдыхают. Иногда задерживаться приходится на несколько дней, если кто-то заболел, к примеру, или поранился, или погода не позволяет идти дальше.

Чтобы не тратить припасы, нужно охотиться, ловить рыбу, собирать грибы, плоды или ягоды. Для этого нужно уходить от лагеря, причём часто довольно далеко. В таких вылазках, особенно если места незнакомые и первозданные, может потребоваться много всего, так как природа умеет преподносить сюрпризы, в том числе и неприятные. По карманам всё необходимое не рассуёшь, поэтому и нужна небольшая заплечная котомка. В неё я положил огниво, большую флягу, алюминиевый котелок, ложку, моток бечевы, топорик, неводок и деревянные коробочки с солью и перцем. К этому я добавил немного прессованной гороховой муки и зелени, и небольшой кусочек прессованного же чая. Сахар решил не брать, так как понадеялся на ягоды, которых в это время в лесу имелось немало, в чём я успел убедиться, пока добирался до Ирия.

Закончив сборы, я забросил котомку за плечи, подхватил стоявшую у стены винтовку и спустился к выходу.

Странный полуживой луг, окружавший Ирий, встретил меня, как всегда, гнетущей тишиной, и я быстро зашагал по уже знакомой дороге прочь от дома. Хотелось скорее очутиться в лесу, услышать шелест листьев, пение птиц и журчание воды. Хоть и дикая, но живая природа милее мертвенного комфорта заброшенной усадьбы.

Перейдя луг и оказавшись под сенью деревьев, я перестал спешить. Теперь, напротив, я шёл медленно, стараясь не шуметь, в надежде, что мне удастся заприметить какую-нибудь дичь.

Некогда добротная дорога, проложенная по приказу Стужина, теперь уже сильно заросла и напоминала скорее старую просеку. Звери любят такие места, так как по ним удобно ходить. Так что вероятность встретить мой будущий ужин оценивалась высоко.

Я держался края дороги, перед каждым её изгибом затаивался и выглядывал за поворот с предельной осторожностью, стараясь прятаться за кустами и смотреть через небольшие просветы в раздвинутых ветках. Но мне пока не везло.

Прошедший вчера дождь позволял примечать некоторые следы, по которым я мог сделать выводы о том, кто населяет окрестную чащу.

Довольно часто встречались следы косуль и зайцев, пару раз попались кабаньи порои. Возле одной из глубоких луж виднелись отпечатки лап глухаря и лисы. Жизнь кипела в тайге, невидимая человеческому глазу, проявляя себя отметинами на сырой земле, недолговечной хроникой первозданного дикого бытия.

Я миновал место сражения с волком. Труп так и лежал под деревом. Это означало, что крупные звери пока не нашли его. Лишь пара ворон, недовольно каркая, слетела при моём приближении. Эти вездесущие разбойницы уже успели выклевать глаза и содержимое развороченного пулей черепа. Безглазая, ощеренная в предсмертном оскале морда вид имела потусторонний и жутковатый. По людским меркам. Но воронам, конечно, человеческие страхи и суеверия чужды.

Вчера я не стал закапывать убитого волка, так как знал, что бешенство не передаётся, если съесть мясо заражённого животного. И можно не опасаться, что другие хищники, кто наткнётся на останки застреленного зверя и будет пировать на них, заразятся. К тому же закапывать нужно глубоко, чтобы запах мертвечины не почуяли падальщики и не разрыли могилу.

В общем, смысла тратить силы на полноценные похороны волка не больше, чем читать над его телом молитву.

Я побрёл дальше и вскоре вышел к ручью, где первым делом проверил установленные вчера петли на зайцев. Но то ли зайцы в этих краях водились смекалистые, то ли мне просто сегодня не везло. Перевешивать или убирать петли не стал. Может, повезёт завтра, ведь тропа явно хоженая.

Предстояло решить – вверх по течению идти на разведку или вниз. Ответ не казался мне очевидным, поэтому я привычно полез в карман за монеткой. Подкинул, поймал.

Орёл.

Выходит, что вниз.

Когда не знаю, как поступить, я подбрасываю монетку. Не для того, чтобы орёл и решка определили выбор, – не имеет значения, что выпадет, а потому я ничего не загадываю. Просто пока она летит, я выхожу из круга сомнений. А когда монета приземляется, решение уже есть. Значит, оно всё это время жило во мне, я просто позволяю ему выйти. Странная привычка, но неизменно мне помогающая.

Примерно через полверсты ручей слился с небольшой речушкой, всё такой же мелкой, но уже довольно широкой – сажени три от берега до берега. И я продолжил путь вдоль неё, всё так же следуя течению.

Вода в речке по большей части доходила лишь до щиколотки, из неё часто торчали камни. Встречалось немало мест, где можно пересечь поток, не замочив ног. Однако попадались ямы и глубокие плёсы, оканчивающиеся перекатами. Приглядевшись, я заметил в толще воды быстрые серебристые росчерки носившихся там рыбёшек.

Что ж, тут и остановлюсь на привал.

Пришло время попытать счастье в рыбалке.

Я достал из котомки топорик и отправился к ивняку, росшему на противоположном берегу; там срубил две крепкие ветки и вытесал из них колья. Потом пошёл к перекату. Один кол забил обухом топорика на левом берегу, другой – на правом. Потом сходил к котомке за неводком, который приладил к кольям так, чтобы сеть легла вдоль переката.

Покончив с этим, я пошёл собирать валежник для костра. Это заняло какое-то время: из-за вчерашнего дождя дерево отсырело. Сперва я насобирал мелкие веточки, лежавшие на камнях на берегу, уже подсушенные ветерком и солнцем. Потом выбрал из валежника ветку с самой сухой на вид сердцевиной и наколол из неё щепок, которые тоже оставил досушиться на камнях, нагретых полуденными лучами.

Где-то ещё полчаса ушло у меня на сбор нужного запаса дров и разжигание костра. Щепки долго не хотели разгораться, но в конце концов уступили моей настойчивости. Осторожно, чтобы не затушить с таким трудом добытый огонь, я начал помаленьку подкладывать ветки потолще. Дерево поначалу шипело, как рассерженная змея, но постепенно языки пламени становились выше и ярче, и стало понятно, что огонь покорился мне.

Затем я снова пошёл к ивняку и срубил там две толстые ветки: одну прямую, другую с рогатиной на конце. Раздвоенную ветку я заострил у основания топориком и воткнул её возле костра рогаткой вверх. Прямую ветку я положил на развилку рогатины так, что нижний её конец упёрся в землю (я привалил его сверху камнем), а верхний оказался над костром на нужной мне высоте.

Потом я достал из котомки котелок, пошёл к реке, ополоснул его, зачерпнул почти доверху воды, вернулся и подвесил котелок на палку, торчащую над огнём.

Убедившись, что я могу оставить костёр на время, пока вода будет закипать, я разделся и с разбегу, нагишом впрыгнул в середину плёса, в самое глубокое место, которое оказалось мне по грудь. Я начал энергично барахтаться, но не от холода. Вода хоть и не тёплая, но и студёной её не назвать.

По моим расчётам, рыбы, затаившиеся в этой яме (а в таких мелководных речках именно в ямах и стоит рыба) должны ринуться прочь в ответ на моё бесцеремонное вторжение в их маленькое подводное царство. И чаще всего, спасаясь, они бросаются не вверх, а вниз по течению, где и стоял в этот раз мой неводок.

Я вышел на берег, взял вещи и устроил стирку на мелководье. Что и говорить, за дни странствий наряд мой настолько пропитался крепким мужским духом, что на близком расстоянии мог свалить в обморок не только прекрасных дам, но и, возможно, некрупного медведя.

Покончив со стиркой, я вынес одежду на берег и распластал её на камнях, чтобы она быстрее просохла. Затем вернулся к воде и занялся собой. Я мылся, как это ни странно звучит для городского жителя, грязью. У кромки воды я набирал в ладони смесь песка и глины и тёр этой смесью кожу. Таким же манером я помыл и голову. Потом снова зашёл по грудь в воду и несколько раз нырнул, смывая с себя импровизированное мыло.

К костру я вышел чистым, бодрым и основательно продрогшим. Ещё некоторое время посидел у огня, подбрасывая дрова и дожидаясь, пока высохнут капли на коже, а потом вынул из рюкзака запасную рубаху и надел, чтобы немного согреться.

В таком полуголом виде я пошёл проверять неводок. Ожидания мои оправдались. В сети билось с полтора десятка мелких, не длиннее ладони, рыбёшек. Пескари и гольяны. Небогатый улов, конечно, но пообедать хватит.

Я быстро почистил добычу ножом и опустил в уже закипевшую воду. Чуть позже рыбам в котелке составили компанию прессованная гороховая мука и зелень, а также перец и соль.

Пока варилась моя чудо-уха, я разложил неводок сушиться на камнях, а сам сел поближе к огню, подложив под себя котомку, и стал греться. Потом раскурил трубку и, выпуская колечки, неспешно оглядывал окружавшую меня идиллию.

Речка за долгие годы вымыла себе русло и сейчас текла в лощине меж двух пологих холмов. Берега её заросли таволгой и кипреем, местами к воде подступали ивняки и ольшаники, а выше по склону начинался светлый лес, в котором перемежались берёзы, осины и липы.

Пели птицы, стрекотали кузнечики. Высоко, почти на грани видимости, в небе кружили какие-то хищные птицы. Я снова вернулся к мысли о том, какая удивительная разница существует между Ирием с его окрестностями и остальным лесом.

А ещё я подумал, что меня уже совсем не так манит тайна этой проклятой усадьбы, как манила два года назад в Санкт-Петербурге. В глубине души мне хотелось быстрее завершить начатое расследование, чтобы как можно меньше задерживаться в Ирии. И не из-за суеверного страха. Здравый смысл требовал этого. Я видел собственными глазами, что растительность вокруг усадьбы выглядит вырождающейся, озеро превратилось в болото, а звери избегают этого места. Полагаю, что и мне не будет полезным находиться там долгое время.

От тягостных мыслей меня отвлёк манящий запах из котелка, приглашающий отобедать. Однако сперва хорошо бы проверить вещи. К моему удовольствию, одежда почти высохла и вполне могла досушиться на мне. Я оделся и вернулся к костру.

Уха, если, конечно, это можно назвать ухой, удалась. А может, мой организм просто устал от галет и сушёного мяса. Так или иначе котелок быстро опустел, а в теле начала разливаться приятная сытая теплота.

Денёк выдался отличным. Я управился с хозяйственными делами, сытно поел и сидел, привалившись к стволу дерева, дымя трубкой и попивая только что заваренный чай. Жизнь казалась прекрасной: где-то за спиной выводила звонкую песню какая-то незнакомая мне птица, приятный свежий ветерок обдувал лицо, облака бежали куда-то вдаль по пронзительно синему небу, намекая, что гораздо увлекательнее двигаться к неизведанному горизонту, чем сидеть на месте.

Я чувствовал себя обновлённым, бодрым, полным сил и готовым продолжать поиски. На этом пике охватившего меня энтузиазма и задремал.

Сладкую дрёму самым бесцеремонным образом прервал громкой дробью дятел, бесстрашно усевшийся на дерево, под которым меня одолел сон.

Судя по солнцу, проспал я от силы час, так что времени хватало, чтобы продолжить разведку, а потом с темнотой вернуться в Ирий.

Я собрал вещи, затушил костёр, и снова река стала моей путеводной нитью, вдоль которой продолжился поход по левому берегу.

В одном месте камни, торчавшие из воды, позволили воде намыть небольшую косу, за которой образовалась заводь с медленным течением. К ней выходила широкая звериная тропа. Похоже, здесь находился постоянный водопой копытных, судя по истоптанному зверями пятачку у воды. Наверняка в таком месте должны быть и хищники. Но как я ни присматривался, ни волчьих, ни медвежьих отпечатков лап обнаружить не смог. Но это обстоятельство меня ничуть не расстроило.

Стоило пройтись по тропе вглубь леса в надежде добыть на ужин свежую дичь. Заодно хотелось выйти на вершину увала, под склоном которого текла речка, чтобы осмотреть с возвышенности окрестности и составить более полное представление об окружавшей местности.

Тропа буквально через пятьдесят шагов начинала забирать немного вправо, и в ней наметился лёгкий подъём. Она петляла между старых осин и берёз, окружённых густой порослью кустарников.

За одним из поворотов я неожиданно увидел двух косуль, стоявших прямо на тропе, примерно в сотне шагов. Они смотрели на меня со смесью любопытства и тревоги, и в их напряжённых позах читалась готовность броситься наутёк. Я тоже замер и отвёл глаза, не показывая своего интереса. Потом начал медленно пятиться обратно за поворот.

Оказавшись вне поля их зрения, я как можно тише скинул с плеча винтовку, лёг на землю и осторожно пополз вперёд. Косули продолжали стоять на том же месте.

Конечно, они видели меня, но вместо высокой грозной фигуры сейчас им показались лишь мои плечи и голова у самой земли, так как тело и ноги скрывал изгиб тропы. В таком виде, по моей логике, человек должен вызывать гораздо меньше опасений.

К сожалению, косули не были знакомы с моей логикой. Я только-только упёрся локтями в землю и начал целиться, как они неожиданно сорвались с места и понеслись по тропе в противоположном от меня направлении.

Времени на раздумья не оставалось, как и не оставалось его, чтобы верно прицелиться. Одно из животных уже скрылось за поворотом, ещё миг и скрылось бы другое. Я выстрелил. Зверь споткнулся, замер, но тут же продолжил бег. Похоже, ранил.

Но смертельно ли?

Теперь можно не спешить. Если рана серьёзная, подранок скоро ляжет. А если нет, то настичь его будет невозможно.

На месте, где пуля достигла цели, на земле виднелись следы крови. Дальше и дальше по тропе попадались алые капли, которые надёжно вели меня вслед за добычей.

В какой-то момент косуля свернула с тропы в чащу, и я следом за ней.

Вечерний свет не мог проникать сквозь густые сомкнутые кроны, а потому меня окутали тени, в которых плясали пятна солнечных зайчиков, простреливавших сквозь листву отдельными лучами. Двигаться стало сложнее, приходилось всё время смотреть под ноги. Да и различать след в сгущающемся полумраке лесного полога становилось всё труднее.

Увлёкшись преследованием, я сразу не заметил, что погода начала меняться, и на лес опустился туман. Нужно спешно возвращаться в Ирий, так как в плотном тумане, да ещё и в сумерках, найти дорогу к усадьбе можно будет только случайно.

Главное – вернуться к речушке. Потом можно подняться вверх по течению до места, где в неё впадал ручей, потом ещё немного вернуться вдоль ручья до места, где я ставил петли (вполне возможно, что уже и не пустые!), а там уже выходить на старую дорогу.

Я прислушался и понял, что отошёл от реки довольно далеко, так как не слышал её. По моим прикидкам она находилась где-то на расстоянии полверсты за спиной. Я развернулся и бодро зашагал в выбранном направлении.

Однако в скором времени не удалось выйти ни к речке, ни к тропе, с которой я свернул в чащу. В неверном свете уходящего дня окутанный густой дымкой лес казался на редкость однообразным, не имевшим никаких примет, позволявших ориентироваться. Я мог положиться лишь на уклон, указывавший путь вверх, к вершине увала.

Вид с высоты мало чем помог. Вся округа укрылась плотной белёсой пеленой, скрывавшей всё, что находилось на пятьдесят шагов ниже по склону.

Туман так сгустился, что стал уже почти моросью, осязаемой кожей. Нечего и думать, чтобы пытаться найти дорогу ночью. Я стал прикидывать, как бы половчее устроиться на ночлег.

К ночи поднялся ветер, и оставаться на открытом месте на вершине увала не казалось хорошей идеей. Нужно спуститься в лощину, поискать тихое местечко и переждать там ночь, чтобы утром в свете дня отыскать дорогу в усадьбу.

Положение не беспокоило меня. Дни стояли тёплые. У меня имелось оружие, патроны к нему, а в котомке лежали припасы. Сам я не ранен или болен. Мне много раз приходилось ночевать в одиночку в тайге, в том числе и по пути к Ирию.

Досадно, конечно, что я потратил почти всё время на поиск подстреленной косули, да так и не нашёл её. Стоило раньше смириться с тем, что я заблудился, и принять решение ночевать в лесу. А вместо того, чтобы подниматься на вершину увала, лучше бы я устроил себе место ночлега: насобирал дров и развёл костёр до того, как густой туман окутал лес влажными призрачными объятьями.

Я продолжал осторожно спускаться по склону, когда заметил справа тёмный провал, похожий на вход в пещеру.

Видно, судьба, хоть и подшутила надо мной вечером, всё же не лишила меня благосклонности и предоставила удобное место для ночлега как знак своего покровительства.

Впрочем, имелось одно обстоятельство, которое стоило учесть: не только заблудившиеся люди любят пещеры. И прежде чем располагаться в них на ночлег, требовалось выяснить, не опередил ли вас какой-нибудь зверь, устроив там логово.

Я скинул с плеча винтовку, взял её наизготовку и, не таясь, зашагал к зияющему чёрному провалу. Скрываться не имело смысла, так как любой зверь всё равно услышит человека, бредущего в темноте по камням. К тому же застичь животное врасплох, отрезав ему, возможно, единственный путь к отступлению, это гораздо опаснее, чем выдать себя. Ведь в большинстве случаев зверь предпочтёт отступить, чем кидаться в бой.

Достигнув входа, я с облегчением обнаружил, что опасения мои и предосторожности оказались напрасными. Маленькая пещера имела всего шагов десять в глубину, а главное – пустовала.

В неясном вечернем свете я приметил, как что-то белеет у дальней стены, и, сделав несколько шагов вперёд, понял, что передо мной лежит груда костей. Первое, что бросилось в глаза, – узнаваемый профиль человеческого черепа. Я подошёл ближе, поднял его и вернулся к выходу, чтобы лучше разглядеть находку в лучах уходящего дня. Кем бы ни был его обладатель, сей бренный мир он покинул давно, если судить по выбеленной временем кости.

Мне же предстояло решить, оставаться в этой пещере на ночь или нет. Я поднял череп повыше, повернул к себе и, глядя в чёрные провалы глазниц, с преувеличенно трагическим пафосом обратился к своему новому соседу: «Спать тут или не спать? Вот в чём вопрос, сударь».

Мы немного помолчали, и я решил – спать. Мой мёртвый сосед не возражал. На том и сошлись: я пристроился на полу пещеры, положил под голову котомку, взял в руки ружьё и заснул.

Глава 10. Годом ранее

Где-то в Сибири

За окном пылал закат. Лучи, простреливающие через небольшие окна с мутными стёклами, оставляли на столах длинные полосы тёплого света. От бутылок и стаканов протянулись мягкие тени.

В небольшой зал единственного в Александровске трактира «Старатель» медленно, но неотвратимо вползал полумрак, скрывая убогость местной обстановки.

Посетителей было немного, большая часть появлялась позже, с приходом темноты.

В дальнем углу помещения за неказистым деревянным столом, стоявшим напротив окна, сидели двое. Один из них – явный завсегдатай этого места: в обносившейся одежде, затёртой на локтях и коленях, кое-где имелись заплаты. Говорил он не в голос, а громким шёпотом, периодически озираясь, будто боялся кого-то встретить. Компанию ему составлял Суздалев.

Человека звали Семёном Шарниковым, и Никон Архипович потратил немало времени, чтобы найти его. Он был одним из участников мародёрского похода на Ирий, который так и не увенчался успехом в силу того, что шайка его подельников якобы не смогла найти усадьбу.

Трактирный лакей только принёс полуштоф с водкой и нехитрую еду: две тарелки щей, чёрный хлеб да сковородку жареной картошки с грибами и мясом.

Суздалев налил четверть стакана себе и собеседнику, потом поднял свой и сказал:

– Ну, будь здоров!

Они чокнулись и выпили. Семён закусывать не стал. Только крякнул да рукавом занюхал, после чего сам начал разговор:

– Так что, вашбродь, вы узнать изволите?

– Хочу, чтобы ты поведал мне подробности нескольких дней твоей жизни, которые произошли около десяти лет назад.

– Так давно? Я тогда ещё в Александровск не перебрался, уж могу и не вспомнить, что там приключилось… – начал Шарников, но осёкся, заподозрив, о чём пойдёт речь.

– Не думаю, что ты забыл. Дело-то неординарное вышло тогда. Я про твой поход в усадьбу Стужиных. Припоминаешь?

В глазах плута промелькнул страх, и Суздалев тут же успокаивающе поднял руку и добавил:

– Я отношения к стражам порядка не имею и расспрашиваю из личного интереса.

Шарников немного успокоился и недоверчиво поинтересовался:

– И что за личный интерес такой? Небось, тоже хотите за поживой туда отправиться?

– Нет, я действую по поручению племянников Стужина, которые хотят узнать судьбу своего дяди и двоюродной сестры. Родственные интересы, ничего больше.

– Так уж и ничего? – Семён хитро прищурился.

– Ничего, – твёрдо ответил Суздалев и сразу перешёл к главному: – Я хочу знать, что случилось с вашим походом, и почему он закончился неудачей?

Шарников заёрзал, зачем-то обернулся и, противно осклабившись, признался:

– Так заблудились мы, вашбродие. Поскитались по лесу, да и обратно пришли.

Суздалев опустил голову, поджал губы и несколько секунд молчал, уставившись в грязное пятно на полинявшей скатерти.

Потом он посмотрел пристально Семёну в глаза и спросил:

– Как же вы это заплутать ухитрились, братец? Да ещё и всей компанией. Люд вы вроде бывалый. Да и в Ирий дорога прямая шла. Сдаётся мне, темнишь ты!

Тот отвёл взгляд и потупился. Никон Архипович не стал его торопить с ответом, а вместо этого взял бутыль и ещё раз наполнил на четверть стаканы. Шарников следил жадным взглядом за тем, как лилась водка. И стоило Суздалеву приглашающе кивнуть, тут же схватил стакан, отсалютовал им и со словами «Ну, будем здоровы!» опрокинул содержимое в глотку. Кадык его пару раз дёрнулся. Он снова, как и до этого, крякнул, утёрся грязным рукавом, но в этот раз взял кусок ржаного хлеба и закусил.

Никон Архипович тоже выпил и стал пробовать щи. Щи оказались дрянными, но до той степени, чтобы оставаться съедобными.

Семён тоже уткнулся в тарелку и с аппетитом уплетал за обе щёки, видимо, привычный к местной стряпне.

– Так что, братец, расскажешь, как дело было? Уж больно интересно узнать, как это вы на дороге-то заблудились? – вернулся к беседе Суздалев.

– На какой дороге?

– Так на той, что к Ирию шла. Всем известно, что Стужин туда от реки дорогу провёл.

Семён понурил голову и вздохнул. Суздалев ждал.

Повисшая тишина затянулась настолько, что Шарникову стало неловко, и он чувствовал, что нужно отвечать, а потому он неуверенно начал:

– С самого начала всё как-то мутно вышло, вашбродь.

Он поднял глаза на Суздалева.

Никон Архипович усмехнулся и ответил:

– Да уж, в этом я и не сомневаюсь. Ты продолжай. Не стесняйся. Мне до твоих грехов дела нет, но, если что полезное мне поведаешь, отблагодарю, как обещал.

– Эт я понял. Вот только не соображу, с чего бы начать, чтоб понятнее вышло.

– А ты начни с начала, как вы компанию свою сбили, и кто лично тебя надоумил в Ирий идти.

Семён замер, собираясь с мыслями, и начал свою историю:

– В ту компанию меня позвал Васька Хомутов, приятель мой, с которым мы работали вместе на лесозаготовке. А его позвал человек один, с которым Васька выпивал накануне. Тот и поведал ему, что, мол, нужны люди надёжные. Дело верное и, скорее всего, неопасное. О том, что усадьба Стужина брошена, все в городе знали. И то, что богатств там полно, тоже знали. Прошёл уж год, как полицейские объявили, что господа в Ирии пропали. Тогда почти сразу нашлись желающие, которые решились пойти в усадьбу да прибрать к рукам всё ценное, что найдут. Но они пропали.

– И никого из вас это не остановило?

– Нет. Не остановило. В той компании мужики лихом промышляли. Может, кумекали мы, они дошли до Ирия, а потом начали делить тамошнее богатство, да не поделили. Кто-то, скорее всего, остался жив, но то ли не захотел возвращаться в город, то ли сгинул один в лесу. Я бы не удивился, если бы узнал, что именно так всё и вышло.

– Так если бы кто раньше вас добрался, неужто всё не вытащили?

Шарников хихикнул:

– Шутить изволите! Там добра – десяти возов не хватит! Да и не знали мы, может, те, первые, и вовсе до усадьбы не добрались? В общем, чего терять-то? Уговорил меня Васька. И отправились мы к Ирию, значит.

– И много вас, таких любителей попытать счастья, набралось?

– Не. Четверо. Да нам и без надобности больше было. Добычу-то на всех делить.

– Ясно. И кого главарём выбрали?

– Главарём? Обижаете, вашбродие. Мы ж не шайкой какую сколотили! Все люди честные.

– Ой ли? – усмехнулся и недоверчиво прищурился Суздалев.

– Хотите верьте, хотите нет. Но ни бывших, ни беглых каторжан среди нас не имелось. Все мужики обыкновенные, без мутного прошлого.

– Так чего же вы тогда усадьбу грабить пошли?

– Да разве ж это грабёж? Усадьба-то ничейная. Брошенная. Ни хозяев, ни наследников. Чего добру зря пропадать? К тому же, признаться, дела у всех нас шли плохо. Нужда нас в этот поход погнала.

– Ну хорошо. Поверю тебе. И всё же кто-то у вас за старшего был?

– Да, Климом звали. Он эту всю затею и придумал.

– И чем он до того занимался?

– Клим-то? Охотой промышлял. За пушным зверем ходил.

– Так и чего ж он тогда нужду испытывал?

– Спину себе повредил, тяжело ему стало в тайгу надолго ходить. Да и годы его подкашивать стали. Хотел последний раз сходить, нажиться, да дело какое-то своё в городе открыть. Опытный мужик. Бывалый. Так что никто и не противился тому, что он главный.

– Понятно. Вы, стало быть, с Васькой на лесозаготовке тогда трудились, Клим зверя бил, а четвёртый кто?

– Егором звали. Он переселенцем сюда приехал. Да не свезло ему: по дороге в наши края обокрали. Здесь в первый же год, пока обустраивался, засуха случилась, и земля не уродила. А под конец и вовсе пожар случился, и дом его сгорел. Он к Климу в найм пошёл помогать. Клим один жил, и по хозяйству ему и в делах помощь требовалась. Вот они и сошлись.

– А вы с Васькой зачем понадобились? На двоих-то всё как-то приятнее делить, чем на четверых.

– Так-то так. Но слухи дошли до него, что ещё желающие нашлись в Ирий идти. Вот и рассудил Клим, что пара лишних ружей не помешает, если вдруг столкнёмся с остальными и не поделим чего.

– Ну ладно. Давай уже к походу перейдём. Уж больно мне интересно узнать, как это вы так дорогу не нашли в Ирий? Прямо от пристани же, говорят, дорога к самой усадьбе шла.

– Верно говорят! – осклабился Семён, показав пеньки гнилых зубов. – Да токмо, вашбродие, до пристани ещё добраться как-то нужно.

– Известно как: по реке и добрались бы.

– Сразу видно, вы в краях наших не бывали. Река-то оттуда к нам течёт. Это из Ирия по реке добираться сподручно. А в Ирий против течения не погребёшь: Ашуга – река быстрая, с ней руками не сдюжишь. У Стужина-то паровой буксир имелся для баржи, грузы по рекам доставлять. А нам только пешком оставалось до усадьбы добираться.

Никон Архипович поморщился, недовольный своей невнимательностью. Он ведь изучал карту тех мест, но не запомнил, что река текла от Ирия к городу, а не наоборот.

– Так и что же вам помешало до цели вашей дойти?

– Фарту не хватило. Мы решили пойти вверх по реке, дойти до старой пристани, от которой дорога в Ирий шла. С самого начала не везло. Только мы вышли в поход, как начались дожди. Мы шли, мокли, часто вставали и ждали, когда сильно лило. На полпути нам встретилась речка, которая в Ашугу потом впадает. Уж и не помню, как называлась, Клим говорил, да я позабыл уже. И не важно!

Семён досадливо махнул рукой и продолжил:

– Из-за дождя вода поднялась, и перейти мы её не смогли. Пришлось плот смастырить. Да только и плот нам не помог. Уж больно разбушевалась речушка, понесла нас да неподалёку о камень и расшибла. Мы до берега добрались кое-как, слава Богу, да вот припасы почти все в воду ушли. А Васька тот вообще свой мешок утопил, сам насилу выплыл.

Шарников замолчал и принялся за картошку. Никон Архипович торопить не стал, вместо этого плеснул собеседнику ещё четверть стакана, себе немного и приглашающе кивнул. Тот не заставил себя ждать, подхватил стакан и, уже не церемонясь, быстро опрокинул его в глотку.

После этого Семён наколол вилкой гриб, закусил и продолжил:

– Костёр так и не смогли разжечь с самого утра. Из-за дождя всё вокруг промокло, и на ночь мы просто легли спина к спине, чтобы хоть как-то согреться. Наутро дождь перестал, однако Клим прихворал. Ещё день он держался. Но потом слёг с горячкой. Мы два дня ждали, но ему лучше не становилось, а припасы у нас уменьшались. Тогда мы решили, что Егор останется с Климом, а мы с Васькой дальше пойдём. Договорились, что разведаем всё, и если усадьба ещё цела, то будем ждать там. А если нет, то пойдём обратно, навстречу, если к тому времени горячка у Клима спадёт, и они вперёд пойдут.

– Бросили, стало быть, товарищей?

– Почему бросили? Оставили им все припасы. Ружья у них имелись. Люди они опытные, не пропали бы. А мы ушли. Что время терять да с Климом всем сидеть?

– Ну ладно. Так почему вы до Ирия не дошли?

– Говорю же, не фартило. Мы даже до пристани не дошли. Через два дня, как мы Клима с Егором оставили, Васька ногу подвернул и жилы себе, кажись, порвал.

– Где? – из профессионального любопытства спросил Суздалев.

– А вот тут! – Шарников выпростал из-под стола ногу в стоптанном сапоге и показал пальцем на место, где ступня соединялась с голенью.

Никон Архипович кивнул, и Шарников продолжил:

– Мы подождали день. Но нога распухла. Васька криком орал, наступить на неё не мог. Что оставалось делать? Бросать приятеля я не хотел, да и самому идти в тайгу, ещё и без припасов и так далеко, не хотелось. Не ровён час, и сгинуть можно.

– И как же вы поступили?

– Да как? Сделали Ваське посох да побрели потихоньку обратно. Через два дня дошли до лагеря, где Клим с Егором оставались, а их там нет. Пошли тогда обратно в город. Удача, правда, не совсем бросила нас. У меня несколько раз получалось подстрелить дичь, да и дожди унялись. Так что мы дошли, как видите, и до сих пор здравствуем.

– А что с Климом и Егором?

– Дык и они дошли. Клим, как оклемался, слабым стал и исхудал весь. Как только жар начал спадать, они с Егором в город вернулись. Уж не знаю, как там всё устроилось: тащил его Егор на себе, или тот сам дошёл.

– Так, а после этого виделись вы?

– Виделись, да только никто уже не хотел снова фарт свой испытывать. Предупредила нас тайга. И мы послушали. А после нас в Ирий ещё люди пошли. Да сгинули. Вона как бывает, – Шарников наставительно поднял палец.

– И вся история?

– Вся! Как на духу, не вру! – Семён потупился, а потом, глядя подобострастно Суздалеву в глаза, добавил: – Вашбродие, наградить обещались вроде за честность.

Никон Архипович поморщился от разочарования и досады за потраченное на поиски Шарникова время. Он кликнул полового и приказал принести ещё полштофа водки, после чего попрощался с Семёном, дав тому серебряный полтинник, и вышел из трактира прочь.

Глава 11. Суздалев

Спалось скверно. И не потому, что я суеверен и соседство со скелетом меня как-то тяготило. Любой врач за время учёбы настолько привыкает к виду человеческих останков, что относится к ним без особого пиетета.

Холод явился причиной моего плохого сна. Огонь из осторожности я решил не разжигать. А лапник, который я наломал для подстилки, чтобы не спать на голой земле, хоть и помог отчасти, но всё же не спас. После захода солнца пещера выстыла, и я продрог, а потому спал урывками, часто просыпался, топал ногами и махал руками, чтобы согреться, снова ложился спать, и в таком мучительном состоянии провёл ночь, встретив рассвет совершенно разбитым.

К тому же меня одолел голод, поэтому, когда наступило утро, я вышел под первые лучи солнца и решил пройтись, чтобы немного согреться, а заодно и посмотреть, что можно добыть себе на завтрак. Изучение же останков в пещере оставил на потом.

Искать раненую косулю, пожалуй, бессмысленно, ведь её след я потерял вчера, во время скитаний в тумане. Стоило идти вниз и найти реку – самый надёжный и верный ориентир, по которому в крайнем случае можно вернуться в Ирий к своим запасам.

Спускаясь, я обнаружил малинник, где с удовольствием полакомился ягодами. Ещё несколько времени спустя мне встретилась полянка, на краю которой под деревьями нашлось немного боровиков, которые в этих местах называют толстокоренниками. Я срезал все грибы, забросил их в котомку и устроился под ближайшим деревом на перекур. Хотелось обдумать, что и в каком порядке предпринять после того, как позавтракаю. Однако мысли мои были внезапно прерваны.

Чуть правее, шагах в пятидесяти от меня, на дерево села тетёрка.

Вот это везение!

Да ещё и на ветку уселась спиной ко мне!

Стрелять с места или подобраться поближе? С одной стороны, бить птицу пулей не самое простое дело. Есть высокая вероятность промахнуться. Если сократить расстояние, можно попасть наверняка. С другой стороны – любой шум: треск ветки, на которую нечаянно наступил, или звук покатившегося из-под ноги камня – мог спугнуть желанную добычу. Риск имелся и в стрельбе, и в подкрадывании. Я больше полагался на умение стрелять, чем на умение красться, поэтому выбрал первый вариант.

Для успеха дела требовалось немного выждать. Это важно: не шевелиться первое время, чтобы птица могла освоиться на новом месте и убедиться, что ей никто не угрожает. Если первые полминуты тетёрка не улетит, можно попробовать двинуться.

Птица тем временем огляделась по сторонам и успокоилась. Медленно и плавно я поднялся, так как стрелять лёжа не представлялось возможным из-за высокой травы. Теперь меня скрывал ствол дерева. От него примерно на уровне груди отходил обломок толстой ветки, который годился для упора. Наученный опытом, я знал, что, если есть возможность использовать для стрельбы упор, ни в коем случае не следует её упускать.

Тетёрка сидела неподвижно, будто нарочно предоставляя мне возможность хорошенько прицелиться.

«Ну что ж, Никон Архипович, если сейчас промажешь, то винить будет некого. Не промахнись во имя своего многострадального желудка!» – я мысленно напутствовал себя.

Похоже, это подействовало, ибо мой выстрел на удивление точно поразил птицу, которая беззвучным кулём свалилась с ветки. Закинув винтовку за плечо, я побежал за добычей и, подобрав дичь, двинулся дальше.

Река при свете дня отыскалась легко. Я быстро соорудил костёр на берегу и подвесил над ним котелок с водой. Дичь решил оставить до вечера, так как нужно, по меньшей мере, два часа, чтобы хорошенько её проварить. Поэтому завтракал я грибным супом, сварив его из найденных до этого боровиков, добавив к ним соль и сушёную траву из моих запасов в котомке.

Сытость и разлитое в воздухе утреннее тепло придали мне сил и побуждали к действиям.

Вполне естественно, первым делом я решил подняться к пещере и осмотреть найденные мной останки.

Вход в пещеру располагался на юго-восточном склоне, и солнце уже достаточно поднялось и хорошо освещало нутро моего ночного убежища.

При свете дня меня ещё издали смутил вид останков, а, подойдя вплотную, я убедился, что скелетов два. Среди человеческих костей, хорошо знакомых мне, бросались в глаза огромные рёбра. Чуть поодаль обнаружился и череп. Вне всякого сомнения, медвежий.

Похоже, когда-то давно человек и зверь сошлись здесь в схватке, из которой никто не вышел победителем.

Возможно ли в точности восстановить картину произошедшего?

Наверное, да. Если вы знаменитый сыщик Шерлок Холмс, герой рассказов сэра Артура Конана Дойла, невероятно популярных в последнее время в Российской империи. Но я, хоть и курил трубку, годился лишь на роль доктора Уотсона.

И всё же я попытался применить дедуктивный метод, и мне удалось сделать кое-какие выводы и догадки.

Вначале я осмотрел место целиком. Останки довольно сильно присыпало песком и листьями, которых нанесло в пещеру ветром. Из этого можно понять, что смертельный поединок между человеком и зверем состоялся давно.

Немного поработав руками, я расчистил оба скелета. Среди костей нашёлся большой охотничий нож. Лезвие его поржавело, но уцелело. Чуть далее от него обнаружилось оружие, металл которого изъела ржавчина.

Им оказалась берданка, однозарядная винтовка, хотя уже и устаревшая, но всё ещё не списанная со счетов. Я подёргал затвор. Приржавел. Мне пришлось изрядно повозиться, он нехотя поддался. Ещё немного времени, и я извлёк стреляную гильзу. Значит, владелец успел выстрелить, но перезарядить винтовку не успел. Я взглянул в ствол на просвет – пусто.

Затем я осмотрел скелет человека и уверился, что его убил медведь. Конечно, до осмотра имело место предположение (хоть и с натяжкой), что человек и медведь умерли в отдельности, а пещера по воле случая стала их последним пристанищем в разное время.

Но характер отметин на костях человека говорил о том, что причиной смерти послужили множественные травмы. Лучевая и локтевая кости левой руки, а также шестое и седьмое рёбра слева сломаны. На черепе при ближайшем рассмотрении заметны глубокие царапины. Похоже, хищник пытался раскусить его, но не преуспел. Я невольно поморщился, представляя, какие страшные раны на лице получил несчастный. В довершении всего несколько шейных позвонков оказались раздроблены, предположительно, зубами зверя.

Мне не доводилось осматривать старые скелеты убитых медведем людей, поэтому я лишь строил догадки, исходя из увиденного характера увечий.

Положение костей позволило сделать предположение, что человек умер лёжа на животе. Возможно, он пытался инстинктивно закрыться от подмявшего его зверя, и тогда медведь и прокусил ему шею. Или медведь сначала убил, а потом перевернул охотника.

Все остальные кости погибшего находились в порядке, если не считать hallux valgus – ту шишку у основания первого пальца стопы, которая обычно возникает при плоскостопии. И это уже не медвежьих лап дело.

Далее я приступил к осмотру скелета зверя. И сначала не нашёл ничего стоящего внимания. Я уж начал думать, что медведь пришёл в пещеру, когда человек уже умер, и тело изуродовано в следствие того, что медведь грыз труп.

Но как тогда объяснить, почему умер медведь?

В самом деле, не считать же всё невероятным совпадением, что, наевшись человечиной, медведь тут же сдох от старости на месте. К тому же винтовка со стреляной гильзой внутри явно говорила о том, что человек стрелял и не успел перезарядить оружие для второго выстрела.

Пуля могла пройти через мягкие ткани и поразить один из жизненно важных органов или перебить крупный сосуд, вызвав внутреннее кровотечение. Так бы я и гадал, если бы при тщательном повторном осмотре не обнаружил пулю, застрявшую в одном из поясничных позвонков зверя.

Рана, несомненно, обездвижила нижние конечности медведя. Но всё же не убила сразу, хищник сумел добраться до человека. Как скоро после этого издох зверь – оставалось загадкой.

Последним я изучил нож. Как только я рассмотрел его внимательно, стало ясно, кому он принадлежал. Незаржавленные места на лезвии покрывали типичные для булата узоры, рукоять сделана из лосиного рога, а главное: из-под рыжих пятен проглядывала хорошо различимая надпись, сделанная буквами в древнерусском стиле: «Ирий».

Один из ножей, которые упоминал профессор в своём журнале. Такие Стужин подарил всем первопоселенцам Ирия, а также участникам первой геолого-разведывательной партии.

Скелет, лежавший в пещере, не мог принадлежать никому из геологов, так как, по известным мне фактам, первая партия вернулась в город в полном составе. Стужину он тоже не мог принадлежать, потому что у промышленника имелась коллекция превосходных ружей, и трудно представить, чтобы он отправился на охоту с простенькой берданкой.

Оставались трое работников Ирия: Степан, Савелий и Иван. И, вероятнее всего, это останки Степана, пропавшего первым. Савелий и Иван, как я знал, отправились в тайгу вместе. И хотя, конечно, они тоже могли погибнуть порознь, я всё же решил считать, что нашёл именно Степана, если только другая находка не докажет обратного.

На этом я покончил с дедукцией. Нужно возвращаться в Ирий, чтобы успеть до темноты.

Я некоторое время колебался, раздумывая, что делать с останками. По-хорошему, их следовало похоронить. Но это отняло бы немало времени. Пол в пещере каменный, могилу не вырыть. Вытаскивать кости и нести их по склону, где кончается каменная осыпь, чтобы потом закопать, казалось делом целого дня. Ведь я не имел при себе ни мешка, чтобы собрать разрозненные фрагменты скелета, ни лопаты, чтобы вырыть яму.

В итоге я перенёс все кости без разбору в конец пещеры, сложил их горкой под дальней стеной, рядом пристроил берданку и нож. Потом принёс снаружи достаточное количество камней, чтобы сложить невысокую стенку между полом и сходящим на нет сводом. Получился небольшой склеп. Я ничего более не мог сделать для этого несчастного. Лишь выполнил свой человеческий долг.

Конечно, здравый смысл говорил мне, что и это напрасная трата времени, но то, что я делал, не являлось плодом строгого мышления или высокой нравственности, скорее сентиментальным порывом. Мной двигало нечто иррациональное, что, видимо, и именуется в нас душой.

Может быть, я видел в этом погибшем охотнике себя. Один на один с тайгой. Да и со всей жизнью. Жены и детей нет. И кто знает, что будет завтра, и не случится ли так, что ты сгинешь в борьбе с грозными силами природы, не оставив о себе следов в памяти людей?

Выходя из пещеры, я остановился, бросил последний взгляд на сложенную мной стенку и отсалютовал лежащим за ней костям. Не знаю откуда, но у меня возникла уверенность, что мне не суждено будет ещё раз побывать здесь. И с этим предчувствием я зашагал прочь, вниз к реке.

Чтобы вернуться в усадьбу, следовало идти вверх по течению. Первым ориентиром должно послужить место водопоя, истоптанное зверями, и отходящая от него заметная тропа. Затем требовалось двигаться ещё выше по течению, к моему вчерашнему кострищу. А потом продолжить путь вдоль реки до места впадения ручья. Далее подняться ещё немного по ручью, проверить петли на зайцев и возвращаться в Ирий.

В точности так я и прошёл.

С зайцами что-то не везло. Снова петли пустовали. Но я решил дать этому месту третий шанс. Говорят, третий раз – самый удачный. Тем более у меня имелась подстреленная тетёрка. Очень хотелось добраться до темноты в Ирий, чтобы успеть собрать дрова для костра и сварить дичь. Для этих целей я извлёк из котомки большую флягу и наполнил в ручье. Две поясные фляги поменьше опорожнил, вымыл и набрал заново. Пока у меня не возникало желания попробовать воды из заболоченного озерца возле усадьбы, поэтому приходилось запасаться, отойдя от Ирия подальше.

По пути в усадьбу ничего примечательного не произошло. Мёртвый особняк ждал моего возвращения, уставившись на меня тёмными глазницами окон. Тишина снова облепила меня со всех сторон, как только я вышел на луг, но я уже привык к этому и не испытывал такого тягостного чувства, которое вызвал у меня Ирий в день, когда я нашёл его.

Вечер прошёл по намеченному плану.

Тетёрка, наконец, сварилась. Горячий бульон растворил мои тревоги и подарил умиротворение недовольно бурчащему животу. Я вспомнил, как провёл прошлую ночь, лёжа во тьме пещеры и стуча зубами от холода.

Каким бы мрачным ни казался особняк и его окрестности, всё же гораздо приятнее заснуть на диване, да ещё и сделав пару изрядных глотков превосходного коньяка на сон грядущий.

Я раскурил трубку и задумался. Нужно решить, что делать завтра с утра. К настоящему моменту, на мой взгляд, судьбы трёх несчастных женщин и, предположительно, Степана, известны. Оставалось понять, что произошло со Стужиными, управляющим и двумя работниками.

Я решил не отходить от первоначально намеченного плана и продолжать распутывать тайну исчезновения людей в том порядке, в каком они пропадали, в соответствии с журналом профессора Вернера. Мне казалось, что лучший способ решить загадку – попытаться воссоздать события в хронологическом порядке.

Первым делом имело смысл разобраться с пропажей Савелия и Ивана. В журнале учёного упомянуто, что охотники нашли какие-то горячие ключи на востоке от Ирия и отправились туда по поручению Августа Альбертовича прямо перед своей пропажей. Что ж, пожалуй, стоит совершить вылазку на восток и попробовать найти те чудодейственные термальные источники. А заодно, может быть, и найдутся следы пропавших мужчин.

Я встал, прошёлся по комнате, чтобы размяться, и подошёл к окну. Солнце только село, и наступили сумерки. Вид сонного хмурого луга дышал потусторонним покоем, взгляд скользил по кромке молчаливого леса, окружавшего усадьбу. Тьма пока не окончательно его укрыла, и я, хоть и с трудом, ещё различал силуэты деревьев, медленно тонувшие в чернилах разливающейся ночи.

Внезапно мне показалось, что на дальнем краю луга, в сплетении неясных теней, глаз различил какое-то осторожное движение. Я пристально всмотрелся в то место. Действительно, на опушке леса виднелось тёмное пятно, напоминающее очертаниями человека. Сейчас оно не двигалось, и казалось, что это просто игра теней, если бы не странное чувство, от которого у меня по затылку и шее пробежали мурашки.

На меня смотрели.

Я чувствовал это враз обострившимися инстинктами. И пусть ни зрение, ни слух не подтверждали это наверняка, но меня не покидала уверенность, что там, на краю поляны, кто-то стоит и разглядывает меня.

Я замер.

Фигура вдалеке тоже не двигалась. Впрочем, фигура ли это или просто сгусток сумеречных теней? И не померещилось ли движение?

Не знаю, сколько прошло времени, но ночь окончательно опустилась на Ирий, скрыв все детали. Только тогда я позволил себе отойти от окна и присесть на диван, чтобы обдумать, как поступить дальше.

Можно допустить, что в гнетущей обстановке этого места у меня просто разыгралась фантазия, вызывая в душе первобытные страхи перед темнотой и одиночеством.

Но что, если нет?

Тут же вспомнились слова профессора о том, что кто-то убил в усадьбе пса и что убийство походило на ритуальное. А что, если это какие-то местные враждебно настроенные коренные жители, неизвестный нам туземный народец, который прячется в тайге и не терпит появления в своих землях чужаков? Это могло бы объяснить многое, кроме, пожалуй, болезни женщин и лошадей.

Я постарался рассуждать здраво и, не поддаваясь панике, оценить положение. А оно, окажись гипотеза о туземцах правдой, виделось скверным. Я тут один. У меня имеется оружие и приличное количество патронов. Но даже если я забаррикадирую все входы в Ирий, то как долго я смогу продержаться без запаса воды и еды, да ещё и в одиночку обороняя огромный особняк? С наступлением темноты уже поздно проводить ревизию ставен и пытаться закрыть их. Если они захотят попасть в дом, то я не смогу предотвратить этого: уж слишком много тут окон и дверей.

Я не знал, чем вооружены эти люди, что у них за цели и какое отношение к чужакам вроде меня. Разумнее всего не лезть на рожон. И если домыслы о том, что это представители местного племени, верны, стоило попытаться познакомиться, наладить общение и убедить их, что я не имею дурных намерений. Возможно, они просто разведывают, кто я. И, может, не меньше моего опасаются. Я читал о том, что дикие племена часто принимали белых людей за богов или демонов.

Но попытаться познакомиться можно лишь в случае, если они сами не имеют дурных намерений и покажутся мне добровольно.

А что, если имеют?

Ну, тогда можно попытаться отбиться или бежать. Не зная даже приблизительной численности противника, на первый взгляд разумнее всего бежать. Но бежать ночью в лес, не разбирая дороги, тоже резко уменьшает шансы на выживание. Наверняка они знают эти земли значительно лучше меня.

Всё же, пожалуй, лучше попробовать отбиться. Возможно, они не знакомы с огнестрельным оружием или знакомы, но не владеют им. Тогда у меня будет преимущество. В случае значительных потерь они могут отступиться от плана убить меня или взять в плен.

Как ни крути, мою позицию в такой партии не стоило оценивать как выигрышную. Лишь одно утешало меня: всё это могло быть плодом фантазии, отравленной страхами одинокого путника, застрявшего в проклятом месте. Возможно, мне всё померещилось. А тёмная тень на границе зримого ожила лишь благодаря воображению, с которым тревога и нервное напряжение сыграли злую шутку.

В итоге я рассудил, что если меня обнаружили, то нет особого смысла дальше таиться. А если никто, кроме моих фантазий, не наблюдал за мной из леса, то смысл и вовсе отсутствовал. Я счёл резонным обойти наспех весь особняк и проверить, все ли окна закрыты, а двери заперты. К моему удовлетворению оказалось, что все. Стёкла в некоторых окнах имели трещины, однако ни одно стекло не выпало, и не имелось ни одного отверстия, через которое можно бесшумно попасть в дом.

Затем я поднялся обратно в гостиную. На всякий случай снова проверил, как заряжены моя трёхлинейка и наган. Винтовку положил на пол перед диваном, чтобы, проснувшись, мог мгновенно её схватить. Наган же сунул под свёрнутую куртку, которая служила мне на время сна подушкой. В общем-то это всё, что я мог предпринять.

Можно забаррикадироваться в одной из комнат, перенеся туда припасы и вещи. Но мне эта идея не нравилась, так как лишала возможности манёвра. Находясь здесь, в холле второго этажа, я имел возможность контролировать выходы с лестницы и коридоры, и в случае чего отступить по обстоятельствам.

Оставалось решить вопрос со сном. Конечно, можно не спать и караулить возможных непрошеных гостей. Но это казалось неразумным. Рано или поздно я сдамся и засну. Даже если я продержусь без сна эту ночь, в следующую мне всё равно придётся поспать. Нет смысла истязать себя из-за, возможно, мнимой опасности. К тому же сплю я чутко, особенно, когда есть повод быть настороже. Я сомневался, что кому-то удастся забраться в дом через окно или дверь, не потревожив меня. Да и к тому же лестницы в старом доме довольно громко скрипят, как и доски рассохшегося паркета.

Чтобы немного расслабиться, я отхлебнул несколько добрых глотков коньяка, с грустью подметив, что бутылка заканчивается. В шкафу стояли другие, но эта марка определённо мне нравилась. Потом я выкурил трубку, приводя мысли в порядок, и лёг спать.

Будь что будет.

Глава 12. Годом ранее

Где-то в Сибири

Костёр догорал. Угольки ещё потрескивали, стреляя в сгустившуюся темноту яркими искрами, быстро гаснущими на лету.

Седобородый старик поднялся от костра и подошёл к куче валежника, заготовленной с вечера для ночлега. Он достал из неё пару толстых веток, с натугой переломил их о колено и бросил в огонь. Умирающие языки пламени ожили, жадно облизывая новую пищу.

Старик снова сел, подобрал с земли две веточки, наклонился над костром и выхватил ими, словно щипцами, рдеющий уголёк. Он раскурил трубку, глубоко затянулся и выпустил вверх небольшое сизое облачко.

Тэгуй происходил из древнего народа нэнгов, и таёжный люд знал его благодаря необычной судьбе.

Вскоре после того, как ему исполнилось пять, семья его погибла от эпидемии оспы, и он остался один на один с тайгой. Как истинный сын этих мест, он боролся за свою жизнь, перенёс болезнь и сумел найти воду и немного еды. Измождённым, полубессознательным, но не сломленным его нашли геологи и увезли в приисковый посёлок. Там мальчика приютила семья местного священника, которая не имела своих детей.

Тэгуй рос, впитывая русский язык и быт, но, несмотря на заботу приёмных родителей, так и не почувствовал себя своим. Когда исполнилось шестнадцать, он ушёл в тайгу к соплеменникам и начал вести кочевую жизнь. Однако священника и его жену не забывал, почитая их за отца и мать, часто навещая их и принося подарки.

Время шло. Похоронив приёмных родителей, Тэгуй окончательно ушёл к своему народу, а с русскими общался лишь по делам, когда приходил на ярмарку выменять шкуры на нужные товары.

Среди поселенцев он прослыл ценным проводником: знал тайгу, лучше прочих нэнгов говорил по-русски и имел репутацию надёжного человека. Так, по людской молве, его и нашёл Суздалев.

Никона Архиповича откомандировал в Сибирь Медицинский департамент Министерства внутренних дел, поручив изучить эпидемиологическую обстановку среди местного населения и собрать сведения о санитарных условиях таёжных поселений и стойбищ.

На подготовку экспедиции – согласования, получение средств, наём людей и закупку снаряжения – ушло несколько месяцев. Один месяц заняла дорога. Ещё какое-то время Суздалев провёл уже в Сибири, занимаясь последними приготовлениями и утрясая дела с местными властями.

Потом начались долгие походы по сёлам, каторжным острогам и стойбищам коренных народов. Состав экспедиции был невелик: кроме Суздалева и проводника Тэгуя, по местам отдалённым с ними скитались трое солдат, выполнявших роль стрелков и носильщиков, и фельдшер, помогавший Никону Архиповичу проводить осмотры и вести журнал экспедиции.

Большую часть поставленных перед Суздалевым задач он уже выполнил. Работы оставалось на месяц-другой, потом путь обратно в Вознесенск. Там нужно завершить дела, рассчитать участников, сдать отчёт местным властям и немного отдохнуть. А после можно браться и за личное расследование, в котором Никон Архипович надеялся на помощь Тэгуя.

У костра постепенно собирались остальные участники экспедиции. Последним к ним присоединился Суздалев, закончив вносить данные в полевой журнал. Пока закипала вода, завязалась беседа. Никон Архипович рассказывал байки о своей студенческой жизни в академии, и народ то и дело посмеивался над очередным поворотом сюжета курьёзных приключений студента.

Он закончил рассказ и начал набивать трубку.

Молчание прервал Тэгуй:

– Ты, Никон, говоришь интересно. Но я не понимаю вашу жизнь в городах. Странная.

– Хочешь, по окончании моей экспедиции я возьму тебя с собой на Большую Землю? Посмотришь на всё своими глазами.

– Большая Земля… – повторил старик и покачал головой. – Там люди живут тесно в каменных домах. Дома ваши не двигаются. Люди привязаны к ним. Далеко не ходят. Жить мало места. Разве это, – он обвёл глазами простор вокруг, – не настоящая Большая Земля? Тайга велика. Здесь живут народы. Не встречаются. Или встречаются редко. А есть места, где человек не живёт.

– Всё так, – улыбнулся в ответ Суздалев. – Но ты недооцениваешь мой мир. Он тоже велик, хоть мы и живём в тесных городах. Неужели тебе неинтересно хоть одним глазком взглянуть?

– Я стар. Новое – для молодых. И мой народ очень старый. Он умирает. Нас осталось немного. Не все мужчины увидеть своих внуков. Зачем нам ваши города? Последние годы хочется провести в покое. Дома.

– Горькие слова ты говоришь, Тэгуй. Неужели совсем никого не осталось?

– Вы молодой народ, – продолжал старик, будто не слышал вопроса. – Смотрите вперёд. Где смерть для молодого? Далеко. В тумане. Не видно даже с высокой горы. Старики видеть другое. Так должно быть. Разве молодой кедр думать о смерти? Или оленёнок, который ещё сосёт у матери? Мы живём, сколько можем. Кедр. Олень. Человек. И народ. Человек боится – знает, что умрёт. А олень и кедр – нет. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил Суздалев. – Пожалуй, ты прав. Как только мы узнаём о том, что наша жизнь не вечна, мы начинаем думать о смерти. В молодости редко, но с годами всё чаще.

– Но помогают ли такие мысли жить?

– Не знаю. Это трудный вопрос. Его стоит обдумать на досуге.

– Не нужно думать. Пока ты жив – ты жив. Зачем тебе страх в сердце, пока живой? А умер – уже не можешь бояться.

– Как замечательно ты сказал! Так просто, но так глубоко, что мне нечего возразить. Я запомню твои слова. Они мне по душе.

– Ваш народ молодой, – продолжил Тэгуй. – Ваша дорога не похожа на нашу. Любите всё узнавать. Всё трогаете, всё меняете. Хотите, чтобы камень, вода, огонь служили вам. А мы так не жили. Мы всегда были частью нашей земли и не пытались её переделывать.

– Может, это и послужило причиной тому, что ваш народ умирает?

– Старики умирают от времени. Любая дорога ведёт к одному. Если только не нашли тропу, где смерть не ходит.

– Увы, не нашли, – улыбнулся Суздалев и развёл руками. – Зато в этой экспедиции мы нашли много всего интересного. И всё благодаря твоей помощи, хоть ты и не веришь в пользу моих поисков.

– Польза? Ты наносишь на карту земли, что мы и так знаем. Сушишь листья, знакомые нэнгам с давних времён. Берёшь шкуры зверей, что бегают рядом. И что? Это поможет твоему народу обмануть время?

– Эх, Тэгуй, ты просто не понимаешь. Нельзя подняться вверх по лестнице, пропуская все ступени и сразу оказаться на верхней. Шаг за шагом! Мы будем идти вперёд, изучать, постигать, проникать всё глубже в устройство мироздания.

– Вы разрезаете всё на части, чтобы понять жизнь глазами, посмотреть, что внутри. Но жизнь нужно понимать сердцем. Глазами не видят, что сердце видит.

– А чего мы не видим?

– Не чего, а кого. Тех, кто не хочет, чтобы вы их видели. Есть силы, которые можно увидеть, только если они сами захотят тебе показаться.

– Ты о духах? Не думал, что ты всерьёз веришь в эти сказки.

– Я не верю. Я знаю. Духи живут среди нас. Они как кедры, как берёзы, как птицы и звери.

– Но как можно верить в то, чего ты никогда не видел?

– Чтобы знать, что рядом с тобой лось, не нужно его видеть. Можно увидеть следы, услышать голос, место, где он пасся, где чесался о лиственницу.

– Да, но лося я могу выследить и увидеть.

– Духов тоже можно выследить. Но они сильные. Могут убить тебя или лишить разума. Только глупец будет злить духов и искать их против воли.

Где-то неподалёку глухо загукала бородатая неясыть. Тэгуй затянулся и выпустил в небо большой клуб дыма.

Огонь потрескивал, и искры взлетали вверх, растворяясь в темноте. Остальные молчали: кто-то сидел, обхватив колени, и внимательно слушал, кто-то глядел в огонь, будто пытаясь увидеть то, о чём говорил старик. Даже шутник-фельдшер не рискнул нарушить тишину.

– Расскажи мне о лесных духах, – попросил Суздалев. – Спать ещё не хочется. Ты говоришь, что твой народ умирает. Позволь мне записать ваши сказки для моего молодого и любопытного народа.

Остальные у костра поддержали Никона Архиповича. В тайге вечера длинные, и истории у огня, пожалуй, самый древний способ скоротать время перед сном.

– Почему бы и не рассказать? – ответил Тэгуй и улыбнулся. – Мне приятно, что тебя интересует мой народ. Только это не сказки. Впрочем, думай как хочешь.

– Погоди, – попросил Суздалев.

Он достал из сумки блокнот, карандаш. Потом набил и закурил трубку. Он положил блокнот на ногу и приготовился делать пометки.

Старик, видя, что его друг готов, начал неторопливо рассказывать:

– Нэнги не всегда жили здесь. Давно-давно были другие – ивэны. Большой народ. Много племён. Они знали духов. Служили им. Шаманы их говорили с духами. Тогда духов много было. Сильные и слабые. Сильные вы зовёте – боги. Слабые – как тени леса.

Потом война началась. Духи бились друг с другом. Тайга горела. Реки сохли. Звери бежали. Люди умирали. Почти все духи погибли.

Три остались. Илир – вода. Кумуркан – земля. Хаа – воздух.

Хаа не хотел войны. Смотрел. Молчал. Ушёл. Мы не знаем, где он теперь.

Ивэны разделились. Одни служили Илир. Другие – Кумуркану. Каждый верил, что его дух сильнее.

Последняя война страшная случилась. Илир дралась с Кумурканом. Ивэны убивали друг друга. Солнце три раза вставало, три раза садилось. Никто не победил. Оба смертельно ранены.

Тогда шаманы Илир зашли в озеро. Вода закрыла их. Они впустили хозяйку в себя. Она пила их души, чтобы жить. Стала озером.

Слуги Кумуркана легли у огромного камня. Резали себя ножом. Кормили хозяина кровью. Он пил их жизни. Стал камнем.

Так они выжили. Но больше не боги. Илир осталась в воде. Кумуркан – в камне. Хаа ушёл.

С тех пор сильных духов нет. Только слабые остались, тени леса. Люди их боятся. Но редко видят. Так рассказывали старики. А теперь почти никто не помнит.

Когда старик умолк, все некоторое время молчали. Пламя осело, угли тлели, светясь во мраке и тихо потрескивая.

– Замечательная легенда, Тэгуй. Но на сегодня, пожалуй, хватит. Спать пора, – улыбаясь, сказал Суздалев. – Завтра длинный переход.

Первым пошевелился фельдшер, потянулся, зевнул. За ним поднялись солдаты. Один из них подбросил в костёр пару веток. Искры взвились и осели. Пламя с осторожностью начало обгладывать новую пищу.

Люди разошлись: кто к брезенту, кто под ельник. Только Тэгуй и Суздалев остались сидеть у огня.

Некоторое время оба молчали.

Потом Никон Архипович заговорил:

– Когда мы вернёмся, я хотел бы, чтобы ты пошёл со мной. Есть одно место, где пропали люди. Я обещал найти их.

– Какие люди? – спросил Тэгуй, не поднимая глаз.

– Семья. Отец и дочь.

– Почему ты искать их?

Суздалев коротко пересказал историю Стужиных.

Старик помолчал, дымя трубкой, потом тихо сказал:

– Не нравится мне это, Никон. Место не хотело пускать людей. Потому пропали все. Теперь ты хочешь идти. Тоже пропасть можешь.

Суздалев кивнул:

– Понимаю. Но если их тела не нашли, значит, есть надежда. Там жила девочка. Я не могу не попытаться найти их. Мне нужно туда, – он мотнул головой, – за долину Ашуги, в старую усадьбу, брошенную среди леса.

– Знаю те земли. Молодой ещё ходил туда. Давно. Там живут люди рода моей матери. Мы встречаемся на ярмарках. Может, они знают о девочке и отце.

– Ты поможешь мне, Тэгуй?

Старик затянулся, выпустил облачко дыма и спросил:

– Ты идти, даже если знать – плохо будет?

– Пойду, – просто ответил Суздалев.

Нэнг помолчал немного и кивнул:

– Тогда я идти с тобой. Два человека лучше. Ты пропадёшь один.

– Спасибо, Тэгуй. Я буду вечно тебе обязан за всю твою помощь.

Старик поморщился, отмахнулся рукой и, немного помолчав, улыбнулся.

– Я захотел увидеть новое, Никон. Значит, ещё не совсем старый.

Пламя чуть просело, и над костром поднялся тонкий дымок. Они ещё немного посидели молча. Над ними гудел тёмный лес, а впереди, за его стеной, пряталась дорога, ведущая в неизвестность.

Глава 13. Суздалев

Когда я открыл глаза, первое, что подумалось: «Обошлось!». Никто на меня не напал, да и вообще ничто не потревожило моего сна. При свете утра я почти разуверился, что видел кого-то, но всё же решил, что стоит сходить к тому месту, где, как мне казалось, вчера стояла загадочная фигура. Хотелось не догадываться, а знать точно, ведь нет ничего хуже, чем неизвестность, ибо фантазия порождает ненужные страхи и тревоги.

Однако это терпело. Сначала завтрак. Я умылся водой, которая оставалась в одной из начатых фляг. Потом вышел из дома на луг и вернулся к своему вчерашнему кострищу, чтобы разогреть остатки супа и тетёрки. Позавтракав, я заварил себе чай и закурил трубку. Прихлёбывая горячий ароматный напиток, я решал, как с пользой провести сегодняшний день.

Прошлая моя вылазка позволила узнать хоть и трагичную, но вполне реалистичную участь, которая выпала на долю Степана. И у меня пока не имелось оснований думать, что драма, разыгравшаяся двенадцать лет назад в Ирии, имела хотя бы отчасти сверхъестественную природу.

Гибель женщин не представлялась мне загадкой, так как она произошла на глазах у свидетелей и довольно подробно описана профессором. Конечно, неплохо бы узнать, какая именно болезнь послужила причиной смерти этих несчастных, но в целом этот вопрос не являлся, как мне представлялось, звеном в цепи причин и следствий, приведших процветающую усадьбу к запустению.

Тем не менее Ирий забросили, а судьбы оставшихся людей неизвестны. Если следовать хронологии журнала профессора Вернера, то после смерти женщин в усадьбе пропали два работника: Савелий и Иван. Они ушли на охоту и, судя по тому, что написал Август Альбертович, отправились к найденному ими термальному источнику, в котором учёный попросил их набрать лечебную грязь для анализов и его старых костей.

Исходя из записей, выходило, что путь туда и обратно занимал максимум двое суток. Зная немецкую педантичность профессора, можно смело положиться на достоверность дат. К тому же охотники снабжали усадьбу дичью, а потому двигались не быстро, выслеживая зверя. Имелось и описание места: небольшая лощина меж двух холмов, с термальным источником на дне.

Я решил, что стоит найти это место и осмотреть, и если я не найду следов пропавших мужчин, то вернусь в Ирий и начну методично, шаг за шагом обыскивать дом и окрестности усадьбы в поисках ответов на оставшиеся вопросы.

После перекура я вернулся в гостиную, собрал дорожную котомку и спустился на крыльцо, готовый отправиться в путь. Правда, сначала я пошёл к месту, где, как мне казалось, видел вчера таинственный недвижимый силуэт человеческой фигуры.

Тропинки туда не вели, поэтому пошёл напрямик по выцветшему лугу: сухие стебли путались под ногами, кое-где торчали стоймя, кое-где лежали спутанными полосами. Каждый шаг отзывался лёгким эхом, отчего возникала тревожная иллюзия, будто рядом ступает кто-то ещё.

Достигнув цели, я внимательно осмотрел землю. Но явных следов, ни человеческих, ни звериных – не нашёл. Мне казалось, что кое-где трава примята, но утверждать с уверенностью, что это отпечаток чьей-то ноги, не стал бы.

Тогда я подошёл к краю леса. Луг окаймлял густой подлесок. Я начал присматриваться к ветвям кустарников и древесной поросли, пытаясь отыскать место, сквозь которое мой предполагаемый визитёр мог вернуться в лес. Но, как и в случае со следами на траве, очевидных свидетельств чьего-то пребывания тут не обнаружилось. Вроде бы там обломана веточка, а тут потревожен листовой опад. Но я бы не поручился, что веточка сломалась прошлой ночью. Да и листья мог потревожить какой-нибудь небольшой зверёк. И тоже необязательно вечером.

Дальше ломать голову над догадками не имело смысла. Если здесь кто-то побывал, и я ему интересен, то, скорее всего, рано или поздно этот таинственный гость себя обнаружит. А пока нужно отправляться на восток, как и задумал накануне.

День выдался погожим, и, как обычно, по мере удаления от Ирия из души уходило ощущение тоски и подавленности. Мой дух воспрял. Тревога, вызванная вечерним происшествием, прошла, а само происшествие в свете тёплого прозрачного утра казалось игрой рассудка, утомлённого одиночеством и тленом, царившим в усадьбе.

Я вышел на одну из звериных троп, которая вела на восток, лишь немного отклоняясь к югу. Идти по такой легко и можно неспешно любоваться красотой летнего леса.

Лучи солнца простреливали густые кроны берёз и осин, расплёскиваясь по земле золотистыми пятнами. Сквозь зелень листвы, прокладывая себе путь, тянулись к небу рыжие колонны сосновых стволов. Подлесок пестрили рябины и черёмухи с тяжёлыми гроздьями. На полянках догорали костры отцветающего кипрея, оставляя россыпи пурпурных искр в сочной высокой траве. Осень ещё не пришла в эти места, однако нижние листья уже тронула тонкая жёлтая кайма.

Жизнь всюду проявляла себя. Где-то в ветвях переругивались хриплыми голосами сойки, словно торговки в воскресный день на рынке. Неподалёку слышалась дробь дятла. Бурундук, недоверчиво сверкнув в мою сторону бусинками глаз, спрятался за поваленный ствол от греха подальше. Пару раз на тропе мне попадались следы косуль.

Я шёл не спеша. Черника уже поспела и в изобилии росла в прогалинах. Спелые ягоды окрасили пальцы в тёмный фиолетовый цвет, но это никак не отбивало у меня желания подкрепиться таёжным лакомством.

Несколько раз мне встречались грибы. Я собрал несколько крупных подберёзовиков, немного маслят и рыжиков и уложил находки в котомку.

Чуть позже тропа привела меня в низину. Лес расступился, а в прогалине оказалось живописное озеро, поросшее по берегам ивняком. У кромки воды тянулись заросли рогоза. Его похожие на сигары початки напомнили мне, что пора сделать привал и перекурить.

Я собрал охапку сухого валежника и срезал несколько тонких веток для подвеса. Повозился с разведением огня. Вскоре мой котелок уже висел над костром, и в нём закипала вода. Я размешал гороховую муку, бросил горсть грибов, посолил, добавил сушёной зелени. Запах варева – землистый, тягучий, с грибной горчинкой, приятно щекотал ноздри.

Походный суп вышел нехитрый, но сытный. Я поел, не торопясь, вытер ложку, ополоснул котелок и отставил их в сторону. Потом привалился к толстому стволу старой ивы, подложил под голову котомку и закурил трубку. Дым тянулся ленивыми струйками и смешивался с запахом костра и сырости.

У озера тихо шуршал от лёгкого ветерка камыш, пару раз по водной глади расходились круги от всплеснувшей рыбы. Вверху бежали сахарные облака, неторопливо превращаясь то в животных, то в неведомые мне фигуры и образы. Солнышко пригрело меня, веки отяжелели. Я разомлел, затянулся в последний раз и, положив трубку рядом, задремал.

Спал я недолго, судя по тому, как несильно сместились тени. Скорее, даже не спал, а дремал, продолжая сквозь сон слышать пение птиц и лесные шорохи.

Проснувшись, я встал, размялся и умылся водой из озера.

Пора в путь!

Дорога вела наверх из низины. В конце подъёма росла старая, искривлённая ветрами сосна, и я вскарабкался на неё, чтобы осмотреть окрестности. Дальше на северо-востоке начинались увалы. Их покатые волны тянулись к сопкам в предгорьях главного хребта.

Именно среди увалов и нужно искать ложбину с термальными источниками.

Я спустился с дерева и продолжил путь. По мере моего продвижения к цели лес начал меняться, лиственные породы постепенно уступали место хвойным.

Стало прохладнее и темнее. Свет просачивался узкими полосами между лапами елей и пихт. Иногда попадались могучие сибирские кедры – то единичными деревьями, то куртинами по несколько деревьев (так обычно всходят кедры из забытого кедровкой тайника). Время орехов в этом году ещё не наступило, какая-нибудь неделя-другая – и можно будет поживиться.

Дорога стелилась мягко: под ногами пружинила подстилка из хвои и мха. Подлесок стал скупее и потому хорошо просматривался. Кое-где пятнами тянулся багульник, в тенистых местах попадались папоротники, а на солнечных прогалинах – ягодники черники и брусники.

Жизнь вокруг не бурлила – скорее текла медленно, складываясь в картину из деталей, едва уловимых, но от того не менее значимых. То промелькнёт, стелясь по земле, тень соболя, то стремительно пронесётся над головой силуэт мелкой птицы, то послышится мягкий стук упавшей на хвою шишки, оброненной белкой, то раздастся хлопанье крыльев рябчика, испуганного человеческим появлением.

К увалам я дошёл за несколько часов пути. Сделал небольшой привал. Съел пару полос сушёного мяса, запил водой из фляги и выкурил трубку. День клонился к вечеру, и мне хотелось забраться на вершину холма, чтобы подумать о месте ночлега.

Примерно такое расстояние, наверное, преодолели Иван и Савелий, чтобы на следующий день вернуться в Ирий. Получается, что и их термальный источник должен находиться где-то неподалёку.

Я поднялся на вершину ближнего холма, продираясь сквозь густую поросль кустов. Подъём давался нелегко: земля сыпалась из-под ног, ветви цеплялись за одежду, задерживая каждый шаг. Далёкие голоса птиц изредка прорезали густой лесной воздух.

Я остановился перевести дух и оглянулся: позади тянулись склоны, покрытые лесом, по кронам скользили золотые полосы заходящего солнца.

Впереди же открылась совсем иная картина. Между этим и соседним холмом притаилась небольшая лощина, образованная крутыми склонами с выходами горных пород, сужающаяся на дальнем от меня конце. Она резко выделялась, ибо по мере того, как взгляд скользил вниз, растительность редела, как бы не решаясь спускаться. Лощина тонула в тени и от этого выглядела ещё неприветливей. Вид места напомнил мне древнегреческие мифы, и я подумал, что именно так должен выглядеть вход в мрачное царство Аида.

Передо мной раскинулся безрадостный, почти зловещий пейзаж. Я с любопытством рассматривал узкий неглубокий распадок, сжатый могучими каменными боками холмов. Земля внизу была серой, глинистой. На ней тускло поблёскивали влажные камни. И так же, как и в Ирии, не слышалось ни пение птиц, ни стрёкот насекомых. Та же гнетущая мёртвая тишина. Словно звуки боялись появляться меж мрачных стен.

Растительность чем ближе ко дну, тем становилась реже. До середины склона ещё держался кое-где кустарник, виднелось несколько чахлых папоротников, но дальше оставались только мхи.

Мне показалось, что в самом низу я различаю призрачное марево, наподобие той, какая видится над раскалённой печью, хотя воздух вокруг оставался прохладным.

По дну лощины беззвучно струился ручеёк. Я проследил взглядом и упёрся в его источник – чашеобразную каменную воронку, похожую на небольшой бассейн.

Это походило на то, что описывал в своём журнале профессор. Только медведь не сидел в этой природной ванне. Но кто-то там явно находился. Я не мог быть уверен, что этот кто-то меня заметил. Но решил, что глупо резко скидывать с плеча винтовку, показывая сразу враждебную настороженность. Поэтому я медленно положил ладонь на рукоятку нагана и пошёл по направлению к бассейну, держа это место в поле зрения.

Не спускаясь и не выходя из кустов, я двигался вдоль гребня, приближаясь осторожно, надеясь, что это просто зверь. В лощине стояла густая тень, образованная склонами, поэтому пришлось преодолеть большую часть отделявшего нас расстояния, чтобы, наконец, разглядеть, кто находился в природной купели. А разглядев, я внутренне содрогнулся и убрал руку от пистолета.

В источнике находились двое обнажённых мужчин. Лица обращены в мою сторону, а позы казались расслабленными, будто они отдыхали.

Один стоял погружённый по плечи, облокотившись о край, второй сполз в воду по шею и полулежал, опершись о каменную кромку головой.

Несомненно, они были мертвы. Но именно странная схожесть и одновременно чуждость с живыми делала их внешность пугающей.

Серая тусклая кожа походила на воск. Разложение не тронуло их. Да и мумификацией это не назовёшь. Лица были оплывшими, отчего они казались гротескными.

Выражение одного безмятежно, глаза закрыты. Будто он уснул или задумался. На лице другого застыло удивление: глаза вытаращены и устремлены на товарища, рот приоткрыт, как если бы он собирался что-то сказать. Тень удивления пролегла в складке между вздёрнутых бровей.

Что ж, похоже, я нашёл Ивана и Савелия. Это казалось очевидным, поскольку в невероятные совпадения я не верил. Я никогда их не видел, а потому не знал, кто из них кто. Но это не имело значения.

Меня интересовал вопрос: «Что погубило их, да ещё и законсервировав таким жутким способом?»

Чтобы немного привести нервы в порядок, я присел на землю и стал размышлять. По всему видно, что умерли они быстро и безболезненно. Их позы говорили о том, что они не пытались бороться за свою жизнь и не испытывали мук в последние секунды. Смерть застала их врасплох.

Яд, растворённый в воде?

Вряд ли бы он подействовал так быстро. Да я и не припомнил, что такое могло встречаться в природе, чтобы мгновенно отравить через кожу. В журнале Вернера упоминалось землетрясение. Вполне возможно, в результате его в источнике выделился газ, который мог задушить жертв. Определённо, такая версия звучит правдоподобнее.

Но вот какой именно газ?

Первым на ум пришёл сероводород. Но я тут же отмёл эту версию – уж его запах ни с чем не спутаешь. Судя по виду места, газ ещё продолжал выделяться, но я не уловил даже намёка на смрад, напоминающий тухлые яйца.

Природный газ, метан?

Запаха нет, но он легче воздуха. Даже если такой газ и выделился из источника, убив несчастных, то он бы уже давно улетучился, а тела разложились бы.

Я ещё раз внимательно осмотрел сцену разыгравшейся много лет назад трагедии. Одежда погибших лежала нетронутой, лишь присыпанная мелкими частичками мусора, как и кожа мертвецов. Неподалёку от купели лежали нетронутые временем останки вороны. Скорее всего, птица спустилась за лёгкой добычей, однако угодила в ту же ловушку, что и люди. Другие врановые птицы не стали рисковать, видя труп соплеменницы. Надо отдать им должное: племя их весьма сообразительное.

Я продолжил рассуждать. На роль убийцы подходил какой-нибудь тяжёлый газ, который опускается на дно лощины, скапливается там и убивает быстро и незаметно для жертвы. Имелся у меня на примете один кандидат. Я немного спустился по склону и подошёл к границе, где растительность, за исключением мха, заканчивалась. Достал трубку, набил её, чиркнул спичкой и раскурил. А потом достал ещё одну спичку, зажёг и стал медленно опускать вниз. Примерно у моей щиколотки спичка мгновенно погасла.

Похоже, догадка моя подтвердилась: углекислый газ.

Возможно, во время землетрясения произошли сдвиги пластов, и в гидротермальный источник вырвалось большое количество углекислого газа. Судя по виду лощины, выделение продолжалось и сейчас: трава и кустарник не держались внизу, почва выглядела мёртвой, а вся низина оставалась смертельной ловушкой. Этим объяснялись внезапная гибель охотников и странная сохранность тел всех, кто попал в эту западню. Здесь действовали силы природы, безликие и неумолимые. Злая судьба привела людей к этому месту в несчастливый час, и они оказались заперты, выставленные напоказ, словно жуткие музейные экспонаты.

Нам объясняли в академии это явление, и я знал, что подобные вещи могут происходить с телами, когда они находятся в условиях высокой влажности без доступа воздуха. Данный феномен назывался омылением трупа, когда ткани заменялись трупным воском. Однако наблюдать подобное воочию мне не приходилось.

Подобраться, чтобы похоронить их, я не мог: стоило спуститься в низину, и меня ждала бы та же участь. Да и оставаться рядом не хотелось – уж больно гнетущее впечатление производило место, а я выяснил, что хотел. Пропавшие люди найдены. Ещё один кусочек мозаики лёг в складываемую картину.

Последний раз взгляд задержался на смертоносной лощине, ставшей приютом несчастных Ивана и Савелия.

И кто знает, сколько ещё времени они будут принимать свою последнюю ванну?

Я развернулся и пошёл прочь, спускаясь с гребня. Под ногами осыпалась каменистая крошка, с каждым шагом воздух становился свежее. Солнце клонилось к закату: верхушки сосен ещё держали на себе золотой свет, но низины уже темнели.

До Ирия сегодня уже не добраться, ночевать придётся в лесу.

Я шёл молча, пробираясь сквозь густой подлесок. Перед глазами постоянно возникали образы неподвижных фигур в каменной чаше, и никак не удавалось изгнать эту картину из головы. Тени быстро сгущались, воздух становился прохладнее, между стволов протянулись призрачные щупальца тумана. Где-то позади раздался крик птицы, в чаще хрустнула ветка. Потом всё стихло, и лес погрузился в тишину, нарушаемую лишь звуками моих шагов.

Внезапно погода испортилась. Начало накрапывать. Капли срывались крупные и редкие, но вскоре дождь перерос в ливень, и я поспешил искать убежище.

Мне посчастливилось найти прогалину под раскидистым кедром. Ствол уходил в темноту, нижние лапы сходились крышей. Я наломал тонких прутьев, подтащил валежник и принялся добывать огонь. Однако всё пропиталось сыростью, и мои попытки разжечь костёр провалились. Не было смысла тратить последние спички – придётся ночевать без тепла.

Я наломал кедрового лапника и выстлал слой в ладонь толщиной. Лёг на это ложе, подложил под голову котомку, а сверху накрыл себя остатками ветвей. Конечно, это не спасало от дождя, но хотя бы давало иллюзию укрытия и удерживало под боком какие-то крохи тепла. Спать на голой мокрой земле без огня и вовсе невыносимо.

Ночь казалась бесконечно долгой. Стылый воздух окутал меня, и я довольно скоро продрог. Меня трясло, зубы стучали. Я то проваливался в короткую дрёму, то просыпался от вздрагиваний, и всякий раз чудилось, что кто-то стоит за пеленой водных нитей и смотрит на меня. Но ничего, кроме мокрых стволов, разглядеть не удавалось. В конце концов получилось ненадолго уснуть под шелест капель, бьющих по хвое.

Под утро дождь стих. Лёг туман, и сырость вцепилась в кости. Я встал, понимая, что уже не засну. Нужно было поскорее добраться до Ирия: там можно было приготовить горячий чай, тёплую еду и переодеться в сухое. Я быстро собрался и зашагал в нужном направлении, надеясь немного согреться от ходьбы.

Глава 14. Тремя месяцами ранее

Где-то в Сибири

Крутой склон был скользким после недавних дождей. Под ногами лежала глина, мокрая и скользкая. Тэгуй, шедший впереди, оступился, – нога подвернулась, его сильно качнуло вниз. Он коротко вскрикнул и повалился набок. Тэргэ, бежавший чуть поодаль, залаял и метнулся обратно, вертясь возле хозяина. Суздалев в два шага оказался рядом и протянул руку. Нэнг схватился за неё, попробовал подняться, но тут же, скривившись, осел обратно – правая нога не держала.

Суздалев опустился рядом, аккуратно закатал штанину друга и осмотрел голень: стопа оставалась в правильном положении, сустав не вывихнут, пальцы двигались. Чуть выше щиколотки кожа уже начала припухать. Он осторожно продвигал пальцы вверх по голени. Когда коснулся вздувшегося места, Тэгуй задержал дыхание, побледнел, но крик сдержал.

Сомнений не оставалось – перелом. Скорее всего, малая берцовая кость, но исключить повреждение большой берцовой в текущих условиях не представлялось возможным.

– Нога, похоже, сломана. Нужно как-то спуститься, – сказал Суздалев, присев рядом. – На склоне ни уложить тебя, ни костра развести. Спустимся на ровное, добудем огня, и я займусь твоей ногой.

Тэгуй тяжело выдохнул, стиснув зубы:

– Ай… нога злая. Правильно сказал – внизу лучше. Помогай – я терпеть.

– Держись за меня – я поведу.

Тэгуй кивнул. Суздалев подставил плечо, подхватил нэнга под руку, они поднялись и начали спускаться. Пёс забегал немного вперёд, останавливался и оборачивался проверить, поспевает ли хозяин.

Дальше склон уходил вниз гладкой, обнажённой после весеннего оползня поверхностью: ни кустика, ни молодого деревца, за что можно ухватиться. Каждый шаг давался мучительно: сапоги вязли, ноги разъезжались на мокрой осыпи, и стоило одному оступиться, как второго тут же тянуло вниз.

Наконец, спуск кончился, впереди начинался лес. На его опушке и устроили привал.

Суздалев уложил Тэгуя на плащ и подложил под голову походную котомку. Пёс лёг рядом и не отходил.

Требовалось развести костёр. Ветки после дождя оказались сырыми, но у берёзы на краю поляны держались сухие нижние сучья. Он обломал их, настрогал щепы, выдрал полоску бересты. Потом достал огниво. Несколько ударов кресалом – и тонкий язычок пламени взялся за кору. Береста лениво занялась, за ней мелкие щепки, а потом и более толстые ветки.

Когда пламя разгорелось, Суздалев присел к раненому. Отёк на голени заметно увеличился. Он смочил тряпицу в холодной воде из ручья неподалёку и приложил к припухлости. Судя по виду, значительного смещения не произошло, и вправлять кость не требовалось. В условиях тайги лучшим выходом было зафиксировать ногу и ждать, пока перелом срастётся.

Никон Архипович срезал два ровных толстых берёзовых прута, очистил их ножом и уложил по бокам голени. Запасную холщовую рубаху он распустил на полосы и туго перевязал ими ногу, завязывая узлы сбоку, чтобы не давили.

Тэгуй молчал, только дыхание сбивалось. Один раз он вцепился в землю, когда повязка затянулась слишком сильно. Суздалев подтянул нэнга ближе к костру и накрыл плащом.

– Лежи спокойно, – сказал он. – Утром посмотрим и решим, как быть дальше. Пока отдыхай и старайся не двигать ногой.

Ночь выдалась тревожной. Суздалев дремал у костра урывками: то подкидывал поленья в угасающий огонь, то прислушивался к дыханию старика. Пёс несколько раз вскакивал, рычал в сторону леса, но всё ограничивалось треском ветвей за пределами светового круга. На рассвете туман накрыл поляну сырой пеленой, потянуло холодом.

Тэгуй лежал неподвижно, укрытый плащом. Когда Суздалев нагнулся проверить повязку, тот открыл глаза.

– Как ты? – спросил Никон Архипович. – Болит нога?

– Хорошо, – нэнг улыбнулся и попытался сесть.

С помощью Суздалева ему удалось это сделать, и он молча наблюдал, как друг готовит завтрак. Сваренная на скорую руку похлёбка из чумизы и сушёного мяса разошлась между ними быстро: Тэгуй ел молча, с видимым аппетитом, Никон Архипович же больше присматривал за ним, чем за собственной миской. Тэргэ тоже получил долю и улёгся рядом довольный.

После еды они достали кисеты, набили трубки и закурили. Некоторое время сидели молча, пока утренний туман не растаял в ветвях и солнце не поднялось выше.

Наконец, нэнг заговорил:

– Тебе идти нужно, Никон. А я здесь пока оставаться.

– Как это? – удивился Суздалев. – Я тебя здесь не брошу.

Тэгуй покачал головой:

– Не бросаешь – за помощью идёшь. За рекой стойбище есть. Один день, если быстро ходить. Я ждать буду. Ты скажешь нэнгам, они забирать меня. Ты с ними не возвращаться. Сразу дальше идти. Река уже сердится, ты слышишь? Два, может быть, три дня. Потом реки не пускать тебя дальше. До полной луны ждать придётся. Может, дольше. Сейчас иди.

– А ты? – тихо спросил Суздалев.

– Я ждать. Есть еда, есть ружьё, есть собака. Нэнги близко. Ты сказать им: Тэгуй лежит у ручья, под серой скалой Кумчи. Они приходить.

Суздалев молчал, глядя на товарища. Тэгуй, конечно, прав, но от этого не становилось легче.

Половодье вот-вот начнётся: реки поднимутся, закроют все пути, и ждать придётся неделями. Впереди две большие переправы – их надо пройти сейчас, пока ещё можно. Припасов почти не осталось, времени в обрез, и неизвестно, чем ещё обернутся дела в Ирии.

У нэнга же имелось всё, что необходимо для выживания, пока не придёт помощь, – еда, ружьё и верный пёс. Тэгуй меткий стрелок, а Тэргэ вовремя поднимет лай и не даст застать хозяина врасплох. Если добраться до стойбища за день, нэнги придут и перевезут старика к себе, где за ним будут ухаживать. Это гораздо разумнее, чем застрять здесь на месяц вдвоём. Останься они тут, ему всё равно пришлось бы уходить на поиски еды, оставляя товарища надолго одного.

Нэнг тоже молчал, давая другу время всё спокойно обдумать.

Потом он заговорил:

– Ты не думай долго. Время не ждёт. Пойдёшь сейчас – утром будешь у наших. Расскажи им всё. Они придут быстро. Сам дальше иди. Тебе торопиться нужно. Я поправиться и догнать тебя. Найду, помогать буду. Назад вместе пойти.

Суздалев вздохнул. Врач в нём протестовал: оставить больного со сломанной ногой одного в лесу казалось немыслимым. Но разум возражал: если промедлить, вода закроет путь. И дело не в том, что он не доберётся до Ирия. Просто им придётся выживать вдвоём в течение долгого срока, будучи ограниченными неподвижностью Тэгуя.

Он машинально вынул из кармана монетку и пристроил на своём кулаке. Щелчком большого пальца отправил её в полёт. Вращаясь, она взмыла вверх, на миг зависла и упала на его ладонь.

Решка.

Тэгуй с улыбкой наблюдал за действиями друга, зная этот нехитрый ритуал. Суздалев молча разделил оставшиеся припасы: небольшую часть убрал в рюкзак, остальное оставил Тэгую, сложив всё в котомку, которую пристроил слева от нэнга. Ружьё с патронами он разместил справа: случись что – можно сразу до него дотянуться. Старик одобрительно кивал, следя за каждым движением друга.

– Ты не бросаешь, – повторил Тэгуй, словно угадывая его сомнения. – Ты делаешь правильно.

Никон Архипович, однако, не торопился уходить. Он присел рядом и ещё раз осмотрел сломанную ногу: повязка держалась крепко, отёк не усилился. Поправил плащ, подложенный под голову нэнга, подтянул ближе котомку с припасами, чтобы старик мог дотянуться рукой.

Потом занялся делом. Насобирал сухих сучьев под елями и аккуратно сложил у костра. Сходил к ручью, наполнил флягу водой и заодно котелок. В нём сварил простую похлёбку, потом снял с огня и оставил рядом, ближе к костру, чтобы подогреть вечером не составило труда. Табак и огниво тоже положил под руку.

Тэргэ всё это время наблюдал за ним, не отходя от Тэгуя. Суздалев позвал пса, потрепал по загривку и негромко сказал: «Береги его, Тэргэ». Пёс коротко тявкнул и снова улёгся у ног хозяина.

– Ну вот, – тихо произнёс Никон Архипович и замешкался, не сумев подобрать слова.

Старик улыбнулся и обвёл глазами пространство вокруг себя.

– Я здесь как царь. Спасибо, Никон. Ступай, не бойся за меня. Мы, нэнги, с детства привыкли жить в лесу. Это мой дом. Я ждать свой народ, они приходить. Огонь есть, ружьё есть, пёс есть. Звери не тронут. Ступай. Я попросить добрые духи леса. Они смотреть за тобой.

Потом он подробно объяснил другу дорогу, называя приметы, по которым можно отыскать стойбище.

Суздалев крепко пожал старику руку, посмотрел ему в глаза и сказал:

– Жди, Тэгуй. Я не подведу. Удачи тебе!

Он помедлил миг, потом повернулся и зашагал к лесу. На самом краю поляны он обернулся и помахал рукой на прощание. Старик помахал в ответ.

Войдя в лес, Никон Архипович задал темп ходьбе – такой, чтобы не растратить силы, но и поспеть. Он хотел выйти к стойбищу к вечеру, предупредить нэнгов, чтобы с рассветом те могли отправиться на помощь раненому.

Вынужденное одиночество сразу изменило лес: не слышался ворчливый голос проводника, не крутился вокруг пёс. Теперь шаги гулко отдавались под деревьями, и тишина казалась настороженной. Руки привычным жестом проверили наган и нож на поясе.

Спустя короткое время дорогу преградил первый ручей. Сверху ещё блестел лёд, но вода уже пробивала его и бежала поверху, мутная, с частичками снега. Суздалев перебрался по нависшему стволу, оступился – сапог мгновенно наполнился ледяной жижей.

Дальше – хуже: из овражков текли бурные потоки, переправы становились всё труднее. Где-то приходилось хвататься за ветви, где-то шагать прямо по колено в воде или увязая в раскисшей глине.

Сапоги сразу превратились в грузила, в котомку впиталась влага, и поняга стала оттягивать плечи. Каждая сотня шагов давалась всё труднее. Казалось, сама тайга проверяла его решимость.

Местность понижалась, и чем дальше он продвигался, тем явственнее становился шум воды. Сначала казалось, будто где-то впереди шелестит ветер в ельнике, но звук нарастал, и журчание превратилось постоянный гул. Воздух сделался влажным, тянуло сыростью, в лесу стало прохладнее.

В низинах уже стояла вода: между кедрами и берёзами расплывались лужи, а местами целые участки леса тонули в мутных потоках. Суздалев понял, что, если задержаться, завтра переправиться будет почти невозможно – половодье только начиналось, и вода прибывала с каждым часом.

Наконец, он вышел к берегу. Река клокотала и пенилась, широкая, тяжёлая, влекущая за собой льдины и чёрные стволы деревьев. Не стоило даже думать о переправе вплавь: ледяная вода и бешеное течение обернулись бы верной гибелью.

Пришлось идти вверх по течению, искать хоть какую-то возможность. Час спустя Суздалев добрёл до порогов, на которые набился плавник. Брёвна застряли среди торчавших из воды камней, их сучья спутались, и вся эта груда дрожала под напором потока. Дорога сомнительная, но выбора не осталось. Нужно решаться.

Он сделал первый осторожный шаг. Сапоги заскользили по мокрой коре, каждое движение грозило сорвать вниз. Тяжёлый тюк тянул плечи, и казалось, ещё немного – и он потеряет равновесие, сверзнется, а ревущий поток утащит и придавит ко дну. Суздалев вцеплялся руками в сучья, перебирался с бревна на бревно, несколько раз едва удержавшись на шаткой переправе. Ободранный, мокрый от брызг, он выбрался на другой берег. Река осталась за спиной, но сердце ещё колотилось, не веря, что смерть отступила.

Он вернулся вниз по течению и двинулся дальше, держась указанных Тэгуем примет. Сначала взял направление к невысокому гребню, где среди камней росли редкие лиственницы. Оттуда нужно спуститься в распадок с тёмным ельником, перейти заболоченную низину и снова подняться на сухое место. Так и шёл, припоминая всё, что рассказал ему о пути к стойбищу старик.

Каждый шаг давался тяжело. Ноги стыли в мокрой обуви, ремни впились в плечи, и казалось, всё тело налилось свинцом. Несколько раз он останавливался перевести дух. Однако позволял себе короткий отдых и тут же заставлял себя идти дальше, помня о том, что нужно отыскать стойбище затемно.

К вечеру Суздалев заметил с возвышенности дым, поднимающийся над лесом, и побрёл в том направлении. Довольно скоро он вышел к поляне. Между чёрных стволов засияли огоньки, и в воздухе потянуло костром, – запах был таким живым и тёплым, что у Никона Архиповича закружилась голова от усталости и облегчения.

Собаки первыми почуяли чужака, раздался лай, и из-за чумов вышли мужчины с луками и ружьями. Женщины и дети остались поодаль, с любопытством разглядывая пришельца. Суздалев остановился, снял со спины понягу и поднял руки, показывая, что идёт с миром.

Его встретило молчание и настороженные взгляды. Один из мужчин сказал что-то коротко и гортанно, остальные зашумели. Наконец, вперёд вышел седой старик в длинной распахнутой малице.

Он заговорил на русском с сильным акцентом, коверкая язык:

– Я – Орокон. Старший мои люди.

Суздалев назвал себя. И начал, подбирая простые слова, объяснять, зачем он пришёл. При упоминании Тэгуя старик вскинул голову, а в рядах слышалось одобрительное гудение – они знали это имя. Настороженность сменилась вниманием, и он понял, что его будут слушать.

Суздалев говорил медленно, а трудные места пояснял жестами – так он объяснил, что нога сломана. Он назвал гору Кумчи, и нэнг кивнул, показывая, что знает это место. Для ясности Никон Архипович нарисовал прутиком на земле путь с рекой и горой, и показал место, где оставил друга.

Старейшина слушал внимательно, несколько раз переспрашивал. Говорил он значительно хуже Тэгуя, выросшего среди русских. Но понимал Суздалева довольно неплохо: нэнги часто посещали фактории и ярмарки, где меняли товары на оружие, патроны и табак.

Выслушав, он подозвал четверых мужчин и долго совещался с ними. Потом повернулся и сказал:

– Солнце вставать, мы идти. Ночь. Темно. Река сердится. Опасно. Четыре пойти. Тэгуй принести.

Это казалось верным решением. Никон Архипович понимал, что лишняя спешка только навредит. У Тэгуя есть еда, огонь, оружие и пёс. Одна ночь не станет для него серьёзным испытанием, даже со сломанной ногой.

В конце беседы Орокон махнул рукой в сторону костра.

– Хорошая еда. Идти туда, орос.

Суздалев знал, что оросами нэнги называли русских, и понял, что его приглашали на ужин к костру. Последовал за старейшиной и сел на указанное ему место. Женщины вынесли миску горячего бульона из сушёного мяса, немного вяленой рыбы и травяной чай.

Пока Суздалев ел, нэнг расспрашивал его. Ему хотелось узнать, что делает чужак в сердце тайги, так далеко от своих поселений. Как мог, Никон Архипович пытался объяснить, что ищет большой заброшенный одинокий дом оросов к югу от этих мест.

Выражение лица Орокона не выдавало, знает ли он об Ирии и насколько понял сказанное ему. Его взгляд оставался бесстрастным.

Когда Суздалев закончил объяснять, нэнг некоторое время молчал, явно раздумывая о чём-то, потом спросил:

– Мои люди утром к Тэгуй идти. Ты идти?

– Нет, – покачал головой Никон Архипович. – Дальше пойду. – Он махнул рукой в сторону юга. – Спешу. Река поднимется – не пройти потом.

– Мы Тэгуй принести и здесь лечить. Не бойся. С тобой не идти. Дальше нельзя. Земля духи живут. Нэнги не живут.

Разговор продлился ещё немного, но сам собой прекратился, так как русский язык нэнга не позволял свободно общаться на отвлечённые темы.

Никон Архипович достал трубку, угостил нэнга табаком из собственных запасов, и они молча закурили, думая каждый о своём.

Сытость разливалась по телу, усталость, накопленная за день, давала о себе знать. Голова стала клониться на грудь, веки смежились, тепло от костра окутало приятным уютом. Старейшина заметил, что гость хочет спать, и предложил пойти к нему в чум. Однако Суздалев отказался, предпочтя заночевать на свежем воздухе у костра. Ему принесли пару шкур, чтобы мягче и теплее спалось. Вечер стоял безветренный и тёплый. Устроив сапоги и портянки сушиться у огня, он достал из тюка одеяло и улёгся, положив под голову дорожную котомку. Так он и уснул.

Утро выдалось ясное и прохладное. Когда Никон Архипович проснулся, на поляне уже кипела работа: женщины разжигали костры, мужчины готовили упряжь и проверяли ружья. Четверо, назначенные вчера старейшиной, о чём-то говорили с Ороконом возле его чума. У ног одного лежала оленья сбруя, – видно, рассчитывали задействовать животное для носилок или поклажи.

Старейшина подошёл к Суздалеву, кивнул и сказал коротко:

– Мы идти Тэгуй брать. Ты дальше идти?

– Да. Вода поднимается. Спешить надо.

– Спешить, – согласился нэнг.

Он присел на корточки и, выкладывая на земле камешки и щепки, пальцем прочертил между ними линии, объясняя чужаку, где лучше перейти последнюю из больших рек по дороге на юг.

Потом они выкурили по трубке и проводили мужчин, ушедших за Тэгуем. Никон Архипович принялся собирать вещи, а Орокон крикнул что-то женщинам, и те принесли полоски сушёного мяса, завёрнутые в бересту. Суздалев хотел отказаться, но старейшина настоял, и дар был с благодарностью принят. На прощанье они обменялись крепким рукопожатием и на том расстались.

Одинокая фигурка продолжила свой путь, оставляя за спиной стойбище. Чадящие костры, низкие чумы, суетящиеся люди. Всё это казалось таким простым и прочным, как остров в океане безбрежной тайги.

В книгах герои шагали в неизвестность смело, как будто счастливый конец им предначертан заранее. А здесь каждый шаг отзывался эхом неизвестности и одиночества предстоящего пути.

Глава 15. Суздалев

С первыми лучами серое марево рассеялось. Ветви роняли тяжёлые капли за шиворот, заставляя зябко ёжиться. Я шёл, разминая одеревеневшие ноги, и чувствовал, как постепенно возвращается тепло. Лес оживал неохотно. Слышались редкие крики сойки, перестук дятла где-то вдали. Над тёмной хвоей поднимались тонкие щупальца тумана.

Дорога назад тянулась знакомо и спокойно. Я сделал короткий привал у озерца, присел на валежину, достал галету, неторопливо поел и смотрел, как стрекозы, дрожа крыльями, сушили их на утреннем солнце. Трава блестела каплями, и всё вокруг дышало свежестью, но сквозь неё проступала в теле лёгкая ломота – напоминание о ночном холоде.

Я надеялся, что быстрая ходьба уймёт её и разогреет тело. Солнце поднималось выше, воздух теплел, и шаг становился увереннее. Остаток пути я прошёл быстро, с тем облегчением, которое обычно сопутствует возвращению.

К полудню показались крыши Ирия. Тишина и забвение всё так же стояли над усадьбой. Я вышел из леса на знакомый луг и посмотрел в тёмные глазницы окон, которые бесстрастно взирали на пришельца. Ощущение возникло такое, словно место терпеливо ждало меня всю ночь, молча храня свои тайны.

На месте старого кострища я развёл небольшой огонь, чтобы подсушить одежду и приготовить себе похлёбку и чай. Поел неспешно, но без особого аппетита. Потом поднялся наверх, сменил бельё на сухое и вернулся вниз, развесив сырое сушиться у костра.

На крыльце я задержался – хотелось покурить и привести мысли в порядок. Разжёг трубку, затянулся и закашлялся. Видно, всё же простыл. Пожалуй, стоит устроить денёк отдыха и набраться сил. Завтра так и поступлю. Ну а пока нужно всё обдумать.

Всё случившееся здесь представлялось чередой трагических эпизодов, сплетённых в клубок, настолько странный, что трудно поверить, будто за всеми событиями не стояло чьей-то злой воли. Я снова раскладывал по полочкам то немногое, что уже удалось открыть.

Степан пал жертвой зверя, следы его гибели не оставляли места сомнениям. Женщины умерли от болезни – странной, неизвестной мне, но всё же земной. Иван и Савелий нашли свой конец в лощине, где их погубил выброс углекислого газа во время землетрясения. Конюх Фёдор, профессор Вернер и управляющий Дмитрий Трифонович уехали в Тальминск: первым удалось вернуться, а последний исчез по пути и в городе так и не объявился, насколько мне удалось выяснить.

Соня и её отец последними оставались в Ирии. Но их тел так и не нашли побывавшие здесь стражи порядка. Именно поэтому я откладывал обыск дома до последнего: в глубине души теплилась нелепая надежда на чудо, и вместе с тем я понимал – скелетов девочки и отца мне не увидеть, их бы непременно обнаружили полицейские двенадцать лет назад. И всё же оставалось чувство, что они что-то упустили. Мне казалось, ключ к разгадке мрачной тайны усадьбы всё ещё скрывался в неприветливых стенах этого проклятого дома, ожидая своего часа.

Я встал и вошёл в дом. В нём по-прежнему витала тишина, нарушаемая лишь звуками моих шагов. Поднятые движением пылинки кружились в рассеянных лучах света, пробивавшегося сквозь мутные стёкла.

Сначала я направился в левое крыло первого этажа, где жили охотники со своими жёнами. Здесь отсутствовала роскошь, зато чувствовалась добротность и основательность. Во всех комнатах прислуги стояли широкие, на совесть сколоченные кровати с тюфяками и шерстяными одеялами. Со временем одеяла поблёкли, кое-где на них проступили разводы от сырости, а в ткани виднелись истончённые места, мелкие прорехи, скорее всего, оставленные молью. Я прошёл вдоль стены, где громоздились сундуки с одеждой и бельём. На крышках лежал толстый слой пыли, дерево потемнело и стало шершавым от времени.

После смерти женщин мужчины вели здесь простой, неуютный быт: вещи не обновлялись, забота исчезла, осталась только необходимость. Лишь в комнате Степана и его жены чувствовалась иная история: он пропал первым, и в порядке вещей чувствовалась женская рука.

Я не стал задерживаться с тщательным обыском и тревожить память ушедших: их судьбы известны.

Комната конюха смотрелась проще других. У стены стояла широкая кровать с осевшей периной и выцветшим шерстяным покрывалом. Рядом – большой сундук с вещами. На стене висело кнутовище. В красном углу висели иконы, на полке под ними – лампада и пожелтевшая Псалтирь.

Я подошёл и полюбопытствовал: книгу оставили раскрытой на девяностом псалме «Живый в помощи Вышняго». Любопытно, обычно это читают как охранную молитву. На столике лежала трубка, похоже, забытая в спешке. Видно, Фёдор и впрямь смертельно испугался, раз не вернулся за ней.

Разуверившись в защитной силе молитвы, он в конце концов – как я знал из рассказа князя и дневника профессора – увидел спасение в бегстве. Я помедлил ещё минуту, вглядываясь в эти простые вещи. В них всё ещё жила тень человека, которому пришлось оставить свой угол и бежать, бросив труды, привычки, своё доброе имя и веру, которой он так держался.

Некоторые комнаты первого этажа оставались нежилыми: без признаков хозяев, но с мебелью и всем необходимым. Видимо, их готовили то ли для дополнительных работников, то ли для гостей невысокого ранга. Всё казалось целым и добротным, но с той же печатью неумолимого времени.

Осмотрев нижние комнаты, я не нашёл ничего такого, что приблизило бы к разгадке тайны Ирия.

Я поднялся по широкой лестнице. Под ногами уже привычно поскрипывали ступени, а в полумраке верхнего этажа угадывалась просторная гостиная, где я устроил временный лагерь. Поняга с вещами стояла, прислонившись к боковине кожаного дивана, служившего мне ложем. Я скинул походную котомку и ружьё, пристроил их у противоположной боковины и продолжил осмотр налегке.

Первым делом я вошёл в покои управляющего Дмитрия Трифоновича. Комната встретила меня атмосферой аккуратности, укрытой пылью. Вещи или убраны, или расставлены по местам: хозяин позаботился о порядке перед отъездом. На стене висели часы с маятником: стрелки остановились, чуть не дойдя до половины второго.

У стены стоял высокий шкаф с бумагами. На полках тянулись ряды папок и тетрадей, каждая снабжена ярлыком: «Счета», «Контракты», «Ведомости». Порядок напоминал столичную контору, а не в комнату в усадьбе посреди тайги. Видно, что человек ценил порядок в делах и вёл их педантично.

Стол у окна производил то же впечатление, что и вся остальная обстановка: бумаги сложены в стопку, каждая папка перетянута бечёвкой. Чернильница высохла, перо тщательно вытерто и убрано в подставку.

Я выдвинул ящик стола и заметил несколько ассигнаций – пожелтевшие, но всё ещё в ходу. Лежали они открыто. Это говорило о доверительных отношениях между жильцами усадьбы.

В найденных мной бумагах не оказалось ничего личного: счета за муку, табак, расчёты с рабочими и прочие хозяйственные расходы. Несколько записей касались починки крыши амбара и найма подвод из города. Каждая строчка выведена ровным и строгим почерком, без торопливости.

Я позавидовал умению Дмитрия Трифоновича вести дела с такой обстоятельностью.

За дверью виднелась маленькая спальня: кровать, тумба, комод; там царил тот же порядок, что и в кабинете. Ничего примечательного я не нашёл. Ничего такого, что могло бы намекнуть на то, куда же исчез управляющий Ирия.

Покои профессора Вернера напоминали комнаты управляющего, хотя аккуратность здесь возвели в немецкий абсолют. На полках выстроились книги по медицине, естествознанию и минералогии. Корешки были выровнены по высоте, а по выцветшим ярлыкам угадывалось содержание: «Allgemeine Pathologie», «Zoologie», «Mineralogie». На полках лежали пронумерованные толстые тетради с подписями на немецком языке.

Стол был занят бумагами, но в них царил идеальный порядок: стопки ровные, карандаши лежали параллельно, положение линейки было выровнено точно по краю. Рядом стоял пустой аптекарский пузырёк с наклейкой: «Chloralhydrat» – средство от бессонницы и нервной слабости. В центре стола – раскрытая брошюра Ивана Сеченова «Рефлексы головного мозга», испещрённая карандашными пометками. Многие строки подчёркнуты, а на полях виднелись короткие комментарии «N.B., Prüfen, Fraglich», будто профессор спорил с автором. Очевидно, он искал в книге ответы на какие-то свои предположения о природе болезни Сони.

На подоконнике лежала лупа в бронзовой оправе, рядом – аккуратно сложенные гербарные листы. На отдельном столике блестел медицинский пинцет в футляре с суконной подкладкой.

Дневник Вернера я уже успел прочитать: там подробно описывались события в усадьбе, и вряд ли карандашные пометки в труде Сеченова могли навести меня на правильный след. Я оставил их на случай, если поиски зайдут в тупик. Впереди оставалось ещё несколько комнат, требовавших моего внимания.

Оставив покои профессора, я заглянул в библиотеку. Высокие шкафы, переполненные фолиантами, покрывал плотный слой пыли. За потускневшим стеклом тянулись ряды переплётов, многие уже трескались по корешкам. В углу обрушилась полка: книги разъехались веером, кое-где валялись на полу, отсыревшие и почерневшие по краям. В воздухе стоял стойкий запах старой бумаги и плесени.

На столике лежали раскрытые книги. Страницы их пожелтели, края крошились от времени. В труде по геологии между страницами сохранился кусочек газеты с датой двенадцатилетней давности, а в ботаническом справочнике – засохший стебель зверобоя. Я осторожно перелистал эти тома, надеясь найти заметку, письмо или хоть какое-то свидетельство о последних днях хозяев. Но ничего не попадалось – лишь сухие строки научных трактатов.

На верхней полке стоял том со скромным переплётом, отличавшийся от остальных. Я снял его: обложка пошла трещинами, из-под неё осыпалась труха. Это оказался годовой комплект немецкого медицинского журнала – двенадцать выпусков, сшитых вместе для удобства. В нижнем углу обложки ещё угадывалась торопливая надпись: «für Prof. Werner». Похоже, это ему передали с родины.

Я двинулся вдоль полок. Старинные издания Ломоносова и Даля соседствовали с новыми медицинскими трудами на немецком и французском языках. На отдельной полке стояли книги религиозного содержания: Евангелие, сборники проповедей, Коран, Вавилонский Талмуд – все в потёртых переплётах. Рядом находились труды о дохристианских верованиях: «Славянские древности» Афанасьева, сборники заговоров и поверий. Такое соседство говорило о любопытстве и широте интересов хозяина. На другой полке стояли художественные романы: Тургенев, Гоголь, собрание сочинений Жюля Верна в парижском издании. Библиотека была собрана с размахом и вкусом человека, который мог позволить себе лучшее из того, что выходило в Европе и России.

Я присел к столу и пролистал ещё несколько книг. Карандашные пометки попадались часто: подчёркнутые строки о природе инфекций, заметки на полях о климате, об осушении болот. Почерк знакомый – тот самый, что я видел в журнале Вернера. Эти записи принадлежали профессору. Но и в них не нашлось ни единого намёка на то, что произошло в Ирии. Библиотека также не дала мне никаких ответов.

Далее следовали покои Стужина. В кабинете стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами и счетами. На листах проступали кляксы – следы торопливого, небрежного письма. Документы раскиданы: часть сбилась в кучу, несколько листов упали на пол. Всё это говорило о работе без заботы о порядке.

На стенах висели головы лося и оленя с трофейными рогами, достойными восхищения. Тщательно выделанные, с полированными щитками – их явно привезли из прежнего дома и водрузили в Ирии для сохранения привычного антуража. Пыль приглушила стеклянный блеск глаз; казалось, мёртвые звери несли молчаливую стражу.

Между трофеев висела пара охотничьих ружей. Ореховые приклады потемнели, инкрустация серебром и перламутром поблёкла, на замках проступила ржавчина. На полу лежал восточный ковёр, припорошенный пылью, рисунок его потускнел. Всю соседнюю стену занимала коллекция холодного оружия: сабли, палаши, длинные кинжалы. Все в ножнах, почерневших от отсутствия ухода. В углу стоял шкаф с дверцами из мутного стекла, за которыми угадывались силуэты стволов из богатого арсенала хозяина.

На столе лежала пачка конвертов: часть пустые, часть с вложениями. Адреса написаны твёрдой рукой – преимущественно тальминским купцам и поставщикам. Один конверт не запечатан: в нём просьба прислать ещё людей на заготовку леса. Ничего особенного. Но за вежливостью ощущается тон приказа.

Поочерёдно выдвигая ящики, я осмотрел содержимое. В верхнем – сломанное перо и обрывки бумаг, в среднем – пустые конверты, палочка сургуча и печать с вензелем «МНС». В нижнем нашёлся длинный футляр из тёмного дерева с винным бархатом внутри; на крышке блестела латунная пластинка с выбитым «Smith & Wesson». Здесь когда-то хранился револьвер.

Взял ли его сам Михаил Николаевич, чувствуя опасность, или кто-то ещё, кому удалось попасть в кабинет?

Футляр аккуратно закрыт, значит, оружие забрали без спешки. И, вероятнее всего, его забрал сам Стужин.

Я обошёл комнату. У стены стоял стеллаж, полки прогнулись под тяжестью бухгалтерских книг и толстых томов со сметами и расходами. Один из них лежал на нижней полке раскрытым. Даже здесь, в глуши, Стужин не выпускал из рук бразды правления своей промышленной империей, доверяя управляющему лишь хозяйственные дела.

За кабинетом тянулась небольшая гостиная. В центре стоял низкий столик, вокруг – несколько кресел с выцветшей обивкой и диван в тёмной коже. На стене висела картина густого леса с подписью Дубовского. Уверен – подлинная. В углу – застеклённый шкаф: на нижних полках рассыпавшиеся от сырости сигары, выше – винные бутылки с выцветшими этикетками.

Затем я осмотрел спальню. Из-за тяжёлых плотных штор в ней царил полумрак. У стены стояла кровать с высоким резным изголовьем. Комод украшали немецкие часы работы Gustav Becker в массивном тёмном корпусе: эмалированный циферблат поблёк, бронза покрылась зеленоватым налётом. Рядом в тёмной деревянной рамке виднелась фотокарточка: Стужин с женой и маленькой Соней. Пыль легла на стекло, отчего лица казались размытыми.

Я смахнул её и всмотрелся в изображение.

На фотографии сидела женщина с мягкими чертами лица, в тёмном платье с высоким кружевным воротом и узким лифом, по моде конца прошлого века; волосы убраны в гладкую причёску. На коленях она держала девочку лет четырёх, в светлой кружевной юбочке и короткой кофточке, с пышными бантиками в волосах. Рядом стоял сам Стужин – крепкий мужчина с короткой бородкой, в тёмном сюртуке и жилете с цепочкой от часов. Лица их были спокойны и светлы, и в этой неподвижной улыбке студийной фотокарточки угадывалось простое счастье: семья, дом, уверенность в будущем. Теперь же, сквозь пелену лет, всё это казалось далёким и нереальным.

Из спальни имелся вход в отдельный санузел. Вдоль стены высился фаянсовый унитаз с высоким настенным бачком и длинной цепочкой; рядом стоял умывальник на пьедестале, над ним – зеркало в тяжёлой раме. Пол выложен плиткой с орнаментами в русском стиле. В воздухе стоял запах сырости и застоявшейся извёстки.

Рядом находилась ванная. В центре стояла чугунная купель на львиных лапах: эмаль потускнела, по краям проступили ржавые подтёки. Краны с бронзовыми вентилями тоже знали лучшие времена. На подоконнике сохранилась маленькая бутылочка с остатками одеколона – жидкость потемнела, но ещё неплохо сохранила прежний аромат.

Запах, впрочем, я не распознал.

Я ещё раз оглядел покои Стужина: всё здесь дышало памятью хозяина. Но комнаты молчали и не открыли ни намёка на его судьбу в последние дни. Уходя, я задержался в гостиной, любуясь неизвестным пейзажем Дубовского.

Потом мысли повернулись к Соне. Её участь оставалась самой мрачной и страшной загадкой. Чувствуя, как с каждым шагом нарастает волнение, я направился к её комнатам.

У следующей двери я остановился, заметив пулевое отверстие в косяке. Тут же вспомнились слова Ильи Петровича о ссоре Стужина с профессором и о выстреле, которым хозяин дал ясно понять Августу Альбертовичу, что шутить не намерен. След говорил сам за себя: выходит, Вернер ничего не приукрасил, описывая ту ночь.

Дверь в Сонины покои. Они состояли из двух основных комнат – игровой и спальни. К ним примыкали небольшая ванная и уборная; я заглянул и туда, но ничего примечательного не обнаружил.

Игровую залил полуденный свет, просачивавшийся сквозь тонкие занавески и мягко растекающийся по полу. Я подошёл к окну, под которым стоял низкий столик. На нём лежал раскрытый альбом для рисования. На верхнем листе имелись карандашные наброски: липа, собака у крыльца, силуэт усадьбы. Линии неуверенные, но в них чувствовалась старательность детской руки.

Я повернулся к стене с полками. На них сидели куклы – фарфоровые, в платьях из шёлка и ситца. Чуть ниже стоял игрушечный кухонный гарнитур: оловянные чайнички, эмалированные блюдца и маленькая кастрюлька. Друзей в усадьбе у Сони не было, и этот мирок заменял ей их.

В углу стоял невысокий рояль с плотно закрытой крышкой. На пюпитре лежала тонкая тетрадь с простыми пьесами. На стенах висели детские рисунки – ветка рябины, лодка на озере. Между ними – портрет матери, написанный маслом: строгий, но тёплый взгляд, тёмное платье, та же гладкая причёска, что и на фотокарточке. Внизу отыскалась подпись: «Серов». После картины Дубовского я не особо удивился.

Далее настала очередь спальни. Здесь царил полумрак: дневной свет пробивался лишь тонкой полосой между задёрнутыми занавесками. Над низкой кроватью висел кружевной балдахин, на полу лежал коврик с орнаментом в русском стиле, похожим на те, что я видел в ванной комнате Стужина. На спинке стула – шёлковая детская шляпка с лентой.

В комоде и шкафу хранился её гардероб – платья и кофты, всё бережно разложено. У стены стояло трюмо; на нём – щётка, маленькое зеркальце и фарфоровая вазочка с засохшим букетиком ромашек и васильков. На полке рядом лежали аккуратно собранные гербарные листы: Соня и впрямь проявляла себя прилежной ученицей, о чём писал Вернер.

У кровати стояла тумба с ночником и стаканом с бурым налётом воды, может, и чая. На подоконнике лежали два гладких речных камня. На скамье – пяльцы с начатой вышивкой красной нитью.

В общем-то больше ничего примечательного не обнаружилось.

Я замер посреди комнаты и ещё раз внимательно оглядел её. Потом присел на кровать, чтобы спокойно (спокойно ли?) обдумать неутешительные выводы, которые напрашивались сами собой.

Дом открыл мне прошлую жизнь его обитателей, но я так и не нашёл ни зацепок, ни следов, которые могли бы пролить свет на судьбу Сони и её отца. Два года подготовки, долгий путь, недели поисков – и вот тупик.

Где искать дальше?

В Тальминске? В бумагах Вернера? В деревнях, откуда брали работников?

Мысли перебирали возможные направления и каждый раз упирались в глухую стену. Всё, что можно проверить, уже проверено.

Я ощутил горечь напрасного труда. Всё, ради чего я жил в последнее время, рушилось: дорога, трудности походной жизни, каждое усилие – всё оказалось впустую. Силы растрачены, а время безвозвратно утекло. В сердце росла пустота, и вместе с ней – мучительное чувство собственной беспомощности. Да, конечно, судьбы половины пропавших жильцов раскрыты. Но главная тайна, ради которой началось расследование, всё также скрывалась за мраком неизвестности.

Однако и уходить отсюда, не получив ответов, казалось немыслимым. Слишком долгий путь пройден, слишком велика цена, чтобы признать поражение и вернуться ни с чем.

А вдруг я упустил нечто очевидное?

Мысли снова вернулись к усадьбе.

Может, стоит ещё раз осмотреть хозяйственные постройки? Там могли остаться следы, которых я не заметил в первый раз. Или выйти в лес вокруг Ирия и поискать следы по старым тропам?

Двенадцать лет – большой срок, но и не вечность, и в старом буреломе может храниться свидетельство, терпеливо ждущее своего часа.

Хотя понятно, что вряд ли.

Я медленно перебирал эти возможности, но сам себе не верил. Всё уже осмотрели стражи порядка ещё тогда, по свежим следам. Ни тел, ни следов преступления.

Даже если что и укрылось от их поисков, хватит ли у меня сил и времени рыться в развалинах, шарить по чащам? Ведь припасы заканчиваются, а впереди осень и зима.

Я сидел на кровати и чувствовал, как тяжесть собственного неверия в успех этого дела лишает воли действовать. Но встать и уйти я не мог.

Я машинально сунул руку в карман, достал по привычке монетку и подбросил её. Серебряный пятиалтынный взвился в воздух – и тут в коридоре послышался явственный шорох. Я вздрогнул и обернулся. Хоть и негромко, но в тишине безлюдного дома он прозвучал так отчётливо, что не оставлял сомнений в своей реальности.

Рука метнулась к поясу, и пальцы сами сжали рукоять нагана. Монетка упала; краем глаза я заметил, как она покатилась, но всё моё внимание обратилось к дверному проёму напротив.

Я приподнялся с кровати и, держа оружие наготове, тихо подкрался к дверному проёму. Рывком выглянул в проход, выставив перед собой пистолет. Половица едва скрипнула под ногой, и тут же вдоль стены метнулась лесная мышь, юркнула в щель у порога и исчезла.

Опасность оказалась мнимой, но мне потребовалось некоторое время, чтобы ослабить враз натянувшиеся нервы.

Я ещё раз всмотрелся в коридор, убедился, что он пуст, и вернулся в комнату. Монетка, мне показалось, закатилась под кровать. Я наклонился, пытаясь разглядеть её там, но тщетно. Потом пошарил рукой – также без результата. Чтобы не тратить время, я ухватился за край и попытался отодвинуть кровать от стены. Та нехотя поддалась, будто вросла в своё место.

Послышался странный звук, будто что-то с глухим стуком упало на пол. Я с усилием отодвинул кровать ещё дальше и заглянул в образовавшийся просвет. Там, на пыльных досках, лежал мой пятиалтынный, а рядом с ним толстая тетрадь с голубой обложкой. Похоже, её зажало между изголовьем и стеной, и в результате моей возни та покинула своё укрытие.

Я нагнулся, поднял монету и сунул обратно в карман, затем подобрал находку с пола. На первый взгляд ничего особенного, но место и способ, каким её спрятали, говорили сами за себя. Я был в комнате Сони, и вещь оказалась заткнута за изголовье кровати, – именно так прячут дети, уверенные, что взрослые не станут проверять.

Вспомнились и слова доктора Соколова: он говорил, что просил Соню вести записи, чтобы потом по ним судить, помогает ли вода из озера. Всё складывалось слишком точно, чтобы ошибиться: в руках у меня оказался её дневник.

Я повертел его в руках и пролистнул, чтобы убедиться, что большая часть страниц исписана. Мне не хотелось читать его в этой заброшенной детской. Поэтому я вернулся в гостиную, где лежали мои вещи.

В бутылке оставалось всего несколько добрых глотков полюбившегося мне коньяка, и теперь у меня имелся повод не беречь его. Хотелось отметить находку, а заодно и выкурить трубку, читая первые страницы.

Я откупорил бутылку и сделал глоток. Обжигающий напиток напомнил мне о том, что жизнь прекрасна, ибо вся атмосфера мёртвого дома пыталась внушить мне обратное. Я раскурил трубку и присел на диван. Некоторое время мешкал, опасаясь, что не найду ничего полезного в строках, написанных Соней, и снова зайду в тупик. Но потом отбросил эти мысли.

Зачем переживать из-за того, что сам надумал?

Вот прочитаю и решу: радоваться или печалиться.

Я раскрыл тетрадь и задержался на первых строках. Голова вдруг стала тяжёлой, и я поймал себя на том, что приходится щуриться – буквы будто плыли, теряя чёткость. Похоже, вчерашняя ночь и тяготы таёжной жизни не прошли даром. Буквы кривились по-детски неровно, и мне показалось, будто я слышу голос, которого никогда прежде не слышал. Голос Сони – не живой, а рождающийся прямо из пожелтевших хрупких страниц, тонкий, доверчивый, будто она сама сидела рядом и читала мне вслух. По мере того, как я вчитывался, строки уводили меня прочь из мёртвого дома в дом живой, полный людей и надежд, где ещё не угадывалась тяжёлая поступь рока и не проступало будущее запустение.

Глава 16. Дневник Софьи

Первое мая

Сегодня я открываю эту тетрадь и не знаю, как начать. Может быть, так, как пишут в книгах: «Дорогой мой дневник»? Или лучше: «Мой дорогой друг!». Пожалуй, начну именно так.

Мой дорогой друг!

Михаил Юрьевич, мой доктор в столице, посоветовал мне завести тебя, чтобы впоследствии он мог узнать, как я себя чувствовала все дни, пока живу с отцом в Ирии. Он сказал также, что привычка ежедневно писать полезна для здоровья и помогает от скуки, особенно тем, кто часто остаётся один.

Впрочем, я давно привыкла к одиночеству. С моим недугом нелегко заводить друзей: сперва все жалеют, потом сторонятся. Так что теперь ты мой самый близкий друг. Я буду рассказывать тебе всё, что не решусь поведать остальным.

Сегодня мы прибыли в Ирий. Путь показался долгим, и добрались мы лишь к закату. Всё здесь кажется непривычным, но удивительно красивым: воздух тих, и сад будто дышит тёплым светом.

С дороги все изрядно утомились, поужинали и разошлись по комнатам.

А я, хоть и чувствую усталость, всё же решила непременно сделать первую запись, чтобы сохранить память о сегодняшнем вечере.

Спокойной ночи, мой дорогой дневник.

Второе мая

Мой дорогой друг!

Решила перед сном сделать запись.

Весь день я ходила по дому и не могла поверить, что мы будем тут жить. Он стоит на берегу прекрасного озера и похож на большой светлый терем из старинной сказки. Здесь всюду светло, окна глядят в лес, и даже воздух какой-то звонкий.

Папа говорит, что назвал усадьбу Ирий. Так наши предки называли прекрасную сказочную страну. И это имя отлично подходит месту, где стоит наш новый дом, всё здесь словно в раю. По утрам над озером плавают туманы, и мы будто живём на небесах среди облаков.

Днём господин профессор (его зовут Август Альбертович, но отец зовёт просто профессор) показывал мне стеклянные сосуды и медные трубки, а я не смела ничего трогать. Он говорил о каком-то опыте, и я почти ничего не поняла, но притворилась, будто понимаю. Потом он улыбнулся и сказал: «Вы очень внимательная барышня». Я покраснела и не знала, что сказать от смущения. Он добрый, хоть и говорит странно, смешно выговаривая слова.

Когда стемнело, я вышла в сад. Озеро тихо светилось, в нём горели звёзды. Я долго стояла у берега, и мне казалось, что я в самом настоящем тридевятом царстве.

Третье мая

Мой дорогой друг!

Сегодня мы весь день гуляли с Буяном, спаниелем, которого папа подарил мне, ещё когда мы жили в Петербурге.

Папа смеялся, говорил, что Буян – настоящий столичный франт, а я думаю, что здесь ему гораздо лучше, чем в городе. Как он радовался, что теперь может бегать, где ему вздумается.

У него длинные уши, когда он несётся во весь опор, они развеваются, как крылья, и кажется, он вот-вот взлетит.

Мы бегали по лугу, а потом он прыгнул в воду и выскочил весь блестящий, будто медный из-за своей рыжей шерсти.

Теперь спит под кроватью и иногда во сне тихо тявкает. Я думала: «Вот бы всегда всё оставалось так – солнце, трава и Буян рядом».

***

Следующие две недели на страницах дневника содержали всякие пустяки. Соня писала почти каждый день, но ни одна из записей не привлекла моего внимания. Обычные детские заметки: что читала, где гуляла, кому помогала на кухне, как ждала папу из тайги или радовалась хорошей погоде. Никаких признаков болезни, никаких странностей – спокойный, ровный быт рукотворного рая, созданного её отцом.

Потом встретилась запись о приходе партии геологов-разведчиков. Она подтверждала хронику профессорского журнала, немного иначе расставляя акценты.

Двадцать второе мая

Мой дорогой друг!

Сегодня в усадьбу приехали люди из тайги – папины геологи, весёлые, уставшие и очень загорелые.

Вечером перед домом развели костёр, вынесли самовар, и все уселись кружком. Я сидела на ступеньке и слушала. Среди них имелся проводник из нэнгов. Он говорил тихо и неторопливо, а когда его попросили рассказать сказку, улыбнулся и заговорил про давние времена. Я не всё поняла, но запомнила главное: будто здесь когда-то жили два сильных духа: один водный, другой каменный, и они поссорились, потому что оба хотели владеть миром. А ещё он сказал, что духи могут жить везде – в любом дереве, ручье и даже озере вроде нашего.

Когда все разошлись, я долго смотрела на озеро: от него поднимался пар, и казалось, что оно живое и дышит.

Интересно, слышит ли дух, если его позвать шёпотом?

***

Похоже, Соня слышала ту же легенду, что рассказывал мне Тэгуй о борьбе Илир и Кумуркана.

Я помнил, что там говорилось, как шаманы ивэнов, чтобы спасти свою богиню, пожертвовали собой и перенесли её дух в озеро.

Конечно, трудно отрицать факт, что озеро Ирия буквально просилось на роль того самого из древних языческих сказаний. Тем более что оно обладало чудодейственными свойствами, помогавшими девочке от душевной болезни.

Возможно, история и впечатлила Соню, но в журнале профессора я не встретил упоминания о том, что он хотя бы заметил эту аналогию. Его рациональный ум не связывал легенды с научными изысканиями.

Я продолжил чтение, пытаясь найти места, которые позволили бы мне дополнить картину происходивших в Ирии событий.

Я внимательно прочитал дни, предшествующие пропаже Сони.

Десятое июня

Мой дорогой друг!

Вчера со мной опять приключился приступ. Мне вдруг стало очень жарко, будто воздух загустел, а потом всё как в тумане. Помню только, как профессор дал мне выпить воды, и я заснула.

Теперь всё снова хорошо, только голова какая-то лёгкая. Август Альбертович приходил, мерил пульс, спрашивал, как я себя чувствую, и говорил, что волноваться не о чем.

Днём я ходила на луг поиграть с Буяном. Профессор тоже пошёл со мной, сказал, что свежий воздух пойдёт мне на пользу. Савелий нёс корзину для цветов, а я старалась идти быстро, чтобы показать, что совсем здорова. Профессор показывал разные травы и учил меня собирать гербарий. Смешно, но я раньше думала, что гербарий – это просто букет из засушенных листьев, а оказывается, это почти как книжка, только из цветов.

Буяна я отпустила бегать по высокой траве, он ужасно этому радовался. А я всё время останавливалась, чтобы разглядеть каждую травинку. Профессор рассказывал про растения такие слова, которых я раньше никогда не слышала. Некоторые из них я потом повторяла про себя, пока мы шли домой.

Озеро лежало ровно, как стекло; в нём вверх ногами плыли белые облака, и казалось, будто небо опустилось в воду. Иногда мне кажется, будто я уже видела всё это прежде, только не здесь, а где-то в другом месте, где тоже светло и тихо.

Одиннадцатое июня

Мой дорогой друг!

Сегодня я чувствую себя совсем здоровой. С утра солнце светило так ярко, что я не могла усидеть дома. Хотелось приключений. Папа был занят и велел Савелию проводить меня на прогулке. Я решила пойти к ручью – насобирать новые образцы для гербария.

Это походило на сказку: вода звенела, будто переливались колокольчики фей, а на дне лежали круглые камни, словно яйца драконов. Потом я заметила у самого берега камень, на котором имелся чудной след – будто кто-то вырезал на нём завиток раковины.

Когда мы вернулись, я показала его профессору, и он очень обрадовался. Сказал, что это отпечаток древнего существа, которое жило в морях, когда люди ещё не появились. Мне трудно представить, что здесь, где теперь луг и лес, когда-то плескалось море.

Август Альбертович сказал, что в Петербурге у него есть друг, который изучает такие камни. Я тоже хочу теперь искать их для него. Ах, вот бы мой камень оказался самым древним на свете!

Двенадцатое июня

Мой дорогой друг!

Хочу поделиться с тобой открытием. Сегодня я увидела самую красивую бабочку на свете, она летела над лугом, и я сперва подумала, что это какая-то ожившая драгоценность. Когда её тёмные крылья поворачивались, на них вспыхивали зелёные и синие огни, будто кто-то рассыпал по ним разноцветные блёстки.

Она летала не так, как другие, – спокойно, медленно, и будто не махала крыльями, а просто плыла в воздухе. Я стояла и смотрела, пока она не исчезла за деревьями.

Когда я рассказала Августу Альбертовичу, он сказал, что не знает, что это за бабочка, и, может быть, это редкий вид, который ему ещё не встречался. Он попросил, если я увижу её снова, обязательно позвать его.

Весь день я вспоминала её и думала: как странно, что в мире могут жить такие создания, о которых ещё никто не знает. Как же их тогда называть? И кто даёт имена бабочкам? Нужно будет спросить об этом профессора.

Тринадцатое июня

Мой дорогой друг!

Сегодня я поняла, как сильно меня увлекает всё живое вокруг. Интересно, а девочки могут вырасти и стать настоящими учёными? Даже здесь, рядом с нашим домом, столько всего удивительного – и ведь это лишь крошечная часть большого мира!

Август Альбертович снова учил меня собирать гербарии. Он сказал, что каждый настоящий учёный должен уметь раскладывать всё по полочкам и ничего не упускать. Это называется «систематизировать».

Сегодня я опять вспоминала ту прекрасную бабочку. Папа рассказал, что когда-то люди верили, что в бабочках живут души умерших.

А вдруг это мамочка прилетала меня навестить?

Глупости, конечно… Но, если мне удастся поймать её, и вдруг окажется, что она неизвестна науке, я попрошу назвать её именем моей мамы.

***

И вот я подобрался к записи, которую Соня сделала на следующий день после пропажи. Она вернулась сама, и эта запись шла первой из оставленных после той ночи в лесу. Интуиция подсказывала, что именно в ней могут скрываться детали, которых мне недоставало, чтобы раскрыть тайну судьбы девочки и её отца.

Я почувствовал озноб то ли от усталости, то ли от начинающейся болезни, накинул куртку, сделал глоток коньяка и снова развернул дневник.

Что ж, пора взглянуть на тот день её глазами.

Пятнадцатое июня

Мой дорогой друг!

Мне нужно столько тебе рассказать! Ты единственный, кому я могу поведать, что со мной вчера приключилось. Взрослые не поверят – скажут, что я снова выдумываю. Или промолчат, помня о моей болезни.

Начну с того, что я заблудилась. И всё из-за той бабочки, о которой ты уже знаешь.

Вчера, гуляя по лугу возле нашего дома, я вновь увидела её и, конечно, сразу бросилась за ней с сачком, который последние два дня брала с собой на прогулки.

Но, несмотря на все старания, я так и не поймала её. Казалось, вот-вот и мне повезёт, но каждый раз она вспархивала чуть раньше, чем удавалось накрыть её. Я очень увлеклась. И только когда потеряла бабочку из виду, поняла, что стою посреди леса и не представляю, где наш дом. Я не увидела троп или каких-нибудь примет. Всё вокруг было одинаково: деревья, кусты, трава, камни.

Неожиданно пошёл дождь. Да какой!

Я спряталась под лиственницей, но всё равно продрогла и промокла. Хотелось поскорее вернуться домой и согреться. Как только ливень стих, я сразу зашагала в сторону Ирия. Не знаю почему, но мне казалось, что иду правильно.

От страха я вела себя глупо. Папа сегодня научил, что в таких случаях нужно оставаться на месте и звать на помощь, ведь я не могла уйти далеко, и меня бы обязательно быстро нашли. Но я бежала всё дальше в лес, уверенная, что возвращаюсь домой.

Прошло много времени. Не знаю – сколько, заметила только, что солнце садится и наступает вечер. Хотелось пить и есть. Но мне повезло найти ручей. И я с большим удовольствием пила из него! Но где же взять еду? Я нашла красные ягоды, которые попробовала съесть, но не смогла их проглотить, так как они были горькими. Позже мне стало плохо, но это быстро прошло.

Вечером похолодало и начало темнеть. Я испугалась, что придётся спать ночью в лесу. У нас водятся волки и медведи. Но больше всего меня пугали не звери, а темнота. Мне чудились разные ужасы, которые будут поджидать меня, когда сядет солнце.

Я плохо помню, что случилось дальше, потому что потеряла голову от страха. Помню лишь, как неожиданно услышала Его голос. Он звал меня.

Ты спросишь, дорогой дневник, чей же голос я слышала?

Я и сама не знаю. Но думаю, это один из духов леса звал меня. Тот, о которых нам рассказывал проводник папиных геологов. Его голос был негромким, но я хорошо его слышала. Он говорил на незнакомом мне языке, но я почему-то понимала.

Это похоже на то, что происходит во время моих приступов, когда я слышу, как мамочка зовёт меня и разговаривает со мной.

Знаешь, мой дорогой дневник, для меня голос мамы звучит наяву. Доктора говорят, что на самом деле мне всё это кажется. И папа убеждает, что им нужно верить, и что люди не возвращаются с того света, даже если мы этого очень хотим.

Но в тот момент со мной не было ни папы, ни докторов. Только Он, тот, кто звал меня. И от его голоса из моей души уходили страхи.

Я спустилась в небольшой овраг и пошла вперёд. Солнце заходило, но становилось почему-то светлее и теплее.

Меня окружил светящийся туман, и, кроме него, я ничего не видела. Впереди стояло что-то яркое, как солнце, и я зажмурилась. Голос звал меня оттуда. Я подошла, протянула руку, всё вокруг меня вспыхнуло так, что стало больно глазам. Я потеряла сознание, а когда очнулась, уже наступило утро.

Я лежала под стволом сломанного дерева. Наверное, в беспамятстве забралась под него, чтобы найти себе хоть какое-то укрытие. Но вспомнить ничего не удавалось.

Прямо передо мной стоял огромный камень, покрытый какими-то знаками. Я знала, что это он звал меня вчера, и что на самом деле это не камень, а Его тело. Или Его дом – не знаю, как правильно сказать. Но утром этот камень был обычным, неживым. Я коснулась его, но ничего не произошло: ни сияния, ни голоса, будто всё мне померещилось.

А может, и правда померещилось?

Ах, мой дорогой друг!

Как мне понять, где настоящее, а где мои фантазии, если для меня между ними нет никакой разницы?

Однако я чувствовала, что всё стало по-другому. Может быть, оттого что снова светило солнце. Я перестала бояться и стала думать, как вернуться домой. Тогда придумала залезть на дерево и осмотреться.

Сверху я увидела две горы, возле которых стояла наша усадьба. Они казались меньше, чем когда я смотрела на них из окна. Значит, дом был где-то между ними и мной. Когда я повернулась к горам лицом, солнце оказалось за спиной.

Найти путь домой не так уж трудно, если думать и не бояться. Папа всегда учил, что нужно сначала думать, а потом делать. Как всегда, он оказался прав.

По дороге домой ко мне снова явилась мама. Она сказала, ждать осталось недолго, и моя болезнь кончится, и мы снова будем вместе. Я подумала, что, наверное, скоро умру. Иначе как я к ней попаду? Но это не страшно. Жалко только оставлять папу: ведь он так меня любит и будет скучать.

Я вышла к дому к полудню. Но не увидела никого из работников. Это меня встревожило.

В этот момент на дороге показался папа – весь усталый, небритый. Он увидел меня, спрыгнул с коня и побежал ко мне. Потом схватил на руки и обнял так крепко, что у меня перехватило дыхание, и у него заблестели глаза. Я никогда не видела его таким.

Мы вошли в дом, и тут как раз вернулись с поисков наши работники – тоже мрачные и усталые. Зашли отчитаться, а тут я стою. Все заговорили разом, начали спрашивать. Но Август Альбертович увёл меня с папой в комнату, проверил мой пульс, дал воды, велел мне лечь и всё подробно рассказать. Я и рассказала.

Только не стала говорить про Него. Всё равно не поверят.

***

Вот оно!

От волнения я перестал чувствовать озноб, вскочил и несколько раз прошёлся по комнате. Потом сел, раскурил трубку и погрузился в размышления.

В журнале профессора нигде не говорилось, что Соня обнаружила огромный камень и видела нечто странное. Девочка скрыла это, опасаясь, что взрослые решат, будто её болезнь усилилась. И страх её был обоснован: признаться честно, и я сперва подумал именно об этом.

Но нельзя сбрасывать со счетов и другое: древняя легенда нэнгов уж слишком явно проступала сквозь все обстоятельства. Пока речь шла лишь об озере с необычными свойствами, это можно считать занятным совпадением с мифом. Однако появление гигантского камня с письменами резко меняло дело. Я не верил в потустороннее, но избавиться от мысли о поразительном совпадении всё же не мог.

Взгляд мой снова заскользил по строкам дневника, выискивая подсказки, способные пролить свет на загадку усадьбы.

Шестнадцатое июня

Мой дорогой друг!

Сегодня с самого утра всё странно. В доме пахнет лекарством и чем-то ещё. Папа сказал, что так пахнет хлорка, и велел мне не выходить из моих комнат, пока не скажут. Слышно, как гремят ведра, и Савелий с Иваном всё время бегают туда-сюда. Я спросила, не случилось ли чего, и папа объяснил, что заболели женщины, и нужно принять меры, чтобы никто больше не заразился.

Август Альбертович ходит мрачный, всё время записывает что-то в свою тетрадь. Я сидела у окна и смотрела на озеро. Оно сегодня не голубое, а какое-то тусклое, как старое зеркало. Наверное, это от дождя, что шёл ночью.

Обедали сегодня в тишине. Только папа, я и профессор. День получился грустным. Надеюсь, все скоро поправятся.

Восемнадцатое июня

Мой дорогой друг!

Вчера я не писала – не помню почему. Кажется, у меня опять случился приступ. Когда проснулась утром, то увидела, что я лежу в платье, но без туфель. Наверное, их снял с меня папа и унёс вниз. Когда пошла умываться, увидела, что у меня грязные руки, значит опять собирала гербарий или искала окаменелости для профессора. Я не помню. Почти ничего.

Кажется, мне снился сон. Там я видела Камень, и он снова со мной говорил. Только не могу припомнить о чём, сколько ни пытаюсь. Сегодня с самого утра в доме неспокойно. Женщины продолжают болеть. Остальные взрослые выглядят встревоженными, но мне стараются этого не показывать.

Из псарни пропал Буян. Савелий клялся, что запирал дверь на засов, и всё же пса нет. Я обошла двор, звала, но он не откликнулся. Только эхом где-то в лесу отозвалось, как будто он залаял один-единственный раз и сразу замолчал. Я очень боюсь, что он потерялся. Хочу уснуть, а утром проснуться и увидеть, что Буян вернулся, как всегда, весёлый и озорной. Пусть бы только вернулся.

***

Ещё более странным, чем совпадение с легендами нэнгов, мне показалась эта запись с упоминанием нового приступа и пропажи Буяна. Девочка надеялась, что пёс вернётся, но я по журналу профессора знал, что через пару дней найдётся труп Сониного любимца.

Что-то зловещее происходило в усадьбе, и я чувствовал: девочка что-то видела. Ещё более меня настораживало то, что приступы стирали из её памяти отдельные события.

Я чувствовал – разгадка близко. Глаза мои нетерпеливо пробегали по строкам, выискивая ту самую деталь, которая, наконец, позволит увидеть настоящую картину случившегося.

Двадцать пятое июня

Мой дорогой друг!

Вчера я не могла писать – мне сильно нездоровилось. Всё вдруг поплыло, и я словно провалилась в жар. Потом ничего не помню. Проснулась уже ночью. Папа сидел рядом, держа мою руку, и смотрел так, будто боялся, что я снова исчезну.

Он дал мне воды из озера. Пару дней назад она потемнела. И профессор не знает почему. Я боялась, что на вкус она станет хуже. Но нет, вкус почти не изменился. И она тоже мне помогает. Раньше я чувствовала после воды лёгкость и ясность в голове, а сейчас это скорее бодрость, и кажется, вода добавляет мне сил.

Сегодня мне уже легче, только всё вокруг кажется немного другим. Воздух пахнет, как после грозы, и кажется, что даже стены дышат. Не знаю, стоит ли рассказывать отцу? Он и так сейчас выглядит уставшим из-за случившейся эпидемии.

Жаль, что ты только слушаешь, но не даёшь советов!

Двадцать седьмое июня

Мой дорогой друг!

Сегодня папа вернулся из тайги поздно, когда уже стемнело. Я ждала его на крыльце. Он подошёл ко мне и даже сначала не улыбнулся. Он долго смотрел мне в глаза. И я не знала, что мне делать. Он никогда так себя не вёл.

Потом я заметила, что у него забинтована рука. Я спросила, что случилось, он ответил, что поцарапался о камень, когда спускался к ручью. И только тогда улыбнулся, чтобы меня успокоить.

Но бинт весь потемнел, и я видела, что даже рукав промок от крови. Папа, конечно же, не хочет меня пугать и думает, что я ещё маленькая, чтобы видеть раны.

За ужином он молчал. Профессор несколько раз начинал разговор, но папа думал о чём-то своём. Потом он вдруг поднялся, извинился и ушёл к себе.

Когда он проходил мимо, я хотела обнять его, но он только положил ладонь мне на плечо и сказал, что утром поговорит со мной, а сейчас ему нужно отдохнуть и выспаться.

Я вижу, что папу что-то беспокоит. И от этого у меня тоже душа не на месте. Но я его знаю, он всё равно мне ничего не расскажет о своих взрослых делах.

Второе июля

Мой дорогой друг!

Сегодня в доме стало очень тихо. Никто не говорил громко, и ходили все на цыпочках. Папа сказал, что мне лучше оставаться в комнате и читать. Я пыталась, но буквы плыли. Потом вдруг стало жарко и тесно в голове, будто кто-то налил неё что-то горячее, и оно распирало голову изнутри. Я прилегла отдохнуть и, наверное, опять случился приступ.

Когда пришла в себя, у кровати сидел папа. Он сказал, что всё прошло, и дал мне воды.

Я слышала, как внизу Савелий и Иван о чём-то громко просят Августа Альбертовича. Я спросила у папы, что случилось. Он сказал, что ничего особенного, и это взрослые дела.

В доме всё время пахнет лекарством. Мне кажется, будто стены слушают нас. Я очень старалась не думать о плохом, но всё равно страшно. Если бы мама была здесь, она бы меня обняла. Папа всё время занят. И только ты всегда готов выслушать.

Четвёртое июля

Мой дорогой друг!

Я не могла писать вчера. Силы и бодрость духа покинули меня. И хоть папа и пытается меня уберечь от бед, что приключились у нас, но я уже не маленькая и всё понимаю.

Позавчера умерла Ганна, жена Степана. Она всегда улыбалась, когда приносила мне завтрак и рассказывала своим смешным говором про деревню, где она родилась.

А вчера умерли Марфа и Дуня. Папа, профессор и Савелий с Иваном делали всё возможное, но не смогли спасти их.

Дом стал каким-то пустым. Весь день мне казалось, что вот сейчас кто-нибудь позовёт меня на кухню, но никто не позвал. Папа сказал, что нужно обязательно быть на похоронах, и мы с профессором вышли к берегу озера. Там уже приготовили места для могил – три ямы и три холмика рядом друг с другом.

Я старалась не плакать, но всё внутри дрожало. Потом у меня снова случился приступ. Земля стала качаться, а в голове зазвучали голоса. Я не помню, как меня довели до кровати.

Я видела лицо мамы. Она о чём-то говорила мне, но у меня не получалось разобрать слова. Потом мне дали воды, и я провалилась в сон.

Сегодня утром мне уже лучше, только очень грустно. Я всё думаю о наших женщинах, они любили меня и всегда помогали. И теперь их нет.

***

В Ирий пришла смерть. Я так и не смог понять, что за болезнь привела женщин к столь мучительному и страшному финалу. Конечно, можно попробовать подогнать описания профессора и Сони под симптомы какого-нибудь недуга ради определённого диагноза. Но я не мог припомнить ни одной клинической картины, в точности совпадавшей с известными фактами. Впрочем, ни Соня, ни профессор не являлись докторами, а потому не могли знать, как правильно проводить осмотр, и могли проглядеть что-то существенное.

А может, Ирий столкнулся с какой-то пока неизвестной медицине инфекцией? Лично мне показалось странным, что женщины поправились, а потом снова слегли. Я не мог вспомнить точно такого же течения болезни из тех, о которых знал.

Как это трактовать?

Они дважды заразились одной болезнью? Или заразились двумя разными? Или это такое необычное течение одной болезни?

Также оставалось непонятным, где находился источник этой смертельной заразы? Почему заражались только женщины, но не заразилась Соня? И инфекция ли это?

Может, отравление?

Какой-нибудь гриб, похожий на привычный, но ядовитый. Догадок имелось много, из-за отсутствия фактов было невозможно выстроить стройную гипотезу. Поэтому я просто продолжил чтение.

Седьмое июля

Мой дорогой друг!

Вчерашний день начался как самый обыкновенный. Утром я занималась с профессором химией, чтобы мой ум не ленился, пока мне не найдут преподавателей и не привезут их в Ирий. Папа считает, что любые упражнения полезны, и голова не должна простаивать без дела. После занятий мы обедали с профессором вдвоём, потому что папа ещё с утра ушёл в тайгу охотиться.

Потом где-то далеко в тайге что-то прогремело. Один раз, потом ещё и ещё. Это не походило на гром – слишком глухо, как будто под землёй. Мы переглянулись, профессор сказал, что, может быть, камнепад, и пошёл к окну.

Я тоже встала, но не успела подойти – мне вдруг стало странно. Всё вокруг померкло, и я услышала гул, как будто вода заливает голову. Потом – ничего.

Очнулась уже сегодня утром. Папа сидел рядом, сказал, что я упала в обморок, и теперь всё позади. Голова болит, и когда закрываю глаза, передо мной вспыхивает тот свет – ослепительный, белый, будто кто-то зажёг солнце внутри меня. Профессор тоже зашёл и спросил, как я себя чувствую. Я сказала, что хорошо, но это неправда. Мысли путаются, и я ловлю себя на том, что временами теряю себя, будто сплю наяву.

Мне снова дали воду, и к вечеру стало легче. И я смогла сделать эту запись.

Спокойной ночи!

Восьмое июля

Мой дорогой друг!

Сегодня я снова скучала. Все заняты своими делами, а мне нельзя далеко уходить. Папа заперся у себя, профессор целый день пишет, и в доме так тихо, что слышно, как тикают часы. Я сидела у окна и думала, почему приступы возвращаются, если вода так помогает. Пошла к профессору. Он, как всегда, всё записывает в свой блокнот и только изредка улыбается.

Я спросила, нельзя ли пить воду понемногу, чтобы болезнь не возвращалась. Ведь если она помогает, то почему бы не принимать её каждый день? Он сказал, что нужно быть осторожным и что нельзя злоупотреблять лекарством, пока не знаешь точно, как оно работает. Мне кажется, он просто боится. Он всё время говорит «надо подождать», а я устала ждать. Я ведь чувствую, как вода делает меня сильнее. Мои приступы исчезают, и кажется, сама земля поёт у меня под ногами. Я ведь хочу такую малость – быть как все.

Наверное, я говорила слишком горячо или резко. Когда я уходила, Август Альбертович выглядел смущённым. А я злилась на себя, что не сдержалась и наговорила всего.

Тринадцатое июля

Мой дорогой друг!

Сегодня утром я жутко перепугалась. Я уже проснулась, но всё не могла заставить себя подняться с кровати. Вдруг всё задрожало – стены, пол. Пока я соображала, что делать, прибежал папа. Он сказал, что это землетрясение и что нужно немедля выйти из дома.

Я замешкалась, так как была в ночной рубашке, но он сказал, что времени нет на одевание. Мы выскочили в коридор и хотели предупредить Августа Альбертовича, но он уже ждал там.

Толчки прекратились. Папа разрешил мне переодеться. Потом мы все пошли к озеру. Взрослые боялись, что с ним могло что-то случиться. Я, правда, не поняла что. Но это и не важно. Оно никуда не делось.

Этот день, похоже, запомнится мне надолго. Вечером, перед тем как тебе написать, думала, что столько страшного произошло в Ирии. Мы только начали жить, а я уже не узнаю наш новый дом. Может, это землетрясение какой-то знак?

Семнадцатое июля

Мой дорогой друг!

Сегодня папа проспал весь день. Я не помню, чтобы он когда-нибудь так долго спал. Утром он выглядел усталым и почти не разговаривал. Август Альбертович сказал, что папа переутомился и ему нужно отдохнуть.

Я заходила к нему несколько раз, он лежал спокойно, будто просто очень крепко спит. Оставила на тумбочке у кровати ему стакан воды, вдруг проснётся и захочет пить.

В доме стараются говорить вполголоса, чтобы не мешать ему. Профессор уверяет, что всё в порядке, но я всё равно тревожусь. Ладно, буду спать. Утро вечера мудренее, как говорила мама.

***

Несмотря на спокойный тон записей, я не мог не заметить, что из них ушла детская восторженность местом и их жизнью. Заметки стали появляться реже, в них пусть и не совсем, но по большей части исчезло радостное описание бытовых сцен, и проступила хроника происшествий и тревожных раздумий Сони.

Двадцать первое июля

Мой дорогой друг!

Сегодня папа показал мне место, о котором я раньше ничего не знала. Он сказал, что я уже достаточно взрослая, чтобы знать об этом, и велел никому не рассказывать, даже профессору.

Мы спустились в подвал. Там папа провёл меня в комнату, где хранилось вино. Оказывается, один из шкафов с бутылками может сдвигаться в сторону, и за ним есть потайная дверь! Совсем как в книгах о приключениях!

Папа открыл её необычным ключом, за ней оказалась небольшая комната, только без окон. Там стояли стол, стулья, лампа и даже кровать. А в шкафу имелись запасы еды. Папа сказал, что, если когда-нибудь в доме случится беда и его не будет рядом, я должна спуститься туда и запереться изнутри.

Я спросила: «Какая беда может быть?»

Он ответил, что никакой, просто открыл мне этот секрет на всякий случай.

Мне стало не по себе. Я стояла рядом и чувствовала, что папа теперь другой – не такой, как прежде. Он, конечно, спокоен, но мне всё равно немного страшно.

А ещё в комнате есть другая дверь. За ней длинный тёмный подземный ход. Мы прошли по нему и вышли на поляну в лесу за лугом. Дверь в земле так хитро замаскирована, что никогда не догадаешься, где вход. Когда мы вышли, он попросил меня никому об этом не говорить.

Думаю об этом весь день. И никак не могу выбросить из головы.

Зачем папе понадобилась эта секретная комната?

***

А вот это уже любопытно. Я ещё не осматривал подвал. Но теперь предчувствовал, что если там и найдётся что-нибудь интересное, то оно будет находиться в той самой секретной комнате.

В отличие от Сони, мне её назначение казалось вполне понятным. Стужин не хотел окружать себя подобием личной гвардии, однако в столь отдалённых от цивилизации местах подобная мера предосторожности выглядела совершенно оправданной.

В случае набега на усадьбу разбойников, прельстившихся богатством хозяев, или случайном прибытии в Ирий беглых каторжан, или столкновения с местными жителями, иметь убежище с секретным запасным выходом казалось как раз в духе предусмотрительного промышленника.

Нужно будет первым делом заняться поисками этого места, тем более в остальных местах ничего интересного не нашлось. Хотя я ещё не побывал на чердаке. Но не особо надеялся, что найду там что-то полезное для своего расследования. Впрочем, рано делать выводы, пока дневник не дочитан.

Двадцать восьмое июля

Мой дорогой друг!

Утром пришла поздороваться с папой, а он лежал на диване в кабинете. Сказал, что у него болит голова и просил, чтобы в доме не шумели. Я принесла ему воды, но он только поблагодарил и ничего не выпил. Я не помню, чтобы видела, как папа болел. Даже не думала, что он может болеть. От этого теперь странно, и не знаю, что делать.

Весь день читала книгу «Таинственный остров». Так увлеклась, что опомнилась только вечером. Пошла проведать папу и увидела, что лучше ему не стало. Он не ужинал, лежал в темноте и просил не зажигать лампу. Мне хотелось остаться с ним, но он велел идти спать. Надеюсь, завтра он поправится.

Двадцать девятое июля

Мой дорогой друг!

Когда проснулась, первым делом пошла к папе. Он всё ещё лежал в кровати, но улыбнулся мне и сказал, что ему лучше. Но, если бы ему, правда, стало лучше, почему он до сих пор не встал?

Я не знала, чем ему помочь, но тут меня осенило! Я пошла к озеру, набрала воды и принесла ему. Подумала, раз мне помогает, вдруг поможет и ему.

Папа долго смотрел на меня, а потом выпил и похвалил за находчивость. И ты не поверишь, почти сразу у него прошла голова!

Он вышел к завтраку такой же бодрый и весёлый, как всегда! Я так счастлива! Ведь, честно говоря, я испугалась. Вдруг это какая-то болезнь вроде той, от которой умерли женщины? Не хочу даже думать об этом!

Второе августа

Мой дорогой друг!

Сегодня утром Фёдор не пришёл с нами завтракать. Его нигде нет. Пропал наш конь Мамай. Папа сказал, что, должно быть, конюх ушёл в лес и задержался, но говорил он это как-то неуверенно.

Профессор выглядел озабоченным, но ничего не сказал. А папа, наоборот, говорил много. И я сразу поняла: он старается меня успокоить. Он сказал, что всё в порядке, и он уже послал Дмитрия Трифоновича в город – нанять новых работников и найти учителя для меня.

Я верю папе, но всё равно тревожно. Он часто молчит, долго сидит, глядя в окно, а когда я спрашиваю, почему он такой грустный, он улыбается и говорит, что просто устал. Но мне кажется, он не говорит всей правды и не хочет меня тревожить. Мы остались втроём, и наш большой дом стал от этого казаться пустым и неуютным. Быстрей бы приехали новые работники!

Пятнадцатое августа

Мой дорогой друг!

Сегодня к нам приехали гости. Я очень обрадовалась, так как соскучилась по людям. Папа сказал, что это полицейские из Тальминска, которые приехали по делам. Главным был офицер в форме, с ним два помощника. Они разговаривали с папой на крыльце, потом все прошли в кабинет. Папа сказал, что у него много хлопот, и велел мне не тревожить его.

Мне стало любопытно, и я наблюдала за полицейскими из окна. Один из мужчин рассматривал озеро, другой ходил по саду, а офицер всё время что-то записывал в свой блокнот. Мне почему-то показалось, что папа встревожен, но старается этого не показывать.

Шестнадцатое августа

Мой дорогой друг!

Сегодня Павел Алексеевич, офицер, разговаривал со мной. Он спросил, спокойно ли мы живём в Ирии и не видела ли я кого-нибудь постороннего возле дома. Ещё спрашивал про слуг и про Фёдора. Я ответила, что ничего необычного не замечала. Но всё это показалось мне странным, ведь папа занимается заводами. И какие у нас могут быть дела с полицией?

Когда я рассказала об этом папе, он сказал, что урядник просто выполняет свои обязанности, и они ищут беглых каторжан. Но беспокоиться не стоит.

Но я всё же беспокоюсь. Ведь мы остались втроём. А что, если беглецы придут к нам в Ирий? Но лишний раз не хочу спрашивать папу. Он всегда знает, что делает. И раз говорит, что не нужно переживать, я постараюсь не думать об этом.

Семнадцатое августа

Мой дорогой друг!

Сегодня полицейские уехали. Дом сразу стал тихим. Я стояла на крыльце и смотрела, как они едут через луг. Папа стоял рядом. Он сказал, что всё позади, и теперь мы можем спокойно жить дальше. Я кивнула, но радости не почувствовала.

Когда мы сюда приехали, мне казалось, Ирий – волшебный терем, и мы живём в сказочном царстве, где много счастливых людей. А мой папа – мудрый царь, который тут правит. А сейчас мы совсем одни.

Август Альбертович выглядит усталым и рассеянным. Он стал редко улыбаться и почти не занимается со мной. Ещё больше изменился папа. Он часто злится, хоть и скрывает это, а иногда я замечаю, что он следит за мной, когда думает, что я этого не вижу.

Я тоже чувствую себя странно. Хоть вода из озера и лечит мои приступы, всё как-то изменилось. Озеро стало страшным, и мне кажется, я слышу из него голос, будто оно со мной разговаривает. А иногда мне кажется, будто дом тоже говорит со мной. Это совсем не так, как когда я вижу маму, но всё же чудно.

***

Я не мог взять в толк: очевидно же, что усадьба пришла в упадок. Да, ничего уголовного в ней, похоже, не происходило. Но пропало много народу – слишком много, чтобы не начать тревожиться. Три женщины умерли от болезни. Их мужья пропали. Да, мне известны причины смерти работников, но Стужин-то их не знал!

В доме остались трое: он, дочь и профессор. Что с управляющим – непонятно. Его не встретил ни Фёдор, когда бежал из Ирия, ни урядник со своими помощниками. Конечно, Дмитрий Трифонович мог бы и не афишировать своё прибытие в Тальминск, но он уже прилично задерживался к тому моменту – вдвое дольше ожидаемого срока. Не думаю, что Стужин держал бы возле себя настолько нерасторопного человека. Поэтому, скорее всего, и с управляющим тоже приключилась беда.

Но почему же тогда Михаил Николаевич не воспользовался случаем и не уехал с полицейскими, прихватив с собой профессора и дочь? Почему сам не поехал в город и не уладил дела? Что же держало его в Ирии – обезлюдевшем и медленно приходящем в запустение?

Девятнадцатое августа

Мой дорогой друг!

Сегодня я проснулась от того, что болела голова. Мне стало дурно, но не так, как во время приступов. Никаких голосов я не слышала и ничего странного не видела. Просто казалось, что голова лопнет, будто её распирает изнутри.

Я ничего не могла делать, просто лежала в постели и терпела. Пришёл папа и увидел, как я мучаюсь. Он тут же принёс мне воды из озера, и боль почти сразу ушла. Точно так же, как у него. Может, мы чем-то заразились вместе. Хоть бы Август Альбертович не заболел. Он такой старый, что может слечь.

Папа спросил, стало ли мне лучше. И я ответила, что да. Думала, он обрадуется, но он остался серьёзным и долго смотрел мне в глаза. Мне даже стало не по себе от его взгляда. Я спросила, почему он так смотрит? А он улыбнулся и сказал, что я всё выдумываю и смотрел он обычно. Может и так.

Весь остальной день прошёл отлично. Сейчас уже ночь и я пишу эти строки в прекрасном самочувствии. Ах, как же замечательно быть здоровой!

Двадцать восьмое августа

Мой дорогой друг!

Сегодня у меня снова разболелась голова. Я пришла к Августу Альбертовичу за водой, но он сказал, чтобы я сходила к отцу и поговорила с ним. А до тех пор он не может дать мне воды.

Я нашла папу и спросила, что стряслось и почему мне нельзя принять порцию воды, ведь у меня болит голова. Он сел рядом и долго молчал. Потом сказал, что я должна быть сильной и обходиться без неё. Я удивилась и спросила почему, ведь она же помогает.

Он ответил, что раньше тоже так думал, но теперь понял – вода не лечит, а только делает нас слабыми, мы привыкаем к ней, но болезнь наша от этого лишь усиливается. Я не сразу поняла, что он имел в виду. Хотела возразить, но поняла, что он прав, голова действительно с каждым приступом болит сильнее.

Папа сказал, что всё скоро закончится, и мы уедем. Только нужно немного подождать и потерпеть, не прикасаясь к воде.

Я пообещала, что попробую, хотя не знаю, смогу ли. Боль усиливается. Я пишу, и перо дрожит в руке. Не знаю, смогу ли я дотерпеть даже до завтра.

Двадцать девятое августа

Мой дорогой друг!

Сегодня мне очень плохо. Голова весь день болит так сильно, что кажется, она сейчас лопнет. Даже глаза больно открывать. Я просила у папы воды, но он не дал. Сказал, что нужно терпеть, и если я выдержу, то болезнь отступит. Я стараюсь слушаться, но не могу больше терпеть. Август Альбертович тоже приходил. Он долго говорил с папой, я слышала их голоса в соседней комнате, но слов не разобрала. Потом профессор заглянул ко мне, но ничего не сказал, только вздохнул и ушёл.

Мне страшно. Я не понимаю, почему папа так со мной поступает. Может, я сделала что-то плохое? Он всегда меня жалел, а теперь будто стал другим. Будто из него ушёл свет. Я пишу эти строки, а перед глазами всё кружится, каждая строчка даётся как...

***

Внезапно запись прервалась, и всю оставшуюся часть страницы занимала вязь странных символов. Я вгляделся в них. Определённо, ничего подобного я никогда не видел. Это не походило ни на буквы какого-либо алфавита, ни на знакомые мне знаки.

Местами казалось, будто значки пытались уложиться в строчки, но в целом они разнились по размеру и располагались неравномерно. Скорее рассыпались по странице хаотично, лишь отдалённо напоминая письмо.

И в то же время на рисунки эти символы тоже не походили, я не мог угадать значения ни одного из них. Некоторые угловатые, другие – с плавными линиями, дугами, окружностями. Но всё это не находило никакого отклика в моём сознании.

Что это?

Фантазии Сониного рассудка, вызванные болезнью, или воспоминания об узорах, которые девочка могла видеть на загадочном камне?

Насколько я знал, у нэнгов не имелось письменности. Да и декоративные мотивы, которыми пользовался этот народ в украшениях на одежде и предметах быта, не походили на рисунки в тетради.

Я в волнении перевернул страницу. Слава Богу, записи продолжались!

Тридцатое августа

Мой дорогой друг!

Мне очень страшно. Я не помню, как вчера перестала писать, очнулась сегодня утром, на кровати. В дневнике какие-то значки! Кто их нарисовал? Я?

Наверное, я. Больше ведь некому!

Не понимаю, что со мной. Утром мне стало хуже. Папа запер дверь, чтобы я не побежала к озеру за водой, если не вытерплю, и я не могу выйти. Кричала, звала, но никто не приходил. Потом услышала шаги, показалось, что это Август Альбертович. Он отпер дверь, подошёл ко мне и дал воды. Я пила и не могла остановиться. Голова сразу перестала болеть, и всё показалось страшным сном, который улетучился. Потом я заплакала и не могла успокоиться. Папа не приходил. Я всё ждала, но он не пришёл. Август Альбертович сказал, что теперь всё будет хорошо, но я ему не верю.

Если папа снова запретит воду, я не знаю, что тогда делать. Я слышала, как папа о чём-то громко спорил с профессором перед сном. Никогда не слышала, чтобы они оба так разговаривали. Я не понимаю, что происходит тут с людьми и почему все так изменились.

Тридцать первое августа

Мой дорогой друг!

Утром ко мне зашёл папа и сказал, что гордится мной. Он сказал, что нужно терпеть и не пить воду из озера, даже если кажется, что она помогает. Я спросила, почему так? Но он сказал, что это слишком сложно объяснять, и я должна просто поверить ему. Если терпеть будет невмоготу, папа пообещал, что даст другое лекарство, которое поможет.

Мы завтракали втроём: я, папа и профессор. Если бы не тишина в доме, мне бы казалось, что всё как прежде. Август Альбертович рассказывал интересные истории о химиках и об их открытиях.

Папа потом уехал охотиться и к вечеру вернулся с добычей. Позже он устроил нам царский ужин! Мне даже стало интересно, когда это он научился готовить? Ведь и в Петербурге, и в Тальминске у нас имелся повар, а в Ирии нам готовили жёны работников.

Нужно будет расспросить папу и заодно уговорить его научить меня готовить.

А что?

У меня сейчас много свободного времени, и я могу быть полезна. Так и сделаю с утра!

Первое сентября

Мой дорогой друг!

Утро сегодня было чудесным. Папа взял меня на прогулку, и мы собирали грибы. К обеду вернулись домой, и я училась готовить. Оказывается, жарить грибы довольно просто. Если бы меня отпускали одну в лес, я бы сама могла собирать грибы и делать нам ужин.

Мы все ждём возвращения Дмитрия Трифоновича с новыми работниками. А мне полагается учитель, ведь в городе уже давно начался учебный год.

Ближе к ужину у меня стала болеть голова. Папа сказал, что у него тоже начался приступ. Он сказал, что эту ночь нужно потерпеть, и он тоже не будет принимать новое лекарство. Я спросила почему, и тогда папа объяснил, что хоть оно и помогает, но ещё и отравляет в другом, и, если можно, лучше пить его реже. Я потерплю. Думаю, что до завтра у меня точно получится обойтись без воды и лекарства. Может быть, приступ и правда может пройти сам? Постараюсь сейчас заснуть!

Второе сентября

Мой дорогой друг!

Сегодня первый раз в жизни я испугалась своего отца.

День начался нехорошо. С самого утра голова болела так, что я едва смогла подняться. Но я обещала папе терпеть. Он зашёл ко мне перед завтраком, и я увидела, что он тоже мучается. Есть не хотелось. Аппетит исчез. Я выпила чаю только для виду, чтобы Август Альбертович не завтракал один.

Потом я пошла к себе. В обед услышала, как профессор поднялся к отцу, они о чём-то спорили. Я слышала их, но слов разобрать не смогла.

К вечеру боль стала невыносимой. Я вышла к отцу. Не помню, как дошла. Стены дома, казалось, колыхались, пол убегал из-под ног. В голове будто кто-то ворочал острой иглой.

Я постучала в дверь. Отец открыл. Он был бледен, и я заметила, что его руки дрожат. Он посмотрел на меня и спросил, как я себя чувствую. Я стала просить его дать мне обещанное лекарство. Но папа уговаривал потерпеть ещё, но боль была ужасной, и я не могла её выносить. Я расплакалась и, сама себя не помня, побежала вниз. Думала только, что нужно добраться до озера и напиться.

Он догнал меня у крыльца, схватил больно и потащил обратно.

В спальне он уговаривал не пить воду из озера – говорил, что она губит нас. Я кричала, что не верю, что он просто мучает меня. Тогда он ушёл и запер за собой дверь. Я колотила в неё руками, долго плакала и звала, но никто не приходил.

Потом услышала шаги. Пришёл Август Альбертович. Он остановился у двери и сказал, чтобы я не шумела. Я поняла, что он пришёл дать мне воды, но в этот момент хлопнула другая дверь, – отец вышел из кабинета. Раздался выстрел, и стало тихо.

Я сжалась в углу и не знала, что делать. Я испугалась, но не за себя – за профессора. Вдруг папа обезумел и убил его?

Но мои страхи не оправдались. Я услышала их приглушённые голоса в коридоре, а потом дверь открылась. Вошёл папа. Он держал кружку и сказал, что там лекарство, и я должна выпить всё до дна. Я послушалась. Чай имел странный запах и сладко-горький вкус, но в тот момент я могла выпить что угодно, лишь бы ушла боль.

Скоро мне стало тепло, будто всё тело наполнилось светом, а боль исчезла. Папа погладил меня по голове и сказал, что теперь всё будет хорошо. Я хотела спросить, простил ли он меня, но язык уже не слушался. Всё вокруг поплыло, и я уснула. Поэтому дописываю вчерашний день с утра.

Третье сентября

Мой дорогой друг!

Сегодня утром Август Альбертович уехал. Он даже не попрощался со мной. Но папа сказал, что выезжать ему пришлось рано, а профессор не хотел меня будить и сказал, что немцы не выносят сентиментальных сцен. Он отправился в Тальминск, чтобы привести нам помощь, так как, похоже, с Дмитрием Трифоновичем что-то приключилось. Папа сказал, что мы должны немного потерпеть, и скоро всё наладится.

С утра начала болеть голова. Но пока не сильно. Папа сказал, что если будет невмоготу, то с завтрашнего дня можно будет снова пить воду из озера. Я так и не поняла почему, но верю, что он знает, как лучше для нас. Один день потерпеть можно.

Ещё папа сказал, что я уже взрослая и осталась в Ирии за хозяйку. Он показывал мне, где у нас кладовые и как хранятся дрова, уголь и съестные припасы. А в обед он научил меня готовить кашу и варить яйца. Я старалась, и получилось съедобно. Он сказал, что это его самая вкусная каша в жизни. Но, конечно, он просто хотел меня похвалить.

Но самое интересное случилось после обеда. Папа сказал, что хочет научить меня постоять за себя и что в лесу всякий должен знать, как пользоваться оружием. Мы вышли на луг, и я стреляла из папиного револьвера по мишени, сделанной из старого ведра. Честно сказать, мне не очень понравилось. Каждый выстрел больно бьёт по руке, а курок такой тугой, что болят пальцы его взводить и спускать.

За ужином папа улыбался и шутил, и мы вспоминали разные истории, которые переживали вместе. Мне показалось, что он снова стал самим собой, каким он был, когда мы приехали сюда.

Когда я ложилась спать, он поцеловал меня в лоб и сказал, что завтра всё будет по-другому. Я не спросила, что он имеет в виду, просто обняла его и тоже поцеловала. Сейчас он ушёл, а я решила выбраться потихоньку из кровати, потому что вспомнила, что ничего сегодня не писала.

Теперь сижу у окна и думаю, что же будет дальше? Как скоро профессор найдёт мне лекарство? Я так устала быть не как все. Хочу выздороветь, отправиться в Петербург, пойти в гимназию с другими девочками и, кто знает, завести себе там подруг?

***

Я перевернул страницу. Весь разворот заполняли те же символы. Что примечательно: все эти символы практически не повторялись. Я листал дальше, весь остаток тетради пестрел этими странными не то значками, не то буквами, не то рисунками. Под конец их стало так много, что они чернили страницу, накладываясь друг на друга слой за слоем.

На самой последней странице они практически слились в сплошную тьму, а бумага была продрана, будто кто-то исступлённо, изо всех сил давил на перо.

Глава 17. Суздалев

Я отложил дневник и долго сидел неподвижно, не имея желания ни встать, ни потянуться за лампой. Фитиль почти догорел, и огонёк стал совсем маленьким; стекло почернело, и в нём отражалось моё собственное лицо – чужое и осунувшееся. Усталость вдруг навалилась на меня нестерпимым грузом. Последние недели жизни казались вечностью в этом бесприютном крае, по иронии судьбы названным поселенцами языческим раем.

Строки Сони, неровные, доверчивые, не укладывались ни в одну схему, позволяющую логически объяснить происходившее с ней. Это не казалось дневником больной – скорее детская исповедь, написанная в одиночестве.

Она верила, что слова могут спасти. Она верила в доктора в столице, который попросил вести этот дневник, чтобы помочь ей. Она верила в профессора, который должен был найти средство для исцеления. И, конечно же, верила в отца, который обязательно устроит всё лучшим образом. И несмотря на то, что она была окружена заботой многочисленных людей, она была одна в своём детском мирке, потерянном в безбрежном суровом мире тайги и взрослых людей.

Прочитав дневник девочки, я чувствовал горечь и бессилие. Сродни тому, когда видишь, как на твоих глазах гибнет человек по ту сторону пропасти, а ты лишь можешь наблюдать за драмой со своего края. С той разницей, что разделяло нас не расстояние, а время.

Фразы из дневника ещё звучали в голове, я повторял их почти шёпотом, пытаясь притупить то чувство, что поднималось в груди.

«Мне страшно. Я не понимаю, почему папа так со мной поступает. Может, я сделала что-то плохое? Он всегда меня жалел, а теперь будто стал другим. Будто из него ушёл свет» – так она писала об отце.

Может, она и вправду знала больше, чем все, кто её окружал?

Я пытался думать, как врач: сопоставить симптомы, построить цепочку причин. Но психиатрия – не моя специальность. В моих рассуждениях о столь тонких материях, как человеческое душевное здоровье, было больше места догадкам, чем обоснованным рациональным выводам. К тому же мысли путались, а тело охватила непривычная слабость, мешая сосредоточиться.

Стало невыносимо душно. Я поднялся, распахнул старые рассохшиеся створки окна, и в комнату ворвался прохладный вечерний воздух, принёсший временное облегчение.

Без особой цели я всматривался в открывшийся пейзаж.

Сумерки ложились быстро. Ещё горели верхушки лиственниц под последними лучами, но меж стволов уже сгустились синие тени. Потом из леса потянулся туман. Он наползал всё ближе к усадьбе, струясь полупрозрачными языками, и казалось, будто сам лес выдыхал эту призрачную пелену на луг.

Глаза мои скользили по этому мёртвому покою, скорее по привычке, чем в надежде что-то увидеть. Я вспомнил о таинственной тёмной фигуре, которая померещилась мне два дня назад, и машинально перевёл взгляд туда, где, как мне казалось, я её видел. И тут же оцепенел. Внутри всё похолодело.

Фигура снова стояла на том же месте. Такая же недвижимая, как и в прошлый раз. Мысли закружились стремительным хороводом, и я пытался понять, как действовать дальше.

Кто это?

Человек? Зверь? Морок?

Ведь тогда, после той ночи я не нашёл ни следов, ни примятой травы.

Может, кто-то из нэнгов? Беглый каторжанин, скрывающийся в лесу? Медведь?

А если это просто игра теней, которая опять исчезнет с рассветом?

Ерунда!

Не может быть медведь. Стал бы зверь наблюдать за домом, да ещё с одного и того же места? И нэнги не стали бы молчаливо следить, в их обычаях показаться, назвать себя, а не прятаться.

На секунду мелькнула безумная мысль: «Соня?..»

Но я тут же отогнал её. Будь это она, логично предположить, что и Стужин жив. А тогда я не стоял бы сейчас один в заброшенной усадьбе.

Беглый преступник?

Вполне возможно. Но это чересчур невероятное совпадение: до моего прихода здесь никто не жил, и надо же ему объявиться именно теперь. Впрочем, и это казалось маловероятным.

Чёрт побери!

Два дня назад я уже ждал нападения в доме. Как оказалось, зря.

Впрочем, кто знает?

Здравый смысл говорил мне, что лучшее решение – переждать. Здесь я смогу устроить засаду, если кто-нибудь посмеет войти внутрь. Пройти ночью без шума невозможно даже зверю. Я буду готов встретить угрозу на своих условиях.

Но что-то заглушало голос разума. Чувство постоянной опасности начало подтачивать меня изнутри. Это место давило на меня, отнимало силы, я чувствовал, как слабею и теряю присутствие духа. Если дело пойдёт так дальше, я начну вздрагивать от каждого шороха. А в тайге, чтобы выжить, нужна холодная голова и руки, которые не дрогнут в нужный момент.

Нужно пойти и проверить, раз и навсегда поборов этот страх неопределённости, навеянный атмосферой места.

Или всё же остаться и переждать?

Рука сама достала монету, и большой палец щелчком отправил её в воздух. Миг – и я поймал пятиалтынный, зажав в кулаке. Разжал пальцы.

Орёл.

Мой взгляд скользнул по кромке леса, фигура оставалась на месте.

Что ж, пора посмотреть, что за призраки пришли по мою душу. Я проверил наган и нож на поясе, подхватил облокоченную на стену винтовку и двинулся по лестнице вниз.

Входную дверь я приоткрыл медленно и выглянул в щель. Мой незваный ночной гость оставался на месте. Я прикинул, смогу ли уложить его с такого расстояния одним выстрелом. Но тут же спохватился: даже если это человек, убивать его только за то, что он стоит и смотрит на усадьбу, – невозможно.

Голова неожиданно закружилась. Затем появился озноб: меня начала бить мелкая дрожь.

Что за напасть?!

Некоторое время я боролся с собой и, наконец, смог унять волну внезапно накатившей слабости. Я без резких движений приоткрыл дверь и вышел на крыльцо. Мне не хотелось скрываться и проявлять враждебных намерений. Поэтому я недолго постоял, не двигаясь, а потом помахал рукой.

Фигура осталась неподвижной, мной вновь овладели сомнения: «А не мерещится ли мне всё это?»

Я повесил винтовку на плечо и неспешно спустился с крыльца, впрочем, готовый действовать в любой момент. Тем временем туман густел, и фигуру почти полностью затянуло. Шаги мои ускорились. Но странно: по мере движения вперёд расстояние между нами не сокращалось. Я вдруг сообразил – человек, если это, конечно, человек, в ногу со мной осторожно пятится к опушке.

Так дело не пойдёт. Сейчас он войдёт в лес и скроется. С добрыми намерениями так себя не ведут. Я зашагал быстрее, но опоздал, пришелец уже добрался до полосы деревьев и растворился в густом подлеске. Шаг перешёл в бег.

– Стой! – закричал я в отчаянии, понимая, что это никак не поможет.

Вот оно, место, где он, как казалось, стоял.

Темнота сгустилась, и стало невозможно разглядеть, есть ли на траве следы. Меня разобрала досада.

Куда я пошёл без лампы?

На что надеялся?

Я вдруг осознал, что стою на открытом месте, а тот, кто скрылся в лесу, скорее всего, наблюдает за мной. Я спешно зашёл под своды ближайших лиственниц, чтобы не оставаться на виду. Там я привалился к толстому стволу одного из деревьев и замер.

Вдруг мой ночной гость выдаст себя неосторожным звуком?

Несколько минут прошли в напряжённой тишине. Никто и ничто не двигалось в белой пелене.

Что делать дальше?

Выжидать? Искать?

Неожиданно пришло осознание нелепости положения. Ждать я мог и в доме, где уже неплохо ориентировался и где легче держать оборону. Моё затаивание в густом подлеске ночью, да ещё и в тумане, лишено всякого смысла. Ещё меньше его оставалось в том, чтобы попытаться найти таинственного незнакомца, бродя во мраке ночной чащи.

Внезапно меня снова начало трясти, а виски сдавило болью. Я вдруг понял, что продрог и, похоже, не вполне здоров. В теле появилась лёгкая ломота. Нужно возвращаться в дом и срочно согреться. Тревожное чувство слабело, уступая место апатии.

Будь что будет. Кто бы ни явился сюда, он, похоже, один и избегает встречи лицом к лицу, видимо, считая меня опасным.

Я пересёк луг, поднялся на крыльцо и огляделся. Никого. Ни единого движения ветвей или травы. Лишь плотный покров тумана медленно тёк, меняя форму.

Дом принял меня в своё тёмное чрево, тяжёлые створки двери отрезали от призрачной картины ночного леса. Тишина внутри показалась уютней напряжённого безмолвия снаружи.

Чувство опасности проходило, и его сменяла нежданно подступившая слабость, лишая сил бороться и принимать решения. Хотелось отдаться воле обстоятельств, лечь и уснуть.

Тяжёлые условия прошлой ночи, дневник Сони, одиночество, безрадостные картины вокруг – всё это легло тяжким грузом, и усталость вцепилась в меня своими кривыми когтями.

Медленно я преодолел лестницу и оказался в гостиной, где ночевал. Мне подумалось, что пара глотков чего-нибудь горячительного не помешает. Нужно согреться, расслабиться и забыться крепким сном, чтобы хотя бы на время отдохнуть душой от окружавшей безрадостной атмосферы.

Шкаф у стены, помнится, содержал множество пыльных запечатанных бутылей. В качестве их содержимого можно не сомневаться, и я вытащил первую попавшуюся наугад. На этикетке значилось: «Bisquit & Dubouché & Co – Cognac – Grande Fine Champagne – France».

Что ж, попробуем. Я вернулся к дивану, присел, достал нож и, немного повозившись, откупорил бутылку. Первый глоток приятно обжёг гортань. Вкус показался чуть проще, чем у предыдущего коньяка. Поймав себя на этой мысли, я усмехнулся: довольно нелепо рассуждать о тонкостях элитных напитков, сидя в заброшенном доме посреди тайги.

Ещё пару глотков – и тепло медленно разлилось по телу.

Есть не хотелось. Я не спеша достал трубку и раскурил. Однако после первой же затяжки закашлялся и почувствовал боль под рёбрами. Озноб, навалившийся на меня в лесу, начал сменяться жаром, а боль в висках усилилась. Азарт погони стих, мысли отвлеклись от странного пришельца в сумраке, и я вдруг осознал: у меня начинается лихорадка. Боль в боку и сухой кашель намекали, что я, похоже, серьёзно простудился.

Скорее всего, это случилось вчера ночью, когда пришлось ночевать под дождём. А сегодняшний день, проведённый в трудах, окончательно ослабил тело, теперь я пожинал плоды беспечной веры в собственное здоровье.

Жар меж тем усиливался. Несколько времени спустя дыхание стало поверхностным, а во рту пересохло. Боль справа под рёбрами стала явной. При вдохе казалось, внутри меня что-то сипит и булькает. Эту клиническую картину я, увы, знал неплохо, и ничего хорошего она мне не сулила.

Если дело так пойдёт и дальше, к утру я могу и не встать. Ведь при условии, что я правильно ставил себе диагноз, моей болезнью являлось крупозное воспаление правого лёгкого, судя по ощущениям, нижней доли. Мне доводилось не раз видеть, как люди умирали от этого даже в условиях больничного ухода.

Сейчас не помешали бы горячее питьё и грелка. Но выходить на улицу и разводить костёр нельзя, – это могло усугубить моё положение. Разумнее укутаться теплее и отдыхать. Нужно поспать, и уже утром принимать меры, ориентируясь на самочувствие.

Впрочем, ночь не подарила мне облегчающий сон. Я метался в состоянии между дрёмой и бредом. Мне снились кошмары, что-то связанное с Соней, погибшими охотниками и умершими женщинами. Но сон то и дело прерывался, дробясь на осколки смысла. Я просыпался от приступов жара и ломоты в теле. Улечься удобно не получалось, как ни крутился, ни одно из положений не приносило мне долгого облегчения.

Утро застало меня совершенно разбитым. Одежда промокла от ночного пота. Зато жар немного спал. Определённо мне стало лучше, но я знал коварство этого мнимого облегчения. Будь у меня такой пациент, я бы непременно настоял, чтобы он остался в постели.

Но я себе подобного позволить не мог. После обильного выпотевания пришла жажда, а воды в моих флягах хватит едва, чтобы приготовить завтрак и напиться. Если болезнь свалит меня, воды не останется совсем. Нужно первым делом озаботиться тем, чтобы запастись ею, пока ноги ещё носят меня.

Я стянул с себя влажные вещи, разложив их на спинке дивана сушиться, а сам переоделся в сменную одежду, которую извлёк из тюка. Потом сделал пару глотков коньяка, чтобы немного согреться и решил, что сварю чумизовую похлёбку и наведу чай. И, лишь подкрепившись, отправлюсь за водой.

Я собрал в котомку котелок, крупу, полоски сушёного мяса, соль, специи и чай, прихватил обе фляги и направился вниз, разводить костёр для готовки. Ноги слушались плохо, будто ватные. Я осторожно спускался, боясь, что одна из них подвернётся, и я кубарем покачусь по лестнице. Даже такое лёгкое действие далось мне с трудом, пришлось остановиться в холле и отдышаться, прежде чем выйти из дома.

День был ясным, глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к солнечному свету после полумрака усадьбы. Почти сразу я заметил под ногами что-то необычное, присел рассмотреть находку и вмиг осознал, что я нашёл. И, несмотря на мой жар, по спине пробежал холодок.

На крыльце прямо перед дверью из веток и камней кто-то выложил знак.

В случае с таинственным силуэтом в ночи я мог бы всё списать на игру воображения, тем более что никаких следов я не нашёл. Но сейчас передо мной оказался материальный факт чужого присутствия. А значит, и всё остальное не померещилось.

Символ представлял собой выложенную мелкими камушками спираль, скрученную из трёх рукавов. В некоторых местах у рукавов имелись разрывы, которые заполняли фигурки, сплетённые из веточек. Определённо, я видел его в дневнике у Сони. Похоже, девочка и впрямь набрела на какой-то древний монолит, когда заблудилась, и запомнила символы, вырезанные на камне.

Что это: ритуальная магия нэнгов или, может, даже символ, придуманный ещё раньше ивэнами?

Я склонялся к первому. Ибо ивэнов уже давно нет, а знак кто-то оставил.

Но главный вопрос заключался в другом. Гораздо важнее узнать, где тот, кто оставил мне знак и какие у него намерения?

Глаза мои пробежали по кромке леса, но не нашли ничего, что стоило моего внимания.

Попытаться разыскать следы?

Пожалуй, я так бы и поступил. Но в моём состоянии подобная трата сил являлась непозволительной роскошью. В конце концов, если кто-то захочет пожаловать в гости, он так и сделает. А если не захочет, то и это я переживу.

Я приготовил себе завтрак, который съел без особого аппетита. Кружка горячего чая принесла временное облегчение. И я решил прогуляться к знакомому ручью, чтобы пополнить запасы воды.

В доме на кухне мне удалось разыскать подходящего размера бидон, чтобы в дополнение к своим флягам принести воды впрок, на случай если слягу.

Я двинулся неторопливо к лесу, стараясь ступать ровно, чтобы не вызвать боль в боку. Неподвижный влажный воздух окутывал меня, и шаги отдавались глухо, будто я шагал не по земле, а по войлоку. На опушке я срезал ветку для посоха. С ним идти стало немного легче.

Каждые сотню шагов приходилось останавливаться, чтобы передохнуть и отдышаться. Рубаха прилипла от пота к спине. Дыхание участилось. Пару раз пришлось делать короткие привалы, просто чтобы найти силы продолжить путь.

Когда, наконец, показался ручей, я испытал почти детскую радость: вода блестела в камнях – студёная, живая. Хотелось опуститься на колени и напиться большими глотками, пока не сведёт зубы от холода. Но я подавил соблазн, понимая, что так только помогу болезни быстрее взять надо мной верх.

Некоторое время я сидел у воды, глядя на её быстрое течение. Мысли путались. Хотелось лечь и никуда больше не идти. Пришлось собрать остаток воли, чтобы подняться, наполнить фляги и бидон и двинуться обратно к усадьбе.

Вернулся я совершенно обессиленный. Заварил себе чай и долго сидел с дымящейся кружкой на крыльце, привалившись к перилам. Жар снова начал усиливаться. Голова кружилась, в висках стучало, а каждое неловкое движение немилосердно отзывалось болью в правом боку, заставляя морщиться.

Я заставил себя съесть пару галет, немного сушёного мяса и выпил ещё чая. В конце концов отдых и еда сделали своё дело, мне стало лучше: жар спал, а сил прибавилось.

Мне не терпелось спуститься в подвал, чтобы отыскать тайную комнату, о которой писала в своём дневнике Соня. Вероятнее всего, там следовало искать подсказки, ведь остальной дом и окрестности я в меру своих сил уже осмотрел.

Я сходил наверх за керосиновой лампой, которую раздобыл ещё вчера в комнате одного из работников, чтобы читать дневник Сони. Там же тогда нашёлся небольшой запас керосина и фитилей, так что у меня имелся надёжный источник света, и можно начать поиски.

Спустившись обратно, я направился в сторону кухни, рядом с которой располагалась лестница, ведущая вниз. Перед ней я зажёг лампу, поднял повыше и медленно, шаг за шагом, начал погружаться в недружелюбный мрак подземелья.

Воздух становился холоднее, повеяло запахом сырости. Голова кружилась сильнее, чем я ожидал, но я шёл дальше, чувствуя в себе пока достаточно сил, чтобы продолжать.

Оказавшись в подвале, я подошёл к ближней двери и толкнул её плечом. Петли заскрипели, и она поддалась. Помещение оказалось кладовой. Внутри были грабли, лопаты, вилы, на стенах висели различные плотницкие инструменты. На полу стояли ящики с разной хозяйственной мелочью, некоторые пустовали. Всё покрыто пылью. Ничего примечательного.

Следующее помещение было угольным складом. Запасы там оставались приличные. На стенах – чёрный налёт, едва различимый в тусклом свете лампы. Деревянный совок валялся под полкой. Всё лежало так, как было оставлено двенадцать лет назад, не тронутое никем. Я не нашёл причин задерживаться тут надолго.

Следующая дверь находилась в узком закутке, который имелся дальше по коридору. Я толкнул дверь, посветил внутрь и сразу понял, что здесь делать нечего: голые стены и паутина, свисавшая с потолка. Помещение пустовало.

Четвёртая дверь оказалась такой низкой, что пришлось нагнуться, чтобы войти. Оказавшись внутри, я поднял лампу выше. Свет выхватил из темноты развалившиеся деревянные короба. Часть досок превратилась в труху, смешавшись со светлой крошкой на полу. Я не сразу понял, что передо мной и нагнулся рассмотреть ближе, но в боку закололо так, что я ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Отдышавшись, я пригляделся и понял, что на полу белеют кости. Много костей. Определённо, не человеческие.

Голова соображала плохо. Жар усиливался, и я не сразу осознал, где я нахожусь. Потом меня осенило: это же ледник, где хранили мясо! Лёд давно растаял, мясо сгнило, а кости, естественно, остались.

Поднявшись, я выбрался обратно в коридор и остановился, переводя дыхание. Тени плясали по стенам, и я вдруг заметил, что у меня дрожат руки от бившего меня озноба.

Ничего.

Нужно немного потерпеть, подвал не такой уж и большой. Обойду его весь, а завтра буду целый день отдыхать.

Я доковылял до следующей двери, открыл её и поднял лампу выше. Наконец-то я нашёл винный погреб. Из дневника Сони следовало, что именно в нём находился вход в тайную комнату.

Погреб оказался просторным. Пол покрывали квадратные плиты. Сводчатый потолок был каменным, будто в старинном аббатстве или замке где-нибудь в Европе, а не в загородном доме посреди Сибири.

Пространство заполняли три ряда стеллажей: два шли вдоль стен и один посредине. Кое-где между ними висела клочками паутина. В каждом ряду они стояли вплотную друг к другу, и я не видел места, где могла бы скрываться потайная дверь. Их полки хранили сотни винных бутылок, лежащих в отдельных ячейках. Пыль покрывала их толстым слоем, не позволяя различить надписи на этикетках. Стоял густой запах старой пробки и сырого дерева. Годами не потревоженный воздух был затхлым.

Я дошёл до противоположной от двери стены и увидел три стеллажа, расположенных вдоль неё. Два располагались по углам и один посредине. Между ними около метра пространства. Пожалуй, расположить дверь в потайную комнату удобнее всего было бы там.

Осмотр стен при свете лампы ничего не дал. Не обнаружилось ни малейших признаков щелей или стыков, намекавших на наличие прохода. Скорее всего, его спрятали за одним из стеллажей. Возможно, они как-то могут отъезжать в сторону. Я подёргал их, но они стояли как влитые. На полу и в стенах не удалось обнаружить каких-либо полозьев, по которым бы один из стеллажей мог двигаться.

В приключенческих романах мне попадались описания того, как герой нажимал на нужный камень, и в стене открывался проход. Мои попытки найти скрытый рычаг в стене не привели к успеху, ни один из камней не поддался.

Тогда я продолжил поиск. Просунув пальцы в щель между центральным стеллажом и стеной, я стал ощупывать пространство. Примерно на уровне груди я почувствовал нечто похожее на выступающий из стены железный пруток. Я подёргал его, и он опустился вниз.

Раздался щелчок. Вся конструкция немного отошла от стены. Я потянул её за правый край на себя, и она повернулась на скрытых петлях. По сути, это была огромная дверь, замаскированная под стеллаж. За ней оказалась другая, поменьше, но зато железная, похожая на те, которые ставят в банковских сейфах. Только на ней не было ручек и колеса ригельного замка.

Я толкнул – ничего. Навалился изо всех сил – бесполезно. Закрыта. От усилий у меня закружилась голова, и потемнело в глазах. Я присел на пол собраться с силами. Машинально достал трубку, чтобы по старой привычке обдумать всё, пока курю. Однако, как недавно до этого, после первой же затяжки закашлялся, и бок снова пронзила боль. Трубку пришлось потушить, и я просто сидел, вяло перебирая мысли в отяжелевшей голове.

Соня писала, что у двери есть ключ. И ключ необычный.

Что это могло означать?

Да что угодно. Нужно посмотреть, на что похожа замочная скважина. Может, это даст хоть какое-то представление о том, что требуется искать.

Силы стремительно покидали меня. Я заставил себя подняться и поднёс лампу поближе к двери. В ней имелось всего одно круглое отверстие. Будь оно пустым, я бы мог вставить туда палец. Но внутри я разглядел какие-то пазы затейливых форм. Похоже, ключ должен напоминать металлический стержень с фигурными рёбрами на торце или что-то в этом роде. Мне ничего подобного при осмотре дома на глаза не попадалось. Но думать сейчас о поисках я уже не мог. Пошатываясь, я отправился к выходу, собирая остатки сил, чтобы подняться в гостиную.

Там я буквально рухнул на диван, понимая, что сегодня уже ничто не сдвинет меня с места.

Некоторое время у меня ещё хватало сил на размышления.

Что делать дальше?

Где искать ключ?

Сколько всего имелось ключей?

Вполне возможно, что один. Он мог быть у Стужина или у Сони. Их комнаты я уже осмотрел. Впрочем, кто знает, какие тайники могли остаться незамеченными в покоях промышленника? Вполне возможно, там есть замаскированный сейф, может, даже не один. Если так, то можно не спешить. Нужно отлежаться, поправить здоровье, а потом ещё раз методично всё обыскать.

На этом мои связные мысли закончились, к ночи жар усилился, и я уже не мог бороться с лихорадкой, в которую ввергала меня болезнь. Я погрузился в пограничное состояние между сном и бредом, не осознавая, где реальность, а где мои кошмары. Перед моими глазами проплывали образы Сони, Стужина, профессора Вернера, Тэгуя и Орокона, они что-то говорили мне, смеялись, звали, убеждали и кричали. Я обнаруживал себя то в тайге, то дома – в Санкт-Петербурге, то в прошлых моих экспедициях, пока, наконец, не очутился в озере с тёмной водой.

Вода обожгла холодом, тело стало свинцовым, и меня тянуло вниз. Я отчаянно барахтался, пытаясь выгрести наружу, жадно глотая воздух. На берегу передо мной высился заброшенный Ирий, и когда я погружался в воду, очертания его расплывались, становясь колышущимся силуэтом. Я тонул. Силы заканчивались, воздуху не хватало. Собрав волю в кулак, я рванулся вверх, и в момент, когда мне всё же удалось выплыть на поверхность, я проснулся.

Воздух с натужным сипом проникал в мои лёгкие. Правый бок при попытке вдохнуть глубоко отзывался болью. Рубашка была насквозь мокрой от пота.

Мне потребовалось несколько мучительных мгновений, чтобы осознать, где я. Луна скрылась за облаками, и комната утонула в непроглядной тьме. Полное безмолвие дополняло окружавший меня мрак. Я подумал, что, может, так и бывает, когда в момент смерти душа выходит из тела. Впрочем, мысль имела ироничный посыл, ибо в наличие души в человеческом теле я не верил.

В таких обстоятельствах время тянется нестерпимо долго. И я не мог точно определить, сколько я так пролежал. Жар то усиливался, то спадал. Сон не шёл, я просто лежал, давая организму время бороться с болезнью.

Вдруг неожиданно я услышал звук. Он шёл снизу, издалека, и если бы не абсолютная тишина вокруг, я бы вряд ли его различил: будто вдалеке звякнул металл. Тут же возникла уверенность, что это открылась потайная дверь в винном погребе. Некоторое время ничего не происходило. Но затем я услышал тихие, осторожные шаги, кто-то поднимался из подвала на первый этаж. Вот последний раз скрипнула ступень, и снова наступила тишина. Чуть погодя мой непрошеный гость двинулся в сторону холла, где находилась лестница, ведущая на второй этаж, ко мне.

В холле шаги снова замерли. Потом послышалась какая-то возня. Я не мог понять по звукам, что там происходит. Стараясь двигаться бесшумно, я приподнялся и принял сидячее положение. Проверил наган и нож – на месте. Хорошо бы незаметно подкрасться и посмотреть, что там происходит. Я встал, сделал шаг, другой, но на третьем под моей ногой предательски застонала половица.

Тот, кто был внизу, замер. И через несколько секунд я услышал быстрые шаги, удаляющиеся к лестнице в подвал.

Гнаться у меня не имелось никаких сил. Поэтому остаток ночи я провёл сидя на диване. Но мой ночной гость не вернулся.

К утру жар спал, и с первыми лучами солнца я осторожно спустился и увидел на полу начерченные в пыли символы. Я не припомнил, встречались ли в дневнике Сони такие же, но они определённо походили на те, что я уже видел.

От символов в сторону лестницы уходила цепочка следов. Я пригляделся, но не смог понять, чьи они. Тот, кто оставил их, вне сомнения, ходил на двух ногах, но это не похоже на следы обуви – какие-то странные, бесформенные.

Я вернулся наверх за лампой, разжёг её и направился в подвал. Превозмогая слабость, двинулся по следам, ибо любопытство взяло верх. Как я и ожидал, следы привели меня к тайной комнате, дверь в которую теперь открыли.

Я сделал шаг внутрь и поднял повыше лампу, разглядывая пространство передо мной.

Посреди комнаты стоял стол. На нём лежал скелет. Одежда выцвела и превратилась в бесформенные лохмотья. Не представлялось возможным определить, чем были оставшиеся клочки рассыпающейся от времени ткани.

Кое-что ещё на столе притягивало взгляд – записная книжка и пожелтевший исписанный лист бумаги, придавленный внушительного вида золотым перстнем-печаткой, на верхней части которого искрились в свете керосиновой лампы выложенные драгоценными камнями буквы вензеля «МНС».

Если у меня и были какие-то сомнения, то одного взгляда на перстень хватило понять, что лежащие передо мной останки принадлежат хозяину этой несчастливой усадьбы Михаилу Николаевичу Стужину.

Я подошёл к столу, отложил в сторону перстень, взял листок, и пробежался по нему глазами – завещание.

Тогда я с осторожностью открыл записную книжку.

На первой же странице размашистым уверенным почерком было написано: «Читать тому, кто найдёт».

Мне не хотелось тратить силы на возвращение из подвала. Хотелось прочитать послание Стужина, а потом осмотреть подземный ход, который упоминала Соня. Я придвинул к столу один из стульев, уселся поудобнее, пристроил на уголок лампу и записную книжку, так чтобы не потревожить останки покойного, и принялся исполнять его последнюю волю. То есть читать.