Танец с яйцами

Эпиграф Часть 1 Глава 1

ДОВРСКИЙ ДЕД. Тролли и люди — в чем разница тут?

ПЕР ГЮНТ. Я ее что-то не вижу.

Взрослые съесть с потрохами хотят,

Малые — мучить, кусаться;

Так вот и наши, лишь дайся я им.

ДОВРСКИЙ ДЕД. Правда, во многом мы схожи

Но и большое различие есть.

Утро есть утро, а вечер —

Вечер всегда. Вот различие в чем:

Там, под сияющим сводом,

Учат: "Самим будь собой, человек!"

В Рондских же скалах иначе:

"Тролль, будь доволен собою самим!"

Генрик Ибсен «ПЕР ГЮНТ»

Перевод с норвежского А. и П. Ганзен

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Загорский, выйди из моей гримерной. Видеть тебя не могу, — с раздражением сказала красивая, но уже в возрасте женщина, сидевшая в кресле за гримерным столиком.

Плотицына Эльвира Витальевна была ведущей актрисой одного московского театра; ее слова относились к мужчине — ведущему актеру того же театра, Загорскому Николаю Петровичу, который с виноватым видом переминался с ноги на ногу за ее спиной, и на отражение которого в зеркале перед собой она гневно смотрела.

— Эля, право, я не знаю, с чего ты так разошлась, я ничего не сделал…

— Ты ничего не сделал?! — прервала оправдания Загорского Плотицына, резко повернувшись к нему; от гнева ее глаза, казалось, искрились. — А что же ты держал Сазонову двумя руками за ручку, гнусно улыбаясь?! А когда меня увидел — сразу отпустил. Сколько же в тебе подлости, Николай! У тебя уже лысина появилась, но все ты никак не успокоишься.

Эльвира Витальевна перевела дух после своей длинной тирады, которую она выпалила одним залпом, и хотела уже продолжить, как в гримерную заглянула помощница художественного руководителя театра Четверухина Татьяна.

— Эльвира Витальевна, Евгений Александрович вас примет через десять минут.

— Спасибо, Таня, — поблагодарила Эльвира Витальевна, улыбнувшись.

Как только дверь за ней закрылась, лицо Эльвиры Витальевны снова сделалось сердитым.

— Всё! Разговор закончен, — вынесла она вердикт понуро стоявшему рядом Николаю Петровичу. — Уходи, у меня нет больше времени на пустые разговоры.

— Устал я от всего этого, Эля — сказал, перед тем как закрыть дверь, Загорский.

— А уж как я устала, — вздохнув, проговорила сама себе Эльвира Витальевна.

Художественный руководитель театра Евгений Александрович Смирнов сидел за письменным столом в своем кабинете. Смирнов, мужчина плотного телосложения, среднего роста, с круглым лицом, с копною темных волос, беспорядочно спадавших по обеим сторонам лба, так, что только середина лба оставалась свободной, с усами и небольшой бородой, в которых были заметны поседевшие волосы, — больше напоминал купцов прошлых веков, чем художественного руководителя театра. Однако, умные, пытливые глаза, спокойная неторопливая речь указывали на то, что первое впечатление было обманчиво. Перешагнувший не так давно пятидесятилетний рубеж, Смирнов находился в том счастливом возрасте для художественного руководителя театра, когда он лишен суетливого желания, свойственного молодым, произвести нечто необычное, завоевать внимание публики, заставить о себе говорить; а может спокойно сосредоточиться как на самом творческом процессе, так и на решении тех сложных многоплановых проблем, коими так богата театральная жизнь.

Кабинет худрука был достаточно просторным, но ничем особо непримечательным, за исключением натюрморта, висевшего на противоположной стене от Евгения Александровича. Яркие и причудливые цвета красок на картине контрастировали с остальными блеклыми красками кабинета. В середине картины преобладали красные цвета, игравшие различными оттенками, — словно красная река, изгибаясь, струилась сверху вниз; слева ее окаймляли оттенки желтого цвета, а справа — бирюзово-зеленого; привычный для натюрмортов стол отсутствовал: и желтый патиссон, и большая бирюзово-синяя бутыль, и разделочная доска, на которой находились красный чугунок и расписная деревянная ложка, прислоненная к нему, — занимали место в центре картины, но ощущения, что все они висят в воздухе, почему-то не было; возможно, потому, что красная река своими контурами напоминала красную матрешку, которая изогнулась правым боком, и невидимой правой рукой держала патиссон и бутыль, а невидимой левой рукой — разделочную доску с чугунком и ложкой; а, может быть, по какой-то другой причине.

За другим столом, перпендикулярно примыкающим к столу художественного руководителя, сидел молодой парень, Данилов Петр — актер, пришедший на собеседование. Собеседование шло уже около пятнадцати минут; Петр уже успел рассказать о своем образовании, о театральном опыте, о родителях, о своих интересах. Евгений Александрович внимательно его слушал и иногда задавал вопросы. Молодой актер ждал от художественного руководителя хоть какого-нибудь проявления поддержки, какого-нибудь ободряющего слова, может быть, шутки, улыбки; но Евгений Александрович держался несколько отстраненно, и это увеличивало опасения Петра, что худрук не собирается его брать, и усиливало его волнение.

— Ну что же, Петр Васильевич, поэзию любите? — спросил Евгений Александрович.

— Да, конечно, — торопливо ответил Петр и слегка покашлял: у него от волнения пересохло в горле. — Я очень люблю стихи.

— Лучше сказать «Поэзию», — подправил Смирнов.

— Да, лучше сказать «Поэзию», — тут же согласился Петр.

— Ну что же, прочтите тогда какое-нибудь стихотворение или отрывок.

— Сидя, можно? Или надо встать?

— Как вам удобно, — ответил Евгений Александрович.

Петр встал, немного отошел от стола, развернулся лицом к художественному руководителю и начал декламировать:

Александр Сергеевич Пушкин. Из Пиндемонти.

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова

Иные, лучшие, мне дороги права;

Иная, лучшая, потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

Вот счастье! вот права…

Петр закончил и вопросительно посмотрел на Евгения Александровича.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал тот.

Петр присел на свое место.

— Значит, Петр, — в голосе Евгения Александровича звучала нескрываемая ирония, — вы хотите в театре по прихоти своей скитаться здесь и там, и себе лишь самому служить и угождать? Так не получится.

— Да, нет! конечно, нет! Это просто стихотворение я прочел, — смутился Данилов.

— Но раз вы выбрали его, оно вам, наверное, нравится? Так ведь?

— Да, оно мне нравится, конечно, но это не имеет отношения к театру, вернее это не мое отношение к работе в театре.

— Театр — это работа, большой труд, очень большой, — сказал Евгений Александрович.

— Я знаю. Я буду стараться, Евгений Александрович. Я готов упорно работать.

— Ну, хорошо, — после некоторой паузы сказал Евгений Александрович. — Ваши координаты у нас есть. Я обдумаю все, и о моем решении вам сообщат.

— Большое спасибо, — сказал Петр, поднимаясь с места. — До свидания, — Петр неловко поклонился Евгению Александровичу.

— До свидания, — без всяких эмоций ответил тот.

Через пару минут после того, как Данилов Петр вышел, у Евгения Александровича зазвонил мобильник; по номеру обозначившегося телефона он увидел, что звонит Горячев Вячеслав Алексеевич — основной спонсор театра.

— Слушаю, Вячеслав Алексеевич, — сказал Смирнов.

— Здравствуйте, Евгений Александрович. У меня есть вопрос, который я хотел бы обсудить с вами.

— Хорошо, давайте обсудим.

— Это не телефонный разговор. Не могли бы вы, Евгений Александрович, подъехать ко мне сейчас, если у вас, конечно, есть время, чтобы мы могли в спокойной тихой обстановке все обсудить. Машину я пошлю за вами.

За Смирновым в театре был закреплен автомобиль и его личный водитель Саша, но, когда Горячев приглашал его на встречу к себе, он всегда присылал за ним свою машину.

— Хорошо, Вячеслав Алексеевич, — после некоторой паузы сказал Смирнов.

— Спасибо, Евгений Александрович. Костя как подъедет — наберет номер.

— Хорошо.

— Ну все, до встречи.

— До встречи.

«Что это за вопрос, чтобы с такой срочностью его надо было обсуждать?» — подумал Смирнов.

В кабинет заглянула Плотицына.

— Евгений Александрович, можно? — спросила она.

— Да. Проходите, пожалуйста, Эльвира Витальевна.

Плотицына села на то же место, где только что сидел Данилов.

— Евгений Александрович, я собираюсь уволиться из театра, — сообщила Плотицына.

— Что случилось, Эльвира Витальевна? — спокойным голосом без всяких эмоций спросил Смирнов.

— Я не могу оставаться в театре, потому что Загорский меня просто изводит. Сил моих больше нет.

— Дорогая, Эльвира Витальевна, голубушка, — ласковым тягучим голосом сказал Смирнов, — я никак вас не могу отпустить; вы наша ведущая актриса — все здесь держится на вас, на вашем таланте. А вы уходить собрались! Вы что?!

Плотицына начала рассказывать, какие невыносимые страдания она испытывает из-за Загорского, сколько крови он ей испортил — жалобы ее лились бурным потоком. Смирнов терпеливо их слушал, время от времени сочувственно кивая головой. Когда все прегрешения Загорского были перечислены, а все страдания Эльвиры Витальевны — излиты, Евгений Александрович сказал:

— Эльвира Витальевна, я все понял. Я обязательно поговорю с Загорским, а вас я попрошу пока не принимать никаких скороспелых неприемлемых для театра решений. Я вас очень прошу. Я абсолютно уверен, что все образуется. Все будет хорошо.

— Ну, сколько можно терпеть? — сказала Плотицына, но в голосе ее уже чувствовалась успокоенность и умиротворенность. — Право не знаю, как я все это выдержу. (Плотицына вздохнула и сделала паузу). Хорошо, Евгений Александрович, я пока не буду принимать никакого решения: я очень уважаю ваше мнение.

— Вот и договорились, Эльвира Витальевна. Большое вам спасибо за терпение и понимание, что все, что мы здесь делаем, подчинено, прежде всего, интересам театра, — подвел итог беседе Смирнов.

Когда Эльвира Витальевна вышла из кабинета Смирнова, она заметила в коридоре актеров: Сергея Бреева и Свистунова Бориса, которые с ухмылкой смотрели в ее сторону; лицо Эльвиры Витальевны приняло высокомерное выражение, и она с высокоподнятой головой гордо прошагала мимо них.

«Винтиком» и «Шпунтиком» прозвали Бреева и Свистунова в театре. Они были известны своей беспредельной любовью к женскому полу.

— И чего бабе не живется? — сказал Бреев, когда Плотицына удалилась. — У нее есть свой муж, у Загорского — своя жена, но каждый раз она закатывает ему сцены ревности и ходит жаловаться к худруку, — Бреев развел руки, изобразив на лице удивление.

— Ну не каждый раз, Серега. Не преувеличивай. Один раз в сезон. Ну, иногда два раза, — сказал Свистунов.

— Привалило же счастье мужику: ни дома житья нет, ни в театре, — вздохнул Бреев.

— Каждый сам кузнец своего счастья. Головой надо было думать, — с усмешкой заметил Свистунов.

— В таких дела, Боря, центр принятия решений находится совсем в другом месте, — хмыкнул Бреев.

— Это точно, — с улыбкой согласился Боря.

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ

После собеседования со Смирновым Петр Данилов поехал на Тверскую, чтобы встретиться со своей девушкой Катей Савельевой. Когда он подошел к памятнику Пушкину — обычному месту их встреч: Катя работала в находившимся поблизости (в пятнадцатиминутной ходьбе) салоне красоты, — Петр увидел, что ее еще нет.

Петр дружил с Катей со школы, они хорошо знали родителей друг друга. После школы он поступил в ГИТИС, а она выбрала более прозаическую профессию парикмахера; их дружеские платонические отношения переросли в настоящие отношения мужчины и женщины: они начали тайно встречаться то у него на квартире, то у неё, в условленные часы, когда не было родителей. Через некоторое время они задумали пожениться; но, когда Петр собрался с духом и озвучил родителям эти мысли, те выступили категорически против: они считали, что Петр должен сначала закончить институт; пришлось свадьбу отложить. После окончания ГИТИСа возникла другая проблема: Петр никак не мог никуда устроиться; он обивал пороги театров, но до сих пор все было безрезультатно.

Петр посмотрел на часы: Катя опаздывала уже на десять минут. «Может, на работе не отпускают» — подумал он. Какая-то волна тоски накрыла его. Петр был недоволен тем, как прошло собеседование: ему казалось, что он его провалил; он досадовал на то, как он вел себя на собеседовании; он не мог расслабиться, был скован — все это характеризовало его не с лучшей стороны; он корил себя за то, что он не справился с волнением и прошляпил такую хорошую возможность; и вот в дополнение ко всему этому Катя опаздывала.

Вдруг кто-то ладонями закрыл ему глаза.

— Катя! — обрадовано сказал Петр.

Он развернулся, увидел ее веселые глаза, улыбку — и все тягостные мысли мгновенно рассеялись, и он ожил, как оживают цветы с появлением солнышка после ненастья! Голубовато-серые глаза, короткая модная стрижка пикси с небольшой челкой придавали лицу Кати какое-то детское обаяние.

— Ну что, заждался? — улыбнулась Катя.

Петр притянул ее к себе, приблизил свое лицо к ее лицу почти вплотную и протяжно негромко сказал:

— Да-а-а.

Их губы соединились в легком поцелуе.

У Петра и Кати был обычный прогулочный маршрут от памятника Пушкину на Тверской до Малого Кисловского переулка, он сложился еще в годы учебы Петра на актерском факультете; этот маршрут в той или иной вариации они по привычке продолжали использовать и в настоящее время.

Они перешли по подземному переходу Тверскую улицу и неспешно двигались по Большой Бронной улице. Основная тема, которая интересовала их обоих, — как прошло собеседование в театре; они не стали ее обсуждать в шумном и многолюдном переходе, но сейчас на Бронной настало время ее обсудить.

— Ну, расскажи, как прошло собеседование-то? — первой начала разговор Катя.

— Ну как прошло, — вздохнул Петр, — по правде сказать, так себе.

— Почему?

— Не знаю. Чего-то я переволновался, что ли. В общем, как первоклассник повел себя. Был очень скован.

— А кто собеседование проводил.

— Смирнов — художественный руководитель театра.

— И что он сказал?

— Ничего особенного. Сказал, что мне сообщат о решении.

— Петь, ну, может быть, ты зря переживаешь, и все не так плохо.

— Да, что, хорошего, Кать, если человек собирается быть актером, выступать на сцене перед сотнями зрителей и не может подавить в себе внутренней робости. Какой я к черту актер.

Некоторое время Катя и Петр шли молча. Затем Катя прижалась к его плечу и сказала:

— Петь, а разве мы не можем пожениться просто сейчас? Мы уже давно совершеннолетние. Знаем друг друга со школы, с первого класса. Твои и мои родители знают, что мы хотим пожениться. Ты уже закончил ГИТИС, что мешает?

Больше всего Петр боялся именно этого вопроса Кати. Он находился в тупике, из которого не видел выхода. Он понимал, что если вопрос о свадьбе будет все время откладываться, то Катя найдет себе другого жениха, и он ее потеряет навсегда. В то же время он понимал, что если он не сможет устроиться на службу в театр, то все его усилия, сделанные в этом направлении, полностью пропадут и обесценятся, и ему придется искать какую-то другую работу, учиться какой-нибудь новой профессии с нуля. И еще неизвестно не ждет ли его провал и на этом новом направлении. Поэтому он решил, что надо в этот судьбоносный период выложиться по максимуму, чтобы все-таки найти свое место на театральной сцене; он чувствовал, что это его призвание. Но как долго сможет ждать Катя, он не знал; из-за этих неразрешимых вопросов все выглядело очень шатко, и он не знал, что делать и как быть: то ему казалось, что надо все-таки жениться, а потом уже решать вопрос с театром, то наоборот.

— Где мы будем жить? — уныло сказал Петр.

— Я получаю хорошую зарплату и кое-что уже отложено, поэтому мы можем на первое время снять квартиру или взять ипотеку. Мои родители деньгами помогут. Я с ними на эту тему уже говорила.

— В этом деле мы должны участвовать поровну, а я сейчас безработный.

— И что? Разве я сомневаюсь, что ты со временем внесешь свою долю. Что такого, что у тебя сейчас нет работы? Тебя обязательно возьмут в театр. Не в этот, так в другой. Не надо отчаиваться. Твои родители говорили, что тебе надо сначала закончить ГИТИС, а потом думать о женитьбе. Ты ГИТИС уже закончил. Если все время придумывать новые условия, то мы никогда так и не поженимся. Или ты уже не хочешь на мне жениться?

Лицо Кати приняло обиженное выражение.

— Ну, прекрати, Кать. Я хоть завтра готов на тебе жениться.

— Ну, так женись тогда.

Некоторое время они шли молча.

— Хорошо, — сказал Петр, неожиданная решимость овладела им, — давай так решим. Если Смирнов возьмет меня сейчас в театр — мы сразу же подадим заявление в ЗАГС; если же нет, то ты мне даешь два года, чтобы устроиться в театр; если я не устроюсь за это время, то все равно мы подадим заявление в ЗАГС. Идет?

— А почему два года, а не один? — на лице Кати одновременно выразились и удивление и протест.

— Значит, и ты не веришь, что Смирнов может взять меня в театр, — грустно сказал Петр.

Увидев его расстроенное лицо, Катя сказала:

— Хорошо, ладно! Я принимаю твои условия. Я согласна.

— Ну значит, договорились, — сказал Петр, и влюбленные крепко обнялись.

Пройдя всю Большую Бронную, Катя и Петр вышли к памятнику Александру Блоку на Спиридоновке. На лавочке около памятника сидел худощавый старичок, который для ноябрьской погоды, чуть выше нуля, был одет довольно легко: на нем была расстегнутая тонкая куртка, под которой была рубашка. Увидев Катю и Петра, старичок тут же встал с лавочки и подскочил к ним, словно ждал их.

— Вы знаете какое сегодня число, молодые люди? — спросил он.

— Двадцать восьмое ноября, — сказал Петр. Он подумал, что старичок сейчас попросит у них денег.

— Вот именно, — по старому стилю шестнадцатое ноября! — торжественно сказал старичок, — день рождения Александра Блока. — И вскинув на мгновение правую руку вверх, старичок начал декламировать:

Опять, как в годы золотые,

Три стертых треплются шлеи,

И вязнут спицы росписные

В расхлябанные колеи...

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые, —

Как слезы первые любви!

Тебя жалеть я не умею,

И крест свой бережно несу...

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, —

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты...

Ну, что ж? Одной заботой боле —

Одной слезой река шумней,

А ты всё та же — лес, да поле,

Да плат узорный до бровей...

И невозможное возможно,

Дорога долгая легка,

Когда блеснет в дали дорожной

Мгновенный взор из-под платка,

Когда звенит тоской острожной

Глухая песня ямщика!..

Как только старичок закончил декламировать, Петр, опасаясь, что старичок снова начнет читать стихи Блока, тут же сказал:

— Большое спасибо! Очень хорошие стихи, но мы опаздываем, мы должны уже идти.

Петр быстро повел Катю в обход старичка. Когда они уже немного отошли, они услышали, как старичок крикнул им вдогонку:

— Молодые люди, любите Александра Блока! Любите Россию!

Некоторое время Катя и Петр шли молча. Затем Катя сказала:

— Забавный старичок.

— У меня был такой случай в детстве, — сказал Петр, — ну, может, не в детстве, а мне было, наверное, лет десять, или чуть постарше. Поехал я как-то с родителями на день рождения к сестре отца — к тете Наде, она старше отца на восемь лет. Там были различные гости, и среди них была довольно старая женщина… может быть, лет шестьдесят или семьдесят, ее звали тетя Саша; она была художницей, у нее были волосы пепельного цвета; такая веселая, разговорчивая женщина. И вот, когда уже уходили с дня рождения, она в прихожей меня спросила, не видел ли я ее сумочку. Я сказал, что не видел. Когда мы вышли на улицу, она опять меня спросила про сумочку. Я опять ответил, что не видел. А когда мы стояли на остановке автобуса, она снова подошла ко мне и сказала: «Ах, какой ты озорник! Зачем ты спрятал мою сумочку?» Когда она уехала вместе со своей сиделкой, я спросил у матери, что с ней такое, почему она ко мне приставала со своей сумочкой. Мать сказала, что у нее старческая деменция, что она все забывает и может временами говорить всякие глупости. Потом мать мне еще рассказала, что тетя Саша была раньше хорошей художницей; что, когда мать была с моим отцом у неё в гостях, тетя Саша ей предлагала взять одну ее картину в качестве подарка, но мать ее не взяла. Я ее спросил: «Почему?» Она мне сказала: «Ты что, Петя?! Это была такая страшная картина — мужская голова на блюде, что я и сейчас боюсь ее вспоминать».

— Голова на блюде? — переспросила Катя.

— Ну да. Библейский сюжет – голова Иоанна Крестителя.

— И что с тетей Сашей этой стало?

— Не знаю. С того дня рождения я больше никогда её не видел, но всегда, когда вижу чудаковатых старичков или старушек, сразу вспоминаю ее.

Катя с Петром дошли до Большой Никитской улицы и перешли на другую сторону Никитского бульвара. Катя стала рассказывать, что у нее происходит на работе, и они продолжили свой маршрут.

Глава 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Смирнов сидел на заднем сиденье черного внедорожника, который вез его на встречу с Горячевым. Размышляя над возможной темой беседы, Смирнов больше всего опасался, что Горячев сообщит ему, что по каким-нибудь причинам финансовая поддержка театра будет урезана. Собственно такая неприятная мысль посещала его не раз. «Счастье не может длиться слишком долго,— думал он, — очень уж большие вложения в театр делал Горячев; кроме того, что фонд зарплаты более чем на пятьдесят процентов покрывался за счет его средств, был проведен капитальный ремонт малой сцены театра, и в этом сезоне спектакли шли уже на двух сценах.

Внедорожник, минуя пункт охраны, плавно въехал во внутренний двор трехэтажного здания. Когда Смирнов вышел из машины, его встретил помощник Горячева, который после рукопожатия сказал: «Вячеслав Алексеевич ждет вас». В сопровождении помощника Смирнов проследовал на второй этаж и вошел в предбанник перед кабинетом Горячева, где молодая секретарша приветливо улыбнулась ему и по внутренней связи сообщила: «Вячеслав Алексеевич, пришел Смирнов Евгений Александрович».

Вскоре дверь в кабинет открылась, и появился сам хозяин — Горячев. В темно-синем костюме — пиджак расстегнут, белая рубашка расстегнута на шее, — высокий, с густыми черными, как смоль волосами, и в противоположность Смирнову с гладко выбритым лицом, он выглядел моложе своих сорока двух лет. Если ему случалось поправлять в солнечный день прядь волос на голове, они неожиданно начинали отдавать синевой, что неизменно притягивало взоры представительниц противоположного пола, — завораживало их. Он приветствовал Смирнова как старого доброго знакомого и, сказав секретарше: «Никого ко мне не впускать и ни с кем не соединять», — провел Смирнова в кабинет.

Хозяин кабинета не стал садиться за свой стол, а пригласил гостя сесть за небольшой столик с двумя креслами у окна, как бы подчеркивая не официальный, а дружеский характер предстоящей беседы; на столике стояли две бутылки минеральной воды и два пустых стакана.

— Может быть по пятьдесят грамм, — предложил Горячев.

— Нет, спасибо, Вячеслав Алексеевич — сказал Смирнов, — сегодня много еще чего надо успеть сделать.

— А я пятьдесят грамм выпью: расслабляет.

Горячев подошел к шкафу, открыл отделение, вынул бутылку коньяка и рюмку, и вернулся за стол. Когда Горячев выпил рюмку, он поинтересовался, как идут дела в театре. Смирнов начал рассказывать о последних событиях в театре: какие спектакли идут, какие готовятся; поблагодарил за ремонт малой сцены. Горячев внимательно слушал, иногда задавал вопросы; Смирнов обстоятельно отвечал, терпеливо ожидая, когда Горячев перейдет к действительной теме разговора, — к проблеме, которая потребовала его срочного приезда.

Наконец, после небольшой паузы, возникшей в разговоре, Горячев сказал:

— У меня, Евгений Александрович, есть личная просьба к вам: не могли бы вы принять в труппу вашего театра мою знакомую.

После этой фразы Горячев не стал развивать дальше тему, а лишь выжидательно и внимательно смотрел на Смирнова.

— Вашу знакомую, — переспросил Смирнов, который совсем не ожидал такого поворота событий; и тут же подумал: «Зачем я это спросил?»

— Да, мою хорошую знакомую — Валерию Рыжову.

— Актерское образование у нее есть?

— Окончила Щепкинское училище.

— Тогда, Вячеслав Алексеевич, я думаю, мы решим эту проблему. Пусть она мне вечером сегодня позвонит, и я скажу ей время, когда завтра подойти ко мне.

— Вот и отлично! — улыбнулся Горячев. — И еще, Евгений Александрович, я не хотел бы, чтобы кто-нибудь другой кроме вас знал, что она устроилась в ваш театр по моей рекомендации.

— Я понял, — сказал Смирнов.

Через несколько минут, когда Смирнов покинул кабинет, Горячев налил себе еще рюмку коньяка и выпил. Он откинулся на спинку кресла и расслабился. Закрыв глаза, он вспомнил, как познакомился с Лерой Рыжовой.

Две недели назад Горячев вместе со своим водителем Костей ездил в торговый центр за покупками. После покупок они сели во внедорожник, который оставили на подземной парковке. На выезде с парковки образовалась очередь, впереди них в красном Фольксвагене поло сидела девушка. Очередь тянулась медленно.

— Что там такое, черт возьми? — сказал нетерпеливо Вячеслав Алексеевич, который в магазины ездил крайне редко, и сейчас поехал только по просьбе жены.

— Там сверху пешеходный переход со светофором, — сказал Костя, — поэтому, когда горит красный для машин, выехавших с подземной парковки, то поток останавливается и соответственно и здесь накапливается очередь.

Когда они заехали на середину подъема, то очередь опять встала. Наконец, можно было трогаться, но девушка в красном фольксвагене не справилась с управлением: машина заглохла и стала скатываться назад на внедорожник, в котором сидели Вячеслав Алексеевич и Костя.

— Что творит эта дура?! — испуганно вскрикнул Костя.

Фольксваген остановился буквально в полуметре от внедорожника. Девушка не делала никаких попыток вновь завести машину.

— Сиди здесь, я пойду разберусь, — сказал Косте Горячев.

— Давайте я лучше пойду, Вячеслав Алексеевич, — запротестовал Костя, но Горячев не стал его слушать.

Горячев подошел к двери со стороны водителя Фольксвагена, девушка опустила стекло. Горячев увидел красивое лицо девушки и ее необыкновенные серо-голубые глаза.

— Почему вы не едете? — спросил Горячев.

— У меня не получается, я боюсь, — ответила девушка.

— Пересядьте на пассажирское сиденье, — сказал Горячев.

Девушка вышла, обошла машину спереди и села на пассажирское сиденье. Машины, стоявшие за внедорожником, дружно начали сердито гудеть. Горячев сел на водительское кресло.

— Зачем вы купили механику, надо было брать автомат, — проворчал Горячев, подстраивая под себя водительское место.

Горячев выжал левой ступней педаль сцепления, включил первую передачу; правую руку положил на ручник, чуть-чуть отпустил педаль сцепления, одновременно добавляя педалью газа оборотов; нажал кнопку и чуть потянув на себя ручник, опустил его вниз, одновременно плавно отпуская педаль сцепления; машина дернулась и поехала вверх, через пару секунд они уже выехали на улицу; но переехать пешеходный переход они не успели: зажегся красный на светофоре.

— Большое спасибо, — сказала девушка, повернув свое красивое лицо к Горячеву.

— Меня зовут, Слава, — неожиданно для себя самого сказал Горячев.

— А меня Лера.

— Очень приятно познакомиться, — сказал Горячев. — Вы не возражаете, Лера, если я приглашу вас в ресторан?

— У меня нет сегодня времени, — ответила Лера.

— А завтра?

— Не знаю.

— Возьмите тогда мою визитку, — Горячев достал визитку и протянул ее Лере; «Веду себя как мальчишка», — подумал он.

Она не стала ее смотреть, а просто сунула в бардачок.

— Ничего не обещаю, но может быть, — сказала Лера, улыбнулась Горячеву и вышла из машины.

Горячев тоже вышел и поспешил к своему внедорожнику: загорелся уже зеленый.

Пару дней Горячев ждал звонка от Леры, но звонка не было. «Чертова девица!» — время от времени мысленно ругал ее Горячев. Через неделю он перестал о ней думать, точнее было бы сказать, что он смирился с тем, что никакого свидания с понравившейся ему девушкой уже не будет, и он приказал себе пресекать все мысли о ней в самом зародыше; но временами непроизвольно ее образ возникал перед ним, и вопреки разуму он чувствовал, что в его сердце живет надежда ее увидеть. И вот вдруг, в один день она позвонила и сказала, что у нее есть свободное время, и она может с ним встретиться. Через два часа Горячев и Лера уже сидели в элитном ресторане в VIP-зале для двоих за круглым столом; покидая работу, Горячев, отменив все свои намеченные встречи, сказал секретарше, что он уезжает на важные переговоры и на работе появится только завтра.

Официант разлил шампанское по бокалам и покинул комнату.

— За нашу встречу, — произнес первый тост Горячев.

Лера улыбнулась, они чокнулись бокалами с шампанским и выпили: Горячев — до дна, Лера — наполовину. Горячев стал рассказывать о закусках на столе, об особенностях их приготовления, о том, почему он их выбрал, — он был завсегдатаем этого ресторана и прекрасно знал его кухню. Во время своего рассказа он вдруг неожиданно прервал разбор кулинарных секретов и после небольшой паузы сказал:

— А я уж думал, что ты не позвонишь.

— Были дела, я не могла — сказала Лера, слегка улыбнувшись, и спокойно посмотрела в глаза Горячева.

Горячев ждал, что она еще что-то скажет, но девушка, видимо, считала, что и этого краткого объяснения достаточно.

— А чем ты занимаешься? — спросил он.

— Ничем особо — всякой ерундой.

— А где ты работаешь?

— Это допрос, Слава? — спросила Лера, чуть заметно улыбаясь.

— Нет, конечно. Не хочешь — не говори.

— Я работаю в турагентстве.

— Вот как?! И что? нравится работа?

— Нет, не нравится. Я туда пошла, потому что директором работает моя подруга. Она мне предложила, и я согласилась.

— А кем бы ты хотела работать?

— Я закончила Щепкинское училище — хотела бы работать в театре.

— Когда закончила?

— В прошлом году.

Подошел официант и разлил шампанское по бокалам.

— Я хочу выпить за тебя Лера, чтобы все твои мечты сбывались, — произнес тост Горячев.

— Спасибо, Слава.

Они чокнулись бокалами. Горячев снова выпил до дна, а Лера — наполовину.

— Ты с родителями живешь или отдельно? — через некоторое время продолжил свои расспросы Горячев.

— По-разному: иногда живу с родителями, но большей частью у подруги — у нее отдельная двухкомнатная квартира.

Горячев хотел задать еще вопрос, но Лера его опередила:

— Ну, что же, Слава, ты обо мне почти все знаешь, теперь твоя очередь рассказать о себе.

— Хорошо, — согласился Горячев. — Я женат, имею двух детей. Чрезвычайно богат и успешен. Люблю красивых женщин, не жаден, — произнося последнюю фразу, он улыбнулся Лере.

— А как же на это смотрит твоя жена? — тоже с улыбкой спросила Лера.

— У каждого человека может быть своя закрытая частная жизнь и свои секреты, я так считаю, — сказал Горячев.

— Значит, — сказала Лера с чуть заметной улыбкой, — ты предлагаешь мне стать твоей любовницей, да?

— Ну, раз ты не боишься прямых вопросов, то отвечу также прямо: Да, хочу.

— И где же ты... мы с тобою будем заниматься любовью?

— У меня есть трехкомнатная квартира в элитном доме.

— Куда ты уже водил тыщу любовниц, — усмехнулась Лера.

— Какие тысячи?! Я не половой гигант, который готов волочиться за каждой юбкой. Я очень разборчивый человек.

— Я тоже очень разборчивый человек и не лягу в кровать, на которой ты лежал с другими, — сказала Лера негромко и не спеша, таким тоном, который не оставлял сомнения, что она так и поступит.

В разговоре возникла пауза: Горячев задумался, как поступить дальше, а Лера сидела все с той же улыбкой и, казалось, была довольна, что ей удалось озадачить кавалера.

— Что-то ты загрустил, Слава, — подколола его Лера.

— Просто подумал, как лучше сделать, чтобы ты была довольна, — улыбнулся Горячев. — Предлагаю следующее: сейчас посмотрим, какие готовые квартиры есть в продаже, ты выберешь себе подходящую, и я куплю тебе ее. Так подходит?

— Не смешно, Слава, — сказала Лера таким тоном, в котором чувствовалась обида.

— Я не шучу, — сказал спокойно и неторопливо Горячев, как человек, который знает весомость своих слов. — Если я делаю предложение, то оно всегда серьезно... Я — человек открытый и прямой и не люблю возиться с тягучими проблемами: я их решаю быстро и кардинально.

— Александр Македонский, что ли? — улыбнулась Лера.

— Что-то вроде того, — кивнул головой Горячев.

Подошел официант и разлил шампанское по бокалам.

— Давай выпьем за твою квартиру, чтобы ты нашла такую, которая тебе понравится, — сказал тост Горячев.

— Спасибо, Слава.

Горячев выпил до дна, и Лера выпила до дна.

Через три дня (за день до встречи со Смирновым) Горячев приехал к Лере в ее новую трехкомнатную квартиру: посмотрел ванную, кухню, прошелся по всем комнатам; затем вышел на лоджию, взглянул на вид, открывавшийся с пятого этажа, повернулся к Лере и сказал:

— Все отлично, я очень рад, а теперь пойдем проверим, насколько твоя кровать прочная.

На лице Леры обозначилась чуть заметная улыбка, и они направились в спальню.

Глава 4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

После встречи с Горячевым Смирнов сразу вернулся в театр, чтобы провести репетицию нового спектакля — «Пьяные истории», по мотивам рассказов Антона Чехова. Репетиция проходила на сцене, но это была еще не прогонная репетиция: актеры играли без грима и костюмов. Смирнов сидел в зрительном зале и по ходу репетиции по микрофону делал замечания актерам на сцене. Спектакль состоял из четырех новелл: «Конь и трепетная лань», «Отец», «Беда» и «Осенью». Репетиция уже подходила к концу: три новеллы уже были пройдены, оставалась последняя заключительная новелла — «Осенью». Смирнов объявил небольшой перерыв.

В зал вошел Юрий Аникин — театральный критик и старый друг Смирнова.

— Прости, Женя! Не получилось пораньше, — извинился Аникин, пожимая руку Смирнова. — Боялся, что вы уже вообще закончили.

— И закончили бы, но вынужден был к Горячеву съездить, поэтому репетицию позже начали, — сказал Смирнов.

— Какие-нибудь проблемы? — поинтересовался Аникин.

— Нет, частный вопрос… Дима тебя увидел, — улыбнулся Смирнов, заметив направляющегося к ним актера Дмитрия Гусева, который был давнишним другом их обоих, и который любил подтрунивать над Аникиным.

— Какие люди к нам пожаловали, — сказал Гусев, с наигранным удивлением раскинув руки. — Главный театральный критик Москвы, — Гусев крепко пожал руку друга.

— Да, вот пришел посмотреть на лучшего актера России, — сказал Аникин.

— Похвально! Да, кстати, Юра у меня в следующую субботу юбилей, так, что добро пожаловать к нам к четырем часам с Аллой Владимировной.

— Постой, постой, какой юбилей? — удивился Аникин.

— Пятьдесят пять лет, — сказал Гусев.

— Ну-у, это не юбилей еще, — усмехнулся Аникин.

— Две пятерки — промежуточный юбилей. Что же ты не придешь к старому другу в гости? и Евгений Александрович придёт с Лидией Егоровной.

— Да? — повернулся к Смирнову Аникин.

Смирнов кивнул головой в знак согласия.

— Ну, раз такая компания собирается, то грех не прийти, — сказал с улыбкой Аникин. — Но как быстро летит время, кажется, как будто совсем недавно пятьдесят тебе отмечали, и вот уже пятьдесят пять.

— Что же ты хочешь, дружище, такова жизнь — сделал грустное лицо Гусев и покачал головой, — как сказал классик:

Хоть тяжело подчас в ней бремя,

Телега на ходу легка;

Ямщик лихой, седое время,

Везёт, не слезет с облучка.

— Сейчас уже будем начинать, — сказал Смирнов Гусеву.

— Понял, — сказал Гусев и направился в сторону сцены.

На сцене заканчивалась установка декораций: в левой части сцены находился стол, изображавший прилавок кабака, на котором стояли несколько бутылей и стаканов; вдоль всего задника сцены была установлена длинная лавка, непосредственно к ней под прямым углом примыкала такая же лавка, которая тянулась вдоль правой части сцены и доходила до авансцены; посередине сцены был установлен большой длинный деревянный четырехсторонний стол странной конфигурации: он имел не простую прямоугольную столешницу, у которой все углы прямые, а противоположные стороны равны между собой, а столешницу, у который был только один прямой угол, его образовывали сторона стола направленная к прилавку и сторона стала направленная к зрительному залу, а противоположный ему угол был острый, как если бы кто-то взял угол обычного прямоугольного стола и волшебным образом вытянул его по направлению к углу между лавкой у задника сцены и лавкой вдоль правой части сцены; в результате стороны, примыкающие к этому острому углу были значительно длиннее противоположных. При взгляде из зрительного зала эта странная конфигурация стола и его положение вызывали ощущение некоего искривления пространства сцены. С каждой стороны стола были установлены скамейки для посетителей кабака.

Смирнов, увидев, что все готово к репетиции, подал знак начинать. Лавки заняли актеры и несколько актрис: первые изображали извозчиков, вторые — богомолок. Извозчики заняли лавку у задника сцены, а богомолки — лавку вдоль правой части сцены. Среди извозчиков — актер Борис Свистунов, он на гармошке играет заунывную мелодию. За прилавком сидит хозяин заведения дядя Тихон (актер Загорский). Заунывная мелодия заканчивается, наступает тишина.

На сцене появляется новый посетитель кабака (актер Гусев). На нем куртка, на голове кепка. Он отряхивается, желая, как бы стряхнуть с себя капли дождя. Неспешно подходит к прилавку.

— Мне бы рюмочку, — говорит он Тихону.

— Деньги давай, — лениво говорит Тихон.

— Дай Христа ради! Рюмочку… вот эту, маленькую. В долг!

— В долг не даем… Много вас шляется тут, прохвостов!

— Пойми ты, дура ты этакая, невежа! Не я прошу, нутро, выражаясь по-твоему, по-мужицкому, просит! Болезнь моя просит! Пойми!

— Нечего нам понимать. Отходи…

— Ведь если я не выпью сейчас, пойми ты это, если я не удовлетворю своей страсти, то я могу преступление совершить! Я бог знает что могу сделать! Видал ты, хам, на своем кабацком веку много пьяного люда; неужели же до сих пор ты не сумел уяснить себе, что это за люди? Это больные! На цепь их посади, бей, режь, а водки дай! Ну, покорнейше прошу! Сделай милость! Унижаюсь… Боже мой, как я унижаюсь!

— Деньги давай, тогда и водка будет! — говорит раздраженно Тихон.

Смирнов прерывает действие:

— Коля, не надо здесь злиться. Никаких эмоций. Этот человек у прилавка для тебя ноль, пустое место, тратить свои нервы, проявлять эмоции здесь не нужно. Давайте еще раз со слов: «Ведь если я не выпью сейчас».

Эпизод повторяется еще раз.

На этот раз Тихон говорит обычным ленивым голосом:

— Деньги давай, тогда и водка будет!

— Где же мне взять денег? Всё пропито! Всё дотла! Пальто вот одно только осталось. Его дать тебе не могу, потому что оно на голом теле… Хочешь шапку?

Гусев снимает с головы кепку и подает ее Тихону, тот осматривает и со словами: «И даром не надо…Навоз», — отдает ее Гусеву.

Смирнов прерывает действие:

— Коля, не надо шапку отдавать в руки. Сразу, когда видишь, что это — барахло, то надо кинуть шапку на прилавок, как будто хочешь скинуть какую-то гадость с рук. Еще раз со слов: «Где же мне взять денег?»

Эпизод повторяется.

Гусев:

— Не нравится? Ну, так в долг дай, ежели не нравится. Буду идти из города обратно, занесу тебе твой пятак. Подавись ты тогда этим пятаком! Подавись!

— Какой такой ты жулик? Что за человек? Зачем пришел?

— Выпить хочу. Не я хочу, болезнь моя хочет! Пойми!

— Чего беспокоишь? Много вас, шельмованных, по большой дороге шатается! Ступай вон проси православных, пущай угощают тебя Христа ради, коли желают, а я Христа ради только хлеб подаю. Сволочь!

— Дери ты с них, бедняков, а я уж… извини! Не мне их обирать! Не мне!

Гусев стоит некоторое время в раздумье, затем делает несколько шагов в сторону лавки у задника сцены и говорит:

— А ведь это идея, православные! Пожертвуйте пятачишку! Нутро просит! Болен!

— Водицы выпей, — отвечает ему с усмешкой Свистунов.

Гусев начинает понуро ходить по сцене и выходит со стороны прилавка к авансцене и далее ходит по пространству между столом и авансценой, бормоча:

— Что же мне теперь делать? Что же делать? Не выпить мне нельзя. Иначе я преступление совершу или на самоубийство решусь… Что же делать?

В кабак заходит новый посетитель, платит деньги, Тихон наливает ему стакан водки. В этот момент Гусев останавливается, прекращает свое бормотание и неотрывно смотрит, как водка заполняет стакан, а затем на то, как этот стакан выпивает посетитель. Посетитель после этого выходит, а Гусев тут же устремляется к прилавку и говорит Тихону:

— Я тебе дам одну золотую вещь. Изволь, я тебе дам. Так и быть… Хоть это подло, мерзко с моей стороны, но возьми… Я сделаю эту гадость, будучи невменяем… И на суде бы меня оправдали… Возьми, но только с условием: возвратить мне потом, когда обратно пойду. Даю тебе при свидетелях…

Смирнов останавливает действие:

— Дима, после слов: «Я тебе дам одну золотую вещь», — сделай паузу, как будто ты опомнился, засомневался; отвернись от прилавка сделай несколько шагов от него, как будто ты одумался и собираешься уйти; а потом уже, полностью сломавшись, возвращаешься к прилавку и говоришь: «Изволь, я тебе дам. Так и быть», — ну и так далее. Давай еще раз этот кусок.

Гусев повторяет эпизод с учетом замечаний, потом лезет себе за пазуху и достает оттуда маленький золотой медальон, раскрывает его, смотрит на портрет, затем торопливо судорожно закрывает его и говорит:

— Надо бы портрет вынуть, да некуда мне его положить: я весь мокрый. Чёрт с тобой, грабь с портретом. Только с условием… Голубчик мой, дорогой… я прошу… Ты пальцами не трогай за это лицо… Умоляю, голубчик! Ты извини меня за грубости, за то, что я с тобой грубо говорил… Я глуп… Не трогай пальцами и не гляди своими глазами на это лицо…

Тихон берет медальон, глядит на пробу и кладет его к себе в карман; затем наливает стакан водки и подвигает его к Гусеву со словами:

— Краденая вещица! Ну ладно… пей…

Гусев берет стакан в трясущиеся руки и судорожно в несколько приемов большими глотками его выпивает, потом уходит от прилавка и садится на скамейку за стол с той стороны, которая ближе к правой стороне сцены, недалеко от богомолок, расположившихся на лавке. Он кладет руки на стол, складывает их вместе и опускает на них голову.

Тихон достает медальон из кармана, раскрывает его и внимательно рассматривает женский портрет.

В кабак входит новый посетитель (актер Бреев). Он подходит к прилавку, стучит по нему пятаком и громко требует:

— Ну-кася! Стакан мадеры настоящей! Наливай!

И, ухарски повернувшись на одной ноге, он окидывает взглядом всю компанию.

— Растаяли сахарные, тетка ваша подкурятина! Дождя испугались, ахиды! Нежные! — восклицает он.

Затем он замечает одиноко сидящего за столом Гусева и подходит к нему.

— А это что за изюмина? — говорит он, приподнимая Гусева за плечи, чтобы увидеть его лицо.

— Вот туды! Барин! — удивляется он. — Семен Сергеич! Господа наши! А? С какой такой стати вы в этом кабаке прохлаждаетесь? Нешто вам здесь место? Эх… мученик несчастный!

Гусев глядит на Бреева и снова кладет голову на руки. Бреев возвращается к прилавку пить водку. Он садится за стол со стороны наиболее близкой к прилавку.

— Это наш барин, — говорит он Тихону, кивая на Гусева. — Наш помещик, Семен Сергеич. Видал, каков? На какого человека похож теперь? А? То-то вот… пьянство до какой степени…

Выпив водку, Бреев вытирает рукавом губы и продолжает:

— Я из его деревни. За четыреста верст отседа, из Ахтиловки… Крепостными у его отца были… Этакая жалость, брат! Этакая жалость! Славный такой господин был… Вон она, лошадка-то на дворе стоит! — показывает в сторону задника сцены? — Это он мне на лошадку дал! Ха-ха! Судьба!

Извозчики встают с лавочки и садятся поближе к Брееву. Богомолки садятся за стол, но рядом с Гусевым, который тоже поднял голову и слушает рассказ Бреева.

— Всё это из одного малодушества вышло, — рассказывает Бреев, жестикулируя руками. — С жиру… Господин он был богатый, большой, на всю, значит, губернию… Ешь, пей — не хочу! Сами, небось, видали… Сколько разов тут в коляске мимо этого самого кабака проезжал. Богатый был… Помню, лет пять тому назад едет через Микишкинский паром и заместо пятака рупь выкидывает… Из-за пустяшного предмета разоренье его началось. Первое дело — из-за бабы. Полюбил он, сердешный, одну городскую… Пуще жизни. Полюбилась ворона пуще ясна сокола… Марьей Егоровной, подлая, прозывалась, а фамилия такая чудная, что и не выговоришь. Полюбил и посватался, стало быть, как это по-божецки требуется. А она, известно, согласие дала, потому — барин он не из пустяшных, тверезый и при деньгах… Прохожу я однажды вечерком, помню это, через ихний сад; смотрю, а они сидят на лавочке и друг дружку целуют. Он ее раз, она, змея, его — два. Он ее за белу ручку, а она — вспых! так и жмется к ему, чтоб ей шут!.. Люблю говорит тебя, Сеня… А Сеня, как окаянный человек, ходит везде и счастьем похваляется сдуру… Тому рупь, тому два… Мне вот на лошадь дал… Всем нам долги простил на радостях.

Смирнов останавливает действие:

— Сергей в твоем монологе идут тексты разной структуры: если ты рассказываешь: где кто жил, кому какие деньги дарил — это все информативная сторона; конечно, образность и здесь присутствует, но эта образность касается рассказчика, манеры его речи; когда же ты начинаешь говорить, как они вечерком в саду целовались, то это уже образная ткань, а ты ее передаешь, также как простую информативную. Если она жмется к нему, то это показать надо как-то особо, изобразить это, как она жмется, передать выражение ее лица, а не просто информацию передавать. Поэтому, когда начинается кусок со слов: «Прохожу я однажды вечерком», — то сразу переходи с информативного рассказа на передачу сцены их свидания через образы. Понятно это?

— Да, Евгений Александрович, — отвечает Бреев.

— Давай еще раз, начиная со слов: «Я из его деревни».

Бреев повторяет эпизод.

— Подошло дело к свадьбе… — продолжает дальше Бреев. — Повенчались, как следовает… В самый раз, когда господам за ужин садиться, она возьми да и убеги в карете… В город к аблакату бежала, к полюбовнику. После венца-то, шкура! А? В самый настоящий момент! А? Очумел с той поры, запил… Вот как, видишь… Ходит, как шальной, и об ней, шкуре, думает. Любит! Должно, идет теперь пешком в город на нее одним глазочком взглянуть… Второе дело, братцы, откуда разоренье пошло, — зять, сестрин муж… Вздумал он за зятя в банковом обчестве поручиться… тысяч на тридцать… Зять, известно, знает, шельма, свою пользу и ухом своим собачьим не ведет, а с нашего взяли все тридцать тысяч… Глупый человек за глупость и муки терпит… Жена со своим аблакатом детей прижила, зять около Полтавы именье купил, а наш ходит, как дурак, по кабакам да к нашему брату мужику с жалобой лезет: «Потерял я, братцы, веру! Не в кого мне теперь, это самое, верить!» Малодушество! У всякого человека свое горе бывает, так и пить, значит? Вот у нас, к примеру взять, старшина. Жена к себе учителя среди бела дня водит, мужнины деньги на хмель изводит, а старшина ходит себе да усмешки на лице делает… Поосунулся только малость…

— Кому какую бог силу дал… — вздыхает Тихон.— Эй, ты… как вас?.. несчастный человек! Иди, выпей! — говорит Тихон, обращаясь к Гусеву.

Гусев подходит к прилавку и с наслаждением выпивает стакан…

— Дай мне на минутку медальон! — шепчет он Тихону. — Посмотрю только и… отдам…

Тихон, нахмурившись, отдает ему медальон. Извозчик (актер Свистунов), требует у Тихона водки, а потом обращается к Гусеву:

— Выпей, барин! Эх! Без водки хорошо, а с водкой еще лучше! При водке и горе не горе! Валяй!

Выпив пять стаканов, Гусев отправляется на то же самое место за столом, где сидел раньше, раскрывает медальон и пьяными, мутными глазами ищет портрет… Обращается к богомолке рядом за столом, протягивая ей медальон:

— Где портрет? Что-то ничего не вижу.

Богомолка берет медальон и рассматривает содержимое.

— Нет портрета, — ногтями выцарапан, — говорит богомолка, отдает медальон Гусеву и уходит на лавку.

Извозчики тоже перебираются на лавку. За столом остается один Гусев. Затем он тоже поднимается и неуверенным шагом доходит до авансцены и садится на пол лицом к зрительному залу. Он снова ищет в медальоне портрет, затем обводя пьяными глазами зрительный зал, спрашивает:

— Где портрет? Ничего не вижу!

Гусев снова опускает голову и ищет портрет.

— Хорошо! На сегодня все, — объявляет Смирнов.

Глава 5

ГЛАВА ПЯТАЯ

Смирнов сидел на заднем сиденье машины, он не любил переднее сиденье рядом с водителем: там ему было не комфортно. Он любил замкнутое пространство, где бы он находился наедине со своими мыслями. И сейчас, когда водитель Саша вез его домой, он все еще прокручивал в своей голове различные эпизоды прошедшей репетиции, отмечая удачные и неудачные места.

Словоохотливый Саша, напротив, любил разговаривать, обмениваться мнениями со Смирновым. Как бы ни мешала Смирнову эта привычка водителя, он ни разу не сделал ему замечание типа: «Мне сейчас надо поразмыслить над некоторыми вопросами, поэтому будь добр не отвлекай меня»; он просто старался отвечать односложно; обычно после этого Саша начинал рассказывать какие-то свои мысли или истории, коих у него всегда было много, а Смирнов благополучно погружался в свои раздумья, изредка поддакивая Саше, показывая, что он его слушает.

— Любите бардов слушать, Евгений Александрович? — спросил Саша

— Да.

— Кого больше всего любите?

— Визбора, Высоцкого, Окуджаву — всех люблю.

— А любимые песни какие?

— Их много — от настроения зависит.

— Ну, назовите несколько, — продолжал настойчиво приставать Саша.

— Например, мне очень нравится песня Визбора «Чукотка».

— «Чукотка»? Никогда не слышал.

Саша начал рассказывать, какие ему барды и какие их песни ему нравятся и почему; Смирнов, вполуха слушая своего водителя, вдруг подумал, что другая песня Визбора «Обучаю играть на гитаре» — из той же ледокольной тематики, что и «Чукотка» — имеет много общего с рассказом Чехова «Осенью», постановку которого он только что репетировал; эта, неожиданно пришедшая в его голову, мысль показалась Смирнову очень занятной. Пока водитель рассказывал, а Смирнов размышлял, — каждый о своём, какой-то лихач на внедорожнике на большой скорости подрезал машину Смирнова; но к счастью Саша вовремя успел затормозить.

— Вы видели, что творит негодяй?! — возмущенно воскликнул Саша, — еще бы чуть-чуть и была бы авария!

Наградив «негодяя» недобрыми эпитетами, и излив свой гнев, Саша стал рассказывать о различных подобных случаях из его практики. На Смирнова же случившийся эпизод не произвел никакого впечатления: он продолжал думать о своем — о том, что меняются времена, меняются конкретные ситуации, а типажи, в сущности, остаются все те же.

Смирнов ужинал на кухне со своей женой Лидией Егоровной. Она рассказывала ему про внука Гришу — сына их дочери Нади, на выступление которого на концерте она сегодня днем ездила.

— Очень хорошо танцевал Гриша и стихи так хорошо рассказывал.

— Да, танцевать он любит, — улыбнулся Смирнов.

— Я на телефон записала. На, посмотри, — Лидия Егоровна протянула свой телефон Смирнову.

Смирнов просмотрел запись, время от времени добродушно посмеиваясь.

— Да, молодец! — сказал Смирнов, передавая телефон жене. — Скинь на мой телефон, пусть у меня тоже будет.

— Хорошо, сейчас скину.

— Ну а как у Нади с Николаем все нормально? — поинтересовался Смирнов зятем.

— Вроде все нормально. Все скинула, — сказала про видео Лидия Егоровна. — У Николая в январе, кстати, будет день рождения. Круглая дата — тридцать лет.

— Хорошо, что ты про день рождения сказала, — вспомнил Смирнов про Гусева. — В следующую субботу пойдем на день рождения к Гусеву Диме.

— Он нас пригласил? — удивилась Лидия Егоровна.

— Да. Сказал, что юбилей.

— Как юбилей?

— Пятьдесят пять лет, — улыбнулся Смирнов.

— А-а. А я и подумала: «Какой юбилей? вроде не так давно пятьдесят лет ему отмечали».

— Подарок надо какой-нибудь купить, — сказал Смирнов.

— Может рубашку?

— Нет, купи ему лучше книгу с картинами Ван Гога, он его очень любит. Выбери какое-нибудь хорошее издание.

— Хорошо, ладно. Да, кстати, звонил Евсей Тимофеевич.

— Кто это такой? — удивился Смирнов.

— Ну, наш сосед по даче.

— А-а, я понял, и что он хочет?

— Просто так позвонил. Сказал, что ты давно на дачу не приезжал, и что он надеется, что ты летом приедешь. Действительно, Жень, ты уже на даче тысячу лет не был.

— Ну, когда мне приезжать? Летом гастроли у нас. А чего он сейчас-то вдруг позвонил в ноябре. До лета еще далеко.

— Ну, ты же знаешь, что Евсей Тимофеевич, он такой — со странностями. Помню, как-то он мне позвонил и спросил меня: выращиваю ли я помидоры на лоджии? Я сказала: «Нет», — и тогда он мне рассказал такую историю... Он на лоджии всегда выращивает помидоры, но однажды был очень сильный мороз, и на лоджии было очень холодно, и он боялся, что помидоры все погибнут; поэтому он выходил на лоджию и говорил со всеми помидорами: «Потерпите, мои хорошие, скоро будет тепло», — и каждый помидор гладил... Но с одной стороны лоджии рос куст, к которому он не мог близко подойти, потому что какие-то вещи на лоджии там у него лежали... Поэтому гладить эти помидоры он не смог. Все помидоры, которые он гладил, пережили холода, а к которым он не смог дотянуться руками, — замерзли.

— Занятная история, — сказал Смирнов. — Ладно, Лид, пойду сейчас еще немного поработаю.

— Хорошо, только не засиживайся допоздна, Жень.

— Ладно, — сказал Смирнов.

Самая маленькая комната трехкомнатной квартиры Смирновых была отдана под кабинет Евгения Александровича. Сюда и отправился Смирнов после ужина. Он сел за свой большой письменный стол. На столе находились: монитор, клавиатура, мышь, стопки книг и тетрадей, подставки для ручек и различных канцелярских принадлежностей.

Смирнов из стопки тетрадей достал общую тетрадь, озаглавленную «Пьяные истории». Он уже собирался начать записывать свои мысли, которые возникли у него в ходе репетиции и последующих размышлений по дороге домой, но затем задумался и отложил тетрадь в сторону, а достал другую тетрадь, в которой он вел дневник.

Весь прошедший день после встречи с Горячевым Смирнова мучило какое-то чувство недовольства, которое он подавлял в себе, чтобы оно не мешало работе, но теперь дома это чувство недовольства требовало выхода — осмысления его. Смирнов был недоволен тем, что Горячев позвал его к себе по личному вопросу, прервав его и без того насыщенный делами день. Смирнов понимал, что он не мог не поехать к человеку, благодаря которому театр во многом и существует. В то же время он понимал, что уважительной причины для экстренного обсуждения своей личной просьбы у Горячева не было. Кроме того, как считал Смирнов, Горячев вполне мог высказать эту просьбу и по телефону. Возможно, Горячев боялся прослушивания телефонного разговора, но что было в этой просьбе особого? C подобными просьбами к Смирнову обращались по телефону множество людей. «Почему Горячев не мог просто сказать: «Евгений Александрович, у меня есть хорошая знакомая, окончившая театральное училище, не могли бы вы оценить ее способности и возможность принять ее в труппу вашего театра?» — и все вопрос был бы решен», — думал Смирнов. Смирнов чувствовал, что было что-то унизительное в его поездке к Горячеву.

«Ездил сегодня к Горячеву, — записал Смирнов в свой дневник. — Появилось неприятное ощущение, что временами он ведет себя как барин, а я себя — как холоп». Смирнов хотел дальше раскрыть эту тему, но потом, подумав, решил ограничиться короткой записью, которую уже сделал.

Он отложил дневник в сторону и снова взял тетрадь — «Пьяные истории», и стал делать заметки по прошедшей репетиции. Прямо над письменным столом Евгения Александровича висела репродукция картины британского художника Джона Кольера «Танец с яйцами». У Смирнова сложилась привычка при обдумывании каких-то проблем и вопросов останавливать свой взгляд на этой картине, словно картина помогала процессу его мышления. И сейчас время от времени, делая паузу в записях, он останавливал свой взгляд на этой картине: он смотрел на девушку-танцовщицу с завязанными глазами, на скрипача на полу, на причудливые тени на стене.

Мысли его снова вернулись к его встрече с Горячевым. «Вот возьму я девушку по просьбе Горячева, а паренька Данилова не возьму, потому что за него никто не просит, он сам пытается пробиться», — подумал Смирнов. — «Где же справедливость? Может быть, среди тех, кто пытается пробиться сам, больше одаренных людей, чем среди тех, за которых просят. И, скорее всего, так и есть. Должен быть какой-то баланс в приеме в труппу между теми и другими». Смирнов знал, что нет смысла брать актера в труппу на основании собеседования: оно недостаточно для оценки способностей и потенциала человека, что актера надо увидеть в деле: в каком-нибудь спектакле или хотя бы в этюде; но в тот момент идея справедливости, по какой-то непонятной причине овладела им; и он решил: «Надо дать парню шанс».

Глава 6

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В одиннадцать утра Петр Данилов все еще лежал на кровати и не собирался вставать. «Странно, — думал Петр, — мое положение критическое, безвыходное, а я даже не волнуюсь почему-то, какое-то безразличие мною овладело — безволие. Уговорил Катю потерпеть два года, а что за два года изменится? скорее всего, ничего. Просто выпросил отсрочку. И как потом жениться мне — человеку неустроенному в жизни, только вовлекать другого человека, который тебя любит, в ненужные страдания… Почему же со мной это происходит? Наверняка же есть какой-нибудь выход, какая-нибудь возможность… Возможность, конечно, есть: профессий много, но неужели отправить коту под хвост все эти годы учебы, все надежды. Нет, это невозможно, но и просто ничего не делать тоже нельзя. Глупо думать, что тебе вдруг позвонят, пригласят. Кому ты нужен Петр Данилов?!»

Зазвонил телефон. Данилов встал с кровати и взял мобильник:

— Да, слушаю вас.

— Данилов Петр Васильевич? — спросил женский голос.

— Да.

— Здравствуйте, я — Четверухина Татьяна из театра. Мы вчера с вами встречались.

— Да, я слушаю, — сказал Данилов, сердце его тревожно забилось: он ждал отказ.

— Петр Васильевич, Евгений Александрович, принял решение принять вас в труппу театра. Вы должны подъехать сегодня и оформить договор.

Услышанное ввело Данилова в ступор, он не мог в это поверить, руки его затряслись.

— Петр Васильевич, вы слышите меня? — спросила Четверухина.

— Да-да. Хорошо, я сейчас подъеду, — каким-то не своим хриплым голосом сказал Данилов.

— Спасибо, до свидания.

— До свидания.

Данилов положил телефон, бросился на кровать, обхватил подушку и заплакал.

Сразу после подписания договора, прямо из театра, Петр позвонил Кате и сообщил ей радостную весть, и они тут же договорились встретиться и отметить это событие. Когда Петр пришел к обычному месту их встреч, Катя уже ждала его. Она бросилась к Петру, он подхватил ее и закружил. Потом в радостном волнении рассказывая Кате все события этого необычного дня, начиная с самого утра, Петр сам до конца еще не верил, что это произошло с ним, что его несбыточная мечта каким-то чудесным образом вдруг осуществилась.

— Ты представляешь, мне уже роль дали в новом спектакле, и завтра будет уже первая читка, — сказал Петр.

— Да? Как здорово! И какая роль?

— Роль Лизандра в комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь».

— Отлично!

— Ну, и где мы все это отметим? — спросил Петр, — Куда пойдем?

— Нет, отметим позже. Помнишь, что ты мне пообещал? — Катя испытующе посмотрела в глаза Петра.

— Ты про нашу свадьбу, что ли? — сказал Петр.

— Да, именно про нее, — Катя была настроена решительно сдвинуть, наконец, дело с мертвой точки. Она чувствовала, что момент настал.

— Конечно, помню, — без энтузиазма сказал Петр, который хотел насладиться подольше безмятежным счастьем, которое он сейчас испытывал, а не вступать сразу в бескомпромиссную борьбу с родителями, особенно с матерью, которая точно будет против немедленной свадьбы.

— Хорошо. Сейчас пойдем и купим обручальные кольца, — сказала Катя.

— Кольца? Сейчас? Потом их, Кать, купим. К чему такая спешка?

— Нет, купим сейчас.

— У меня и денег нет сейчас.

— Ничего. У меня есть.

— Ладно, хорошо, — согласился Петр.

Начался поход по ювелирным магазинам. В одном магазине Кате не понравилось, что был маленький выбор, в другом — не понравились цены. Но, в конце концов, был найден магазин с приемлемыми ценами. Катя примерила понравившееся ей обручальное кольцо и спросила Петра:

— Как тебе?

— Отлично.

— Да, мне тоже очень нравится, — сказала Катя, покрутив руку с кольцом перед глазами. Вот это кольцо, мы возьмем, — сказала Катя продавщице. — Теперь выберем тебе, — сказала она Петру.

Петр хотел выбрать кольцо подешевле, но, когда Катя увидела, что он выбрал, сказала:

— Нет, нет, это не годится. Оно очень тонкое, для мужчины это не красиво.

Она выбрала другое кольцо.

— Померь вот это, — сказала она Петру.

— Да ты что? Посмотри, какая цена! — запротестовал Петр.

— Цена здесь значение не имеет, ты обручальное кольцо покупаешь, а не просто так. Давай померь.

Петр надел кольцо.

— Отлично, — сказала Катя. — Мы его берем.

Когда они вышли из магазина, счастливая и довольная Катя сказала:

— Вот теперь — мы пойдем и отметим!

Когда Данилов пришел домой, родители его уже ждали: в большой комнате был накрыт праздничный стол. Сначала мать обняла его и расцеловала, а потом отец крепко пожал руку и сказал:

— Молодец, Петя!

Петя прошел в свою комнату, переоделся, спрятал обручальное кольцо в ящик письменного стола, вышел к родителям и занял место за столом. Елизавета Григорьевна — мать Петра — села как обычно во главе стола, Петр — рядом с ней, а рядом с Петром — Василий Петрович.

— Ну, что сидишь, — разливай шампанское Вася, — сказала Елизавета Григорьевна мужу, который, казалось, о чем-то задумался.

— Может, Лиза, я себе лучше водку налью, — робко попросил разрешения Василий Петрович.

— Не надо никакой водки, Вася. Мы все будем пить шампанское.

— Ну, хорошо, — покорно согласился Василий Петрович.

Он аккуратно открыл шампанское, налил себе и Петру, передал бутылку, и Петр наполнил бокал матери.

Елизавета Григорьевна взяла бокал, улыбнулась, повернулась к Петру и сказала:

— Дорогой Петя, мы с отцом очень рады, что твои усилия, в конце концов, увенчались успехом, пусть и дальше все твои мечты сбываются.

— Спасибо, — поблагодарил Петя и чокнулся бокалом с родителями.

Петр еще раз рассказал, как все неожиданно произошло, про свой поход в театр, как хорошо его встретили, что ему уже дали роль. Родители были довольны, расспрашивали его. Охотно отвечая на все вопросы, Петр выжидал подходящего момента, чтобы сообщить родителям, что он и Катя собираются подать заявление в ЗАГС. Он уже несколько раз намеревался сообщить об этом решении, но в последний момент ему не хватало духа сделать это: он знал, что мать не одобрит это и сразу возникнет конфликтная ситуация; в то же время он понимал, что назад после покупки обручальных колец пути уже нет.

— Кате ты сообщил уже о том, что тебя приняли в труппу? — Неожиданно поинтересовалась Елизавета Григорьевна.

Петр понял, что момент наступил, когда не сказать уже нельзя:

— Да, мам. Я рассказал ей все. Мы сегодня встречались, и мы решили завтра подать заявление в ЗАГС, — выпалил он, не глядя на мать.

Елизавета Григорьевна находилась в расслабленном благодушном состоянии под влиянием хороших новостей и выпитого шампанского, поэтому сказанное сыном не сразу проникло в ее сознание: улыбка несколько секунд еще задержалась на ее губах, прежде чем ее лицо приняло суровое выражение.

— Давай не будем об этих глупостях говорить сейчас в такой момент, не надо портить этот хороший день, — сердито сказала она. — Боже мой! Только перспектива открылась, и тут же опять разговоры о свадьбе! Да что с тобой происходит, Петр? Ни о какой свадьбе, конечно, речь не может сейчас идти. Ты должен сосредоточиться на театре, чтобы укрепиться в коллективе, занять достойное место.

— Мама, не надо за меня ничего решать, — уставившись в стол, проговорил Петр. — Я уже взрослый человек и имею право принимать самостоятельные решения.

— Хорошо, тогда скажи мне взрослый человек, где ты собираешься жить после свадьбы.

— Мы можем, снимать жилье.

— На которое будет уходить вся твоя зарплата. А, когда Катя уйдет в декретный отпуск, как существовать будете? А когда ты ночью будешь вставать каждый раз к ребенку, как ты на сцену выходить будешь? Ты об этом подумал?

— Зато у меня будет своя семья. Я хочу иметь свою семью.

— Так я же не против семьи, Петя. Только за! Но для этого тебе надо крепко встать на ноги, чтобы потянуть эту ношу.

— Я не хочу обсуждать этот вопрос. Я уже принял решение и изменять его не буду, — сказал Петр, встал из-за стола и ушел в свою комнату.

— А ты, что Вася все молчишь, как будто это не твой сын? — сердито сказала Елизавета Григорьевна мужу.

— Мне кажется, Лиза, что он уже стал взрослым человеком, тебе надо перестать опекать его словно маленького ребенка. Пусть жениться. Катя — хорошая девушка. Возможно, им будет трудно на первых порах, но мы будет им помогать. Не так уж…

— Все, я поняла твою позицию, — недовольно прервала мужа Елизавета Григорьевна. — Давай уноси посуду со стола на кухню.

Оказавшись в своей комнате, Петр сразу плюхнулся на кровать. Некоторое время он прислушивался к разговору родителей, потом взял мобильник и отправил сообщение Кате: «Всё! Сказал матери, что завтра мы подаем заявление в ЗАГС». Почти тут же он получил ответ от Кати: «Молодец! Целую тебя!» и смайлик с сердечком.

Глава 7

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В небольшом зале собрались актеры, участвующие в читке. При появлении Смирнова все встали, а Смирнов занял место во главе стола.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он.

Все сели, Смирнов остался стоять.

— Сегодня, — продолжил Смирнов, — мы проведем первую читку замечательной комедии Вильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь», но перед этим я хотел бы представить наших новых артистов, которых я принял в труппу нашего театра: это Валерию Рыжову (Рыжова встала, присутствующие похлопали ей, и она села) и Петра Данилова (Данилов встал, ему также похлопали, и он сел).

После небольшой паузы Смирнов продолжил:

— Теперь несколько слов о комедии и о Шекспире как о драматурге. Комедия «Сон в летнюю ночь» занимает особое место по нескольким причинам. Я не буду сейчас все их перечислять, а укажу лишь на несколько причин, которые мне представляются очень важными. Первая причина. Считается, что эта пьеса написана Шекспиром примерно в 1595 году. Примерно в то же время, где-то между 1593 и 1595 годами, Шекспиром написана и другая пьеса — «Ромео и Джульетта», в которой, как вы хорошо знаете, молодые люди — влюбленные, гибнут из-за вражды их семей: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте». Комедия «Сон в летнюю ночь» по сюжету имеет ту же самую завязку: двое влюбленных — Лизандр и Гермия, и условия, которые препятствуют их счастью: отец Гермии — Эгей хочет отдать ее замуж за Деметрия. Завязка одна, а исход — разный: «Ромео и Джульетта» — это трагедия, а «Сон в летнюю ночь» — комедия, а автор один — Шекспир. Напрашивается вопрос: как так получилось, что примерно в одно и то же время из одной и той же завязки Шекспир создает и трагедию, и комедию? Точно ответить на этот вопрос мы не можем. В качестве основного предположения можно указать на то, что пьеса «Сон в летнюю ночь» была, как считают, написана Шекспиром для свадьбы влиятельного лица. Понятно, что для такого события подходит только комедия. Можно сделать и другое предположение, например, что Шекспир переживал, что два прекрасных молодых создания — Ромео и Джульетта погибают в его пьесе, а он — автор, ничего не сделал, чтобы их спасти; и чтобы снять тяжкий груз с души придумал другую пьесу, но уже с хорошим исходом. И много других можно делать предположений, но в любом случае точного ответа на этот вопрос мы никогда не узнаем. Но зато мы точно знаем, что придумал Шекспир, чтобы трансформировать трагедию в комедию. В лесу Оберон, царь фей и эльфов, случайно становиться свидетелем разговора между надменным Деметрием и несчастно влюбленной в него Еленой, и решает вмешаться и изменить ход событий; и это вмешательство в конечном счете благополучно разрешает проблемы четырех влюбленных. И вот здесь важным является то, что Оберон встает на сторону Елены, потому что видит, как несправедливо и жестоко с ней обращается Деметрий. Это важно, потому что характеризует Шекспира как драматурга-гуманиста, мы видим, какие человеческие ценности для него важны.

Вторая причина, по которой я считаю, что эта пьеса занимает особое место в творчестве Шекспира, заключена в ее особой художественной ткани, в которой фантазии и реальность, смешиваясь и проникая друг в друга, создают нечто необыкновенное, выходящее за рамки обычного рассудочного мышления; создают особую реальность, основанную на воображении и вдохновении.

Смирнов сделал небольшую паузу и сказал:

— После этого моего небольшого вступления, давайте теперь приступим к читке.

Смирнов сел за стол и началась читка. Рядом с Даниловым, слева от него, за столом сидела Рыжова, которой досталась роль Ипполиты, царицы амазонок и невесты Тезея, а справа от него, — невысокая миниатюрная актриса Воробьева, игравшая роль Гермии, возлюбленной Лизандра, которого исполнял сам Данилов. Когда очередь доходила до Данилова, он, несмотря на все свои усилия успокоиться, все равно испытывал сильное волнение при чтении: ему казалось, что все внимательно прислушиваются к нему, как бы оценивая его способности; каждый раз, заканчивая свою речь, он исподволь бросал взгляды по сторонам — не посмеивается ли кто-нибудь над ним. Рыжова же, напротив, читала очень уверено, казалось, не испытывая вовсе никакого волнения. Кроме того текст, который она озвучивала, было намного меньше по объему, чем у Данилова. К IV действию Данилов подустал.

«Сконцентрируйся, уже немного осталось, надо продержаться», — мысленно сказал он сам себе. Как раз в этот момент наступила очередь Рыжовой, и она начала читать:

В лесах на Крите как-то с Геркулесом

И с Кадмом затравили мы медведя

Спартанскими собаками. Я в жизни

Прекрасней не слыхала ничего:

Все — небо, горы, лес кругом — слилось

В сплошной могучий шум, — я не слыхала

Разлада музыкальней, грома — слаще.

Данилов сосредоточился: приближалась его очередь. Как только Тезей (актер Загорский) произнес:

Друзья, ведь Валентинов день прошел,

А пташки только начали слетаться.

Данилов тут же сказал свою реплику:

Простите, государь!

Дождавшись, когда Загорский закончит свой текст, Данилов прочитал:

Я, государь, не знаю, что ответить;

Во сне иль наяву я — сам не знаю;

И как сюда попал — не знаю тоже.

Но кажется… сказать бы только правду…

Нет, нет, вот как все это было, — вспомнил:

Мы с Гермией пришли сюда; решили

Мы из Афин бежать туда, где б можно,

Афинского закона не боясь…

«Фу-у», — вздохнул про себя облегчено Данилов, прочитав большой кусок. Он знал, что таких сложных кусков до конца пьесы у его персонажа уже не будет, он успокоился и расслабился. «Надо поблагодарить Смирнова за то, что он принял меня в труппу» — подумал Данилов. Он решил, что после окончания читки, он выберет подходящий момент, подойдет к Смирнову и поблагодарит его. Однако, после читки Смирнов сразу ушел вместе с молодым режиссером театра Кротовым. «Ладно, — с сожалением подумал Данилов, — поблагодарю Смирнова в следующий раз».

Когда Рыжова вышла после читки из зала, к ней подошел актер Бреев. Театрально кланяясь Рыжовой, он произнес напыщенным тоном:

— Здравствуйте! Разрешите поздравить, Вас, с зачислением в труппу нашего театра.

— Спасибо, — поблагодарила Рыжова.

— Меня зовут Сергей, и я был бы счастлив стать вашим другом, наставником, если хотите, чтобы провести Вас в таинственный мир театральной жизни и уберечь от многих ошибок, которые так легко сделать начинающей актрисе.

— Спасибо, Сергей, я очень польщена вашим предложением, но предпочитаю обходиться без наставников, — спокойно с улыбкой отвергла предложение Рыжова.

— Что ж, очень жаль, но надеюсь, вы не откажитесь посидеть со мной в каком-нибудь ресторанчике сегодня вечером, просто поболтать и весело провести время.

— К сожалению, вынуждена отказаться: у меня другие планы, — сказала Рыжова и, улыбнувшись, пошла дальше.

К Брееву подошел Свистунов, который наблюдал за разговором, стоя в сторонке.

— Ну что? — спросил он друга.

— Облом, Боря, — сказал Бреев, — но не будем унывать, крепости берутся долгой осадой.

Смирнов привел Кротова в свой кабинет, чтобы обсудить с ним несколько вопросов. Кротов Павел Борисович был приятной наружности молодой человек, тридцати лет, но малообщительный, и, по мнению некоторых актеров, сам себе на уме и высокомерный. В театре большинство спектаклей ставил сам Смирнов, но также он доверял постановку отдельных спектаклей и Кротову. Смирнов считал, что у Кротова есть хорошие задатки, и со временем он может вырасти в хорошего театрального режиссера. Будучи в целом доволен работой Кротова, Смирнов тем не менее замечал, что временами тот ставит успех у публики выше самой художественной ткани спектакля, но считал это издержками молодости, которые с годами пройдут.

Смирнов сел в свое кресло, а Кротов — на стул за соседний стол.

— Паша, — сказал Смирнов, — надо будет посмотреть на репетиции, можно ли взять новую актрису Рыжову в твой спектакль «Зойкина квартира».

— В качестве кого, Евгений Александрович? — удивленно спросил Кротов.

— В качестве Аллы Вадимовны. У нее есть опыт в исполнении этой роли. В резюме она это указала.

— Так на этой роли у нас Сазонова и Воробьева есть, — сказал Кротов.

— Да, знаю я, Паша. Если Рыжова потянет эту роль, если ее исполнение нам понравится на репетиции, то пусть они втроем по очереди и играют ее.

— А зачем нам третий человек нужен, когда два отлично справляются.

— Я хочу увидеть в деле эту актрису, понять ее диапазон, её возможности, но если ты возражаешь, то настаивать я не буду.

— Нет, Евгений Александрович, я, конечно, не возражаю — согласился Кротов, но по выражению его лица было заметно, что он не очень понимал для чего это надо и не очень был доволен этой идеей Смирнова.

Смирнов давал достаточно свободы Кротову в постановке его спектаклей в театре и не докучал мелочными придирками, но последнее слово в утверждении актеров на роль оставалась за ним. Премьера «Зойкиной квартиры» Булгакова в постановке Кротова состоялась в прошлом сезоне; спектакль до сих пор пользовался успехом у зрителей и был несомненной удачей молодого режиссера, поэтому включение в этот спектакль только что принятой в труппу театра актрисы не могло понравиться Кротову; но кроме этой причины, у Кротова была и другая: одной из исполнительниц роли Аллы Вадимовны была актриса Лариса Воробьева, с которой Кротов находился в любовных отношениях. В сравнении с игрой опытной актрисы Сазоновой, исполнение Воробьевой выглядело заметно хуже, поэтому добавление еще одной исполнительницы на роль Аллы Вадимовны могло быть истолковано как неудовлетворенность именно игрой Воробьевой.

— И еще, Паша, у меня есть к тебе одно предложение — сказал Смирнов. — Я хотел бы, чтобы ты поставил у нас в театре в этом сезоне пьесу Островского «Не в свои сани не садись». Что скажешь?

— Если честно, Евгений Александрович, — сказал, скривив губы, Кротов, — то мне не очень хочется ставить пьесу Островского.

— Почему?

— Островский — великий драматург... но меня бытовые темы не очень, скажем так, увлекают.

— А чтобы ты сам хотел поставить?

— Я сам?.. — задумался Кротов. — Ну, например, я хотел бы поставить «Антоний и Клеопатра» Шекспира.

— Знаешь, Паша, я тебе вот что скажу: бессмысленно сравнивать различных драматургов с точки зрения кто лучше, а кто хуже, потому что их пьесы сотканы из различной художественной ткани: у Островского — одна, у Шекспира — другая, у Чехова — третья и так далее; и это хорошо для нас театральных режиссеров, что есть такой богатый разнообразный выбор, и каждый может выбрать пьесу по своему вкусу. Но есть еще одно понятие: индивидуализация персонажа; и если посмотреть с этой стороны, то мы увидим, что ни у одного драматурга нет такой глубокой проработки персонажа, включая характер, поведение, речь, привычки как у Островского. Поэтому, например, актер, который может хорошо сыграть кого-то персонажа из Шекспира, может плохо справиться с персонажем примерно такого же типажа из Островского. А вот, кто хорошо справиться с персонажем из Островского, тот всегда справиться с любым подобным типажом из любой пьесы любого другого драматурга.

— Это очень спорная мысль, Евгений Александрович.

— Вот возьми просто толковый словарь и словарь Даля и сразу почувствуешь разницу. То же самое с Островским. Мельчайшие речевые особенности, особенности мышления, поведения, привычек — все это присутствует в каждом персонаже Островского. Поэтому Островский для развития актерского мастерства играет исключительную роль.

— Я здесь, Евгений Александрович, смотрю не с точки зрения актера, а с точки зрения режиссера.

— А точка зрения режиссера вбирает в себя всё, в том числе и точку зрения актера. Хорошо, ладно, — сказал Смирнов, — оставим эту дискуссию, это слишком большая тема… Ну, смотри, Паша. Я уже начал работу над комедией «Сон в летнюю ночь» Шекспира. Ты понимаешь, что ставить в этом сезоне две пьесы Шекспира мы не будем. А вот Островского в репертуаре нашего театра явно не хватает. Давай договоримся так: ты в этом сезоне поставишь Островского, а в следующем сезоне я тебе дам возможность поставить «Антония и Клеопатру».

— Ладно, если так, то я в принципе согласен, — оживился Кротов. — А почему именно — «Не в свои сани не садись»?

— Знаешь, мне давно хотелось поставить эту пьесу Островского в нашем театре, но никак руки не доходят. Очень душевная пьеса. На мой взгляд, одна из лучших его пьес с хорошей доброй концовкой… Значит, договорились?

— Договорились, Евгений Александрович, — согласился Кротов.

Когда Кротов вышел от Смирнова, он подумал:

«Странный получился разговор. Кто это такая Рыжова, что Смирнов хочет включить ее в «Зойкину квартиру», когда никакой надобности в этом нет. Его любовница?.. Вряд ли». В театре хорошо было известно, что никаких любовниц у Смирнова нет. «Протеже какого-нибудь влиятельного человека? Скорее всего, — решил Кротов. — «Антоний и Клеопатра» в следующем сезоне — это хорошо, хотя странно, что я назвал именно эту пьесу, можно было бы назвать несколько, а потом уже выбрать… и с Островским можно было бы потянуть, а не соглашаться сразу». У Кротова была выработана привычка не принимать никаких важных решений сразу, а только после основательных раздумий. «Меня просит ставить Островского, — с иронией подумал Кротов про Смирнова, — а сам ставит Шекспира; уж тогда бы правильно было бы, чтобы он сам ставил «Не в свои сани не садись», если ему эта пьеса так уж нравится, а я бы — «Антония и Клеопатру». Ну, что сделано, то сделано… Кого выбрать Антонием и кого Клеопатрой?» — мысли Кротова переключились на новую тему, и хотя до пьесы Шекспира ему предстояло сначала поставить пьесу Островского «Не в свои сани не садись», его мысли сразу устремились к более приятному для него: к пьесе Шекспира.

После ухода Кротова Смирнов, сидя в кресле, по привычке скользил глазами по натюрморту на противоположной стене, одновременно раздумывая над разговором с Кротовым. По реакции Кротова он увидел, что идея включить в спектакль «Зойкина квартира» Рыжову тому не понравилась, он также понимал, что у Кротова для этого были основания; и Смирнова мучил вопрос, правильно ли он, Смирнов, поступил, и еще больше его мучил вопрос: почему он так поступил. Собственно эта идея с Рыжовой возникла у Смирнова неожиданно, спонтанно, когда он ехал утром в театр, слушая, как обычно, вполуха рассказы своего водителя Саши. И эта идея ему сразу понравилась, но теперь, после разговора с Кротовом, Смирнов вдруг ясно осознал, что в основе этой идеи лежит его желание угодить Горячеву; и это осознание вызывало у него внутренний дискомфорт.

«Непосредственно я не ставил перед собой задачи: как лучше угодить Горячеву, — анализировал свое поведение Смирнов, — но мое сознание уже работало в этом направлении, отсюда и возникла у меня вдруг идея включить Рыжову в «Зойкину квартиру» — сразу вывести ее на сцену. И какое сознание хитрое, как только Кротов возразил мне, то тут же, без раздумий, появилось объяснение фальшивое: «Для того, чтобы узнать возможности новой актрисы». Так не годиться, Женя, — мысленно сказал сам себе Смирнов, — надо держаться своих принципов».

Горячев стал основным спонсором театра несколько лет назад и сделал за это небольшое время очень много для театра, при этом никаких личных просьб к Смирнову до Рыжовой у Горячева не было. Смирнов всегда старался не думать на тему: почему Горячев стал спонсором театра, был ли в этом какой-то его личный интерес или выгода; для Смирнова было важно лишь то, что это помощь была очень значимой, и что Горячев никогда не вмешивался в дела театра. Теперь же, после личной просьбы Горячева, Смирнов ощутил, что между ними начался какой-то новый период взаимоотношений и, что он должен определиться, как правильно теперь выстраивать взаимоотношения с Горячевым.

«Собственно, Горячев просто попросил меня взять Рыжову в труппу, — рассуждал Смирнов, — ничего больше; я это пообещал и уже сделал. С «Зойкиной квартирой» я, конечно, переусердствовал, опять повел себя как холоп, но ничего ужасного не произошло. Если Рыжова на репетиции покажет себя средненько, то нечего и сыр-бор городить, а если покажет себя хорошо, ну и пусть, получит небольшой аванс; но больше просто не надо давать ей никаких особых преимуществ перед другими, пусть займет то место в труппе, которое соответствует ее таланту».

Это последнее соображение успокоило совесть Смирнова, и он облегченно вздохнул. В этот момент в кабинет заглянул актер Загорский, которого сам Смирнов попросил к нему зайти после читки.

— Евгений Александрович, можно? — спросил он.

— Заходи, Коля, — сказал Смирнов.

Загорский зашел и сел напротив Смирнова. Смирнов встал со своего кресла, вышел из-за стола и пересел на стул рядом с Загорским.

— Коля, Эльвира Витальевна ко мне приходила, — сказал Смирнов.

— Я знаю, Евгений Александрович, — вздохнул Загорский и понуро опустил голову.

Некоторое время мужчины сидели молча, затем Смирнов сказал:

— Коля, могу я тебя попросить… Сейчас я взял в труппу Петра Данилова, ну ты видел его на читке (Загорский в знак согласия кивнул головой)... как бы небольшое шефство взять над ним. Ты же знаешь, как не просто бывает вписаться в новый коллектив. Подскажешь чего-нибудь, поможешь… чтобы парень почувствовал себя в доброжелательной атмосфере, приобрел уверенность.

— Конечно, Евгений Александрович, — сказал оживший Загорский. — Я все понял. Поможем. Не волнуйтесь.

— Спасибо, Коля, — и мужчины пожали друг другу руки.

Глава 8

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Пару дней спустя после разговора с Кротовым Смирнов пришел на репетицию «Зойкиной квартиры» с участием Рыжовой, и, подсев к Кротову, стал наблюдать за происходящим на сцене действием. Это была особая дополнительная репетиция, проходившая уже поздно вечером и состоящая только из эпизодов, в которых действующем персонажем была Алла Вадимовна (Рыжова) — таких эпизодов было два: первый, когда хозяйка квартиры Зоя (Плотицына), используя плохое денежное положение Аллы, уговаривает ее участвовать в качестве манекенщицы в показах новых платьев клиентам в вечернее время, что предполагало и оказание услуг и иного рода клиентам мужчинам; второй эпизод, когда клиентом оказывается Гусь (Загорский) — коммерческий директор треста тугоплавких металлов, и одновременно любовник Аллы, и между ними происходит неожиданная встреча в Зойкиной квартире и бурное выяснение отношений.

Наблюдая за игрой Рыжовой, Смирнов отметил одну особенность в первом эпизоде. Когда Зоя в исполнении актрисы Плотицыной Эльвиры Витальевны укоряет Аллу за тон: «Э, нет Аллочка, так нельзя! Именно все дело в тоне! Мало ли кто кому должен. Если бы вы пришли ко мне попросту и сказали — дела мои паршивы, мы бы вместе подумали, как выпутаться… Но вы пришли ко мне как статуя… Я, мол, светская дама, а ты портниха… Ну, а раз так, так что же с портнихи спрашивать?» — а Алла отвечает ей: «Зоя Денисовна, это вам показалось, честное слово. Просто я настолько была подавлена своим долгом, что не знала, как вам смотреть в глаза», — то ответ Аллы обычно исполнялся актрисами как раскаяние, как чистосердечное извинение; так было и у Сазоновой, и у Воробьевой; у Рыжовой же было иначе: никакого раскаяния или прощения вовсе не чувствовалось, а ее речь скорее напоминала какую-то формальную отговорку типа: «может, что-то я и неправильно сделала, но не надо придавать этому большое значение», — произнесенную быстрым голосом без всяких эмоций.

«Такое исполнение Рыжовой, — подумал Смирнов, — необычно, и в какой-то мере более соответствует холодности и жесткости с какой булгаковская Алла Вадимовна обходится с Гусем во втором эпизоде».

Еще большее впечатление на Смирнова произвела игра Рыжовой во втором эпизоде, особенно в тот момент пьесы, когда Гусь предлагает Алле деньги, а она отказывается.

Г у с ь. Бери, но только оставайся!

А л л а. Нет, ни за что!

Г у с ь. А, теперь!.. Когда ты в моих кольцах, ни за что!.. Ты посмотри на свои пальцы!

И в этот момент и Сазонова, и Воробьева — в роли Аллы Вадимовны — срывали, в соответствии с ремаркой Булгакова, кольца с пальцев и со словами: «Нате! Нате!..» — бросали их на пол. Рыжова же поступила иначе: она никуда не торопилась и ничего не срывала, а, вытянув перед собой левую руку, полюбовалась кольцами, затем медленно сняла одно кольцо с пальца, и не бросила кольцо на пол, а демонстративным плавным жестом руки, разжав пальцы, уронила его, и также демонстративно и не спеша поступила с другим кольцом, и выразительно сказала: «Нате!» Даже бывалый артист Загорский с таким удивлением заворожено следил за этими ее действиями, что немного запоздал со своей ремаркой: «К черту кольца! Отвечай, ты пойдешь со мной или нет?»

Этот момент заметила Плотицына Эльвира Витальевна, зоркие глаза которой никогда не упускали из вида Загорского, поэтому на последнюю в эпизоде реплику Рыжовой, обращенную к ней: «Зоя Денисовна, мне очень жаль, что я была причиной скандала… Туалет я вам верну…» — она ответила по тексту пьесы: «Я вам его дарю за глупость, идиотка!» — но при этом слово «идиотка» было сказано как-то особенно с чувством.

— Что думаешь, Паша? — спросил Смирнов Кротова, когда оба эпизода были сыграны.

— На мой взгляд, — сказал Кротов, — вполне приемлемый уровень.

— Я тоже так считаю, — сказал Смирнов, — тогда выпускай ее на сцену.

— Вместо Воробьевой, значит? — без особой радости сказал Кротов.

— А что делать? Если третьего человека добавляем, значит, кто-то должен подвинуться. Воробьева выйдет в следующий раз — ничего страшного.

— Хорошо, Евгений Александрович, — сказал Кротов.

Смирнов ушел, а Кротов попросил свою помощницу передать Рыжовой, чтобы она сейчас подошла к нему. Кротов не со всеми моментами в исполнении Рыжовой был согласен, но он посчитал, что с ролью она неплохо справляется, а местами ее игра производит впечатление, и спектакль она точно не испортит. Кроме того он чувствовал симпатию к ней, и дело было не просто в том, что Рыжова была красивой девушкой, его притягивало к ней что-то другое, что он точно определить не мог. Кроме того, Кротов был уверен, что за Рыжовой стоит кто-то влиятельный, а дружба с влиятельными людьми может быть очень полезной, считал Кротов.

Через несколько минут Рыжова подошла к Кротову.

— Павел Борисович, мне сказали, что нужно подойти к вам.

— Да, присаживайтесь, пожалуйста, — сказал Кротов.

Рыжова села на кресло, оставляя между собой и Кротовым два свободных кресла.

— Садитесь ближе, не бойтесь я вас не съем, — сказал Кротов.

Рыжова пересела на одно место ближе.

— Ваше исполнение роли Аллы Вадимовны мне понравилось, — начал разговор Кротов спокойным негромким голосом, — у меня есть некоторые замечания, но сейчас я о них говорить не буду. Я… — тут неожиданно Кротов перестал говорить, потому что увидел, что в зале появилась Воробьева. Рыжова повернула голову, чтобы посмотреть, что вдруг прервало речь Кротова; она увидела невысокую пухлощекую девушку, которая подняла левую руку, а правой — постучала по часам на левой руке, сигнализируя, по-видимому, Кротову, что время поджимает; Рыжова вспомнила, что эта девушка на читке пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь» играла Гермию — возлюбленную Лизандра. Кротов кивнул Воробьевой и поднял три пальца вверх, что означало, что через три минуты он закончит.

— Так, на чем я остановился? — спросил Кротов Рыжову, возвращаясь в разговор.

— Вы остановились на том, — улыбаясь, сказала Рыжова, — что вам понравилось мое исполнение роли Аллы Вадимовны.

— Да, — начал Кротов и хотел дальше сказать: «В целом было не плохо», но вместо этого неожиданно для самого себя он сделал небольшую паузу, а потом сказал: — Мне понравилось ваше ледяное спокойствие.

Он посмотрел на Рыжову, а она в ответ доброжелательно ему улыбнулась.

— Я, как режиссер-постановщик спектакля «Зойкина квартира», принял решение выпустить вас на сцену через два дня в моем спектакле, — с какой-то торжественностью объявил Кротов, а потом более мягко добавил, — так что готовьтесь к дебюту и не подведите меня.

— Я никогда не подвожу людей, которые в меня верят, — твердым голосом с чувством сказала Рыжова.

— Хорошо! На этом тогда и закончим, — сказал Кротов.

Кротов и Воробьева вышли из здания театра и сели, в стоявшую недалеко на парковке, небольшую машину Киа Пиканто, недавно купленную Кротовым. Уже несколько месяцев Воробьева жила в однокомнатной квартире Кротова, и в театре с интересом ожидали, чем этот союз закончится.

— Уже поздно, скоро магазины закроются, — сказала Воробьева.

— Успеем, — сказал Кротов.

Они заехали в супермаркет, купили, как обычно, пиццу, несколько пакетов сока и еще кое-какую мелочь, и вернулись в машину.

— Я так и не поняла, для чего еще третий человек нужен, — сказала Воробьева, когда они отъехали от супермаркета.

— Я же тебе уже объяснял — это идея Смирнова.

— Я поняла, что это его идея, но для чего?

— Это только Смирнов знает для чего, и — Кротов сделал паузу, — через два дня у нее будет дебют.

— Значит, вместо меня? — удивилась Воробьева

— Да.

— А почему это? Почему ты не защитил меня? — обиженно надула губы Воробьева.

— О-о, Лара, только не начинай! Я устал уже за целый день и не хочу эту ерунду слушать.

— Что значит ерунда, Паша? когда это касается меня!

— Объясняю еще раз: тебя не снимают с этой роли, она остается за тобой, и в следующий раз на сцену выйдешь ты.

— Тогда почему ее выпускают вместо меня, а не вместо Сазоновой?

— Да потому что сейчас твоя очередь, а Смирнов хочет ее выпустить побыстрее, что неясного?

— Это ты сейчас так говоришь, а потом останутся только Сазонова и она, а меня снимут.

— Я — режиссер-постановщик этого спектакля, и никто тебя не снимет без моего решения. Хватит уже из мухи делать слона!

— Ты говорил, что любишь меня. Я этого не чувствую, Паша: ты сегодня в театре ни разу не взглянул на меня.

— Мы в театр приходим не любовью заниматься, а делать свое дело.

— А я тебя и не прошу заниматься любовью в театре, я просто хочу ощущать, что ты любишь меня, но я этого не ощущаю.

— Ощущаю, не ощущаю… Можешь не выносить мне мозг после трудного рабочего дня.

— Могу, останови машину, я выйду, — обиделась Воробьева.

— Ну ладно, хватит уже, — миролюбиво сказал Кротов, — давай, воробышек, не будем сориться. Мир? — Кротов протянул Воробьевой правую руку, левой, удерживая руль.

— Ты бываешь, Паша, очень грубым, — сказала Воробьева.

— Хорошо, я не прав, извини.

— Ладно, — сказала Воробьева и пожала руку Кротова.

Кротов и Воробьева сидели на кухне и ели пиццу. Воробьева запивала соком, а Кротов из своей большой кружки запивал чаем.

— Кто это такая, Рыжова, откуда она взялась? — спросила Воробьева.

— Представления не имею, — сказал Кротов. — Что ты так о ней беспокоишься? Смирнов тебе в своем спектакле дал одну из главных ролей, роль Гермии. Это означает, что он тебя ценит. Беспокоиться тебе не о чем.

— Думаешь?

— Конечно. Кроме того я буду ставить в этом сезоне пьесу Островского «Не в свои сани не садись», там я тебе дам тоже главную роль Авдотьи Максимовны.

— О, спасибо! — обрадовалась Воробьева. — Островский «Не в свои сани не садись» — что-то знакомое, но ничего не помню.

— Вспомнишь. На следующей неделе читку уже проведем.

— Что-то ты раньше ничего не говорил мне про Островского?

— Да это тоже идея Смирнова. Он предложил мне поставить пьесу Островского «Не в свои сани не садись» в этом сезоне. Странный он какой-то. Есть огромное количество пьес, более интересных для публики. Мне иногда кажется, что он живет в каком-то своем мире, совершенно оторванном от действительности.

— В любом случае, Паша, тебе не надо спорить со Смирновым, он тебя ценит, дает тебе возможности ставить спектакли.

— Да, ты, у меня, воробышек, — стратег.

— Да, — улыбнулась Воробьева и состроила рожицу.

Через два часа, лежа на спине в кровати, со спящей рядом с ним Воробьевой, Кротов вспоминал свой разговор с Рыжовой: ее слова, ее взгляд. Кротов чувствовал, что после их короткого разговора между ними образовалась какая-то связь, какое-то взаимное притяжение, и он одновременно и боялся этого притяжения, и был безмерно рад, что оно возникло.

Глава 9

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Валентина Андреевна, мать Кати Савельевой, хозяйничала на кухне — Савельевы сегодня в гости ожидали Петра Данилова, готовился праздничный стол. Несколько дней назад Катя и Петр подали заявление в ЗАГС, и родители Кати обязательно хотели отметить это событие вместе с молодыми. На кухню зашел Михаил Викторович — глава семейства.

Михаил Викторович был колоритный мужчина. Он был не только довольно высоким: один метр восемьдесят пять сантиметров, но в то же время и достаточно полным, и на фоне невысокой (один метр шестьдесят два сантиметра) и очень даже стройной для пятидесятилетнего возраста жены, он выглядел гигантом. По характеру он был очень добрый и, кроме того, что любил хорошо поесть, временами он любил и побалагурить, особенно в периоды застолья.

Михаил Викторович подошел к кухонному столу, на котором уже стояли различные блюда, и взял кусочек осетрины из селедочницы, который тут же отправил в рот.

— Ну что ты делаешь, Миша?! — сказала, заметив это, Валентина Андреевна.

— Валюша, только один кусочек, — виновато улыбнулся Миша.

— Теперь появилось свободное место — нехорошо, — укоризненно сказала жена, — немного подождать не можешь, что ли?

Она стала поправлять куски осетрины на тарелке, чтобы привести все в порядок.

— Все, все — ухожу, — сказал Михаил Викторович.

— Достань скатерть, пожалуйста, и постели на стол, и переноси все отсюда в комнату. Тарелки расставь на столе; ложки, вилки, ножи разложи — ребята уже сейчас придут. Катя, сказала, что придут в восемь вечера, а сейчас уже без четверти восемь.

— Понял! Сейчас все сделаем, мадам.

После того как Михаил Викторович выполнил задание: достал и постелил скатерть, перенес подготовленные блюда из кухни и расставил их на столе, достал и расставил тарелки, разложил столовые приборы, — он еще раз посмотрел на свою работу и, не удержавшись, взял кусочек нарезанной буженины и быстро положил его в рот. И это было очень своевременно, потому что в комнату как раз вошла Валентина Андреевна, оглядев, как все расставлено на столе, она похвалила мужа:

— Вот, это ты молодец!

Михаил Викторович в ответ просто улыбнулся жене застенчивой улыбкой, но ничего не сказал: он не успел еще прожевать буженину, а выдать свой проступок он совсем не хотел.

Петр и Катя знакомыми улицами подходили к Катиному дому.

— Может цветы купить? — остановился Данилов и показал на цветочный магазин рядом с домом. — А то я иду без всего, неудобно.

— Пошли — потянула его за руку Катя. — Ничего не надо покупать, мы и так опаздываем, родители уже ждут.

Они поднялись на седьмой этаж, и Катя позвонила в квартиру. Дверь открыл Михаил Викторович.

— Привет, Па! — сказала Катя, войдя в прихожую

— Привет, Катюш! — улыбнулся ей отец.

Когда в прихожую зашел Петр, лицо Михаила Викторовича буквально засияло, он каким-то стремительным движением приблизился к Петру и обхватил его своими могучими руками со словами:

— Вот он, мой дружочек!

Объятия были такие быстрые и сильные, что Петр только успел сказать:

— Здравствуйте, Ми…

— Ты что, Миша?! — воскликнула Валентина Андреевна. — Задавишь парня!

— Отец, отпусти, жениха задавишь! — тут же пришла на помощь Катя.

— Во, какие вы, женщины, — сказал Михаил Викторович, выпуская из объятий Петра. — Обнять человека не дадут.

— Да, что с тобой случилось, Миша? — укоризненно, но с улыбкой сказала Валентина Андреевна мужу, а потом, мягко двумя руками прикоснувшись к плечам Данилова: — Здравствуй, Петя!

— Здравствуйте, Валентина Андреевна, — улыбнулся Петр.

Во главе стола села Валентина Андреевна, по левую руку от нее — Михаил Викторович, по правую руку от нее — Петр, а рядом с ним — Катя. После легкой закуски, последовало основное блюдо: мясное рагу с картошкой и овощами. Валентина Андреевна лично положила Петру такую порцию, что его тарелка была заполнена до самых краев. Хозяева активно интересовались, как Петр себя чувствует на новой работе — интересно ли ему в театре. Петр ел и охотно отвечал на вопросы. Когда Валентина Андреевна увидела, что рагу у Петра уже заканчивается, она тут же принесла ему добавку, и как он не отнекивался, все равно положила ему в тарелку почти такую же большую порцию, как и первая.

Разговор за столом постепенно перешел от первых впечатлений Петра о театральной жизни к основному вопросу — о свадьбе.

— Где свадьбу отмечать думаете? — спросила Валентина Андреевна.

— Да, мы вот думаем с Катей, но пока не решили еще,— сказал Петр.

— В ресторане или может быть в кафе, — сказала Катя.

— А сколько народа планируете?

— Да не планируем мы, мам, еще ничего, — призналась Катя, — свадьба в середине января — до свадьбы еще около полутора месяцев.

— О, это время быстро пролетит, и глазом моргнуть не успеешь; уже сейчас надо думать — сказала Валентина Андреевна. — Молодежи-то сколько хотите пригласить?

— Человек десять, наверное, — сказал Петр.

— Значит, получится около ста десяти, — сказал Михаил Викторович.

— Ста десяти? — удивленно переспросил Петр.

— Ну да, по пятьдесят родственников с каждой стороны и десять молодежи — итого сто десять, — резюмировал Михаил Викторович.

— У нас не будет столько родственников, — улыбнулся Петр.

— Ой, кого вы слушаете! Миша, — сказала Валентина Андреевна, — прекрати ребятам голову морочить, мы о серьезных вещах говорим, а тебе все шуточки.

— У нас родственников, — сказал Петр, — десять человек максимум наберется, а то и того меньше.

— Ну, тогда будет человек тридцать, максимум сорок, — такую свадьбу мы можем и здесь в квартире сыграть, — сказал Михаил Викторович.

— Ты, что, Пап?! Я в ресторане хочу, — сказала Катя.

— В ресторане — хорошо, а дома — лучше: захотел поспать сразу прилег и никуда ехать не надо. Вы, кстати, где будете ночевать после свадьбы? — спросил Михаил Викторович.

— Мы? — спросила Катя.

— Ну да, вы — ты и Петр. Я-то знаю, где я буду ночевать.

Катя посмотрела на Петра:

— Где мы будем ночевать?

— Я не знаю, — смутился Петр.

— Ну что, ты, к ребятам пристал, они сами решат, где будут ночевать, — заступилась Валентина Андреевна.

— А чего тут решать, — сказал Михаил Викторович, — у нас трехкомнатная квартира, у Кати большая хорошая спальня.

— А я не против, — сказал Петр. — Мне у вас очень нравится. Мы могли бы с Катей здесь жить… Я имею в виду, пока мы не купим квартиру.

В комнате установилась тишина.

— А мы с отцом тортик купили, — улыбнулась Валентина Андреевна, наконец, прервав молчание, — можно, наверное, убирать тарелки и чаю попьем?

— Да, хорошо, — сказала Катя и стала помогать матери уносить тарелки.

Через сорок минут, распрощавшись с гостеприимными хозяевами, Данилов покинул квартиру Савельевых, — Катя вышла провожать его в холл к лифтам. Здесь влюбленные обнимались и целовались, пока не прибыл безразличный к человеческим страстям лифт и не разлучил их.

От дома Савельевых до дома Даниловых было десять минут ходьбы. Данилов прошел этот путь быстрым шагом, зная, что мать и так будет недовольна его поздним приходом.

Когда Данилов зашел в квартиру, мать ждала его в кресле в большой комнате, отец уже спал. Петр заранее предупредил ее, что после театра зайдет к Савельевым. Он подошел к ней, нагнулся и поцеловал ее в лоб.

— Что так долго, Петя? — сказала она усталым голосом.

— Сидели за столом, разговаривали, — так получилось.

— Как Валентина Андреевна?

— Нормально, тебе привет передала.

— Спасибо. Кушать будешь что-нибудь?

— Да ты что? Я объелся на два дня вперед, — улыбнулся Петр.

— Чем тебя угощали?

Петр стал рассказывать, как его хорошо встретили у Савельевых, какой был стол, потом, чтобы избежать вопросов матери о том, какие вопросы о свадьбе обсуждались, он сказал:

— Ну, все, мам, пойду спать, а то завтра рано вставать.

— Иди, конечно.

— Спокойной ночи, мам.

— Спокойной ночи.

Петр ушел в свою комнату, а Елизавета Григорьевна осталась сидеть в кресле. Она представила, как радуются Валентина Андреевна и Михаил Викторович, что их дочь выходит за ее сына. «Конечно, а чего им не радоваться», — подумала она. Она ничего не имела против родителей Кати и против самой Кати, она знала, что они неплохие люди, но не такого брака хотела она для своего сына, совсем не такого. Теперь планы ее рушились, и она понимала, что ничего сделать уже нельзя: дальнейшее противостояние с сыном привело бы к разрушению тех близких семейных и духовных связей, которые между ними сложились, привело бы к отчуждению между ними. «Раньше надо было думать», — корила себя Елизавета Григорьевна, но как она могла предвидеть, что из детских симпатий и привязанностей вырастет такая сильная любовь. «Катя — хорошая девушка, но простая, — думала она. — Не такая нужна Пете жена. Сейчас они молодые, а потом? О чем он с ней будет говорить: что покупать? что надеть? Петя — артист, ему нужна не простая женщина, не парикмахер, а такая жена с кем можно что-то серьезное обсудить, посоветоваться. Сейчас, в этом возрасте, Петя ничего в жизни еще не знает, неопытен, не может увидеть последствий своих действий, — но исправить уже ничего нельзя». Елизавета Григорьевна вспомнила, каким хорошим и послушным ребенком был ее сын. «Как бы хорошо было, если бы и взрослым Петя остался таким же послушным и прислушивался бы к моим советам» — вздыхала она.

Уже приближалась полночь, а Елизавета Григорьевна все сидела и сидела в своем кресле.

Глава 10

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В тот же вечер, когда Данилов пришел в гости к Савельевым, Горячев приехал на свидание к Рыжовой. Горячев поднялся на пятый этаж и позвонил. Рыжова открыла дверь и впустила его в квартиру. Как только Горячев снял куртку и повесил ее в прихожей, Рыжова сказала:

— А у меня новость, Слава!

— Да? Какая?

— У меня послезавтра дебют, — похвасталась Рыжова

— Вот, как?! Интересно! — удивился Горячев, и пошел в ванную комнату вымыть руки. — И в каком же спектакле? — спросил он, выйдя из ванной и направляясь в большую комнату.

— «Зойкина квартира» по Булгакову в постановке Кротова Павла Борисовича.

— Очень хорошо, отлично! — сказал Горячев, направляясь к спальне: ему не терпелось заняться сразу «делом».

— Ты, надеюсь, придешь? — спросила Рыжова.

— Видишь ли, — прервал свое движение к спальне Горячев, — я не приду, я не могу.

— Ты не придешь на мой дебют?! — удивилась Рыжова.

— Извини, Лера, но я не могу.

— Объясни, пожалуйста, по какой причине ты не можешь, — спокойно и холодно сказала Лера.

— Послушай, не обижайся, — сказал Горячев, — Я два раза уже смотрел эту постановку.

— И что? Ты не можешь прийти в третий раз, чтоб посмотреть на мой дебют?

Горячев понял, что разговор затягивается и предложил:

— Хорошо, давай сядем, и я объясню тебе ситуацию.

Они присели на диван, Горячев положил свою руку на руку Леры, Лера убрала его руку.

— Послушай, — сказал Горячев, — я являюсь основным спонсором театра. Ты думаешь, почему тебя так быстро приняли в труппу, потому что я попросил об этом художественного руководителя. Дальше. Два раза я смотрел «Зойкину квартиру» еще в прошлом сезоне, если я приду третий раз, то все, ну, если не все, то многие поймут, что я пришел именно на твой дебют, а я совершенно не хочу афишировать наши отношения.

— То есть, из-за того, что кто-то может подумать, что мы с тобой любовники, ты не хочешь посмотреть мой дебют на сцене, который бывает раз в жизни? — пытливо глядя в глаза Горячева, спросила Лера.

— Как ты не можешь понять, — не глядя на Рыжову, говорил Горячев, — что мне как спонсору неудобна эта ситуация, кроме того у меня есть семья, я должен и о ней подумать.

— То есть, ты подумал о себе, о своей репутации спонсора, о своей семье, но забыл подумать только обо мне?

— Что, значит, забыл? если я тебя устроил в этот театр, если тебе сразу дали возможность дебюта на сцене — это все не считается?

— Да, наверное, без твоей рекомендации меня бы не взяли в труппу, но с чего ты взял, что мне дают возможность дебюта, только благодаря тебе, а не потому, что режиссеру понравилось мое исполнение. Сам режиссер-постановщик Кротов мне об этом сказал. И почему бы тебе не хвастаться своими заслугами, а прийти в театр и посмотреть мой дебют, может быть, и мои заслуги ты тогда увидишь.

— Бог мой, Лера! Я не против твоих заслуг, я уверен, что тебе дали возможность дебюта не просто так, но есть понятие репутации, и я должен о ней заботиться, и не смешивать личные дела и театральные.

— А я, Слава, такой человек, который ставит личные отношения выше всех остальных, и в принятии решений исхожу из личных отношений, прежде всего, несмотря на все остальные.

— Ну, хорошо, могут же, Лера, у нас быть разные подходы к каким-то вопросам, давай не будем все усложнять, а просто пойдем в спальню.

— Нет, раз ты не придешь на мой дебют, я ни в какую спальню с тобой сегодня не пойду. Поезжай домой.

— Ты серьезно это?

— Да, серьезно. Раз ты не хочешь выполнить мое желание, значит, и я тогда не хочу выполнять сегодня твое желание.

— Нормально это? — обиделся Горячев. — Чего тебе не хватает? Я купил тебе трехкомнатную квартиру, обставил ее мебелью, которую ты сама выбрала, дарю дорогие подарки, устроил тебя в театр, — что не так?

— Мне надо, чтобы ты относился ко мне как к любимому человеку, — голос Леры звучал спокойно, но твердо и жестко, — и не боялся, что скажут о нашей любви посторонние люди. Трехкомнатную квартиру я у тебя не просила, ты сам предложил мне ее. Можешь забрать ее обратно, со всей своей мебелью и своими подарками.

Горячев молчал, молчала и Рыжова.

— У меня есть жена и дети, — спокойным негромким голосом произнес Горячев.

— Никак это не мешает тебе прийти на мой дебют, — так же спокойно и негромко ответила Лера.

В комнате снова воцарилось молчание.

— Хорошо, — наконец сказал Горячев, — я приду на твой дебют, раз это так для тебя важно.

Лера повернулась к Горячеву, протянула к нему руки, и они крепко обнялись.

Через час Костя вез Горячева домой. Думая о Лере, Горячев поймал себя на мысли о том, что он все больше и больше попадает в зависимость от нее: соглашается под ее напором на поступки, которые могут привести его к большим проблемам. «Нельзя нарушать выработанные и проверенные практикой принципы, — думал Горячев, — к добру это не приведет». Но в то же время Горячев чувствовал, что порвать с Рыжовой сейчас, он не в состоянии. Обычно в его отношениях с женщинами происходило так, что чем дольше продолжалась связь, тем меньше желания встречаться он испытывал. «Может со временем так и произойдет, и моя зависимость от нее пройдет», — думал Горячев, но никакой уверенности в этом он не чувствовал.

Черный внедорожник Горячева ехал на предельно разрешенной скорости по крайней левой полосе из трех, крайняя правая полоса была выделенной. На каком-то отрезке дороги внедорожник нагнал машину, которая также ехала по крайней левой полосе, но очень медленно — около сорока километров в час, при том, что правая полоса рядом с ней была свободная. Костя подъехал вплотную под самый зад этой машины и прогудел долгим гудком, чтоб водитель машины уступил дорогу, но машина по-прежнему продолжала ползти впереди внедорожника.

— Да объезжай его просто справа, — не выдержав, сказал Косте, наконец, Горячев. Костя перестроился на правую полосу, поравнялся с машиной, опять дал долгий гудок и, опустив стекло, сказал несколько непечатных слов в адрес водителя, обогнал машину и снова занял крайнюю левую полосу.

— Вы, видели этого пенсионера, который за рулем сидел? — спросил Костя Горячева.

— Да, — сказал Горячев, который на самом деле даже не посмотрел в сторону машины, которую они обогнали.

— И зачем только таким старым хрычам разрешают садиться за руль! — все возмущался еще некоторое время Костя.

Через полчаса они уже приехали.

Семья Горячева: жена Юлия, четырнадцатилетний сын Егор и младшая восьмилетняя Даша ужинали, когда Горячев вошел в квартиру.

— Папа приехал, — закричала Даша и первая выбежала в прихожую встречать отца.

Горячев повесил на вешалку куртку, поднял дочь на руки, поцеловал ее в пухлые щечки и опустил на пол.

— Мы ждали, ждали тебя, а потом решили ужинать, — сказала подошедшая Юлия.

— Ну, правильно. Я же тебя предупредил, что, наверное, задержусь.

Горячев поцеловал жену, крепко пожал руку сыну и прошел в гостиную, совмещенную с кухней.

— Здравствуйте, Вячеслав Алексеевич, сейчас будете ужинать? — спросила Галина, женщина средних лет, работающая у Горячевых кухаркой.

— Здравствуй, Галь. Да сейчас, — сказал Горячев.

— Все, тогда разогреваю, — сказала Галина.

Как только Горячев через некоторое время занял свое место во главе овального обеденного стола из массива дерева на восемь персон, Егор тут же пожаловался:

— Па, мама мне не разрешает идти на день рождения к Вите Широкову.

— Почему, Юль? — спросил Горячев.

— Потому что вечно он с этим Широковым в какие-то истории попадает. То драку в школе затеют, то хлебом в столовой кидаются, — сказала Юля.

— Это был не хлеб, а кусок котлеты, — сказал Егор. — И не Витька первый начал.

— Егор, ты в восьмом классе уже, котлетами можно кидаться максимум до третьего класса, — сказал Горячев.

— То есть я могу кидаться котлетами еще? — спросила Даша

Все засмеялись.

— Нет, моя радость, — сказала Юлия дочери, — тебе не надо кидаться котлетами, это нехорошо.

— Так что насчет дня рождения: можно мне пойти или нет? — спросил Егор.

— Давай так договоримся, — сказал Горячев, — если ты мне пообещаешь, что день рождения будете отмечать спокойно, без всяких приключений ненужных, то я и мама тебе разрешим пойти. Да, Юль? — спросил Горячев жену.

— Слабо мне вериться в это, — сказала Юлия, — но раз отец разрешает, я не буду возражать.

— Ура! — спасибо, Па! Все будет нормально, без приключений.

— Когда день рождения у твоего друга — завтра? — уточнил Горячев

— Нет, послезавтра.

— Ты сегодня языками занимался? — поинтересовался Горячев.

— Да, — ответил Егор. — Французским и английским.

— А немецким почему не занимался?

— Преподаватель заболел, придет только на следующей неделе, — сказала за Егора Юлия.

— А я вообще не знаю, зачем я столько языков учу? У нас в школе никто столько не учит, — пожаловался Егор.

Горячевы нанимали трех частных репетиров французского, английского и немецкого языка и для Егора, и для Даши, которые занимались с ними три раза в неделю.

— Никогда не ориентируйся на общую массу, — сказал Горячев. — Идти надо всегда своим индивидуальным путем. Английский, Немецкий, Французский — это основные европейские языки, если выучишь их — будет отлично. Потом, можно добавить Итальянский и Испанский.

— Ты сам-то Пап, сколько языков знаешь? — спросил Егор.

— Я знаю только английский… ну, немного французский.

— Вот, видишь, а меня заставляешь три языка учить!

— И что? У меня не было возможности учить три языка, а у тебя есть, так что радуйся этому.

— Да что толку их учить, — сказал Егор, — скоро изобретут такие чипы, что вставишь их в голову, и сразу будешь говорить на всех языках свободно.

— Знаешь, Егор, никогда не руководствуйся гипотетическими рассуждениями, потому что может быть то, что кажется тебе очень возможным в ближайшем будущем, произойдет на самом деле очень не скоро, если вообще произойдет когда-нибудь, и, наоборот, то, что может казаться маловероятным или делом далекого будущего, может произойти в самое ближайшее время. Вот когда изобретут такие чипы, о которых ты сказал, и начнут вставлять людям в голову, вот тогда мы и подумаем освобождать тебя от занятия языками или нет. Понятно?

— Понятно, Па, — вздохнул Егор.

Юлия стала рассказывать Горячеву, как она сходила на собрание родителей для второклассников. Вспоминая свое сегодняшнее пребывание у Рыжовой в квартире, и сравнивая его с ощущениями, которые испытывал он сейчас у себя дома, сидя за столом со своей женой и детьми, Горячев подумал: «Я из одного мира... попал в другой мир. И как эти миры могут сосуществовать друг с другом?»

Глава 11

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

За день до дебюта Рыжовой Горячев позвонил Смирнову, поговорил на обычные темы, а потом сообщил, что придет завтра на спектакль «Зойкина квартира». Эта новость быстро распространилась по театру и дошла до Кротова.

«Так вот кто стоит за Рыжовой», — подумал Кротов. В отличие от Смирнова, который постоянно общался с Горячевым, Кротов лишь однажды обмолвился с ним парой слов: Смирнов на премьере «Зойкиной квартиры» в прошлом сезоне подвел Кротова к Горячеву, представил его, и Горячев похвалил его постановку, а Кротов поблагодарил его в ответ. После этого Горячев каждый раз при встрече с Кротовым узнавал его и пожимал ему руку, но в разговор не вступал.

Новость, что Горячев снова придет на постановку «Зойкиной квартиры» и мысль, что это связано с Рыжовой, взбодрили Кротова, он почувствовал прилив энергии — он вдруг ощутил начало нового периода его жизни; это была именно не мысль, не результат какого-то размышления или анализа, или даже фантазии, какие возможности перед ним теперь открываются; оно не принимало даже никакой словесной или образной формы, — это было чистое ощущение. Он не думал ни о каком новом периоде своей жизни, и если бы кто-то спросил его в тот момент, не считает ли он, что теперь он вступает в новый период своей жизни, что перед ним открываются новые возможности, то Кротов только бы улыбнулся этому смешному предположению. Он не осознавал, что вступает в новый период своей жизни, — он ощутил это.

Горячев терпеливо смотрел на сцену, его мало интересовало происходящее на сцене действие, и дело было не в том, что он уже два раза видел эту постановку, даже если бы он смотрел совершенно новую постановку абсолютно новой неизвестной ему пьесы, то его бы все равно интересовали только те сцены, в которых бы играла Рыжова; знать, что она выйдет на сцену, и смотреть кого-то другого еще, он уже не мог: все остальные в этом случае для него не имели никакого значения. Чем ближе приближалось появление на сцене Рыжовой, тем все большее волнение охватывало его. «Чего я так волнуюсь, — мысленно говорил сам себе Горячев, пытаясь успокоить себя, — как будто это у меня дебют на сцене». Волнение, которое все более охватывало Горячева, происходило из-за его опасений — которые даже, может быть, он и сам не осознавал, — что любой провал Рыжовой на сцене, или даже какая-нибудь досадная ее ошибка, неизбежно привели бы к девальвации ее образа для него. Он наделил ее такими достоинствами и совершенствами, что в глубине души боялся, как бы ее неудача на сцене не разрушила этот сложившийся образ у него.

Ожидание выхода Рыжовой на сцену тянулось невыносимо долго для Горячева, но как только, наконец, он услышал, как Аметистов на сцене убеждает Зою предложить Алле Вадимовне работу манекенщицы, он радостно вздохнул: « Ну, все, вот сейчас Лера появится», — и она появилась! Горячев почувствовал жар на своих щеках, сердце его бешено забилось… Когда все сцены с участием Рыжовой, наконец, закончились, и волнение Горячева улеглось, он подумал: «Больше никогда не пойду на спектакли с ее участием, так и до инфаркта недалеко».

Когда, после окончания спектакля, артисты стали выходить на поклон, Горячев с радостью отметил для себя, что выход Рыжовой сопровождался громкими и продолжительными овациями. «Ну и, слава богу, дебют удался», — подумал Горячев.

Когда после дебюта Рыжова зашла в свою гримерку, она увидела на своем столе букет из двадцати пяти красных роз. К обертке букета была прикреплена записка. Отсоединив записку, Рыжова прочитала: «Восхищен! Слава». Рыжова улыбнулась. В дверь гримерки постучали.

— Заходите, — сказала Рыжова.

В гримерку зашел Кротов.

— Павел Борисович?! — удивилась Рыжова, которая ожидала увидеть Горячева.

— Я пришел, Лера, поздравить вас с удачным дебютом, — сказал Кротов. — Ваше исполнение было ярким и запоминающимся.

— Спасибо, Павел Борисович, — сказала Лера. — Я благодарю, вас, за то доверие, которое вы мне оказали.

— Ну, что же хорошо, будем теперь тесно сотрудничать, я полагаю.

— Я буду очень рада участвовать в ваших постановках, — сказала Рыжова.

Обменявшись еще несколькими фразами с Рыжовой, Кротов покинул гримерку.

Через полчаса Кротов вместе с Воробьевой уже ехали домой. Воробьева была не в духе и сидела молча, демонстративно отвернувшись к окну.

— Чего ты насупилась, Лара? — спросил Кротов.

Воробьева промолчала. Однако через некоторое время она повернулась к Кротову и сказала:

— Для чего ты к Рыжовой заходил в гримерку?

— Откуда ты знаешь, — усмехнулся Кротов.

— Знаю.

— Я поздравил ее с дебютом и похвалил ее за хорошую игру.

— Для этого не обязательно было заходить в гримерку, — с усмешкой, скривив губы, сказала Воробьева, — в любом другом месте при встрече с ней ты мог это сделать.

— Я что-то не пойму, — сказал Кротов, — в чем ты меня подозреваешь? Что здесь такого, если я зашел в гримерную, чтобы похвалить начинающую актрису за хороший дебют в моей постановке?

Воробьева не стала продолжать разговор и опять отвернулась к окну. Некоторое время они ехали молча.

— Пиццу, воробышек, будем покупать? — миролюбиво спросил Кротов

— Да, — сказала Воробьева.

Горячев ехал с Костей домой после спектакля. Он не стал заходить к Лере в гримерную и лично поздравлять ее, а просто послал ей букет роз, и сейчас он думал, не обидится ли Лера на это. «Я обещал ей приехать на дебют и приехал. Послал ей цветы, — вполне достаточно. Она должна понять, что какие-то другие мои действия просто вызвали бы ненужные ни мне, ни ей кривотолки, — думал Горячев. — Впрочем, кто ее знает, может и обидится. Ну и пусть пообижается немного. Главное, что она хотела, я сделал — приехал на дебют, всё остальное — это мелочи».

Игра Рыжовой удивила Горячева: он предполагал и надеялся, что она неплохо сыграет свою роль в спектакле, но действительность превзошла все его ожидания. Это и радовало его и одновременно вызывало у него опасения. Он хотел скрытных и незаметных для других отношений с Лерой. Теперь, когда выяснилось, что Лера обладает актерским талантом, скрыть такие отношения будет намного сложней, если, вообще, возможно. В отношениях между мужчиной и женщиной кто-то один из них должен быть лидером, — считал Горячев. Только такой союз может быть прочным. Если же лидеров сразу двое, то прочность такого союза, по мнению Горячева, — весьма сомнительна. «Было бы лучше, — подумал Горячев, — если бы я промолчал на первом свидании о своей возможности устроить ее в театр. Но, что сделано, то сделано».

Когда Горячев приехал домой, то дети уже спали.

— Что так поздно, Слава? — устало спросила Юлия.

— Конец года приближается, а к концу года всегда возникают какие-нибудь проблемы, которые нужно срочно решать, — сказал Горячев.

— Вот ты разрешил Егору пойти на день рождения к Широкову, а он там напился.

— Как напился? — встревожился Горячев.

— Вот так, — сказала Юлия, — пришел веселый, какой-то возбужденный. Посмотрела, как он ходит, и вижу, что у него какая-то шатающаяся походка, подозвала его к себе, а от него сильный запах вина идет. Я его спрашиваю: «Ты что спиртное пил?», он говорит: «Нет», но я вижу и чувствую, что «да».

— Ты меня напугала. Я подумал, что он совсем пьяный пришел, — сказал Горячев.

— Еще не хватало, чтоб он совсем пьяный пришел, — сказала жена.

— Ну, ты так сказала: «Напился», — что я подумал совсем пьяный. Ну ладно, я сейчас с ним поговорю, — сказал Горячев.

— Сейчас не надо, Слав, он уже спать лег. Завтра поговоришь.

— Ладно, завтра разберусь, — согласился Горячев.

— Вот эти сборища компаниями по вечерам меня очень волнуют, надо их как-то пресечь. До хорошего они не доведут.

— Я понял, — сказал Горячев, — я с ним завтра поговорю.

Поздно ночью, лежа в кровати со спящей рядом с ним женой, Горячев вспоминал свой поход в театр на дебют Рыжовой, ее игру, особенно ту сцену, где она картинно снимает с руки кольца Гуся и медленно роняет их. «Да, с такой девицей мне будет поладить не просто, но оно того стоит», — подумал он.

После дебюта Рыжова добралась до своей квартиры ближе к полночи. Первым делом она поставила цветы в большую вазу. Затем наполнила ванну, разделась и блаженно погрузилась в нее. Она знала, что сегодня она одержала большую победу, и реакция зрителей была тому подтверждением. Теперь в театре перед ней открываются самые лучшие перспективы. Думая о Горячеве, о том, что он ради осторожности побоялся прийти и поздравить ее лично, она лишь улыбнулась этой его боязни. «Надо давать мужчине немного свободы в мелочах, чтобы добиваться своего в главном» — подумала она. Потом Рыжова вспомнила про посещение ее гримерной Кротовым. Когда Кротов вдруг неожиданно зашел, Рыжова сразу почувствовала, что за этим стоит нечто большое, чем простое желание похвалить ее, и сейчас она над этим задумалась. Кротов не производил впечатление бабника, и как успела уже узнать Рыжова, у него были прочные отношения с Воробьевой, которая проживала у него в квартире и была фактически его гражданской женой. По своему опыту Рыжова знала, что если мужчина проявляет интерес к женщине, то либо он сразу пытается пригласить женщину на свидание, либо говорит комплименты, либо пытается завести дружеские отношения с ней. Кротов не сказал ничего лишнего, кроме того, что мог сказать режиссер, когда видит хорошее исполнение. Никакого заигрывания со стороны Кротова не было. Но, тем не менее, Рыжова чувствовала, что было нечто большее в его приходе и в поведении, чем обычное поздравление дебютантке. И тут Рыжовой вдруг пришла в голову мысль: « А, может быть, он считает меня любовницей Горячева, и хочет выслужиться перед ним, и как-то это в дальнейшем использовать?» То, что по театру распространялись слухи, что Горячев приедет на спектакль из-за нее, Лера знала, также мог это слышать и Кротов. «Да, — пришла к твердому выводу после размышлений Лера, — его приход ко мне в гримерную связан именно с Горячевым. Он думает, что я его любовница, что, впрочем, так и есть. И для него это является важным. Ну и отлично, мне от этого только лучше».

Лера понежилась еще какое-то время в ванной, затем вылезла, вытерлась большим полотенцем, накинула халат и пошла на кухню. Там она немного перекусила, достала бутылку красного полусладкого вина, налила полбокала, не спеша выпила, и отправилась в спальню.

Глава 12

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Смирновы пришли первыми на день рождения Гусева. В просторной и длиной прихожей — Гусевы жили в сталинском доме на улице Трофимова, где прихожие казались огромными по сравнению с современными, потолки были выше трех метров, а мусоропровод находился прямо на кухне, — их встретили и приветствовали радушные хозяева. Смирнов вручил букет цветов Марии Федоровне.

— Постой, постой, — сказал Гусев, — день рождения у меня, не у нее.

— Подожди, и тебе будет подарок, Дима, — сказал с улыбкой Смирнов, снимая куртку, а Гусев помог Лидии Егоровне снять пальто.

Смирнов достал из сумки книгу в подарочной упаковке и со словами:

— А вот и тебе подарок от нас, — вручил ее Гусеву.

Гусев снял обертку:

— О, большое спасибо, — Ван Гог!

У Гусевых была четырехкомнатная квартира. Непосредственно в прихожую выходили две комнаты: спальня Гусевых и гостиная. Из гостиной, кроме выхода в прихожую, можно было попасть еще в две небольшие комнаты. В ожидании Аникиных мужчины расположились в спальне, а женщины вели свои беседы на кухне, заканчивая подготовку к столу.

Спальня была достаточно большой комнатой. Кроме большой кровати, располагавшейся сразу слева у двери, в ней находились: стенка, стоявшая вдоль правой стены, стол, телевизор, пара стульев и кресло. На полу был постелен ковер. Кресло Гусев уступил гостю, а сам сел на стул рядом. Около окон у батареи и около балкона лежало и стояло множество деревянных существ: лошади, драконы, змеи, ящерицы и просто какие-то сказочные существа. У Гусева было хобби: он находил в лесу или в парке интересные деревяшки, кого-либо напоминающие, немного их обрабатывал, а затем покрывал лаком.

— Как тебе удается в лесу эти разные коряги находить? — удивился Смирнов. — Я бы и не смог заметить что-нибудь интересное — просто прошел бы мимо.

— Это потому, что ты, Женя, не нацелен на такой поиск изначально. Если бы ты был нацелен, то тоже находил бы, — сказал Гусев. — Под что глаз заточен, то человек и находит. Но знаешь, что меня иногда удивляет, что много есть людей, которые ничего не ищут, хотя по обязанности вроде должны искать.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Смирнов.

— Ну вот, смотри, Жень, — Гусев, раскрыл подарочную книгу с картинами Ван Гога, которую все еще держал в руках, пролистал ее, и, найдя нужную страницу, показал ее Смирнову. — Вот известная картина Ван Гога «Прогулка заключенных», написанная им в 1890 году, в тот год, в котором он и умер.

— Да, знаю я эту картину, очень известная, — согласился Смирнов.

— Ну, так вот, эта картина Ван Гога является копией гравюры «Острог» Гюстава Доре, и это всем любителям Ван Гога хорошо известно. И если почитать комментаторов этой картины, а я здесь имею в виду не таких простых людей как я, а музейных работников, искусствоведов, одним словом — специалистов; так вот, если почитать их комментарии о том, какие изменения внес, по их мнению, Ван Гог по сравнению с гравюрой Доре… то в основном все повторяют одно и то же: добавил цвет, отдалил заднюю тюремную стену, в заключенном — на переднем плане, возможно, изобразил себя, судя по цвету волос, по-другому тени написал, — ну и, примерно, это все. А на самом деле, если внимательно сравнить эти две работы, то отличий гораздо больше. Во-первых, сразу бросается в глаза то, что у одного жандарма, или сыщика, крайнего слева, пропала правая нога, — вместо ноги осталась какая-то культя. У Доре тоже правая нога полностью не показана, но видно, что она скрывается за левой ногой, а у Ван Гога — просто культя, без всякого продолжения. Жалко, что у меня нет сейчас этой гравюры Доре под рукой, чтобы ты лучше понял, но потом, можешь в интернете посмотреть.

— Да я тебя верю, Дима, — улыбнулся Смирнов тому, с каким увлечением рассказывал Гусев.

— Во-вторых, — продолжил Гусев, — если посчитать по головам всех заключенных, то у Ван Гога на одного больше, чем у Доре. Одного заключенного он добавил среди заключенных — вдоль левой тюремной стены. Спрашивается: а зачем?

— Да, зачем? — поинтересовался Смирнов.

— У Доре тридцать два заключенных, у Ван Гога — тридцать три. Предположу, что ему важно было именно это количество.

— То есть ты намекаешь на Иисуса Христа? — спросил Смирнов.

— Именно так, — ответил Гусев. — Ван Гог — точный копировальщик, он не ошибся в счете, а сделал это намеренно.

— А как быть с правой ногой? — улыбнулся Смирнов.

— С правой ногой сложнее, — сказал Гусев. — Ответа на этот вопрос у меня нету, но укажу на следующее. Крайний справа сыщик на картине повернут к зрителям таким ракурсом, что у него видна только одна нога. А сыщик, который в центре, повернут к остальным в четверть оборота. Мне кажется, что для Ван Гога все эти три человека составляли одно целое, один неразрывный ансамбль, где по краям он по какой-то только ему известной причине разместил «одноногих», смотрящих на заключенных, а в центре «двуногого», смотрящего в сторону от заключенных. Причем, крайне левого сыщика Ван Гог вообще написал без лица.

В квартиру позвонили.

— Наконец, Аникины пришли, — сказал Гусев и вышел встречать гостей.

После приветствий и подарков, Аникины подарили Гусеву красивую рельефную пивную кружку из керамики ручной работы и мужской одеколон, Гусев спросил жену:

— Ну что, мать, будем садиться уже за стол?

— Конечно, чего еще ждать, все уже пришли, — сказала Мария Федоровна.

— А Бори с женой не будет? — поинтересовался семьей сына Гусевых Смирнов.

— Нет, они завтра приедут. Мы решили сегодня Диминых друзей только собрать, а завтра — уже отдельно родственников, — пояснила Мария Федоровна.

— Понятно, — сказал Смирнов.

Гости стали проходить в гостиную, где уже был накрыт праздничный стол. Именинник сел во главе стола, справа от него — мужчины: рядом Смирнов, затем Аникин; слева — женщины: Мария Федоровна, Лидия Егоровна и жена Аникина — Алла Владимировна. Мария Федоровна и Лидия Егоровна были одногодки и недавно отметили свои пятидесятилетия, а Алла Владимировна была на три года младше. Несмотря на незначительную разницу в возрасте Алла Владимировна внешне выглядела существенно моложе: Мария Федоровна и в еще большей степени Лидия Егоровна уже располнели, тогда как Алла Владимировна сохранила стройную фигуру, модно одевалась и чисто по внешнему виду трудно было ее отличить от женщин в районе тридцати пяти-сорока лет.

По стопкам была разлита водка, по бокалам — шампанское.

— Ну что, мать, скажи тост, — сказал Гусев Марии Федоровне.

— Нет, я не буду говорить первый тост, пусть Евгений Александрович лучше скажет.

Смирнов встал и сказал:

— Что же друзья, сегодня мы отмечаем Диме две пятерки — пятьдесят пять лет. Казалось, совсем недавно отметили пятидесятилетие, а вот уже пятьдесят пять. Дорогой друг, я желаю тебе здоровья, творческого долголетия, чтобы ты всегда оставался пытливым искателем истины, чтоб твой выдающийся талант актера был всегда востребован, чтоб ты оставался простым и честным человеком, таким, как я тебя знаю. Будь здоров!

— Спасибо, Женя! — сказал Гусев, чокнулся сначала со Смирновым, а затем со всеми остальными.

День рождения шел по обычному сценарию. Мария Федоровна наготовила различных салатов, начиная от классического оливье и заканчивая какими-то экзотическими салатами с креветками; традиционно на столе было: красная и белая рыба, селедка под шубой, заливное, холодец, нарезаны различные виды сервелата, ветчины, на отдельной тарелке лежали свежие помидоры и огурцы, а в другой посуде рядом — маринованные.

Смирнов только первую стопку водки выпил до дна, а затем пил понемногу. Аникин пил чуть больше — по полстопки. Сам же именинник пил свою стопку каждый раз до дна. На просьбы Марии Федоровны не пить по полной, говорил:

— Мать, чего ты волнуешься, мы и не пьем особо.

— Вижу, как ты не пьешь, — сердилась Мария Федоровна.

Перед горячими блюдами объявили перерыв и мужчины переместились на большой диван в прихожую. В центре сидел Аникин справа от него — Гусев, а слева — Смирнов.

— Не кажется ли тебе, Женя, — сказал Аникин, — что ты как-то немного с устаревшим подходом относишься к комедии «Сон в летнюю ночь», что после работы Яна Котта «Шекспир — наш современник» надо внести определенные коррективы в наше понимание этой комедии.

— Не кажется, Юра. Никакого особого впечатление на меня эта работа Котта не произвела. Я — режиссер, я вижу только те действия, которые прописаны в пьесе Шекспира и больше ничего. А Котт развивает свое видение того, что на самом деле скрыто в комедии Шекспира, по его мнению, и на основе этого своего видения, хочет совершенно сместить акценты пьесы, и вместо светлой комедии, получить нечто непристойное, основанное на низменных началах. Животное начало присутствует, несомненно, в каждом человеке, также как и духовное начало. Между ними есть противоречие, и происходит определенная борьба. К чему эта борьба приводит, показывают конкретные действия людей в пьесе. И я как режиссер смотрю только на эти конкретные действия, то есть на результаты борьбы между этими началами, и если кто-то их хочет переписать эти результаты, то это будет уже совсем другая пьеса. И тогда вместо сочинения Шекспира, мы бы получили сочинение Маркиза де Сада.

— Правильно ли я тебя понимаю, — сказал Аникин, — что ты признаешь только классическую форму спектакля и исключаешь всякое новаторство, потому что оно ведь, с твоей точки зрения, меняет действие.

— Я считаю, что классическая форма — это такая постановка, которая полностью нацелена на то, чтобы раскрыть ту художественную ткань, которая содержится в самой пьесе. Но я также считаю, что режиссер может существенно видоизменять исходную структуру, но тогда надо писать: не пьеса такого-то автора, а по мотивам пьесы такого-то автора. И здесь режиссер берет на себя в той или иной степени функции сценариста. В результате получается новое произведение. Вот до того как ты пришел сегодня с Аллой Владимировной, Дима мне очень хорошо объяснил, как Ван Гог, делая копию произведения одного автора, не помню как его зовут…

Гусев, который во время всей дискуссии Смирнова и Аникина находился в блаженном полусонном состоянии после выпитого, не открывая глаз, подсказал:

— Гюстав Доре.

— Да, Гюстав Доре, спасибо, Дима. Так вот, произведение Ван Гога очень близко к произведению Доре, но все равно это уже другое произведение, потому что, во-первых, наполнено другим дополнительным смыслом, и, во-вторых, имеет иную художественную ткань.

— Так, мужчины, садимся за стол, — позвала Мария Федоровна.

Празднество подходило к концу: горячее было съедено, Гусев был заметно пьян. Аникин затеял дискуссию со Смирновым на тему: нужен ли сегодня Маяковский. Гусев, который до этого совершенно не вмешивался в этот спор, а с блаженной пьяной улыбкой лишь прислушивался к спорящим, вдруг неожиданно встал и громко продекламировал:

Мой стих дойдет,

но он дойдет не так,–

не как стрела

в амурно-лировой охоте,

не как доходит

к нумизмату стершийся пятак

и не как свет умерших звезд доходит.

Мой стих

трудом

громаду лет прорвет

и явится

весомо,

грубо,

зримо,

как в наши дни

вошел водопровод,

сработанный

еще рабами Рима.

— Браво, Дима! — воскликнул Смирнов.

— Ну все, я убираю бутылку, — сказала Мария Федоровна.

Она встала и взяла недопитую бутылку водки со стола

— Куда, мать, оставь! — сказал Гусев.

— Нет, ты уже пьян, — непреклонно сказала Мария Федоровна.

Аникин, с улыбкой наблюдавший за сценой между супругами, сказал:

Мария, бедная Мария!

Не знаешь ты, какого змия

Согрела на груди своей!

Мария Федоровна унесла бутылку на кухню.

— Давайте споем, — предложила Лидия Егоровна. — Давай, Алла!

У Аллы был красивый голос, и обычно на подобных застольях она пела, а остальные подпевали.

— Что будем петь? — спросила Алла

— Клен ты мой опавший, — сказал Гусев.

Алла запела, остальные подпевали.

Клен ты мой опавший, клен заледенелый,

Что стоишь нагнувшись под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел.

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,

Утонул в сугробе, приморозил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,

Не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,

Распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же кленом,

Только не опавшим, а вовсю зеленым.

И, утратив скромность, одуревши в доску,

Как жену чужую, обнимал березку.

Потом спели еще несколько песен. Опять Алла пела, остальные подпевали. Все они были — одно поколение, они понимали, что большая часть жизни уже прожита, и им было грустно от этого, но это была светлая грусть.

Глава 13

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Кротов сидел в кабинете Смирнова и терпеливо ожидал его реакции на список актеров и актрис, которых он отобрал для постановки спектакля Островского «Не в свои сани не садись». Напротив каждого персонажа пьесы стояли две фамилии — первого и второго исполнителя, однако, напротив Авдотьи Максимовны стояли фамилии трех актрис: Сазонова, Воробьева, Рыжова.

— Паша, то исключение, которое мы сделали для Рыжовой в «Зойкиной квартире», — это именно исключение, поэтому из этой троицы: Сазонова, Воробьева, Рыжова надо оставить кого-то двоих. Рыжова себя очень хорошо показала в роли Аллы Вадимовны, но здесь совсем другой персонаж, поэтому мне кажется более надежным — оставить Сазонову и Воробьеву.

— Я предлагаю, Евгений Александрович, на этом начальном этапе оставить их троих, а потом в ходе репетиций уже отобрать двоих.

— Хорошо, Паша, я не возражаю, — согласился Смирнов.

— Сегодня мы проводим первую читку, — напомнил Кротов.

— Я помню, я подойду, — сказал Смирнов.

Когда Кротов вышел, Смирнов подумал про Кротова: «Какие-то проблемы у него, что ли, с Воробьевой?» Смирнов, как и все в театре, знал, что Кротов живет вместе с Воробьевой, поэтому ему показалось странным, что Кротов написал три фамилии, и еще более странным, что он не принял его предложения оставить двоих — Сазонову и Воробьеву. Сазонова была опытной актрисой, и Кротов не мог не понимать, что лишней может быть кто-то из двоих: либо Воробьева, либо Рыжова. Однако эта мысль недолго занимала Смирнова: он слишком хорошо знал, как легко возникают и распадаются союзы в театральной среде, чтоб предавать этому вопросу большое значение.

Данилов спешил на читку, он видел, что времени осталось в обрез. Когда он поднимался по лестнице на этаж, где находился зал, в котором должна была проходить читка пьесы Островского «Не в свои сани не садись», он вдруг увидел, что по лестнице на тот же этаж спускается Смирнов, — и он был один. «Вот удачный момент, чтобы поблагодарить Смирнова за то, что он принял меня в труппу театра, — сразу пришла в голову Данилова мысль, но потом он тут же подумал: — Уже две недели почти прошло, как меня приняли; глупо будет это выглядеть, если я сейчас, с таким опозданием, подойду к нему и скажу: — Спасибо, Евгений Александрович, что вы приняли меня в труппу».

Когда на лестничной площадке перед входом на этаж пересеклись их пути, Данилов просто почтительно сказал:

— Здравствуйте, Евгений Александрович!

— Здравствуйте, — автоматически ответил Смирнов, думавший о чем-то своем.

Данилов пропустил Смирнова вперед, а потом пошел за ним.

Кротов сидел во главе стола, ожидая прихода Смирнова, чтобы начать читку пьесы Островского «Не в свои сан не садись». Когда в зал зашел Смирнов, все встали, чтобы приветствовать его. Смирнов подошел к Кротову, пожал ему руку, и присел на стул рядом. Данилов в это же время быстро занял место рядом с Воробьевой, которое она ему заранее заняла.

— Ну, что же, все в сборе, давайте начнем, — сказал Кротов. — Сегодня у нас первая читка пьесы Александра Николаевича Островского «Не в свои сани не садись». По нашей традиции Евгений Александрович сейчас нам расскажет о пьесе, и приступим к читке.

Кротов сел, а Смирнов встал и начал свое выступление:

— Пьеса Александра Николаевича Островского «Не в свои сани не садись» замечательна по нескольким обстоятельствам. Во-первых, Это первая пьеса Островского, которая была поставлена на театральной сцене. Это не первая написанная пьеса, но первая поставленная на сцене. Произошло это в Москве 14 января 1853 года на сцене Малого театра, и именно с этой пьесы начался блестящий театральный путь нашего выдающегося драматурга. Уже в ней, в этой пьесе, в полной мере представлены все грани его таланта. В этом небольшом вступительном слове я не буду говорить о всех гранях, а остановлюсь только на одной выдающейся его особенности. Сильной чертой Островского как драматурга была индивидуализация персонажей пьесы. Понятно, что в любой пьесе у всех драматургов присутствует в той или иной степени индивидуализация персонажей, без этого не может существовать пьеса; но та индивидуализация, та степень индивидуализации, которую мы видим у Островского, — она уникальна. Особенности речи, поведения, характеров схвачены с необычайной точностью. И за этим его уникальным качеством стоял не только его талант, но и огромная работа. Островский был знатоком русского языка. Также как и Владимир Иванович Даль он записывал пословицы, поговорки, собирал слова и выражения. Он работал над составлением своего словаря русского народного языка. Эту работу он не закончил, но вся эта работа не пропала, и ее можно встретить и в современном большом академическом словаре, и в малом академическом словаре русского языка, ну и, конечно же, в самих пьесах Островского. Островский любил наблюдать за поведением людей, делал соответствующие записи — все это позволяло ему создавать колоритные персонажи, разнообразно и интересно выстраивать действие. Эта уникальная индивидуализация персонажей ставит очень сложную задачу перед всеми, собравшимися здесь, — сказал Смирнов, обводя рукой всех сидящих за столом, и отдельно посмотрев на Кротова. — Придется хорошенько всем поработать… Ну, и последнее, что я хочу сказать, — продолжил Смирнов, — пьеса «Не в свои сани не садись» важна еще также потому, что она заканчивается положительно. Очень легко было закончить ее и трагическим финалом. На мой взгляд, благоприятное завершение драматического произведения, где речь идет о судьбе героев, это для драматурга всегда более тяжелая задача, чем трагический финал, и в данной пьесе Островский очень хорошо с ней справился. И еще добавлю один момент, который я чуть не забыл. Иногда встречается такое мнение, что пьесы Островского, написанные в позапрошлом веке, сегодня уже устарели, жизнь, мол, стала иной. На мой взгляд, применительно к театральному искусству, никакая пьеса не может устареть, если она касается важнейших сторон жизни человека: и в частности, вопросов любви и верности. Если это тема раскрыта глубоко, с хорошо прописанными персонажами, с живыми человеческими чувствами и страданиями, с противоречиями в отношении главных героев, то историческая форма, не только не является недостатком, с точки зрения, якобы устаревания пьесы, наоборот, она является достоинством, потому что, вне исторической конкретной формы никаких живых художественных образов создать нельзя. Поэтому пьесы Островского, Чехова, Шекспира, Ибсена, Теннесси Уильямса и многих других выдающихся драматургов будут жить вечно.

Смирнов сел на свое место и началась читка. В отличие от своей первой читки Данилов теперь не чувствовал никакого особого волнения. Он подружился с артистом Загорским, и тот ему сказал после одной из репетиций, что он, Петр, делает ошибку, что сразу старается играть роль очень хорошо. После того, как Петр удивился, Загорский объяснил, что всякое начало не может быть идеальным, что к хорошему исполнению надо прийти, то есть совершить определенный путь. Поэтому для начала надо просто постараться хорошо выучить текст, на репетиции расслабиться и произносить его с тем пониманием, которое есть, передвигаться в обычном своем темпе; но при этом прислушиваться к советам товарищей, к указаниям режиссера; и тогда постепенно будет сформировываться более правильное понимание, и Петр сам начнет исправлять погрешности в своей игре; причем будет делать это моментально, не раздумывая, на уровне подсознания.

У Данилова была роль Бородкина, поэтому он вступил в пьесу в явлении втором первого действия, которое представляло из себя в основном диалог между Бородкиным и Маломальским Селиверстом Потапычем, которого играл Гусев. Данилов с выражением и уверено читал свою роль. Особенно хорошо, ему показалось, он сыграл следующее место:

— Вы не думайте, Селиверст Потапыч, чтобы я польстился на деньги, или там на приданое, ничего этого нет; мне что приданое, бог с ним, потому у меня и своего довольно; а как, собственно, я оченно влюблен в Авдотью Максимовну. Стараюсь об ней, примерно, не думать — никак не возможно, потому это сверх моих чувств. Поверите ли, Селиверст Потапыч, сядешь это вечером дома к окну, возьмешь гитару собственно как для увеселения, такая найдет на тебя тоска, что даже до слез.

В третьем явлении первого действия Данилов был не очень загружен, поэтому больше обращал внимание на игру Загорского в роли Русакова Максима Федотыча, особенно ему понравилось следующее место:

Б о р о д к и н. Конечно, Максим Федотыч, главная причина, как сами Авдотья Максимовна, как им человек понравится

М а л о м а л ь с к и й. Это он… так точно.

Р у с а к о в. Врете вы оба! Статочное ли дело, чтоб поверить девке, кто ей понравится!.. Известно, дело девичье — глупое… Девку долго ли обмануть!.. Ветрогон какой-нибудь, прости господи, подвернется, подластится, ну, девка и полюбит; так ее и отдавать без толку?.. Нет, это не порядок: пусть мне человек понравится. Я не за того отдам, кого она полюбит, а за того, кого я люблю. Да, кого я полюблю, за того и отдам. Да я год буду смотреть на человека, со всех сторон его огляжу. А то как девке поверить? Что она видела? Кого она знает?.. А я сват, недаром шестьдесят лет на свете живу, видал-таки людей-то: меня на кривой-то не объедешь.

Во втором действии Данилову понравилось, как он и Воробьева в роли Авдотьи Максимовны сыграли в явлении четвертом следующее место:

А в д о т ь я М а к с и м о в н а. Да ты, Ваня, не сердись! Я тебе все расскажу, ты сам рассудишь. За меня теперь сватается благородный. Какой красавец собой-то, какой умный! Любила я тебя , ты знаешь, а уж как его полюбила, я и не знаю, как это словами сказать. Увидала я его у Анны Антоновны, на прошлой неделе… Сидим это мы с ней, пьем чай, вдруг он входит… Как увидела я этакого красавца, так у меня сердце и упало; ну, думаю, быть беде. А он, как нарочно, такой ласковой, такие речи говорит.

Б о р о д к и н. Знаем мы эти речи-то. Они хороши, пока вы их слушаете. Бывало сидишь в лавке, вечера-то ждешь не дождешься, вся душа изомрет, и то, и другое передумаешь, что тебе сказать-то, а как придешь — и слова не выговоришь. А скажется слово, так от сердца, что душа чувствует; а у них речи ученые — говорят одно, а думают другое. Видимое дело, что ему твои деньги нужны; нешто б он не нашел невесту помимо тебя.

Явление тринадцатое в третьем действии Данилову понравилось полностью. После читки к Данилову подошел Загорский пожал ему руку и сказал:

— Молодец! Прогресс заметен.

После этой похвалы Данилов тут же позвонил Кате и полчаса рассказывал ей про читку.

Глава 14

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Двенадцатого декабря Горячев приехал вечером на свидание к Рыжовой и провел у неё один час; и сейчас, беседуя с Лерой — они сидели рядом на диване в гостиной — он намеревался уже встать (его тело уже двинулось вперед) и сказать свое обычное: «Ну все, поеду», как Рыжова неожиданно спросила:

— А как мы вообще праздники будем отмечать, Слава?

— Праздники?! — как-то задумчиво сказал Горячев и откинулся обратно на спинку дивана.

— Ну да, праздники: Новый год, Рождество.

— Видишь ли, — говорил Горячев, не глядя в сторону Леры, — я обычно с семьей уезжаю в середине декабря в Швейцарию и возвращаюсь в середине января.

Лера посмотрела на Горячева — на лице Горячева была виноватая улыбка.

— То есть ты со мной вообще ничего отмечать не будешь?

— Не знаю. Мне трудно менять наш обычный семейный распорядок, потому что надо будет придумывать какие-то объяснения.

— Тебе трудно будет придумывать объяснения, — медленно повторила слова Горячева Рыжова, многозначительно покачивая головой. — Но тебе не трудно оставить меня одну на праздники. Когда ты, кстати, собираешься улетать?

— Пятнадцатого декабря, — сказал правду Горячев с обреченностью человека, решившего испить чашу позора до дна.

— То есть ты приходишь ко мне, ложишься со мной в кровать, все время говоришь, что любишь меня, и при этом ни слова не говоришь, что уже через несколько дней собираешься бросить меня на месяц одну. Если бы я не спросила, ты, наверное, из самолета бы мне сообщил, что вынужден был улететь. Да, Слава?

— Ну, хорошо, я не прав. Ну что теперь делать? — сказал Горячев.

— Это ты сам должен подумать, что тебе теперь надо делать.

— Послушай я не мальчик, которому нечего делать? как только бегать за юбками. У меня сложился определенный распорядок в жизни, и наши с тобой отношения должны вписаться в этот распорядок, а не ломать его.

— Я не признаю никаких отношений, — спокойным холодным тоном говорила Рыжова, — если нет взаимного уважения между людьми; а это означает, что не один человек должен вписываться в жизненный распорядок другого, а обсуждать такие вещи между собой.

— Ну, давай обсуждать, — предложил Горячев.

— Что теперь здесь обсуждать, если все у тебя уже решено? Ты не думаешь обо мне и не учитываешь мои интересы, а просто хочешь, чтобы я вписывалась в твой жизненный распорядок. Я не собираюсь вписываться ни в какие распорядки, которые мне навязывают.

— Ну, и что мы будем теперь делать? — спросил Горячев?

— Ничего не будем делать. Вычеркни из своего распорядка «секс с Рыжовой» и живи спокойно дальше, и не морочь голову ни себе, ни мне.

— Что у тебя за дурацкая привычка, Лера, не искать каких-то приемлемых вариантов, а сразу рубить с плеча.

— Вот как?! Ты же вроде у нас Александр Македонский, разрубающий узлы, а теперь, оказывается, — это я.

Горячев и Рыжова сидели некоторое время молча.

— Хорошо, — первым прервал молчание Горячев, — смотри, я предлагаю такой компромиссный вариант: я сегодня попробую договориться, чтобы жена с детьми полетела пятнадцатого декабря, а я пока останусь здесь в Москве. Отмечу с тобой католическое рождество и перед Новым годом улечу в Швейцарию к семье. Если же не получится договориться, то я улечу, как и запланировано, пятнадцатого; но взамен обещаю тебе, что мы вместе с тобой тоже совершим путешествие в любое место, которое ты выберешь. Как тебе такое предложение? — спросил Горячев.

Рыжова сидела молча, оставив вопрос без ответа.

— Ну что ты молчишь, Лера? — сказал Горячев

— Не знаю, Слава, — сказала Рыжова, — я не готова тебе сейчас чего-то ответить. Поезжай домой, поговори с женой, после тогда и поговорим.

— Ну, хорошо, я поехал, — сказал Горячев.

Он встал с дивана и направился в прихожую, Лера тоже вышла проводить его.

— Все, пока, — сказал Горячев и поцеловал Леру. — Я позвоню.

— Ладно, — сказала Лера.

Горячев сидел в машине и раздумывал над сложившейся ситуацией. «Если она поедет одна с детьми, то одной ей будет тяжело, — думал о жене Горячев. — А почему одна? Егор вполне может ей помочь, он уже не маленький, а через две недели и я подъеду. И, вообще, в принципе в конце года могут возникать действительно какие-то серьезные проблемы, которые нельзя переложить на заместителей. Предлог вполне реальный… Или, может быть, вообще ничего не говорить ей, а просто сказать Лере, что договориться не получилось, и мне придется лететь пятнадцатого декабря... Может мне вообще не следовало ничего Лере обещать… Моя зависимость от нее все время растет, становится все больше и больше… Не надо из-за девки терять голову… Однако, все же следовало мне, конечно, раньше поставить ее в известность о своих планах… А может точку поставить в наших отношениях? И сразу все проблемы решаться, и голова не будет болеть от этих вечных вопросов «что делать?»»

Мысли Горячего ходили по кругу: вначале одно решение ему казалось хорошим, но он потом находил в нем недостаток, и мысль его переходила к следующему решению, и все повторялось снова и снова. Когда Горячев доехал до дома, никакого определенного решения он так и не смог выбрать, и поэтому решил действовать по ситуации.

Во время ужина Юлия обратила внимание, что её муж был необычайно задумчив.

— Что-нибудь случилось, Слава? — спросила она.

— Да, есть определенные проблемы на работе, — ответил Горячев

— Что-нибудь серьезное?

— Дело в том, что, наверное, я не смогу полететь с вами пятнадцатого.

— Ты что, Па? — сказал Егор, — как мы без тебя поедем?

— А что случилось? — сказала Юлия.

— Вопрос, который обязательно надо решить до конца года, — сказал Горячев, — до пятнадцатого числа решен не будет, а я хотел бы поучаствовать в его решении. Поэтому мне, по-видимому, придется задержаться в Москве.

— Надолго? — расстроено спросила Юлия.

— Не знаю, зависит от обстоятельств, — уклончиво ответил Горячев.

— Мам, мы никуда не поедем? — спросила маленькая Даша.

— Так, давайте без паники. Ничего страшного не случилось. Никакая поездка не отменяется. Вы, все поедите, — сказал Горячев, — а я приеду немного позже.

— Если папа не поедет, то я тоже не поеду, — сказал Егор, — у меня в школе есть уроки.

— Нет, Егор, ты поедешь с нами. Я тебя одного здесь не оставлю, чтобы ты с друзьями непонятно где шатался.

— Я вот не пойму, мам, — обиженно сказал Егор, — почему все желания Даши всегда выполняются, и меня заставляют ее желания выполнять, а с моими желаниями, ты никогда не считаешься.

— Какие мои желания ты выполнял? — спросила Егора Даша.

— Какие? — сказал Егор, — да вот недавно, я не хотел ни в какой Дарвиновский музей идти, а ты хотела, и меня заставили туда пойти — чучела смотреть!

— Егор, — сказала Юлия, — я тебе уже объяснила, что одного я тебя тут не оставлю.

— Я не один, — возразил с улыбкой Егор, — я остаюсь с папой.

— Папа приходит поздно, — устало сказала Юлия.

— Ну и что? Я хочу остаться с папой, — Егор не намерен был сдаваться.

— Всё! — твердо и рассерженно сказала Юля, — или мы все вместе едем, и ты, Слава, тоже, — повернулась она к мужу, — либо не едет никто.

— Все слышали, что мама сказала? — повышенным тоном спросил Горячев и посмотрел на Егора.

— Да, — нехотя сказал Егор.

— Как мама сказала, так и сделаем: поедем все вместе пятнадцатого декабря, — подвел итог спорам Горячев.

Рыжова ждала звонка Горячева до полуночи, но он не позвонил. «Значит, не удалось с женой договориться», — подумала она.

На следующий день Горячев позвонил ей утром, она не стала брать. Он позвонил ей днем, она также не стала брать. Получила от Горячева сообщение: «Договориться не получилось. 15 декабря улетаю».

Вечером, когда Рыжова ехала домой, она почувствовала, что с педалью сцепления что-то не так, но не придала этому особого значения. В результате на полдороге домой педаль сцепления неожиданно провалилась в пол; кое-как доехав до бордюра тротуара, она остановила машину, заглушила двигатель и включила аварийку.

— Что делать? — подумала она.

Немного посомневавшись: «Звонить или не звонить?», — Рыжова вынула телефон и позвонила Горячеву. Горячев тут же взял трубку.

— Алло, Лера… Слышишь меня? — спросил он.

— Слава, у меня сломалась машина, я не знаю, что делать, — сказала Лера.

Рыжова рассказала Горячеву, что произошло.

— Оставайся на месте, — говорил чеканным голосом Горячев. — К тебе подъедет эвакуатор и заберет твою машину, тебе никуда ехать не надо; ребята, которые приедут, сами все сделают; никаких денег им давать не надо, а сама оставайся на месте и жди меня; я к тебе подъеду; номер эвакуатора через пару минут пришлю, а ты мне скинь свою геолокацию.

— Геолокацию? — переспросила Рыжова.

— Да скинь свое местоположение, а то, как твою машину заберут, если неизвестно куда ехать.

— Я не знаю, как это сделать, — сказала Рыжова.

— Никогда не скидывала геолокацию? — удивился Горячев.

— Нет.

— Зайди в Telegram, набери мой контакт, щелкни внизу по скрепке, выбери значок геопозиции и отправь ее. Все поняла?

— Вроде, да.

— Тогда действуй, все до встречи. Если вдруг, какие-то проблемы возникнут, то сразу звони мне, хорошо?

— Хорошо.

— Ну все, давай.

Горячев приехал даже немного раньше эвакуатора, и Рыжовой не пришлось ни с кем общаться. Когда машину забрали, Горячев сказал:

— Сейчас сядешь в мою машину на заднее сиденье, ни о чем не спрашивай, типа: куда мы едем? и ни о чем не говори: не надо, чтобы водитель знал лишнюю информацию, хорошо?

— А куда мы едем? — спросила Рыжова.

— Сначала нам надо заехать в одно место, решить некоторое вопросы, а потом поедем к тебе.

— Ладно, — согласилась Рыжова.

Лера сидела на заднем сиденье, смотрела в окно, изредка прислушиваясь к разговору между Горячевым и его водителем Костей, которые в основном обсуждали то, как быстрее дохать до какого-то места.

— Ну все приехали, — сказал Горячев.

Когда Рыжова вылезла из машины, она увидела, что они приехали в автосалон.

— Зачем мы в автосалон приехали, Слава? — спросила она.

— Купить тебе нормальную машину, — сказал Горячев. — Все пошли нас уже ждут.

Пока они шли к автосалону Рыжова спросила:

— А что с моей машиной будет?

— Ребята починят, и когда продадут, ты получишь деньги.

— Так зачем новую покупать, если мою машину починят.

— Лера, если машина начала ломаться, то чинить уже бесполезно: так и будет все время ломаться. Сейчас мы купим нормальную машину, и ты будешь спокойно в ней ездить, и не думать, что у тебя что-то отвалится на ходу. Ты на автомате умеешь ездить? — спросил Горячев.

— Да, — сказала Лера.

— Это хорошо.

Они зашли в автосалон.

— Сядь в кресло, подожди меня, я сейчас приду, — сказал Горячев.

Рыжова села в кресло. Через пять минут появился Горячев в сопровождении мужчины средних лет, который, широко улыбаясь Лере, представился ей как Борис Аркадьевич; и в его сопровождении они прошли в зал, где стояли машины, и подошли к красивой машине BMW синего цвета. В то самое мгновение, как Лера увидела эту машину, она поразила ее и сердце ее восторженно забилось, и ей стоило большого труда сдерживать свои эмоции.

— Как нравится машина? — спросил Борис Аркадьевич. — Садитесь за руль, посмотрите.

Рыжова аккуратно открыла дверь и села на водительское сиденье. «Да!» — это была машина ее мечты. Она даже боялась прикоснуться к чему-нибудь, она осмотрела салон и вышла.

— Будете брать или другие варианты еще посмотрим? — сказал Борис Аркадьевич.

— Буду брать, — сказала Лера и почувствовала, как у нее покраснели щеки.

— Ну и отлично, — широко улыбнулся Борис Аркадьевич.

— BMW четвертой серии, купе, 420d — отличная машина, — сказал Горячев.

Пока шло оформление, которым занимался Горячев, Лера сидела в кресле.

— Подпиши эти документы в двух экземплярах, — сказал Горячев, передавая ей пачку бумаг.

Лера подписала все бумаги, не читая документы.

— И вот эту доверенность еще подпиши, — сказал Горячев.

— Доверенность? — спросила Лера.

— Да, чтоб машину поставили на учет в Госавтоинспекции без тебя.

— Поняла, — сказала Лера.

— Завтра вечером тебе машину подгонят к дому, и можешь уже ездить.

— Здорово! — улыбнулась Лера.

Когда все документы были подписаны, Горячев взял их в руки, но не спешил уходить, а топтался на месте и смотрел на Леру. Лера вопросительно посмотрела на него.

— А что касается отъезда моего, — сказал Горячев, — я не смог ничего изменить, не получилось, — улетаю вместе семьей пятнадцатого декабря.

Горячев ждал, что скажет Лера. Лера молчала.

— Ну что, мир? — спросил Горячев и протянул Лере руку.

— Мир, — сказала Лера и пожала ему руку.

Глава 15

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В свой выходной день в понедельник Рыжова позвонила своей подруге Вике и договорилась с ней утром встретиться: ей не терпелось похвастаться своей новой машиной. Лера училась в одной школе с Викой. Вика была на год старше Леры и училась в старшем классе, поэтому в школе они знали друг друга в лицо, но подругами не были. Когда же Лера пошла поступать в театральное училище, она там снова встретила Вику, которая делала уже вторую попытку поступления. Вика немало помогла Лере, рассказав ей, как проходят вступительные испытания, на что прежде всего следует обратить внимание; однако, в отличие от Леры поступить в тот год Вика опять не смогла, но возникшая в тот период между ними дружба сохранилась. Именно Вика еще раз помогла Лере, когда у нее после окончания училища не получилось трудоустроиться ни в какой театр, взяв ее на работу в туристическое агентство; где Лера и работала до недавнего времени, пока Горячев не устроил ее в театр.

Припарковавшись недалеко от офиса Вики, Лера прогулялась пешочком знакомым маршрутом и зашла в турагентство, которое располагалось на первом этаже. Всё турагентство занимало всего две комнаты: в большой комнате стояли три стола с компьютерами для менеджеров по туризму; в маленькой комнате — кабинет руководителя.

Когда Рыжова вошла в турагентство, в большой комнате находилась только одна сотрудница — молодая девушка, которая сидела как раз за тем столом, за которым раньше работала Лера.

— Я к Виктории Павловне, — сказала Лера.

— Подождите, пожалуйста, у нее сейчас посетитель, — сказала девушка.

Лера присела у свободного стола. «Еще месяца не прошло, — подумала она, — как я здесь работала, а, кажется, как будто это было давным-давно».

Скоро посетитель вышел, и Рыжова зашла в кабинет. Она обнялась с подругой. У Вики были пухлые щеки, которые вместе с улыбкой, придавали ее лицу приветливое выражение и сразу располагали к себе. Ее прямые темно-каштановые волосы, покрашенные в соломенный цвет, с ровным пробором по центру, аккуратно спадали чуть ниже плеч.

— Отлично выглядишь, — сказала Вика Лере.

— Спасибо, — улыбнулась Лера, — ты тоже прекрасно выглядишь.

— Куда пойдем?

— Я знаю один хороший ресторан, поедем туда, посидим, поболтаем.

— В ресторане все будет втридорога. Посидим в кафешке лучше.

— Нет, поедем в ресторан, я сегодня угощаю.

— Вот как?! Ладно, поедем, — согласилась Вика.

Вика убрала в стол какие-то бумаги, надела пальто, вышла вместе с Лерой и закрыла свой кабинет на ключ.

— Если кто меня будет спрашивать, Оля, — сказала Вика своей молодой сотруднице, — скажи, что я буду после обеда.

— Хорошо, Виктория Павловна, — сказала Оля, почтительно встав.

Когда они дошли до стоянки, Вика, осмотревшись вокруг, спросила Леру:

— А где же твоя машина? Я ее что-то не вижу.

— Да действительно, а где она? — Лера сделала испуганное лицо.

— А где ты ее поставила?

— Да вот здесь, вот на этом месте, — сказала Лера, указывая на свой синий BMW.

— Может эвакуатор увез? — предположила Вика.

— Да, точно увез, — подтвердила Лера. — Поэтому поедем на этой машине! — c этими словами Лера нажала на брелок и открыла двери BMW.

Все этопроизошло так неожиданно для Вики, что первые мгновения она испуганно смотрела на Леру, прежде чем догадка осенила ее.

— Так это твой BMW?! — удивленно воскликнула она.

— Мой! — гордо сказала Лера, довольная розыгрышем и впечатлением, какое ее новая машина произвела на подругу. — Садись.

Синий BMW бодро катился по московским улицам, то замедляясь, то ускоряясь, и, казалось, радовался словно жеребец, которого из конюшни, наконец, выпустили прогуляться в поле.

— Ну, ты прикольщица, однако. Разыграла меня, — улыбнулась Вика. — Кто тебе купил такую шикарную тачку, если не секрет?

— Поклонник. Театральный поклонник.

Лера никогда не раскрывала тайн своей личной жизни никому: ни родителям, ни подругам, все ее рассказы о своей личной жизни всегда были вымыслом, приправленным некоторыми реальными событиями.

—Театральный поклонник? — удивилась Вика.

— Да. У меня был недавно дебют на сцене в спектакле «Зойкина квартира» по Булгакову. Он принес мне в гримерку после окончания спектакля букет из двадцати пяти красных роз — вот так мы познакомились.

— Очень романтично. И ты с ним спишь, прости за прямой вопрос.

— Нет. Пока до этого у нас дело не дошло, — скрыла правду Лера. — Он водил меня несколько раз в ресторан. Как раз туда, куда мы едем.

— Ты с ним не спала, и он купил тебе BMW? Просто невероятно! Не могу в это поверить.

Лера пожала плечами, типа: «Твое дело. Можешь верить, можешь не верить».

— А чем он занимается этот твой поклонник?

— Какая-то фирма у него есть, ведет какой-то бизнес.

— Какой именно?

— Не знаю. Я никогда не задаю такие вопросы, — сказала Лера, — если человек хочет сам что-то рассказать, о работе или о чем-то другом, то, пожалуйста, а специально расспрашивать о работе, я этого никогда не делаю.

— Я все-таки не понимаю: как это может быть? Просто он приехал к тебе на свидание и сказал: «Я купил тебе BMW».

— Нет, все не так было. Я ехала домой из театра после репетиции. У меня сломалась машина: педаль сцепления провалилась в пол. Я не знала, что мне делать. Я позвонила ему, он вызвал эвакуатор, и сам приехал. Когда эвакуатор увез мою машину, мы поехали в автосалон. И там он мне купил BMW.

— Фантастика! Просто фантастика! Не иначе как олигарх. Сколько ему лет?

— Лет сорок.

— Молодой еще. Как зовут его?

— Слава.

— А фамилия?

— Я не спрашивала его фамилию.

— А он не представился, когда зашел к тебе в гримерку.

— Он сказал только свое имя. Пригласил меня в ресторан и оставил телефон, чтобы я могла позвонить ему и договориться, если я надумаю пойти на свидание с ним.

— Он женат?

— Я не интересовалась.

— То есть ты хочешь сказать, что не интересуешься семейным положением человека, который тебе дарит BMW?

— Мне интересно его семейное положение, но я не собираюсь ему задавать такой вопрос, чтобы он думал, будто я хочу выйти за него замуж.

— Как жалко, что я не смогла поступить в театральное училище, тогда бы и мне, может быть, какой-нибудь поклонник BMW подарил.

Подруги посмотрели с улыбкой друг на друга.

Через полчаса они сидели в ресторане в VIP-зале для двоих, в том самом, куда на первое свидание приводил Леру Горячев. Лера заказала для себя и подруги те блюда, которые хвалил Горячев.

За круглым столом, наслаждаясь местной кухней, подруги продолжали все тот же разговор, который начался в машине.

— Если он не женат и предложит тебе выйти за него замуж, ты согласишься? — спросила Вика.

— Знаешь, Вика, — сказала Лера, — я очень прагматичный человек, я не думаю над вопросами, которые еще не возникли. Когда такое предложение будет сделано, вот тогда я над ним подумаю. А вообще я не тороплюсь замуж.

— Значит, ты не встретила еще мужчину своей мечты, — сказала Вика.

— Вполне, возможно, — согласилась Лера. — А сама ты не собираешься замуж?

— Я встречаюсь с молодым человеком, — после небольшой паузы сказала Вика, — но он витает в каких-то облаках, с ним интересно, но он совершенно не практичный, и я не уверена, что это хороший вариант для семейной жизни. Тянуть лямку за двоих мне не хочется. Вот, если бы мне встретился такой человек, как твой Слава, я бы ни секунды не раздумывала. Тебе не кажется, что тебе надо действовать активно, раз он делает тебе такие подарки, и если он не женат, то нельзя упускать такую возможность.

— Знаешь, Вика, у меня в семье мать находится в полной зависимости от отца. Я имею виду не материальную зависимость, а свободу принятия решений. За нее всю жизнь решает мой отец, чего и как ей надо делать, и вечно по каким-то пустякам выговаривает ее. Я, насмотревшись на это, нисколько не хочу оказаться в какой бы то ни было зависимости от мужчины; я — свободный человек, поэтому я не столько беспокоюсь о том, чтобы не упустить хорошего жениха, сколько о том, чтобы не попасть в зависимость, подобную той, в которой оказалась моя мать.

— Так без денег, ты как раз и окажешься сразу в зависимости от мужчин, — усмехнулась Вика, — что тогда ты будешь делать.

— Тогда я вернусь к тебе в турагентство, ты же возьмешь меня снова на работу? — Лера с улыбкой посмотрела на подругу.

— Конечно, возьму, — улыбнулась в ответ Вика.

— Вот, видишь, у меня есть подушка безопасности, — сказала Лера

— На зарплату в турагентстве не проживешь хорошо, — возразила Вика.

— Согласна, — сказала Лера, — но выжить можно. Ты исходишь из расчета что лучше, из материальной и финансовой выгоды, — сказала Лера, — а я исхожу из того, что я не могу и не хочу переносить какую-либо зависимость от мужчин, и приму только такого человека, который не будет ограничивать мою свободу.

— Ну, Лера, у тебя прямо королевские замашки, при таком подходе тебе трудно будет найти пару.

— Значит, проживу одна, — спокойно сказала Лера.

— Это в тебе сейчас говорит максимализм по молодости, — сказала Вика.

— Так у нас разница всего в один год, между прочим, — заметила Лера.

— Это да, — согласилась Вика, — но когда ты каждый день занимаешься тем, что выискиваешь способы поддержать фирму на плаву, подсчитываешь прибыли и убытки, то жизненные установки и философия сразу меняются. Ты, Лера, — красивая молодая женщина, сейчас у тебя самый большой выбор возможностей, и если ты хороший случай упустишь, то потом всю жизнь будешь жалеть.

— Может быть и так, но кто знает, о чем мы будем потом жалеть. При любом выборе всякое может случиться, наперед все не загадаешь. Я сейчас сосредоточена на театре, но и о личной жизни тоже думаю, конечно, но никуда не тороплюсь, форсировать ничего не буду.

К девушкам подошел официант и поинтересовался: не хотят ли они дополнительно заказать какие-нибудь десерты, и они стали изучать меню.

Вечером, перед сном Лера, как обычно, залезла в горячую ванну и расслабилась. «Горячев с семьей уже полнедели как отдыхает в Швейцарии, — подумала она. — Интересно, что он сейчас делает, думает ли он обо мне?» Затем ее мысли перешли к событиям прошедшего дня: она вспомнила, как подшутила над Викой на парковке, вспомнила растерянное ее лицо и улыбнулась. «Хорошо, что я ей ничего про квартиру не рассказала, а то ее бы удар хватил, — подумала она с улыбкой. — Может и машиной не стоило хвастаться? Нет, все нормально: встретились, поговорили, — все правильно я сделала».

Глава 16

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Все-таки я никак не могу понять, почему опять эту Рыжову запихнули теперь и в пьесу Островского, почему она репетирует роль Авдотьи Максимовны, когда уже есть Сазонова и я? — недовольно спросила Воробьева.

Кротов и Воробьева ехали на утреннюю репетицию в театр, и Кротов не очень хотел участвовать в каких-то эмоциональных спорах и заряжаться негативом с утра, поэтому он сказал:

— Давай эти вопросы оставим на вечер, у меня есть куча других проблем, над которыми надо подумать.

— Хорошо, просто ответь: два исполнителя будет или три?

— Не понял я твой вопрос, что ты хочешь? — с кислой улыбкой спросил Кротов.

— Из нас троих будут выбирать двоих, или мы втроем, как в «Зойкиной квартире» будем по очереди играть?

— Не знаю я этого. Это Смирнов будет решать.

— То есть я могу и не попасть? — сказала Воробьева.

— Ну, что ты сразу паникуешь, я тебя сказал, что тебя никто не снимет с роли в «Зойкиной квартире», и тебя никто не снял, а ты опять мандражируешь.

— То была совсем другая ситуация, меня и Сазонову выбрали сразу на роль Аллы Вадимовны, а Рыжова примазалась к нам намного позже. А теперь речь идет о первичном отборе.

— Еще раз говорю, все решения по исполнителям ролей принимает Смирнов, но я тебя в любом случае буду защищать.

— Хоть на этом спасибо, — буркнула Воробьева.

— Почему ты вместо того, чтобы просто сказать спасибо, обязательно какое-то недовольство выказываешь? — с раздражением сказал Кротов.

— А чем мне быть довольной? Как только появилась эта Рыжова, то я все время волнуюсь: оставят за мной роль или нет.

Кротов смолчал, Воробьева тоже не стала продолжать разговор, и в таком безмолвии они доехали до театра.

После утренней репетиции Кротов пригласил Рыжову в свой кабинет. В отличие от кабинета Смирнова, кабинет Кротова представлял из себя маленькую комнату, в которой из мебели находились: стол, пара стульев, шкаф и вешалка для верхней одежды. Кротов сидел за столом, а Рыжова — напротив него.

— Я пригласил вас, Валерия Александровна, чтобы обсудить щекотливый вопрос, и хотел бы, чтобы этот разговор остался между нами.

— Щекотливый? — переспросила Рыжова.

— Да, весьма, — сказал Кротов. — Сейчас вы поймете, о чем идет речь… Вы очень хорошо сыграли роль Аллы Вадимовны в моей постановке «Зойкиной квартиры» Булгакова. Но как вам досталась эта роль?

— Как мне досталась эта роль? — удивилась Рыжова. — Что-то я вас не понимаю.

— Ну, смотрите, этот спектакль поставлен мной в прошлом театральном сезоне. Роль Аллы Вадимовны поочередно исполняли Сазонова и Воробьева, и справлялись с этим очень хорошо. Никаких нареканий к их исполнению не было. Так вот вопрос в том: зачем было включать в спектакль нового исполнителя, то есть вас?

— Я не понимаю, Павел Борисович, что вы от меня хотите? Вы сами одобрили мое исполнение этой роли на репетиции, на которой был и Смирнов, и выпустили меня на сцену.

— Я это знаю, а знаете, почему я вас выпустил?

— Потому что я хорошо сыграла эту роль на репетиции, — сказала Рыжова.

Кротов улыбнулся.

— Да, на репетиции вы очень хорошо и необычно исполнили эту роль, — согласился он, — но провести меня репетицию с вами попросил Смирнов Евгений Александрович, без его просьбы вы никогда бы не появились в этом спектакле.

— Ну, хорошо, и что из этого следует?

— Сейчас вы поймете, в чем проблема. У нас в театре обычно на каждую роль выбирают двух исполнителей, и это хорошо для страховки, потому что сразу можно заменить одного другим, в случае неожиданной болезни, например. В случае с вами Смирнов оставил трех исполнителей на роль Аллы Вадимовны: Сазонову, Воробьеву и вас.

— Ну, и что? я все это хорошо знаю, — сказала Рыжова.

— Подождите, сейчас я договорю, и вы поймете, — сказал Кротов. — Когда я представил Смирнову трех исполнителей на роль Авдотьи Максимовны в пьесе Островского «Не в свои сани не садись», а именно: Сазонову, Воробьеву и вас, то Смирнов сказал, что назначение трех исполнителей в «Зойкиной квартире» — это было особым случаем, исключением из правил, а для пьесы Островского «Не в свои сани не садись» будем поступать как обычно. То есть я должен из троих, выбранных мною исполнителей, оставить только двух.

— Все, я поняла, — сказала с усмешкой Рыжова. — Пытаетесь защитить Воробьеву?

Чуть заметная улыбка появилась на лице Кротова после этого упрека Рыжовой.

— Пытаюсь защитить вас, — сказал Кротов.

— Меня?! — удивилась Воробьева.

— Да.

— И как же вы пытаетесь защитить меня, что-то мне непонятно.

— Ну, тогда дайте мне до конца дорассказать всю эту встречу со Смирновым, и вы все поймете — сказал Кротов. — Евгений Александрович на этой встрече мне сказал: «Рыжова хорошо сыграла Аллу Вадимовну в «Зойкиной квартире», но здесь совсем другой персонаж, поэтому оставь двоих: Сазонову и Воробьеву». Я же предложил ему все-таки оставить пока всех троих и только на основе репетиции выбрать уже двоих, и он согласился с этим. Поэтому, как вы видите, от меня ничего не требовалось, чтобы защитить Воробьеву, достаточно было согласиться с мнением Смирнова, и вы бы уже в репетициях участия не принимали.

Рыжова сидела молча и никак не стала комментировать рассказанное.

Также, Валерия Александровна, — сказал Кротов, не дождавшись никакой реакции со стороны Рыжовой, — надо учесть фактор времени. Смирнов придет на репетицию пьесы Островского сразу после новогодних праздников, поэтому желательно к этому времени найти какое-то решение. Мне кажется, что если есть какая-то еще возможность повлиять на Смирнова, чтобы он оставил всех трех исполнителей в спектакле по Островскому «Не в свои сани не садись», так же как это было сделано в отношении «Зойкиной квартиры», то это был бы наилучший вариант для всех.

— Возможность повлиять на Смирнова? что вы имеете в виду? — спросила Рыжова.

— Ничего конкретного, — безразличным голосом сказал Кротов. — Просто думаю, что если Смирнов один раз изменил порядок и оставил трех исполнителей, значит, есть, наверное, — Кротов сделал паузу и, многозначительно взглянув в глаза Рыжовой, продолжил, — какие-то факторы, которые могут воздействовать на его решение.

«Намекает, на Горячева», — сразу пришла мысль в голову Рыжовой.

— У меня есть только один доступный фактор — хорошо исполнять роль Авдотьи Максимовны, — сказала Рыжова.

«Наконец, она уловила мой намек», — подумал Кротов, нисколько не смущенный ее высказыванием.

— Да, надо стараться, — сказал Кротов. — Думаю, что наше откровенное обсуждение вам пригодится. Больше вас не задерживаю.

— Спасибо, Павел Борисович, — сказала Рыжова.

— Пожалуйста, — улыбнулся Кротов, — всегда рад помочь красивым женщинам.

Рыжова улыбнулась тоже.

Рыжова ехала вечером домой, из головы у нее все никак не выходил разговор с Кротовым. После своего удачного дебюта, услышать, что Смирнов не хотел ей дать роль Авдотьи Максимовны, было для нее неожиданным ударом. С небес она спустилась на землю.

Она уже видела себя как ведущую актрису театра, но теперь четко осознала, что ей придется еще проделать немалый путь, чтобы достичь такого положения. В какой-то мере ее заблуждение было вызвано той легкостью, с которой Горячев решал все ее проблемы: нет квартиры для встреч, пожалуйста, сейчас купим; не можешь устроиться в театр, пожалуйста, сейчас решим эту проблему; сломалась машина, ерунда, сейчас купим новую в сто раз лучше, чем старая, — эта легкость Горячева, наряду с овацией публики после ее дебюта, вскружили ей голову.

«Странно, однако, — думала Рыжова, — что Смирнов, художественный руководитель театра, главным спонсором которого является Горячев, тот Смирнов, который по просьбе Горячева принял меня в труппу, который дал мне возможность быстрого дебюта на сцене театра в «Зойкиной квартире», этот же самый Смирнов вдруг не пожелал дать мне роль в пьесе Островского «Не в свои сани не садись». Очень странно».

Особенно неприятным для Рыжовой было узнать, что Смирнов своим выбором ставил Воробьеву выше ее. Рыжова видела игру Воробьевой и не находила ничего примечательного в ее игре: «Так себе, средненький уровень», — дала ей оценку Рыжова. И вот, вдруг, Воробьеву ставят выше ее.

«Конечно, — думала Рыжова, — играет еще значение, что она живет с Кротовым, с режиссером-постановщиком, но все равно, как можно нас вообще сравнивать? Да, она занята в существенно большем количестве спектаклей, чем я. Но и по одному спектаклю, можно определить, кто чего стоит… В любом случае для меня сейчас важно набирать количество спектаклей, и особенно важны основные роли: двадцать второстепенных, не заменят одной главной. А роль Авдотьи Максимовны — главная. Ни в коем случае нельзя ее потерять».

Рыжова вспомнила, что Кротов сказал, что это важное решение о том, кто будет играть Авдотью Максимовну, Смирнов будет принимать после просмотра репетиции, которая состоится после Новогодних праздников.

«Это хорошо, — подумала Рыжова, — Слава как раз подъедет к этому времени. Даже если немного опоздает, все это будет не критично, он сумеет договориться со Смирновым, если тот вдруг мне не даст этой роли. Даже, если Смирнов выберет Сазонову и Воробьеву, то, как правильно заметил Кротов, и три человека могут играть Авдотью Максимовну, также как — и Аллу Вадимовну».

Вспомнив про Кротова, Рыжова поймала себя на мысли, что одного Горячева будет недостаточно, чтобы обеспечить ее быстрое продвижение в театре, большую помощь здесь может оказать ей и Кротов, который сам является режиссером-постановщиком, и в силу одного только этого обладает большими возможностями в выборе актрис на роль, и его выбор значит многое, и Смирнов считается с его мнением; кроме того, Кротов владеет полной информацией о том, что происходит и будет происходить в театре, знает все, в том числе и то, что Горячев может и не знать вовсе; и этот неожиданно состоявшийся разговор с Кротовым был тому подтверждением.

«Зачем он мне рассказал про Смирнова?.. — подумала Рыжова о Кротове. — Почему защитил меня?.. Что он хочет?.. Подружиться с Горячевым через меня?.. Вполне возможно… А в конце разговора: «Всегда рад помочь красивым женщинам»… улыбка… Может быть, хочет переспать со мной?.. Тоже вполне возможно… А может быть, и то и другое… Расчетливый мужчина».

После всех этих раздумий Рыжова пришла к выводу, что в общем ее положение не такое уж плохое, как ей показалось сразу после разговора с Кротовым.

Остановившись на светофоре, Рыжова ждала зеленый свет. Рядом с ее BMW, на правой соседней полосе, стоял белый Мерседес. Как только зажегся зеленый, Мерседес резко рванул вперед. Рыжова нажала на педаль газа, через несколько секунд она догнала Мерседес, а потом и оставила далеко сзади.

— Ты, кого хотел обогнать? — горделиво сказала она.

Глава 17

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В то же самое время, когда Рыжова возвращалась на своем BMW домой, ехал домой и Смирнов. Из-за аварии на дороге образовалась пробка, и водитель Саша предложил:

— Может, другой дорогой поедем, Евгений Александрович?

— Саша, ты — водитель, делай, как считаешь нужным, — сказал Смирнов.

Саша развернулся, и они поехали другой дорогой.

— Хорошая у вас память, Евгений Александрович? — неожиданно спросил Саша.

— Вроде не жалуюсь, — усмехнулся Смирнов.

— Какой самый первый стих вы выучили, помните?

— Нет, не помню. Вернее, не помню, какой стих первый выучил, но стихи, которые учил в детстве, многие помню.

— Можете рассказать хоть один, только не маленькое четверостишье.

Смирнов вздохнул и подумал, что рассказать. Потом сказал:

— Сергей Есенин. «Пороша».

Еду. Тихо. Слышны звоны

Под копытом на снегу,

Только серые вороны

Расшумелись на лугу.

Заколдован невидимкой,

Дремлет лес под сказку сна,

Словно белою косынкой

Подвязалася сосна.

Понагнулась, как старушка,

Оперлася на клюку,

А над самою макушкой

Долбит дятел на суку.

Скачет конь, простору много,

Валит снег и стелет шаль.

Бесконечная дорога

Убегает лентой вдаль.

— Здорово, и в каком классе вы его выучили? — спросил Саша.

— Во втором или в третьем классе. Точно не помню, — сказал Смирнов.

— А я дороги хорошо запоминаю, а стихи, особенно длинные запомнить не могу. У меня сейчас сын во втором классе, стихи не хочет учить, просто заставлять его приходиться; а сам я хорошо его понимаю.

Саша стал рассказывать про школьные задания, что в школе много задают, что не жалеют детей и тому подобное. Смирнов изредка отвечал на Сашины вопросы, сам же всю оставшуюся дорогу с теплотой вспоминал своих школьных учителей. «Многих уже, наверное, и на свете нету, — думал Смирнов. — Такая уж судьба у учителей, выпускать ребят в жизнь, ничего не требуя взамен».

Поужинав с Лидией Егоровной, Смирнов, как обычно, отправился работать в свой кабинет.

«Год заканчивается и вроде бы не плохо», — подумал Смирнов, сидя за своим столом. Он достал чистый лист бумаги и написал три театральные постановки, каждую на отдельной строчке: «Пьяные истории» по мотивам рассказов Чехова, «Сон в летнюю ночь» по пьесе Шекспира и «Не в свои сани не садись» по пьесе Островского. Затем задумался о сроках премьеры каждой. Напротив «Пьяные истории» поставил — вторая половина января, напротив «Сон в летнюю ночь» — февраль, напротив «Не в свои сани не садись» — февраль.

Те пьесы, постановкой которых он занимался сам, не вызывали у него беспокойства, в отличие от пьесы Островского «Не в свои сани не садись». Не то чтобы Смирнов сомневался в способностях Кротова, он знал, что Кротов неплохой режиссер, и постановка этой пьесы ему по силам; больше его смущало, что Кротов откровенно ему признался, что не очень любит пьесы Островского. Смирнов опасался, что из-за этого Кротов может недостаточно чутко отнестись к передаче характеров, типажей персонажей. Для простого зрителя это могло остаться даже незамеченным, но для Смирнова, который среди всех драматургов больше всего любил Островского, это было бы очень болезненным увидеть такие искажения. Смирнов бы сам с удовольствием взялся за постановку Островского, но считал, что она по многим аспектам проще, чем постановка пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь». «Ладно, просто придется мне побольше контролировать его», — подумал Смирнов.

Разрешив свои сомнения, Смирнов вернулся к тому вопросу, который у него возник сегодня во время репетиции «Сон в летнюю ночь» Шекспира. В одном моменте, ему пришла на ум мысль, что слова Тезея перекликаются с мыслями философа Артура Шопенгауэра, которого Смирнов очень любил; но вспомнить на репетиции, где подобные мысли у Шопенгауэра он видел, Смирнов на репетиции не смог. Поэтому он решил сейчас найти решение этого вопроса.

Смирнов открыл в книге текст пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь», а на мониторе открыл книгу Шопенгауэра «Мир как воля и представление» в переводе Фета, который ему нравился больше, чем перевод Айхенвальда, может быть, потому, что Фет был поэтом, и его текст обладал поэтическими достоинствами, которым всегда больше отдавал предпочтение Смирнов, даже когда речь шла о философской работе.

Смирнов в V действии в картине первой пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь» за исходный отрывок взял слова Тезея в самом начале действия, касающиеся поэтов:

Поэта взор в возвышенном безумье

Блуждает между небом и землей.

Когда творит воображенье формы

Неведомых вещей, перо поэта,

Их воплотив, воздушному «ничто»

Дает и обиталище и имя.

Дальше Смирнов стал искать перекличку с этими словами в работе Шопенгауэра. Он быстро просматривал текст, но, пробежав все четыре книги, он не нашел подобного сравнения у Шопенгауэра.

«Наверное, пропустил, — подумал Смирнов. — Так быстро просматривая такие объемы текста, легко пропустить нужный кусок». Он уже хотел оставить это безнадежное дело, но вдруг подумал, что он пропустил предисловия Шопенгауэра к разным изданиям своей работы, коих было три.

Смирнов взялся за предисловия. В первом предисловии он ничего не обнаружил, но во втором предисловии ему сопутствовала удача, в самом конце он все-таки нашел, что искал: «… во все времена за истовыми произведениями остается совершенно особенное, тихое, медленное, могучее действие и как бы чудом они наконец поднимаются из свалки, подобно аэростату, который из густой, туманной земной атмосферы, возносится к более чистым пределам, достигнув коих, он останавливается и откуда никто уже не в силах его совлечь», — написал Шопенгауэр.

«После того как воздушное «ничто» обретает обиталище и имя, оно уже с именем и обиталищем возвращается туда, где оно и было сотворено», — резюмировал Смирнов, довольный, что поиски увенчались успехом.

Расслабившись, Смирнов сидел в кресле взгляд его упал на картину Кольера. Смирнову показалось, что танцовщица немного двигается, в некотором удивлении он созерцал это движение, пока не погрузился в сон.

Смирнов шел по тротуару какой-то оживленной улицы, был теплый день лета: слева были витрины разнообразных магазинов, у кафе на улицу были выставлены столики, за которыми сидели люди, их обслуживали официанты; справа — по проезжей части двигались машины.

В одном месте Смирнов увидел много людей, когда он подошел, то оказалось, что все эти люди смотрели, как разноцветными мелками рисовал на асфальте молодой художник.

Дальше Смирнов увидел памятник — мужчина в шляпе стоит в полный рост, когда он подошел поближе, чтобы рассмотреть этот памятник, памятник вдруг неожиданно ожил, улыбнулся Смирнову и снял шляпу в знак приветствия — чем очень напугал Смирнова. Оказалось, что живой человек так себя выкрасил, что его трудно было отличить от памятника.

В другом месте Смирнов увидел живые шахматы, где люди изображали фигуры и пешки. Смирнов подошел поближе, чтобы посмотреть на это представление. Он встал рядом с мужчиной, который изображал белого коня, стоявшего с краю игрального поля. Один зевака, который оказался рядом со Смирновым спросил мужчину-коня:

— Браток, трудно быть конем?

— Да, не просто, быть конем, — ответил тот. — Но все же лучше, чем быть пешкой: она может бить только на одно поле наискосок влево и вправо, и ходить только прямо и на одно поле, если не считать исходного положения — из исходного можно шагнуть и на два; и никто ее особо не ценит, в малейшей передряге тут же погибает — идет в размен, поэтому до конца партии выживают немногие.

— Не слушайте его, — сказала пешка, которая стояла рядом с конем. — Быстро гибнут только центральные пешки, те, кто с краю, вполне могут дожить до конца игры.

Смирнов пошел дальше. Впереди он увидел трех мужчин, которые приближались к нему. Эта странная троица поразила его. Мужчина посередине положил свои руки на плечи двум другим мужчинам, каждый же мужчина с краю был одноногий и опирался одной рукой на плечи мужчины посередине, который имел две ноги. Это переплетенная руками троица шагала навстречу Смирнову. Вернее шагал только мужчина посередине, мужчины же по краям подпрыгивали на одной ноге, опираясь руками на его плечи.

Смирнов вдруг заметил, что широкий тротуар для пешеходов неожиданно сузился: и слева от Смирнова оказались стены каких-то невзрачных домов, а справа все та же проезжая часть.

«Как это возможно?» — подумал Смирнов, он оглянулся назад и не увидел ни живых шахматных фигур, ни живого памятника, ни разнообразных кафе и магазинчиков, — серые невзрачные дома тянулись так далеко, что не видно было, где они заканчивались.

Троица все ближе и ближе подходила к Смирнову.

«Прижмусь к дому», — решил Смирнов, но только он попробовал повернуться и шагнуть в сторону, как его тело вдруг обмякло, и ноги его стали совершенно непослушные.

«Что же со мной происходит? — подумал Смирнов, — нужно напрячься и развернуться». Но он понял, что ничего не получится, даже пальцы у него еле-еле шевелились. «Но я могу еще крикнуть во весь голос», — пришла мысль Смирнову. Он глубоко вдохнул, набирая в легкие воздух, и крикнул.

Смирнов проснулся от собственного крика. В комнату вбежала Лидия Егоровна.

— Женя, что с тобой? — бросилась она к нему.

— Да все в порядке, Лида, — хрипло сказал Смирнов, — сон какой-то дурацкий приснился мне.

— Ты в кресле прям уснул? — с удивлением спросила жена.

— Да. Работал и заснул, сам не знаю как.

— Женя, не надо так работать на износ. Это никому не нужно. В театре сидишь целый день, домой приезжаешь, опять работаешь. Я тебя каждый раз прошу: ложись по раньше, отдохни, но все без толку. Меня ты совсем не слушаешь.

— Ну, все, все, ладно. Чего ты разошлась? Ничего особого не случилось.

— Все, давай, Женя, ложись спать.

Смирнов встал с кресла, подошел к Лидии Егоровне и обнял ее, и некоторое время они стояли обнявшись.

Глава 18

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

После новогодних каникул Смирнов, как и обещал, пришел к Кротову на репетицию спектакля по пьесе Островского «Не в свои сани не садись». Одной из целей этого посещения было: окончательно выбрать двух актрис из трех, которые и будут исполнять роль Авдотьи Максимовны в спектакле; а точнее — одну актрису из двух, поскольку в игре Сазоновой Смирнов не сомневался.

— Смотрим: Действие первое, явление восьмое, — говорил Смирнов Кротову, который отмечал указания художественного руководителя у себя на листе. — Действие второе, явления: первое, шестое, двенадцатое, тринадцатое и четырнадцатое. Действие третье, явления: первое, двенадцатое и тринадцатое.

— Все записал, — сказал Кротов.

— Первой смотрим Воробьеву, затем — Рыжову. Идем по явлениям. Действие первое, явление восьмое с участием Воробьевой, сразу после этого — то же явление восьмое, но уже с участием Рыжовой, ну и далее переходим к следующему явлению по списку.

— Все понял, — сказал Кротов и ушел на сцену.

После того, как Кротов объяснил актерам, как будет проходить репетиция, он вернулся в зал и сел рядом со Смирновым.

Наблюдая за игрой Воробьевой и Рыжовой, Смирнов делал у себя заметки в тетради. Сравнивая игру Воробьевой и Рыжовой, Смирнов отметил для себя, что Воробьева больше волнуется, допускает много неточностей в репликах; Рыжова же, напротив, казалось, не волнуется вовсе, играет свободно и уверенно, все реплики произносит без ошибок; несмотря на все это, игра Воробьевой нравилась Смирнову больше, потому что она более правдиво передавала образ Авдотьи Максимовны, в которую Островский вложил кротость и неподдельную любовь к отцу. А Авдотье Максимовне в исполнении Рыжовой не хватало искренности в проявлении этого чувства к родителю, и никакой внутренней кротости Смирнов не увидел, скорее, показную кротость.

— Какое твое мнение, Паша? — спросил Смирнов Кротова после того, как были сыграны все явления, обозначенные Смирновым.

Кротову уверенная игра Рыжовой понравилась больше, Воробьева же заметно волновалась и сделала слишком много явных ошибок.

— А почему бы нам не оставить трех исполнительниц, так же, как мы сделали в «Зойкиной квартире» Булгакова? — уклонился от прямого ответа Кротов.

— Потому что это не эффективно, Паша, — сказал Смирнов. — Надо так распределять актеров, чтобы они играли тех персонажей, которых они могут хорошо передать. А там, где это не получается, нет никакого смысла их оставлять. Короче, мое решение такое: оставляем Воробьеву, но надо ей над своими ошибками очень хорошо поработать, надеюсь, что ты ей поможешь в этом.

Кротов удивился такому решению Смирнова, но не показал вида.

— Я все понял, Евгений Александрович, работу над ошибками с Воробьевой проведу, — сказал Кротов.

Когда Смирнов ушел, Воробьева тут же подошла к Кротову.

— Ну что сказал Смирнов? — спросила с тревогой она.

— Смирнов выбрал тебя, будешь играть Авдотью Максимовну, радуйся, — сказал Кротов.

— О-о-о, — обрадовалась Воробьева, — спасибо, Паша, — сказала она, крепко пожимая двумя руками его правое предплечье.

Воробьева знала, что она наделала кучу ошибок, поэтому решение Смирнова она восприняла как результат той поддержки, которую ей оказал Кротов в обсуждении кандидатур со Смирновым.

Рыжовой передали, что Кротов ее просит зайти к нему в кабинет, и она направилась на беседу с ним. По веселой физиономии Воробьевой, Рыжова сразу поняла, какой выбор сделал Смирнов. Сама она была абсолютно уверена, что сыграла Авдотью Максимовну в сто раз лучше Воробьевой, которая лепила ошибку на ошибке; и Рыжова чувствовала, как внутри нее поднимается злоба.

«Поспокойнее, Лера, — сказала она себе, — я такую несправедливость просто так не оставлю, но голову терять не надо».

Она подошла к кабинету Кротова, открыла дверь и заглянула внутрь.

— Можно, Павел Борисович? — спросила она.

— Да, заходите, пожалуйста, — ответил тот.

Рыжова зашла и, после того как Кротов предложил ей присесть, села напротив него.

— Валерия Александровна, к сожалению должен вам сообщить, что Смирнов не утвердил вас на роль Авдотьи Максимовны в пьесе Островского «Не в свои сани не садись».

— Вы тоже так считаете, Павел Борисович, что я играла роль хуже Воробьевой? — спросила Рыжова.

— В этом вопросе, Валерия Александровна, важно не то, что считаю я, а то, что считает художественный руководитель театра — Смирнов Евгений Александрович.

— Я это понимаю, Павел Борисович, но просто я хочу знать ваше личное мнение по этому вопросу.

— Давайте, Валерия Александровна, переведем наш разговор в практическую плоскость. Выяснять, кто чего думает, не имеет сейчас никакого смысла. Я в этом самом кабинете о возможности такого решения Смирнова заранее вас предупреждал. И, вообще, я должен вам сказать, что в театральной жизни это обычное явление, когда мнение режиссера или художественного руководителя расходится с мнением актера или актрисы. И в той же нашей беседе я говорил о том, что, видимо, есть какие-то факторы, благодаря которым вы получили роль Аллы Вадимовны в моей постановке пьесы Булгакова «Зойкина квартира», вот об этих факторах вам и надо подумать.

— Я подумаю об этих факторах, — спокойно сказала Рыжова, — но сначала я должна узнать вашу личную позицию.

— Мою позицию я вам тоже в прошлый раз разъяснил, — широко улыбнулся Кротов, — когда я сказал, что всегда рад помочь красивым женщинам.

— Я не продажная девка, — все тем же спокойным голосом говорила Рыжова, — которая может прыгнуть в койку, чтобы получить роль, я ни за что не держусь; я рада, что меня приняли в труппу театра, но если меня уволят из трупы, или вынудят меня уйти самой, я это восприму очень спокойно. Я ни к кому, и ни к чему не привязана так, чтобы не могла просто бросить и спокойно уйти.

— Упаси, Боже! — сказал Кротов, который не очень уютно стал чувствовать себя под ее взглядом, — мне и мыслей таких в голову никогда не приходило, что вы, Валерия Александровна, — продажная девка. Я просто хотел сказать, что очень благожелательно к вам настроен, и поддержал вас, а иначе бы этот вопрос давно был бы решен не в вашу в пользу.

— Если вы благожелательно ко мне относитесь, то ничто не может вам мешать, Павел Борисович, высказать ваше собственное мнение о справедливости или несправедливости сегодняшнего решения, — упорно продолжала давить на Кротова Рыжова.

— Странный вы человек, Валерия Александровна, вы хотите, чтобы я обозначил свое мнение отличное от мнения художественного руководителя театра. Зачем мне это нужно, назовите хотя бы одну причину.

— Не знаю, — сказала Рыжова. — Может быть, вы хотите стать художественным руководителем театра.

Сказанное ошеломило Кротова. Он никогда не думал о том, чтобы пойти против Смирнова и стать художественным руководителем театра, но в то же время он не мог бы возразить, что такая мечта — стать когда-нибудь художественным руководителем театра, жила в его груди, но этого он хотел достичь вовсе не за счет борьбы со Смирновым.

— Да вы что?! — сказал Кротов, — Евгений Александрович мне как отец родной.

— И к родному отцу можно относиться по-разному, — усмехнулась Рыжова.

— Может быть, кто-то и может, но не я, — сказал Кротов.

— Если вы хотите действительно помочь красивой женщине, — то скажите прямо ваше мнение о сегодняшнем решении художественного руководителя, а красивая женщина тогда возможно поможет и вам.

— Поможет? Что это значит? — криво улыбнулся Кротов.

— Простите за нескромный вопрос: Вы сейчас с родителями живете или отдельно.

— Я живу отдельно, но какое это имеет отношение? — сказал Кротов, который ни от кого не скрывал, что у него однокомнатная квартира, в которой он живет с Воробьевой.

— Вот и я о том, что у всех когда-то наступает время, чтобы выйти из-под опеки отца, и зажить отдельной своей жизнью, — сказала Рыжова.

— Уверяю, вас, мне Смирнов нисколько не мешает жить моей отдельной жизнью, и я ему очень признателен за это, — сказал Кротов.

— То есть вы считаете, что Воробьева, которая ошибалась почти в каждом предложении, сегодня играла лучше меня?

— Давайте я так вам отвечу, — сказал Кротов. — Когда Смирнов сказал, что он выбрал Воробьеву, я спросил его, а нельзя ли оставить трех исполнительниц, как мы сделали с Аллой Вадимовной в «Зойкиной квартире», на что он мне сказал, что это будет не эффективно, что надо актерам подбирать такие персонажи, которых они могут лучше передать.

— То есть Воробьева, которая заикалась в каждом слове, смогла лучше передать Авдотью Максимовну, чем я, да?

— Да, так считает Смирнов, — спокойно сказал Кротов.

— А вы как считаете? Я так и не услышала.

— Мое предложение как самостоятельного режиссера вы услышали: я считаю, что надо оставить трех исполнительниц. Это означает, что я ценю каждого из вас троих, то есть я ценю и вас Валерия Александровна, и ваше исполнение роли Авдотьи Максимовны.

— Ладно,— сказала Рыжова и поднялась со стула. — Значит, остаемся друзьями, да? — спросила она и протянула Кротову руку.

— Да! — сказал Кротов.

Он также поднялся со стула и пожал руку Рыжовой, а потом нагнулся и поцеловал ее руку.

Когда Рыжова покинула его кабинет, Кротов подумал: « Я все думаю и ищу Клеопатру для своей постановки пьесы Шекспира «Антоний и Клеопатра», а вот она — Рыжова, чистая Клеопатра, и никого не надо больше искать».

Рыжова ехала домой. Чувства переполняли ее после несправедливого, как она считала, решения Смирнова.

«Теперь все стало окончательно ясно, — думала она. — Еще можно было допустить, что Смирнов мог сомневаться, кто из нас лучший до репетиции; но теперь после репетиции, на которой она с треском провалилась, выбрать ее вместо меня, это означает только одно, что решение было принято заранее, что подтверждает и рассказ Кротова. И сама репетиция состоялась только потому, что Кротов это предложил. И это означает, что Смирнов настроен резко против меня… Как это может быть, после моего удачного дебюта, который он сам и устроил? Это, значит, что проблема не во мне, а в Горячеве. Какая-то между ними кошка пробежала, а я — просто жертва… Надо это обсудить со Славой, иначе мне житья в театре не будет».

Рыжова под влиянием эмоций захотела прямо тут же позвонить Горячеву, но затем она все-таки подавила в себе это желание. «Такие вопросы надо решать лично, когда можно посмотреть в глаза друг друга», — решила она.

От размышлений о Горячеве Рыжова перешла к размышлениям о Кротове. «Странное его поведение, — думала Лера. — Вроде бы хочет помочь мне, но в то же время сохраняет дистанцию, избегает ответов на прямые вопросы, изворачивается. С другой стороны, все-таки просматривается его интерес ко мне… руку мне поцеловал… (при воспоминании этого момента Рыжова улыбнулась) странный он… Мои слова о его желании стать худруком произвели на него впечатление… я попала в точку, я это четко почувствовала… Он меня поддержит. Нужно устроить его разговор с Горячевым, чтобы Славе не казалось, что это все мои выдумки. Да, надо такой разговор между ними обязательно организовать».

Принимая горячую ванну перед сном, Лера подняла из-под воды свою стройную правую ногу и пошевелила пальцами с накрашенными ногтями, опустила ее под воду, затем подняла левую ногу, такую же стройную, как и правая, опять пошевелила пальцами, полюбовалась накрашенными ногтями и опустила ногу под воду.

— Быстрее бы уж Горячев приехал, что ли, — вздохнула она.

В то же самое время, когда Рыжова возвращалась после репетиции к себе домой, Кротов и Воробьева ехали на квартиру Кротова.

— Я не понимаю, — сказала Воробьева, — зачем ты какое-то обсуждение с Рыжовой устроил в своем кабинете?

— Я должен был довести до ее сведения решение Смирнова. Объяснить его, — ответил Кротов.

— Ты мог бы просто сказать ей пару предложений в зале.

— Не мог. Нельзя такие вещи сообщать человеку на глазах у всех, — сказал Кротов.

— Ой, какой ты благородный, оказывается, — насмешливым тоном сказала Воробьева. — Что-то по отношению ко мне я не вижу никакого благородства.

— То: «Спасибо, Паша», — елейным голосом Кротов спародировал слова Воробьевой, то: «Никакого благородства от тебя не вижу», — неприятным грубым голосом спародировал Кротов, — как это на тебя похоже!

Воробьева обиженно отвернулась к окну.

— Пиццу будем брать? — через некоторое время спросил Кротов.

— Да, — сказала Воробьева.

Кротов лежал в кровати рядом с уснувшей Воробьевой и думал о прошедшем разговоре с Рыжовой. Больше всего его задели те слова Рыжовой, в которых она предположила, что он мечтает стать художественным руководителем театра.

«Стать художественным руководителем театра мечтает любой режиссер, — думал Кротов, — ничего зазорного в этом нету: плох тот солдат, кто не мечтает стать генералом». Но в словах Рыжовой Кротов увидел и другой смысл: что он хочет стать художественным руководителем, способствуя смещению с этой должности Смирнова, то есть стать художественным руководителем театра посредством неблаговидного поступка. Поскольку никогда Кротов такого плана не обдумывал и не строил, он подумал о том, что в его действиях заставило предположить такую возможность Рыжовой.

«Рыжова, — думал Кротов, — любовница Горячева. Смирнов не дает ей роль. Она жалуется Горячеву. Горячев вступает в конфликт со Смирновым, Смирнов уходит, а на его место надо брать либо кого-то со стороны, либо меня, Кротова, потому что кроме Смирнова в театре есть еще только один режиссер — я, никого другого больше нету. Таков, наверное, был ход мысли Рыжовой. Значит, основной вопрос сводится к тому, зачем я рассказал ей, что Смирнов не хотел ее брать в спектакль Островского «Не в свои сани не садись» еще до репетиции. Так зачем я ей это рассказал?» — подумал Кротов.

Кротов сделал паузу в своих раздумьях и подождал, пока Воробьева повернется с боку на бок.

«Я рассказал ей это, — продолжил размышлять Кротов, — чтобы «подружиться» с ней, назовем это так, а через нее выйти в перспективе на прямые отношения с Горячевым. Для чего?»

Ответить на этот вопрос Кротов, как ни старался, не мог. Он понимал, что Горячев главный спонсор театра, а значит и его, Кротова, постановок. Но сколько бы средств Горячев ни выделял театру, в любом случае расходованием этих средств управлял Смирнов, равно как и от Смирнова зависела судьба его постановок: он мог согласиться, а мог и не согласиться с Кротовым. Стало быть, при наличии Смирнова в качестве художественного руководителя театра, дружба Кротова с Горячевым, нисколько бы не увеличивала возможностей Кротова.

«Странно, — подумал Кротов, — значит объективно, не осознавая, я стремился на место Смирнова, ища дружбу с Горячевым: только оказавшись на месте Смирнова, эта дружба имела бы для меня реальный смысл. И, во-вторых, я передал Рыжовой негативную информацию о Смирнове: что он не хочет давать ей роль, что потенциально может вызвать конфликт между Смирновым и Горячевым. Бог ты мой, как же я, не вынашивая никаких планов против Смирнова, объективно уже вступил в борьбу против него? И как чутко это уловила Рыжова!»

Кротов лежал некоторое время, просто уставившись в потолок

«Но почему же Смирнов, который прекрасно понимает значение Горячева для нашего театра, который сам и принял Рыжову в труппу, и самым быстрым образом вывел ее на сцену, зачем же сейчас он так поступает с ней?» — подумал Кротов.

Еще раз Кротов вернулся к прошедшей репетиции и решил более тщательно обдумать, были ли у Смирнова реальные основания не давать роль Авдотьи Максимовны Рыжовой.

«Конечно, — думал Кротов, — кроткая девушка из купеческой семьи провинциального города Авдотья Максимовна — это не типаж Рыжовой; наверное, точный образ героини Островского она не создаст, ну и что? Играет она уверено, харизма есть, зритель ее в любом случае примет, кого бы она ни играла, хоть фонарный столб. Вряд ли Смирнов это не понимает, не такой он перфекционист, чтобы не понимать, что значимость хороших отношений с Горячевым ни в какую не идет в сравнение с тем, насколько хорошо Рыжова сможет передать образ кроткой провинциальной девушки. А раз так, то единственная причина, которая может объяснить такое резкое изменение отношения Смирнова к Рыжовой, заключается в том, что возможно Горячев в самое ближайшее время перестанет играть важную роль для театра. Какие могут причины? Банкротство, например, — бизнес прогорел и все. Другая причина, возникновение каких-нибудь судебных дел против Горячева, сколько идет сегодня сообщений в средствах массовой информации о раскрытии крупных коррупционных преступлений. Да, точно, — подумал Кротов, — наверное, у Смирнова уже есть информация, что Горячев скоро перестанет быть спонсором театра, — вот и весь простой ответ».

Придя к такому заключению, Кротов успокоился, повернулся набок и заснул.

Глава 19

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Вечером Петр Данилов встретился на обычном месте с Катей, и они пошли под ручку своим обычным маршрутом по вечерней Москве. Погода для прогулки была хорошая: было не холодно, и шел небольшой снег.

— Через пару дней уже свадьба — даже не верится, — сказала Катя и сильнее прижалась к Петру, чтобы показать ему, как ей от этой мысли хорошо.

— Да, остались считанные дни, — улыбнулся Петр. — Все у нас готово?

— Да. Ресторан забронирован, машины заказаны, друзья и родственники знают.

— Удобно до ресторана добираться, парковка есть?

— Парковка есть, от Загса займет, наверное, минут сорок, ну, час, если будут пробки.

— Ну и отлично, — сказал Петр.

— Знаешь, Рита, моя подруга по работе, которая, кстати, моей свидетельницей будет на свадьбе, она интересную идею предложила.

— Какую?

— Она предложила свадьбу проводить с выкупом, — сказала Катя и посмотрела на Данилова, чтобы увидеть его реакцию.

— И что это значит? — спросил он.

— Это старая традиция, Петя, чтобы жених выкупал невесту.

— Ну и как я буду выкупать?

— Ты, вместе со своим свидетелем, когда придешь забирать меня из дома, будешь отгадывать загадки, если не отгадаешь, то заплатишь выкуп: бутылку шампанского, коробку конфет или деньги, ну, например, пятьсот рублей или тысячу.

— Для чего это надо, Кать? Итак, день будет суматошный, зачем какие-то выкупы, загадки?

— И это ты говоришь, Петя? Ты же — актер! Разве тебе не интересно, если будешь участвовать в небольшом представлении? — Катя с доброй просящей улыбкой посмотрела на Данилова.

— Ну, если ты хочешь, хорошо, я согласен, — сказал Данилов. — Но, в нашем случае, я тебя никуда не забираю, а, наоборот, сам переезжаю к вам жить.

— Это не важно, я выхожу за тебя замуж, беру твою фамилию. Да, будем жить с моими родителями, но это не значит, что у нас никогда не будет собственной квартиры. Когда-нибудь будет. Накопим средства и купим.

— С этим я согласен. Просто я хочу сказать, что я сегодня несостоятельный жених.

— Не важно, сколько ты денег получаешь сейчас, да и не самое главное, сколько ты будешь получать потом; раз я за тебя выхожу замуж, значит для меня ты состоятельный, — сказала Катя и снова прижалась к Петру.

Субботним утром в 10 часов свадебный кортеж из трех машин, украшенный цветами и лентами, двинулся от дома Даниловых к дому Савельевых. В первой машине, белом Мерседесе, кроме водителя находился Данилов и свидетель — его друг по ГИТИСу Володя,во второй машине — родители Данилова, в третьей машине, минивэне Мерседес–Бенц находились родственники и друзья.

Через пять минут кортеж подъехал к дому невесты. Данилов вошел в знакомый дом; холл и лестница были украшены лентами и воздушными шарами. Приехал большой лифт, но все сопровождающие не уместились. На седьмом этаже дверь в квартиру Савельевых была открыта, встречали родители — Михаил Викторович и Валентина Андреевна, было много людей, которых Данилов не знал. После приветствий, Данилова и гостей провели в большую комнату, и только там Данилов, наконец, увидел Катю, которая почему-то стояла в заднем углу комнаты в свадебном платье с фатой спиной ко всем. К Данилову подошла свидетельница со стороны невесты — Рита и выразительно произнесла:

Чтоб невеста повернулась,

Не спешите, надо ждать:

Три загадки отгадать;

Ну, а коли не хотите,

Тогда выкуп заплатите.

— Загадка первая, — объявила Рита: «Во время дождя под каким кустом заяц сидел?»

Данилов переглянулся со свидетелем Володей, тот пожал плечами.

— Под самым густым, — предположил Данилов.

— Ответ не правильный, — объявила Рита. — Правильный ответ: «Под мокрым».

Володя достал из сумки, которую предусмотрительно взял с собой, коробку конфет и передал ее в качестве выкупа.

— Загадка вторая, — продолжила Рита: «Вышли два мужика из Ярославля в Ростов в шесть с четвертью, а пришли в десять без четверти. Что они делали по дороге?»

— Песни пели, чтобы не скучно было идти, — сразу ответил Данилов, заранее предполагая, что это неправильный ответ, просто, чтобы ускорить процесс.

— Ответ не правильный, — сказала Рита. — Правильный ответ: «Выпивали четвертинку».

Володя передал бутылку шампанского.

Кто-то из присутствующих сказал:

— А как они так быстро дошли из Ростова в Ярославль, поездом так не доедешь!

Кто-то ему ответил:

— Так это не Ростов-на-Дону, а Ростов, который под Ярославлем.

Ведущая Рита, не отвлекаясь на эти выяснения, продолжила:

— И последняя загадка: «Шурина племянник как зятю родня?»

Данилов прислушался к спору, который сразу возник между гостями относительно отгадки и услышал, как кто-то сказал: «Сын», и Данилов, не раздумывая, тоже сказал: «Сын».

— Это правильный ответ, — сказала Рита. — Теперь жених может подойти к невесте, а невеста повернуться к жениху.

Обрадованный окончанием загадок, Данилов поспешил к Кате, невеста развернулась и… Данилов отпрянул с испуганным лицом: в белом подвенечном наряде перед ним стояла пожилая неизвестная ему женщина! В толпе раздались крики и смех.

Рита, довольная произведенным эффектом, особенно на жениха, сказала:

А невесту, чтоб увидеть,

Надо нас уж не обидеть,

Ну, а дело, чтоб исправить,

Надо выкуп вновь добавить!

— Отдай уж всю сумку, — сказал Данилов Володе.

— А теперь встречайте невесту, — громким торжественным голосом сказала Рита, и из своей комнаты вышла Катя.

Катя посмотрела на Данилова, Данилов посмотрел на Катю, и они пошли навстречу друг к другу.

После некоторых споров ехать ли невесте и жениху в разных машинах или в одной, наконец, решили так: в первой машине поедут жених с невестой, свидетель жениха и свидетельница невесты, во второй машине родители жениха и невесты, а в третьей — все остальные. На самом деле машин оказалось больше: некоторые поехали на своих машинах.

После регистрации в Загсе и нескольких фотосессий торжество переместилось в ресторан. В ресторане пять столов на восемь персон каждый были расставлены следующим образом: слева и справа по два стола и отдельно главный стол, за которым сидели жених и невеста, их родители, и свидетели. Пустое пространство по центру между столами использовалось как танцпол и одновременно для выступления приглашенных артистов.

Вел торжество профессиональный ведущий, у которого заранее был составлен список тех, кто будет произносит тосты, с краткими характеристиками, как выступающих следует представлять; а также список приглашенных артистов и порядок их выступлений.

Мать Данилова, Елизавета Григорьевна, еще с утра предупредила сына, чтобы он ограничивал себя в употреблении спиртного. «Не обязательно на свадьбе напиваться так, чтобы потом ничего не помнить», — строго говорила она ему. И Данилов в течение всего торжества чувствовал на себе ее взгляд и старался пить очень умеренно, в отличие от своего отца Василия Петровича, который на пару с Михаилом Викторовичем очень лихо отрывались, не обращая внимания на косые взгляды своих жен.

Скованность, которую чувствовал Данилов и у Кати дома, и на официальной церемонии регистрации брака в ЗАГСе, в ресторане прошла, он расслабился и уже совершенно спокойно взирал на все происходящее. Шутил, танцевал, слушал выступления артистов.

Особенно ему понравилось выступление певицы, исполнившей песню на стихи Дмитрия Глебова, более известную в другом варианте «Вдоль по улице метелица метет». И сам изначальный вариант Глебова, и проникновенный голос певицы произвели большое впечатление на Данилова.

Скучно, матушка, мне сердцем жить одной,

Скучно, скучно, что не едет дорогой.

Где сокрою я кручинушку свою?

Лучше выйду на крылечке постою.

Посмотрю, кто вдоль по улице прошёл,

Посмотрю, не пролетит ли мой сокол.

Вдоль по улице метелица метёт,

А с метелицей и милый мой идёт.

Машет издали мне аленьким платком,

Подошедши, говорит он мне тайком:

Ах, постой, постой, любезная моя!

Дай мне, радость! наглядеться на тебя.

С той поры, как разлучились мы с тобой,

Потерял я и здоровье и покой.

Друг сердечный! отвечала я ему,

Или ты смеёшься горю моему?

Такова ли я до сей поры была,

Таковою ли красавицей слыла?

На лице поблёкли алые цветы;

Без тебя, мой друг, лишилась красоты.

В конце свадебного торжества во дворе ресторана в небо запустили несколько фейерверков.

Домой молодожены возвращались уже в машине с родителями Кати. Михаил Викторович сел рядом с водителем, и тут же заснул, как только машина тронулась. На заднем сидении Катя сидела посередине, слева от нее — Данилов, а справа — Валентина Андреевна. Всю дорогу молодые держались за руки.

Когда подъехали к дому, Валентина Андреевна стала будить мужа и, не без труда, ей это удалось сделать. Перед входом в дом Данилов поднял Катю на руки, и, не опуская ее на пол, донес ее до лифта, зашел в лифт и также держал, не опуская на пол; когда, он, наконец, оказался перед дверью квартиры Даниловых на седьмом этаже, то здесь произошла заминка: Михаил Викторович никак не мог попасть ключом в замочную скважину.

— Что ты возишься, Миша, — стала ругать его Валентина Андреевна, — Петя на руках Катю держит, а ты застрял!

— Сейчас... сейчас... погоди, — с трудом связывая слова, говорил Михаил Викторович и продолжал возиться.

— Пусти, дай-ка, мне, — сказала Валентина Андреевна, забирая ключ у мужа, и отодвигая его в сторону.

— Хорошо, возможно, у тебя, Валюша, получится лучше, — меланхолично с добродушной улыбкой согласился Михаил Викторович.

Валентина Андреевна открыла дверь, и Данилов внес на руках Катю внутрь квартиры и аккуратно поставил ее на пол.

Уложив мужа спать, Валентина Андреевна налила Данилову чая на кухне, а сама пошла помогать дочери убираться в спальной комнате, которая осталась в беспорядке после отъезда гостей.

«Вот и началась моя семейная жизнь, — подумал Данилов. — Мог ли я еще пару месяцев назад такое представить? Нет, не мог. Сколько лет мы мечтали с Катей о свадьбе и вот, наконец, все сбылось. Но мать, конечно, расстроилась. Были все время вместе, а теперь все. Ну, ничего я буду часто заходить к родителям, здесь всего десять минут хода. Прости, мама, я знаю, что тебе очень грустно, но так устроена жизнь, у меня теперь своя семья».

В то время как Данилов думал о своей матери, она укладывала Василия Петровича в кровать, когда это, наконец, получилось, она прошла в комнату сына, села за его стол и тихонько заплакала.

Глава 20

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Горячев вернулся с семьей в Москву в воскресенье, а в понедельник вечером приехал на свидание к Лере. Лера, которая долго готовилась к этому свиданию, и все хорошо обдумала, решила сразу не поднимать вопрос о театре, чтобы не портить радость встречи.

После объятий и поцелуев в прихожей Горячев подарил Лере массу мелких сувениров из Швейцарии, после чего любовники проследовали в спальню. Когда любовный жар спал, Горячев и Лера переместились на кухню, чтобы выпить по чашечке кофе. Вот здесь Горячев и задал тот вопрос, который Лера давно ожидала.

— Как у тебя в театре дела? — спросил он.

— Не очень хорошо, если честно, — сказала Лера.

— Да, а что такое?— поднял в удивлении брови Горячев.

— Не знаю, что случилось, но Смирнов очень переменился ко мне, и не дал мне роль в пьесе Островского.

— Ну, это не проблема, — сказал Горячев, — не дал одну роль, даст другую.

— Нет, Слава, дело серьезнее. Режиссер-постановщик этого спектакля, Кротов Павел Борисович, отобрал на роль Авдотьи Максимовны, а эта одна из главных ролей в спектакле: меня, Воробьеву и Сазонову, и когда представил это Смирнову, то Смирнов сказал, что не надо трех исполнительниц, а надо оставить только двух: Воробьеву и Сазонову. Кротов тогда предложил оставить троих, а уже по результатам репетиции, отобрать двоих. Смирнов с этим согласился. Незадолго до твоего приезда такая репетиция состоялась, и на ней Воробьева полностью провалилась: делала неимоверное количество ошибок в тексте, в общем, играла отвратительно, но Смирнов все равно выбрал ее вместо меня.

— Что-то здесь не так. У меня со Смирновым отличные отношения. Он взял тебя в труппу, способствовал твоему быстрому дебюту на сцене, не может он против тебя какие-то козни строить.

— Ты мне не веришь, Слава, что ли? — сказала Лера с раздражением.

— Послушай, Лера, не кипятись, вопрос здесь не в том, что верю я тебе или нет, ты же сейчас не просто факты изложила, а дала оценку событиям, а оценки могут быть очень субъективными: одно и то же событие разные люди могут оценивать по-разному.

— Я думала ты меня защищать будешь, а ты какую-то тягомотину стал разводить про объективное, субъективное. Если человек произносит неправильно реплики, забывает слова, или вставляет другие, причем здесь субъективное и объективное.

— Послушай, Лера, не обижайся. Ты же знаешь, я всегда тебя поддержу, и я не говорю, что ты неправа, я лишь сказал, что в этом деле еще надо разобраться. Я просто совершенно не верю, что Смирнов к тебе испытывает какую-то неприязнь, с чего бы вдруг?

— Я тоже об этом думала, — сказала Лера, — и пришла к выводу, что это неприязнь не ко мне, а скорее к тебе.

— Это чистая глупость, — усмехнулся Горячев. — Благодаря мне театр сводит концы с концами, какая может быть неприязнь ко мне, ты что?

— Смотри, Слава, Смирнов оставил трех исполнительниц роли Аллы Вадимовны в спектакле «Зойкина квартира» по Булгакову, а когда тот же режиссер постановщик Кротов попросил его оставить тех же трех исполнительниц в спектакле Островского, он отказался. То есть, зная, что я связана с тобой, что режиссер-постановщик просит его оставить меня в спектакле, Смирнов все равно меня снимает с роли. Я думаю причина только в тебе.

— Ладно, хорошо. Я поговорю со Смирновым, спрошу его, в чем дело, — сказал Горячев.

— У меня есть и мобильный телефон Кротова, ты можешь и с ним поговорить.

— Нет, пока с Кротовым говорить преждевременно, сначала я должен поговорить Евгением Александровичем. Коньячок у тебя остался еще?

— Конечно, или ты думаешь, я к коньячку прикладываюсь, пока тебя нет?

Лера достала наполовину выпитую бутылку коньяка, которую сам Горячев, когда-то принес сюда. А себе она достала наполовину выпитую бутылку красного вина. Горячев налил себе рюмку коньяка, а Лере полбокала вина.

За нас с тобой! — сказал Горячев, и рюмка звонко чокнулась с бокалом.

— Что это за чертовщина в театре происходит, — думал Горячев, когда Костя вез его домой. — Скорее всего, Лера где-то, может быть, неуважение к Смирнову проявила, вот он и рассердился на нее. Например, сказала что-нибудь ненужное про него, а злые языки донесли ему.

Больше всего Горячева смущало то обстоятельство, что Смирнов не захотел оставить трех исполнителей на роль, занял какую-то избыточно жесткую позицию, хорошо зная, что Лера связана с ним. «А если еще правдой является и плохое выступление соперницы Леры на репетиции,— подумал Горячев, однако, сильно сомневаясь в этом: трудно объективно оценивать соперницу, — то, несомненно, какой-то конфликт назревает, и его надо предотвратить. Завтра переговорю со Смирновым».

Когда утром Смирнов сидел в своем кабинете, ему позвонил Горячев.

— Да, Вячеслав Алексеевич, — сказал Смирнов.

— Доброе утро, Евгений Александрович, — сказал Горячев

— Доброе утро.

— Не могли бы вы Евгений Александрович подъехать сегодня ко мне в удобное для вас время?

— Какие-то проблемы возникли? — спросил Смирнов.

— Это не телефонный разговор, подъезжайте, Евгений Александрович, ко мне, и мы поговорим.

— Хорошо. В какое время вам удобнее? — спросил Смирнов.

— Приезжайте в любое время, какое удобно вам, просто назовите его, чтобы я знал точно, когда вас ждать.

— У меня водитель на месте, я сейчас к вам подъеду.

— Отлично, буду вас ждать, до встречи, — сказал Горячев.

— До встречи, — ответил Смирнов.

«Рыжова, наверное, пожаловалась, — подумал Смирнов. — Больше делать нечего как обсуждать эти личные вопросы».

«Почему я должен отчитываться перед Горячевым в вопросах, которые его совсем не касаются, — думал Смирнов по пути к Горячеву. — Он меня попросил ее принять в труппу, я ее принял, дальше уже все взаимоотношения мои с ней, не могут быть предметом обсуждения между нами… Все-таки надо немного мне успокоиться, нет никакого смысла обострять отношения, просто надо все очень спокойно объяснять, ни на что не обижаясь».

Когда машина Смирнова через пункт охраны проехала во внутренний двор офиса Горячева, его помощник встретил Смирнова и провел его на второй этаж до кабинета Горячева. В предбаннике перед кабинетом все та же молодая секретарша приветливо улыбнулась Смирнову и по внутренней связи сообщила: «Вячеслав Алексеевич, пришел Смирнов Евгений Александрович».

Горячев вышел из своего кабинета поздоровался за руку со Смирновым и, сказав, секретарше: «Никого ко мне не впускать и ни с кем не соединять», — провел Смирнова в кабинет.

— Присаживайтесь, Евгений Александрович, — сказал Горячев, указав на маленький столик с двумя креслами.

— Спасибо, — сказал, Смирнов и занял одно кресло.

— По пятьдесят грамм, — предложил Горячев.

— Нет, спасибо, Вячеслав Алексеевич, — сказал Смирнов.

Горячев достал из шкафа бутылку коньяка и рюмку и присоединился к Смирнову. Выпив рюмку коньяка, Горячев немного крякнул и сказал:

— Хорош коньячок… Я вас пригласил, Евгений Александрович, чтобы прояснить не очень понятный для меня вопрос относительно Валерии Рыжовой. Как я понял из ее слов, вы не дали ей роль главной героини, не помню, как ее звали. Сама же Рыжова считает, что она на репетиции выступила намного лучше, чем другая актриса, не помню тоже, как ее зовут, да это и не важно. Я Евгений Александрович ни в коей мере не хочу вмешиваться в вашу компетенцию, это не мое дело, но чисто по-человечески я хочу разобраться в том, что произошло.

— Вячеслав Алексеевич, как вы правильно сказали, выбор актера или актрисы на роль — это компетенция художественного руководителя театра, то есть моя. Я посчитал, что актриса Воробьева лучше подходит для этой роли, чем актриса Рыжова — вот вам мой простой ответ.

— А правильно ли я понял, что актриса Воробьева делала много ошибок на репетиции в отличие от актрисы Рыжовой, — немного с иронией сказал Горячев, которому не понравился тот тон, с каким начал беседу Смирнов.

— Да актриса Воробьева действительно делала очень много ошибок в репликах, а актриса Рыжова практически не сделала ни одной; но подготовка к спектаклю еще не завершена, находится где-то на середине. Поэтому у нее есть еще время, чтобы эти ошибки устранить. А предпочел я актрису Воробьеву потому, что Авдотья Максимовна — главная героиня пьесы Александра Островского «Не в свои сани не садись», — это очень кроткая девушка, которая безмерно любит и подчинена своему отцу, и вот эту кротость и любовь к своему отцу лучше передает Воробьева, а у Рыжовой кротость больше показная, никакая она не кроткая, и настоящей любви к отцу также не чувствуется — вот поэтому я предпочел актрису Воробьеву.

— А почему нельзя было оставить их обеих, ведь в «Зойкиной квартире» играет и Воробьева и Рыжова и еще какая-то третья актриса не помню как ее зовут.

— Рыжова прекрасно сыграла Аллу Вадимовну в «Зойкиной квартире», поэтому к двум другим актрисам я добавил и ее. А в пьесе Островского ей не удается передать Авдотью Максимовну, этот типаж совсем другой, чем типаж Аллы Вадимовны, которая совсем не кроткая женщина. Поэтому оставлять Рыжову в роли Авдотьи Максимовны я не стал. И ничего страшного в этом нету. У всех актеров это происходит, какие-то типажи у них отлично получаются, а какие-то получаются плохо, и роль театрального режиссера как раз и заключается в том, чтобы увидеть насколько хорошо актер способен передать типаж.

— Пожалуй, я еще рюмочку выпью, — сказал Горячев.

Он налил рюмку и выпил, почесал нос.

— Правильно ли я вас, Евгений Александрович понимаю, что вы принципиально не хотите дать Рыжовой сыграть эту роль? — сказал Горячев.

— Правильно понимаете, Вячеслав Алексеевич. Никаких особых требований я не предъявляю Рыжовой, требования такие же, как и ко всем другим актерам и актрисам.

— И еще у меня один вопрос, — сказал Горячев. — Не держите ли вы какую-нибудь обиду на Рыжову, или, может быть, вас раздражает, что она моя личная знакомая.

— Никакой обиды я не держу, и меня не раздражает, что она ваша личная знакомая; ко всем актерам в труппе я отношусь исключительно как к актерам: какая у них личная жизнь, и как они ведут себя в личной жизни, меня это не касается.

— Ну что же, хорошо. Спасибо вам, Евгений Александрович, за лекцию. Кто-то же должен таких дураков как я учить. Всего вам хорошего, — сказал Горячев и, не подавая руки, Смирнову ушел за свой стол.

— И вам всего хорошего, — сказал Смирнов и, не глядя в сторону Горячева, вышел из кабинета.

«Все-таки где-то права оказалась Лера, — подумал Горячев. — Не она его раздражает, у него накопилось раздражение ко мне, а иначе как объяснить этот тон, которым он со мной разговаривал. Где это видано, чтобы художественный руководитель позволил себе разговаривать в таком тоне с основным спонсором театра. Как с мальчишкой. Главный вопрос теперь, что с этим делать и как быть».

Глава 21

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

«Не надо мне было, так резко говорить с Горячевым… не удержался, — думал Смирнов, возвращаясь в театр после разговора с Горячевым. — Он сам виноват: его вопрос этот меня разозлил, не должен был Горячев задавать мне такой вопрос, как бы сомневаясь, правильно ли я поступил, выбрав одну актрису вместо другой. Не его это дело… однако ж, надо было стерпеть все-таки, — вздохнул Смирнов. — Теперь прежних отношений между нами уже не будет, и это плохо. Ладно, что будет, то будет. Обратно уже ничего не воротишь».

Смирнов стал смотреть в окно автомобиля, чтобы отвлечься, но мысли его снова возвращались к злополучному разговору.

«И Рыжова хороша! Сразу побежала жаловаться», — подумал Смирнов.

Зазвонил мобильник у Смирнова. Звонила Четверухина Татьяна — помощница Смирнова.

— Да, Таня, — сказал Смирнов.

— Евгений Александрович, народ интересуется, когда репетиция начнется.

— Уже буду скоро, скажи через двадцать минут.

— Все поняла, спасибо.

«Уже бы сейчас репетировали, если б не эта поездка», — подумал Смирнов.

Сегодня Смирнов проводил прогонную репетицию своего спектакля «Пьяные истории» по мотивам рассказов Чехова. Скоро уже предстояла премьера, и мысли Смирнова переключились, наконец, на любимое дело.

Смирнов сидел в зрительном зале и по ходу репетиции делал записи в тетради, но во время спектакля замечаний актерам не делал. Рядом с ним сидел его друг театральный критик Юрий Аникин. Время от времени они обменивались мнениями по ходу репетиции. Две новеллы: «Конь и трепетная лань» и «Отец» были сыграны, предстояла третья новелла «Беда».

— Как тебе, Юра? — спросил Смирнов.

— Вроде все неплохо смотрится, — сказал Аникин. — С учетом того, что я смотрел уже раньше новеллу «Осенью», то теперь мне осталось посмотреть только «Беду», чтобы получить полное представление о спектакле. Скажу тебе честно, что я этот рассказ Чехова никогда не читал.

— У Чехова, вообще-то, в собрании сочинений два рассказа с названием «Беда», — сказал Смирнов.

— Да? Интересно.

— Один рассказ написан в 1886 году и был опубликован в «Петербургской газете» 1 декабря, а второй — в 1887 году в той же газете 7 декабря, то есть разница примерно в один год.

— И какой же рассказ у нас, — поинтересовался Аникин.

— Который 1886 года. Кстати говоря, второй рассказ 1887 года в «Петербургской газете» назывался не «Беда», а «Баран», и только в сборнике «Хмурые люди» 1890 года Чехов изменил название: вместо «Баран» стало «Беда». Так что наша «Беда» — это та, которая с самого начала «Беда». Говорю тебе так подробно, чтобы ты впросак не попал, если надумаешь писать рецензию на спектакль.

— Спасибо, Женя, за информацию, просветил меня.

Все приготовления завершились, и на сцене началось действие. В «Беде» было всего три персонажа: Николай Максимыч Путохин, служащий, — актер Загорский; его жена Маша — актриса Плотицына; Федор Елисеич, сослуживец Путохина, — актер Гусев.

На сцене декорации трактира. За столом в центре сцены сидят Путохин и Федор Елисеич, на столе — бутылка, две рюмки и закуска.

— И как это я напился, не понимаю! — обхватывает голову руками Путохин, делает страдальческое лицо и покачивает головой из стороны в сторону. — Года два в рот ни капли не брал, зарок жене дал перед образом... смеялся над пьяницами, и вдруг — всё к чёрту! Забыл про семью и службу, ровно пять дней и ночей шатался по злачным местам. А сейчас ничего не помню кроме пьяных рож, цветных юбок, бутылок и дрыгающих ног.

— А что начальство-то тебе сказало? — спрашивает Федор Елисеевич

Путохин трет голову руками ото лба к затылку и наоборот, то опуская, то поднимая голову. Затем опускает руки на стол.

— Начальство?.. Смотрит на меня прищуренными глазами и равнодушным голосом говорит: «Не трудитесь оправдываться... Я даже не понимаю, зачем вы побеспокоились пожаловать!.. Что вы у нас больше не служите, это уже решено-с... Нам не нужны такие служащие, и вы, как толковый человек, поймете это... да-с!»

Путохин вздыхает.

— И осрамился и место потерял... Подло, гадко! Хоть застрелиться в пору! — говорит он. — И стыдно и злоба душит.

— Да, плохая история! — соглашается Федор Елисеич. — Всё бы ничего, но вот что скверно: место потерял! Это хуже всего, брат... Именно стреляться в пору...

— Иду домой, — говорит Путохин, — точно на смертную казнь... Не жалко мне ни часов, ни денег, ни места... Я готов мириться со всеми этими потерями, с этой головной болью, с нотацией начальства... но одно меня тревожит: как я с женой встречусь? Что я скажу ей? Пять ночей дома не ночевал, всё пропил и отставку получил... Что я могу сказать ей?

— Ничего, побранится и перестанет!.. — говорит Федор Елисеич.

— Я должен показаться ей теперь отвратительным, жалким... Она не выносит пьяных людей, и, по ее мнению, всякий кутящий подл... И она права... Разве не подло пропивать кусок хлеба, прокучивать место, как я эта сделал?

Путохин выпивает рюмку и закусывает. Сидит в раздумье.

— Завтра, значит, придется шагать в ссудную кассу... — говорит он после некоторого молчания. — Места скоро не найдешь, стало быть, голодуха препожалует к нам во всем своем величии... А женщины, братец ты мой, всё могут простить тебе — и пьяную рожу, и измену, и побои, и старость, но не простят они тебе бедности. В их глазах бедность хуже всякого порока. Раз моя Маша привыкла ежедневно обедать, то хоть украдь, а подавай ей обед. «Без обеда, скажет, нельзя; не так мне есть хочется, как от прислуги совестно». Да, брат... Я этих баб прекрасно изучил... Пятидневное беспутство простится мне, но голодуха не прощается.

— Да, головомойка будет важная... — вздыхая, соглашается Федор Елисеич.

— Она рассуждать не будет... — продолжает жаловаться Путохин. — Ей нет дела до того, что я сознаю свою вину, что я глубоко несчастлив... Какое ей дело? Женщинам нет до этого дела, особливо, если они заинтересованы... Человек страдает, задыхается от стыда, рад пулю пустить себе в лоб, но он виноват, он согрешил, и его бичевать нужно... И хоть бы она хорошо выбранилась или побила, но нет, она встретит тебя равнодушно, молча, неделю целую будет казнить тебя презрительным молчанием, язвить, донимать жалкими словами... Можешь себе представить эту инквизицию.

— А ты прощения попроси! — советует сослуживец.

— Напрасный труд... На то она и добродетельна, чтоб не прощать грешных, — горько вздыхает Путохин.

Первая сцена заканчивается, происходит быстрая смена декораций и начинается вторая сцена.

Квартира Путохина. У стола стоит жена Маша, заходит Путохин. Они молча смотрят друг на друга. Затем Путохин начинает ходить из угла в угол по комнате. Останавливается у стола и на листе газеты карандашом пишет что-то и отходит от стола. Маша берет лист газеты и отходит от стола к авансцене и читает вслух: «Кутил и получил отставку».

Маша идет к столу, берет карандаш и тоже что-то пишет на том же листе газеты.

Путохин подходит к столу берет лист газеты и отходит с ним к авансцене и читает вслух: «Не нужно падать духом». Поворачивается к жене, они смотрят друг на друга. Путохин подходит к столу садится за стол и склоняет голову на руки. Слышно, что он издает какие-то странные звуки, то ли плачет, то ли смеется. Маша садится рядом обнимает его за плечи и говорит:

— Перемелется, мука будет. Будь мужчиной и не кисни... Бог даст, перетерпим эту беду и найдем место получше.

На этом третья новелла, «Беда», была закончена, теперь оставалось посмотреть последнюю новеллу — «Осенью».

Смирнов и Аникин обменялись мнениями об увиденном. Затем Аникин задал вопрос, который давно хотел задать Смирнову:

— Хотел тебя спросить Женя, а почему ты взял рассказ Чехова «Осенью», а не взял его драматический этюд в одном действии «На большой дороге», который сам Чехов на основе этого своего рассказа и написал.

— Потому Юра, — сказал Смирнов, — что рассказ на меня намного большее впечатление производит, чем его драматический этюд. Одна из причин этого заключена в том, что рассказ Чехова построен таким образом, что главный герой в начале предстает просто как спившийся человек, а потом неожиданно перед нами раскрывается личная трагедия доброго и душевного человека, и это производит сильный эффект. А в драматическом этюде этот эффект смазывается тем, что в кабаке по воле случая оказывается и виновница трагедии, убежавшая от главного героя со свадьбы, а, добавленный Чеховым в драматический этюд новый персонаж, Егор Мерик, хочет за страдания главного героя зарубить ее топором, но ей удается убежать. В результате тот эффект, который у нас возникает от осознания неожиданно открывшейся перед нами трагедии героя, тут же смазывается, потому что наше внимание переключается на другое: убьют виновницу, или ей удастся убежать.

Некоторое время Аникин и Смирнов обсуждали еще эту тему, но затем началась последняя новелла «Осенью», и они сосредоточили свое внимание на происходящем на сцене.

Вечером Саша вез Смирнова домой.

— Как вы относитесь, Евгений Александрович, к использованию с помощью искусственного интеллекта в современных фильмах вместо живых актеров, актеров, уже умерших? — поинтересовался Саша.

— Отрицательно, — сказал Смирнов.

— Почему?

— По целому ряду причин. Прежде всего, потому, что игра актера основывается на чувстве, на собственных ощущениях, а у искусственного интеллекта ни чувств нет, ни ощущений.

— Ну, так, может быть, режиссер — человек — будет наблюдать за моделированием выражения лица и всего остального, и оставлять нужный вариант, — сказал Саша.

— Преимущества искусственного интеллекта основываются на скорости получения результата и на его качестве, а в этом случае, когда каждую деталь, будет выбирать режиссер, все становится бессмысленным, потому что, во-первых, время увеличится колоссально и устремится в бесконечность, а, во-вторых, всякое действие актера — это не просто результат, воплощения замысла режиссера, а эта также игра актера, основанная на его собственных ощущениях, на том, насколько он глубоко входит в образ; поэтому он может показать и такое перевоплощение, которое будет неожиданным для самого режиссера, и будет лучше отражать то, к чему стремится режиссер. Поэтому всякое действие актера, образ который он создает — это продукт совместный, рождающийся не только из чувств и ощущений режиссера, но и чувств и ощущений актера. Поэтому строить фильм на ощущениях одного только режиссера без живого актера, это не только более затратный вариант, но всегда менее художественный, более слабый вариант, ущербный, я бы сказал.

— Понял, вашу позицию, Евгений Александрович, значит, использовать искусственный интеллект для оживления умерших актеров на экране нельзя.

— В общем и целом использовать искусственный интеллект для таких целей, на мой взгляд, это неправильно. Но, могут быть какие-то особые ситуации, — сказал Смирнов, — например, когда почти все сцены фильма отсняты, а актер в главной роли неожиданно умер, или получил серьезные травмы, которые исключают возможность его участия в съемке; тогда, чтобы не переснимать все сцены с главным героем заново, учитывая, что создание фильма это очень трудоемкий процесс и требует много времени, значительных денежных средств, то возможно в этом случае целесообразно использовать и искусственный интеллект, чтобы создать образ главного героя в нескольких оставшихся сценах. Другими словами, общее правило: игра живого актера предпочтительнее, чем герой, сгенерированный искусственным интеллектом под контролем режиссера, но бывают и исключения, как и во всяком правиле.

— В общем, роль искусственного интеллекта сильно преувеличена, так надо понимать? — сказал Саша.

— Не совсем так, — сказал Смирнов. — Она преувеличена, с точки зрения ожидания полного превосходства искусственного интеллекта над человеком, но этого никогда не произойдет. Искусственный интеллект будет побеждать там, где результат основан на обработке огромного массива данных, там же, где понимание основано на живом ощущении и чувстве, у искусственного интеллекта никаких шансов победить человека нет; он простой имитатор того, что не ощущает и не чувствует, и результат полученный благодаря обработки огромного количества данных, будет по внешней видимости лишь приближаться к тому, что каждому человеку дано сразу в одном мгновенном ощущении. Но недооценивать возможности искусственного интеллекта тоже неправильно. И для кинематографа и для театрального искусства его значение будет, несомненно, увеличиваться. Особенно это касается таких областей как: коррекция цвета и звука, моделирование фона и декораций, создание многочисленных и разнообразных спецэффектов. Здесь использование искусственного интеллекта находится еще в самом начале, впереди нас ждет еще настоящая революция, по значимости такая же, как переход от немого кино к звуковому.

— И когда же она, по-вашему, случится? — спросил Саша.

— Когда с помощью искусственного интеллекта создадут качественную 3D‑камеру для профессиональной киносъемки, а для кинотеатров — специальные 3D‑ экраны, на которых зрители смогут увидеть фильм в 3D-изображении без специальных очков. И сейчас, кстати, уже есть и 3D-камеры, и 3D-экраны. Такие экраны в настоящее время используются в основном для наружной рекламы, и уже сейчас зрители могут увидеть 3D-изображения на них без специальных очков. Когда же 3D-камеры приобретут такое качество, что их можно будет использовать в профессиональной 3D-киносъемке, а 3D-экраны станут такого качества, что для всех находящихся в зале кинотеатра зрителей будут без всяких 3D-очков создавать отличное четкое 3D-изображение, вот тогда и произойдет эта революция.

— А как это с театром будет связано?

— Там, где находится сейчас задник сцены, будет находиться такой же 3D-экран, как и в кинотеатре, который будет создавать 3D-фон для сидящих в зрительном зале театра. Произойдет определенное сращивание кинопроизводства и театрального искусства.

— Эх, это ж сколько будут стоить билеты на такой спектакль? — вздохнул Володя.

Смирнов улыбнулся.

Смирнов сидел в своем кабинете и вел записи в дневнике:

«Сегодня поссорился с Горячевым. Когда ехал к нему на беседу, я заранее знал, точнее, предугадал, о чем пойдет разговор; я заранее настраивался на то, чтобы разговор не принимал резких форм, а носил нормальный характер обсуждения; тем не менее, уже в самом начале беседы, я сам пошел на обострение, фактически заявив, что вопросы, находящиеся в моей компетенции, не Горячева дело. Почему я вместо того, чтобы спокойно объяснять свою позицию, сразу обострил обсуждение? Потому что рассердился на его вопрос, то есть готовился к нормальной форме беседы, но не смог проконтролировать себя уже в самом начале».

Смирнов прервал запись и отложил ручку в сторону. «Это не очень хорошо, Женя, — подумал он, — если ты не можешь контролировать свое поведение и свои эмоции. В важном разговоре делать такие промахи! Нужно уметь отстаивать свою позицию, не задевая чужое самолюбие. Ну, что сделано, то сделано. Как же теперь быть? Вопрос упирается в Рыжову. Если оставить трех исполнителей на роль Авдотьи Максимовны, то возникшее напряжение между мною и Горячевым можно разрядить. Может быть, прежних дружеских отношений не будет, но нормальные деловые отношения вполне возможны. Однако, если я так поступлю, то это будет означать, что я могу отказаться от своей позиции, чтобы не сориться с влиятельным человеком, от которого зависит благополучие театра. Также это будет означать, что Горячев и дальше будет добиваться нужных ему решений. А вернее сказать, нужных для Рыжовой решений… Нет, нельзя уступать в принципиальных вопросах. Одно дело, он попросил меня взять Рыжову в труппу, а совсем другое дело давать ей главную роль. Нет, пока я художественный руководитель театра, я не допущу, чтобы актрисы сами себя назначали на роли в ущерб художественной ткани спектакля».

Приняв это решение, Смирнов закрыл свой дневник и взял тетрадь, где он записывал замечания, возникшие у него во время сегодняшней репетиции, и принялся их просматривать.

Глава 22

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

На следующий день после встречи Смирнова и Горячева Рыжова утром заглянула в кабинет Кротова.

— Павел Борисович, можно? — спросила она.

— Да, заходите, пожалуйста, — сказал Кротов.

Сразу как зашла в кабинет, Рыжова спросила:

— Павел Борисович вы отвечает на неизвестные номера, когда вам звонят?

— А почему это вас так интересует, Валерия Александровна? — спросил Кротов.

— Потому что я лично никогда не отвечаю на звонки с незнакомого номера. Я дала ваш телефонный номер Горячеву Вячеславу Алексеевичу, он вам сейчас позвонит, в течение пятнадцати-двадцати минут.

— По какому вопросу, если не секрет? — поинтересовался Кротов.

— О чем он точно будет говорить, я не знаю. Он спросил у меня, есть ли у меня ваш телефон, и я ему дала. Запишите, пожалуйста, телефон Горячева, чтобы вы знали, что это он звонит.

— Хорошо, — сказал Кротов и пододвинул к себе чистый лист.

Рыжова продиктовала номер телефона.

— Надеюсь, вы не забыли свои слова? — спросила Рыжова.

— Какие именно? — поинтересовался Кротов.

— Что вы всегда рады помочь красивой женщине, — улыбнулась Рыжова.

— А, вот вы о чем. Да, я всегда рад помочь красивой женщине, — подтвердил Кротов и тоже улыбнулся.

После того, как Рыжова покинула его кабинет, Кротов ввел номер Горячева в список контактов на своем телефоне, а также переписал его в свою небольшую записную книжку.

Прошло пятнадцать минут, но никакого звонка от Горячего не было. «Скоро мне идти на репетицию, а звонка все нет. Уж не разыгрывает ли меня Рыжова?» — мелькнула мысль у Кротова, но он тут же отверг ее как маловероятную.

Когда Кротов собирался уже идти на репетицию, раздался звонок Горячева.

— Слушаю вас, — сказал Кротов.

— Здравствуйте, Павел Борисович! Это Горячев Вячеслав Алексеевич вас беспокоит.

— Здравствуйте, Вячеслав Алексеевич.

— Не могли бы, Павел Борисович, мы сегодня с вами встретиться? Мне необходимо переговорить с вами.

— У меня сейчас репетиция, — сказал Кротов.

— Во сколько она закончится?

— Примерно в два часа.

— Ну и отлично. Я пришлю за вами машину к двум часам. Водитель Алексей, как подъедет вам позвонит.

— Хорошо, Вячеслав Алексеевич, — сказал Кротов.

— Тогда до встречи, — попрощался Горячев.

— Хорошо, до свидания.

Кротов ехал на встречу с Горячевым. Он не сомневался, что темой обсуждения будет участие Рыжовой в постановке пьесы Островского «Не в свои сани не садись» в роли Авдотьи Максимовны. «Но Смирнов уже снял ее с этой роли, — думал Кротов, — и я ничего сделать не могу, этот вопрос должен решаться только со Смирновым. Моя позиция простая: я не возражаю против Рыжовой в этой роли, но надо, чтобы такое разрешение дал Смирнов… В любом случае прямой контакт с Горячевым мне пойдет на пользу».

Кротов ожидал, что встреча с Горячевым пройдет у него в офисе, поэтому был очень удивлен, когда водитель Алексей провел его в VIP-зал ресторана. Это был все тот же зал, в котором встречались Горячев с Лерой, а позже Лера — с подругой Викой.

— Присаживайтесь, пожалуйста, вот на это место, — сказал водитель Алексей, указывая на конкретный стул за столом, видимо, хорошо зная, какое место предпочитает Горячев. — Вячеслав Алексеевич, уже подъезжает, — добавил он.

Кротов сел за стол. К нему подошел официант и спросил, не желает ли он заказать какие-либо напитки, но Кротов отказался. Через пять минут в VIP-зале появился Горячев. Он сердечно поздоровался со вставшим ему навстречу Кротовым, словно со старым добрым знакомым, и сел на свое привычное место.

Горячев стал рассказывать о фирменных блюдах ресторана и фактически руководил выбором Кротова. Себе Горячев заказал коньяк, Кротов — минеральную воду; пить алкогольные напитки Кротов отказался, сославшись на то, что у него еще впереди рабочий день, и что он за рулем — добирается домой на своей машине.

Официант налил коньяк в рюмку Горячева.

Сережа, — обратился Горячев к официанту, — у нас здесь конфиденциальный разговор, поэтому ничего подливать нам больше не надо, мы сами справимся.

— Все понял, Вячеслав Алексеевич, — сказал официант и удалился.

Горячев выпил свою рюмку. После этого разговор еще некоторое время продолжался на общие темы.

— Павел Борисович, — перешел, наконец, к делу Горячев, — я пригласил вас в ресторан, чтобы в неформальной, дружеской обстановке обсудить вопросы, которые у меня возникли. Несколько дней назад я имел беседу с художественным руководителем вашего театра, Смирновым Евгением Александровичем, и вот после этой беседы у меня возник ряд вопросов, который я хотел бы для себя уяснить. Как я понимаю, была репетиция по пьесе Островского, на которой надо было выбрать двух актрис из трех, правильно?

— Если более точно говорить, — сказал Кротов, — одну актрису из двух, потому что Сазонова более опытная актриса, и она везде показывает более высокий уровень, чем Воробьева; поэтому на репетиции решался вопрос — кто лучше: Воробьева или Рыжова?

— И кто, по-вашему, оказался лучше? — спросил Горячев.

— На мой взгляд, на репетиции лучше была Рыжова. Воробьева слишком много ошибалась в репликах.

— Смирнов также говорил, что у Воробьевой было много ошибок, — сказал Горячев, — но он считает, что она лучше передавала характер главной героини.

— Этот вопрос, не такой простой, как кажется, — сказал Кротов. — Если понимать под характером героини, тот характер, который точно соответствует пьесе Островского, характер кроткой купеческой девушки, глубоко преданной своему отцу, то я согласен с Евгением Александровичем, что игра Воробьевой более соответствует этому образу, чем игра Рыжовой; но какое это имеет значение на самом деле?

— Не понял, вас, — сказал Горячев.

— Ну, смотрите, — начал объяснять Кротов, — допустим, в театре сидят триста человек, как мы должны оценивать спектакль, если ориентироваться на зрителя. Если один вариант спектакля вызовет предпочтение у двухсот человек, а другой — у пятидесяти, а еще пятьдесят зрителей не смогут, допустим, сказать какой вариант спектакля лучший, то какой вариант мы должны выбрать? На, мой взгляд, — первый. Такова зрительская оценка, а театр он и существует для зрителя.

— Что-то, однако, я не совсем понял, как это связано с нашим случаем, — сказал Горячев.

— С нашим случаем это связано так: Воробьева — это обычная актриса, а Рыжова — это необычная актриса, у нее есть харизма, и зритель это чувствует. Когда актер обладает харизмой, то люди приходят в театр не только посмотреть на пьесу, но и посмотреть на любимого актера или актрису, и неизвестно еще какой мотив решающий.

— Да, совершенно согласен с вами, — оживился Горячев. — Харизма очень важна.

— С этой точки зрения, Рыжова не только выше Воробьевой, но и выше Сазоновой, — продолжил развивать свою мысль Кротов, а Горячев одобряюще кивал головой в знак согласия. — А, с точки зрения Смирнова, основной критерий — точность передачи характера героини по Островскому. А кто на это среди зрителей обратит внимание, кроме самого Смирнова, для которого Островский самый любимый драматург, ну и еще нескольких человек из трехсот.

— Как вы хорошо растолковали, что мне сразу все стало ясно, — сказал повеселевший Горячев.

Горячев налил себе рюмку коньяка.

— За ваше здоровье, Павел Борисович, — поднял рюмку Горячев.

— Спасибо, Вячеслав Алексеевич, — сказал Кротов.

Горячев выпил рюмку до дна. Кротов подождал, пока Горячев закусит, а затем продолжил:

— И в этом вопросе, Вячеслав Алексеевич, я наиболее объективный, потому что соперница Рыжовой — Воробьева, это моя гражданская жена.

— Ах, вот даже как, — сказал Горячев, который про себя подумал: «Смирнов выбрал Воробьеву вместо Рыжовой, чтобы не обидеть режиссера, который ставит эту пьесу. Но почему же он не оставил трех?»

— Знаете, Вячеслав Алексеевич, режиссеры не могут ограничиваться, только тем, что написал драматург: слишком мало пространства для творчества. Все время играть одно и то же надоедает актерам, а зрителям надоедает смотреть, а режиссерам надоедает ставить. Знаете, что самой интересной постановкой пьесы Гоголя «Ревизор» в ХХ веке была постановка Мейерхольда 1926 года, которая с пьесой Гоголя имела мало общего: в ней главная роль была отведена не Хлестакову, а жене Городничего, которую играла Зинаида Райх — жена Мейерхольда. Все акценты сместились, и по сути это была уже совсем другая пьеса, и именно поэтому она вызвала такой большой интерес. Зритель любит новое и неожиданное.

— Совершенно с вами согласен, — сказал Горячев, который все больше и больше начинал чувствовать симпатию к Кротову.

— Я, Вячеслав Алексеевич, вообще не хотел браться за пьесу Островского, но Евгений Александрович меня уговорил тем, что сказал, что если я в этом сезоне поставлю пьесу Островского «Не в свои сани не садись», то в следующем сезоне он мне разрешит поставить пьесу Шекспира «Антоний и Клеопатра».

— Вот как! Интересно, — сказал Горячев.

— И знаете, что… Как только мы пришли к такому соглашению, я постоянно думал о пьесе «Антоний и Клеопатра», и больше всего меня волновало то, что я не видел среди наших актрис театра, кто бы мог достойно сыграть эту роль, и вот, когда в труппу Смирнов взял Рыжову, то через некоторое время я понял, что она и есть та актриса, которая отлично может сыграть Клеопатру, это ее типаж!

— Вы абсолютно правы, мой друг, — сказал просиявший Горячев. — Абсолютно правы!

Горячев снова наполнил свою рюмку и выпил.

Некоторое время Горячев и Кротов говорили о будущей постановке пьесы Шекспира «Антоний и Клеопатра», потом Горячев вспомнил, что не нужно забывать и о пьесе Островского.

— Значит, возвращаясь к нашему разговору о пьесе Островского, правильно я понимаю, что вы не против варианта с участием трех актрис в главной роли.

— Конечно, я только «за». И после самой репетиции, когда Смирнов поинтересовался моим мнением, я сказал ему, что надо оставить всех трех актрис, также, как мы это сделали в моей постановке пьесы Булгакова «Зойкина квартира».

— Но как я понимаю, Рыжова сейчас не участвует в репетициях пьесы Островского, — сказал Горячев.

— Да, не участвует, — подтвердил Кротов. — Таково решение Смирнова, и я не могу его не выполнять.

— Хорошо, я разберусь с этим вопросом. Я поговорю еще раз со Смирновым.

— Думаю, что он не согласится, — сказал Кротов.

Горячев некоторое время помолчал, потом сказал медленно, спокойно и веско:

— Не волнуйтесь, если я принимаю какое-то решение, то всегда нахожу способ, чтобы его осуществить.

Горячев вернулся в офис в хорошем расположении духа. Зайдя в кабинет, он сел за свой письменный стол и по внутренней связи отдал распоряжение своей секретарше:

— Натали, свяжись, пожалуйста, с Сергеем Борисовичем и попроси его достать для меня срочно сегодня книгу Шекспира «Антоний и Клеопатра» и доставить ее в офис до шести вечера; книга должна быть совершенно новая, в хорошей обложке, не находящаяся ранее в пользовании. Записала?

— Да, Вячеслав Алексеевич, — сказала секретарша, которая по обращению «Натали» поняла, что «шеф подшофе», только в таком состоянии он вместо «Наташа» называл ее «Натали».

— Тогда прочитай, чтоб я услышал, что все правильно записано.

«Натали» прочитала.

— Хорошо, действуй, — сказал Горячев.

На свидание с Рыжовой Горячев ехал уже с книгой Шекспира. Как только Лера запустила Горячева в квартиру, он, держа правой рукой за спиной книгу, широко улыбаясь, сказал:

— Угадай, какой у меня для тебя подарочек?

— Слава, ты прилично выпил, что ли? — сказала удивленная Рыжова.

— Ну уж, прилично, — не согласился Горячев. — Нормально.

— Какое-нибудь украшение, — предположила Лера.

— Нет, — сказал Горячев.

— Ну, тогда какой-то другой подарок, — схитрила Лера.

— Да, но какой? — не отставал Горячев.

— Я сдаюсь, Слава, показывай.

Слава выставил вперед правую руку с книгой и стал крутить ее перед глазами Леры.

— Книга?! — удивилась она.

Горячев передал Лере книгу.

— Шекспир «Антоний и Клеопатра», — прочитала Рыжова. — Что это значит, Слава?

— Это значит, что ты будешь играть роль Клеопатры в пьесе Шекспира «Антоний и Клеопатра».

— Правда, что ли, или ты шутишь? — в третий раз удивилась Рыжова.

— Да, — сказал Горячев, — иди поцелуй меня.

— Сначала верхнюю одежду сними, руки помой, — потом я тебя поцелую, — сказала, улыбаясь, Лера и удалилась с книгой в гостиную, где присела на диване. Скоро появился Горячев и подсел к ней на диван.

— Тут, кстати, не одна пьеса, а две, — сказала Рыжова.

— Да я знаю, — купили то, что было.

— Ну, расскажи, что там с Клеопатрой, я не совсем понимаю, — попросила Лера.

— В следующем сезоне Кротов по договоренности со Смирновым будет ставить пьесу Шекспира «Антоний и Клеопатра», и он видит тебя в главной роли, а я, естественно такой выбор одобрил. Вот такая штука! — улыбнулся Горячев.

— Так это еще только в следующем сезоне, — огорчилась Рыжова.

— Ну да,подождать немного придется, — согласился Горячев

— Больше полугода это немного, по-твоему?

— Ну, не так уж много, — сказал Горячев.

— Ну а что там с Островским?

— Завтра я решу этот вопрос со Смирновым.

— Ты уверен, что получится? — спросила Лера.

— Никаких сомнений. При любых исходах моего разговора со Смирновым ты будешь в пьесе Островского играть главную роль. А теперь, где обещанный поцелуй?

Лера нагнулась к Горячеву и легонько, чуть касаясь его губ, чмокнула его, но вернуться в прежнее положение она не смогла: Горячев обхватил ее, притянул к себе, и они начали целоваться по-настоящему.

Вечером, после репетиции в театре, Кротов и Воробьева ехали домой.

— Куда ты уезжал сегодня из театра? — спросила Воробьева.

— Ты все видишь, от тебя ничего не скроешь, — усмехнулся Кротов.

— Да, я все вижу, и от меня ничего не скроешь. Так что говори, где ты был?

— Я уезжал по делам.

— По каким делам? — не отставала Воробьева

— Тебе можно следователем работать, — ухмыльнулся Кротов.

— Значит, не хочешь мне ничего рассказывать?

— Нет, не хочу, — сказал Кротов.

Воробьева надула губы и отвернулась к окну. Через некоторое время Кротов спросил:

— Пиццу будем покупать?

— Нет, — сказала Воробьева.

— Ладно, я скажу, с кем я встречался, но не буду говорить, о чем мы беседовали.

— Нет, расскажи все.

— Ну, тогда ничего не буду рассказывать.

Некоторое время они ехали молча, затем Воробьева сказала:

— Ладно, с кем ты встречался?

— У меня было свидание с Рыжовой, — улыбнулся Кротов.

— Шутить намерен? Хорошо! Останови машину, — рассердилась Воробьева.

— Ладно, ладно, — миролюбиво сказал Кротов, — я встречался с Горячевым.

— С Горячевым?! — удивилась Воробьева. — Зачем?

— «Зачем», я говорить не буду сейчас. Мы договаривались только о том, что я скажу «с кем», и я сказал.

— С Горячевым? Не обманываешь меня?

— Не обманываю. Пиццу будем покупать?

— Да, — сказала Воробьева.

Ночью, когда Воробьева уже спала, Кротов размышлял о прошедшей встрече с Горячевым. «Эта встреча усиливает мои позиции в театре, — думал Кротов. — Моя поддержка Рыжовой, и особенно то, что я ее вижу в качестве Клеопатры в моей будущей постановке «Антония и Клеопатры» очень понравилась Горячеву». Вспоминая беседу в ресторане, и особенно полное согласие Горячева с теми мыслями, которые он изложил, сердце Кротова наполнялось радостью, он чувствовал, несмотря на позднее время и тяжелый рабочий день, какой-тонеобычайный прилив сил.

Одна лишь мысль, которая время от времени возникала в голове Кротова, портила его общее прекрасное впечатление от встречи с Горячевым: «Но не было ли здесь и моего желания стать художественным руководителем театра, о котором говорила Рыжова? — думал Кротов. — Ничего плохого я о Смирнове не сказал, лишь свои мысли, которые у меня были и до встречи с Горячевым… Но, все-таки, в условиях противостояния Горячего и Смирнова из-за Рыжовой эти мои мысли объективно направлены против Смирнова, должен ли я был их озвучивать Горячеву?.. А что же я должен был делать, если основной вопрос Горячего и касался Рыжовой, что я должен был поддерживать Смирнова, даже если считал его решение неправильным?.. После моей поддержки Горячев получил уверенность, что Рыжова может играть роль Авдотьи Максимовны в пьесе Островского, а, значит, конфликт между Горячевым и Смирновым ничем хорошим для Смирнова не кончится. И я в этом сыграл важную роль… Что это было? Предательство Смирнова, ради того, чтобы занять его место?»

Кротов никаких планов против Смирнова никогда не обдумывал, и никаких интриг против него никогда не строил, но в то же время он чувствовал, что какая-то непонятная и неподвластная ему воля, минуя его сознание, направляет его действия против Смирнова.

«Завтра расскажу Смирнову о разговоре с Горячевым и постараюсь убедить его оставить Рыжову в моей постановке пьесы Островского. Если это удастся, то это снимет все противоречия», — решил Кротов.

Это успокоило его совесть, и Кротов уснул.

Глава 23

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Утром следующего дня, уточнив у помощницы Смирнова Четверухиной Татьяны, когда Евгений Александрович может его принять, Кротов зашел в кабинет худрука. После рукопожатий Смирнов спросил:

— Какой у тебя вопрос, Паша?

— У меня не вопрос, Евгений Александрович.

— Да?! А что же?

— У меня вчера была встреча с Горячевым.

— Вот как?!

— И после встречи у меня возникло беспокойство, которым я и хочу поделиться с вами.

— Хорошо, я слушаю, — сказал Смирнов, нахмурившись, про себя подумав про Кротова: «Почему же ты мне вчера ничего не сказал, Паша? И какое право имеет Горячев через мою голову ввести переговоры с режиссером театра?!»

— Горячев хотел узнать мое отношение к тому, чтобы в спектакле Островского «Не в свои сани не садись» наряду с Сазоновой и Воробьевой приняла участие Рыжова.

— Какое он имеет право вмешиваться непосредственно в вопросы, которые его не касаются? — сердито сказал Смирнов.

— Евгений Александрович, я вас очень прошу, давайте не будем обострять отношения с Горячевым из-за этого малозначимого вопроса.

— Павел Борисович, я художественный руководитель театра, и какие вопросы малозначимые, а какие важные, решать мне.

— Я с этим нисколько не спорю, Евгений Александрович, но позвольте мне сказать вам откровенно, неужели вы не видите, что вас просто могут снять с должности художественного руководителя, или Горячев прекратит спонсирование театра.

— Это тебя Горячев попросил со мной поговорить? — сказал Смирнов.

— Горячев меня ни о чем не просил, — сказал угрюмо Кротов, который понял, что Смирнов не пойдет на уступки уже из-за принципа. — Я пришел сюда, как человек, для которого вы многое сделали, чтобы предупредить вас, и высказать свое мнение.

Смирнов уже взял себя в руки и уже более спокойно сказал:

— Хорошо, Паша, спасибо, что ты откровенно высказал свои мысли и опасения. Теперь иди, работай, не думай об этом вопросе.

Как только Кротов вышел, тут же раздался звонок. Взглянув на свой мобильник, Смирнов подумал: «Легок на помине. Говорю очень спокойно и не резко», — напомнил он себе, как надо держаться в разговоре с Горячевым.

— Да, Вячеслав Алексеевич, — сказал Смирнов.

— Доброе утро, Евгений Александрович!

— Доброе утро!

— Мне, Евгений Александрович, необходимо с вами сегодня переговорить. В какое время вам удобно?

— Я сейчас к вам приеду, — сказал Смирнов.

— Очень хорошо! Жду вас.

— До свидания!

— До свидания!

Евгений Александрович смотрел в окно автомобиля, когда Саша вез его к Горячеву. Он ни о чем не думал. Он уже принял решение и считал, что думать больше не о чем. И поэтому и согласился он сразу подъехать к Горячеву, чтобы поставить, наконец, в этом вопросе точку.

— Проходите, пожалуйста! Вячеслав Алексеевич ждет вас, — сказала, приятно улыбаясь, секретарша Горячева, когда Смирнов вошел.

Смирнов прошел в кабинет, поздоровался за руку с Горячевым.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал Горячев, указывая на небольшой столик, за которым обычно у них и протекали беседы.

— Немного коньячку? — предложил Горячев.

— Да, — согласился на этот раз Смирнов.

Горячев разлил коньяк по рюмкам.

— За ваше здоровье, Евгений Александрович!

— За ваше здоровье, Вячеслав Алексеевич!

Они выпили по полной.

— Евгений Александрович, не пора ли нам, дорогой друг, закопать топор войны и вернуться к прежним отношениям?

— Уважаемый, Вячеслав Алексеевич, поверьте мне, я делаю свое обычное дело, никакого умысла, направленного против какого-то актера или актрисы у меня нет, и ни на какую тропу войны, я никогда не выходил.

Горячев шмыгнул носом и сказал:

— Я вчера встречался с Кротовым Павлом Борисовичем, и он сказал мне, что вариант с тремя актрисами на одну роль вполне приемлемый, и этот вариант уже используется для постановки по Булгакову «Зойкиной квартиры».

— Вячеслав Алексеевич, я считаю совершенно неправильным проводить какие-то частные беседы с режиссером нашего театра за моей спиной, — произнес спокойно без спешки и без особых эмоций Смирнов.

— Почему же объясните мне, пожалуйста, это неправильно? — спросил, усмехнувшись, Горячев, который понял, что Смирнов намерен защищать свою старую позицию.

Потому что я — художественный руководитель театра, и только у меня есть право утверждать актера на роль после беседы с режиссером-постановщиком, — всё тем же спокойным голосом сказал Смирнов.

— И что? — хмыкнул Горячев. — Какое это имеет отношение к моей беседе с Кротовым, я никого не утверждал на роль, а просто интересовался его мнением, и разве он вам свое мнение, которое я только что озвучил, еще до разговора со мной не говорил?

— Говорил, — согласился Смирнов.

— А могу я уважаемый, Евгений Александрович, — тоже очень спокойно и веско стал излагать свою позицию Горячев, — говорить с любым работником вашего театра, от уборщицы до художественного руководителя, потому что я вкладываю деньги в ваш театр, чтобы он нормально функционировал; и интересоваться могу абсолютно любым вопросом: от того хорошо ли функционируют туалеты, до вопросов, чем довольны или не довольны актеры и другие служащие театра.

— Ну и как? — спросил Смирнов

— Что «ну и как?» — сказал Горячев.

— На туалеты жалобы есть? — сказал Смирнов.

— Я не интересовался туалетами. Надеюсь, что с ними все в порядке. Меня в нашем случае интересует то, почему вы не разрешаете режиссеру-постановщику использовать трех актрис в пьесе Островского, но разрешаете, использовать их в пьесе Булгакова.

— Я уже объяснял вам, Вячеслав Алексеевич, что в пьесе Булгакова Рыжова справилась хорошо со своей ролью, а в пьесе Островского — нет, вот и весь ответ.

— Весь, да не весь, — сказал Горячев. — Ваше мнение разошлось с мнением режиссера-постановщика спектакля.

— Да разошлось. Но поскольку я — художественный руководитель театра, а не он, то мое мнение более значимо.

— По рюмочке еще? — предложил Горячев.

— Да, — согласился Смирнов.

Горячев разлил коньяк по рюмкам, и они выпили по полной.

— А скажите, пожалуйста, Евгений Александрович, — возобновил разговор Горячев, — есть такое понятие харизма актера?

— Да, есть, — отвечал Смирнов с легкой улыбкой таким тоном, каким опытный преподаватель отвечает на вопросы докучливого студента, вздумавшего по непонятной причине с помощью незатейливых вопросов подловить преподавателя.

— Как, на ваш взгляд, обладает актриса Рыжова харизмой?

— Думаю, да.

— Может ли быть такая ситуация, что у актрисы Рыжовой окажется больше поклонников, чем у актрисы Воробьевой? — не уставал задавать вопросы Горячев

— Вполне такое допускаю. Очень, может быть, — согласился Смирнов.

— А допускаете ли, вы, — продолжал Горячев развивать свою мысль, — что независимо от того, какой спектакль идет на сцене, поклонники Рыжовой могут приходить на любой ее спектакль, только, чтобы увидеть любимую актрису.

— Да, допускаю.

— Противоречия никакого не видите? — спросил Горячев.

— Никакого противоречия не вижу, — уверенно сказал Смирнов. — При отборе актрисы на роль я исхожу из того, как хорошо она может выразить героиню Островского — Авдотью Максимовну, а не из того сколько поклонников у актрисы. Если даже у нее будет миллион поклонников, а передать характер героини она не может, я ее на роль не назначу.

— А я вот очень хорошо вижу противоречия в вашей позиции, — сказал Горячев.

— Никаких противоречий в моей позиции нету, — спокойно произнес Смирнов.

— Почему же, очень даже есть, — сказал Горячев. — Согласитесь, миллион поклонников принесут большие сборы от представления, чем десяток поклонников. А я вливаю приличные суммы в ваш театр, поэтому этот вопрос меня не может не интересовать. Островский дефицит денежных средств в театре не покрывает, его покрываю я, и для меня количество поклонников у актрисы является важной цифрой.

Смирнов молчал, он понял, что угодил в ловушку. Вполне можно было оспаривать мнение, что у Рыжовой больше поклонников, чем у Воробьевой, но теперь, когда он с этим согласился, его позиция стала уязвимой.

— И почему бы вам, дорогой друг, ни использовать двух актрис для точного выражения характера героини пьесы Островского, а одну актрису — Рыжову, для увеличения театральных сборов. И все были бы довольны — и Островский, и я, как спонсор театра.

— Театр, это не коммерческая фирма, — сказал Смирнов, — денежные сборы здесь не самое важное. Важно, чтобы правильно передавались характеры персонажей, важна художественная ткань произведения, нельзя, чтобы в угоду увеличению денежных сборов, наносился ущерб художественной ткани.

— Вот как, оказывается: нельзя наносить ущерб художественной ткани, но можно безвозмездно брать деньги у меня и не прислушиваться к моим просьбам. И не надо представлять Рыжову как какую-то неумеху, которая разрушает художественную ткань, никто кроме вас и еще, может быть, нескольких человек в зале и не заметит вообще никаких ущербов для художественной ткани.

— Дорогой, Вячеслав Алексеевич, вы совершенно не правы, думая, что от ущерба в художественной ткани пострадают только несколько зрителей, несколько знатоков театрального искусства. Это совершенно неправильная точка зрения. Чтобы пояснить мою мысль, я рассмотрю конкретный случай с Рыжовой. Рыжова отлично знает свою роль, если говорить о тексте пьесы, но понимаете в чем дело, она должна не просто произнести слова, которые содержаться в пьесе Островского, она должна передать чувства Авдотьи Максимовны, к примеру, ее любовь к отцу, ее кротость, другими словами, заразить зрителей своим чувством, чтобы это чувство передалось им, чтобы они почувствовали в самом деле ее любовь к отцу, ее кротость. И это передается не через произнесение слов, а через реальные чувства. А Рыжова произносит свои слова про любовь к отцу, а реального чувства нет, слова есть, а чувства нет. А если нет чувства, как она может заразить зрителей? Никак. И, таким образом, страдают не знатоки театра, а все зрители, которые слышали только слова, но не почувствовали настоящей любви. И с кротостью те же проблемы. На словах она кроткая, но в исполнении Рыжовой, никакая она не кроткая. И раз она заразить не может зрителей, то и не надо ее брать в пьесу Островского, потому что никто не почувствует художественную ткань, те чувства, которые вложил в героев Островский.

— Бог, ты мой, Евгений Александрович, почему же вы меня не слышите, ну не заразит Рыжова зрителей, зато их заразят две оставшиеся актрисы. А Рыжова даст нам хорошие сборы. Добавьте ее в состав исполнителей, и будем считать наш конфликт исчерпанным. Будете еще по рюмочки? — предложил Горячев.

— Нет, я все. Больше не буду, — отказался Смирнов и помотал головой.

— А я еще одну выпью, — сказал Горячев.

Он наполнил рюмку и выпил ее до дна.

— Ну, так что? Договорились? — спросил Горячев.

— Нет, Вячеслав Алексеевич, я не могу назначить Рыжову на роль Авдотьи Максимовны, потому что это не ее роль. Аллу Вадимовну в пьесе Булгакова «Зойкина квартира» она сыграла очень хорошо, а Авдотью Максимовну не смогла, но ничего страшного, будут другие роли.

— Женя, ты хорошо знаешь, какую я большую помощь оказал театру в трудную минуту. И продолжаю сейчас поддерживать театр на плаву.

— Да, спасибо, Слава, тебе за это, — кивнул головой Смирнов.

— Почему же, ты, не можешь мне сделать маленькое одолжение, черт возьми?

— Да, ты делаешь очень много для театра, но эта твоя просьба все портит. «Ложка дегтя портит бочку меда», — сказал Смирнов.

Горячев поднялся с кресла, посмотрел тяжелым взглядом на Смирнова и сказал с чувством:

— Это, ты, на самом деле и есть — та ложка дегтя, которая портит всю бочку меда.

— Пока я художественный руководитель театра, — сказал Смирнов и тоже встал с кресла, — Рыжова не будет играть в пьесе Островского роль Авдотьи Максимовны.

— Ключевое слово в твоем предложении — «пока», — сказал Горячев и, не прощаясь со Смирновым, ушел за свой стол.

Смирнов, не прощаясь с Горячевым, покинул его кабинет.

Смирнов вместе с Сашей возвращался в театр. «Про ложку дегтя, — думал Смирнов о разговоре с Горячевым, — не нужно было мне говорить, совершенно лишнее это было. Все никак я не могу удержаться, чтобы не обострять разговор». Смирнов знал, что после этого разговора с Горячевым его положение становится шатким, но раздумывать об этом он не хотел. «Что будет, то будет», — решил он и попробовал переключиться на задачи, которые на сегодняшний день он наметил.

Кротов сидел в своем кабинете и размышлял о состоявшейся беседе со Смирновым. «Странно, — думал Кротов, — что Смирнов не хочет пойти на ничего незначащую уступку Горячеву. Либо он абсолютно уверен, что его никто не снимет с должности худрука, либо он живет в каком-то иллюзорном мире и совершенно не ощущает опасности своего положения, либо… — Кротов подыскивал еще какое-нибудь приемлемое объяснение поведения Смирнова, но ничего удовлетворительного найти не мог. — В любом случае при такой странной позиций и не менее странной неуступчивости он не сможет сколь-нибудь долго оставаться художественным руководителем театра. И тогда… либо придет кто-то со стороны, либо… это буду я… Многое, если не всё, зависит от поддержки Горячева».

Кротов хотел распорядиться, чтобы Рыжовой передали — зайти к нему в кабинет, но потом решил позвонить ей напрямую. Он набрал ее номер.

— Слушаю вас, Павел Борисович, — сказала Рыжова.

— Будьте добры, Валерия Александровна, зайдите ко мне в кабинет.

— Хорошо, Павел Борисович.

Вскоре Рыжова сидела уже напротив Кротова.

— Я вчера встречался с Горячевым Вячеславом Алексеевичем, и сказал ему, что вижу вас в ролиКлеопатры в моей постановке пьесы Шекспира «Антоний и Клеопатра», которая планируется на следующий сезон, — сообщил Кротов.

— Спасибо, очень вам признательна за это, — улыбнулась Рыжова.

— Как видите, я держу свое слово, — сказал Кротов.

— Это хорошо, когда мужчина держит свое слово, — сказала Рыжова.

Кротов ждал, что Рыжова еще что-то добавит к этому, но Рыжова молчала. Кротов рассказал Рыжовой, что постановка пьесы Шекспира «Антоний и Клеопатра» — его старая заветная мечта. Поделился с ней некоторыми идеями своей постановки этой пьесы.

— Собственно, я только за этим вас, Валерия Александровна, и пригласил, чтобы рассказать про эти свои планы и подбодрить вас, чтобы вы не унывали, — сказал Кротов.

Рыжова поблагодарила Кротова и направилась к выходу, у самой двери она остановилась и повернулась к Кротову:

— Я тоже держу свое слово, Павел Борисович, — с чувством сказала она, открыла дверь и вышла.

Кротов глубоко вздохнул и улыбнулся.

Вечером после репетиции, Саша вез Смирнова домой. Слушая вполуха Сашу, Смирнов раздумывал: надо ли жене рассказывать про сегодняшний разговор с Горячевым, про то, что, возможно, ему скоро придется покинуть пост художественного руководителя театра, или это еще преждевременно. С одной стороны, он понимал, что никаких решений еще не принято, и, стало быть, всякое еще может случиться. С другой стороны, он считал неправильным, когда о событии сообщают лишь тогда, когда оно уже произошло, а не предупреждают заблаговременно. Однако пока он ехал, он не смог прийти ни к какому решению.

За ужином Лидия Егоровна спросила Смирнова:

— Что ты, какой-то мрачный и задумчивый сегодня Женя, не случилось ли чего?

Смирнов сразу не ответил, но потом признался:

— Поругался я, Лида, с Горячевым сегодня.

— С Горячевым? поругался сегодня?! — не поверила услышанному Лидия Егоровна.

— Да, очень сильно поругался, — подтвердил Смирнов.

— А, что случилось, Женя? — заволновалась Лидия Егоровна.

— Я на репетиции отбирал из двух актрис одну на главную женскую роль в пьесе Островского «Не в свои сани не садись». Игра одной актрисы мне не понравилась, а эта актриса — личная знакомая Горячева; я ее недавно принял по просьбе Горячева в труппу театра. А Горячев просил меня оставить ее в спектакле по пьесе Островского. Вот в этом конфликт.

— Но, вообще-то это не дело Горячего, выбирать актрис на роль, — сказала Лидия Егоровна.

— Ну, так вот и я про то же, ну а он рассердился.

— Не переживай, Женя. В этом вопросе, правда твоя, поэтому не переживай.

— Да, но дело может дойти до того, что меня снимут с должности художественного руководителя театра: разругались мы по-серьезному.

— Снимут и хорошо. Я буду только рада. На этой должности ты работаешь, Женя, на износ. Я давно хотела тебя попросить уйти с этой работы, но боялась, что ты будешь ругаться. Иди преподавателем, там спокойно, хорошо работать, и волнений намного меньше.

— Ты серьезно так думаешь, или просто пытаешься меня утешить?

— Честное слово тебе даю, — сказала Лидия Егоровна, — что серьезно так думаю. Эти нагрузки уже не для тебя, Женя. Не нужны они тебе.

— Хорошо, что ты мне это сказала, а то я очень боялся, что ты расстроишься, а теперь мне стало намного легче. Спасибо, Лида.

После ужина Смирнов сразу пошел спать и быстро и крепко заснул.

Вечером Кротов вместе с Воробьевой ехал домой. Как только машина отъехала от стоянки, Воробьева спросила:

— Что вообще происходит Паша? Почему Рыжова не вылезает из твоего кабинета.

— Ну что за чушь ты городишь, Лара?! — недовольно сказал Кротов.

— Зачем она с самого утра заходила к тебе?

— Откуда ты все знаешь, я удивляюсь, — усмехнулся Кротов. — Кто там тебе информацию поставляет?

— Неважно кто. Важно другое, что ты постоянно с ней общаешься.

— Если я общаюсь с ней, или с кем-либо еще, то это означает, что мне это нужно. Я — режиссер-постановщик, я должен общаться с людьми. А у тебя такое представление, что я прихожу в театр, чтобы вести какие-то тайные общения с актрисами.

— Так оно и есть. И ты не ответил, зачем она к тебе заходила.

— Заходила, чтобы узнать, будет ли она играть в пьесе Островского «Не в свои сани не садись»?

— Ну что ты придумываешь, Паша! Смирнов уже снял ее с этой роли, и с этой пьесы.

— Знаешь, если ты задаешь мне вопрос, то я ожидаю, что ты будешь меня внимательно слушать, когда я на него отвечаю, а не говорить всякую ерунду, типа: «Что ты придумываешь Паша!»

— Ну, хорошо, объясни тогда, как это возможно, если уже есть решение Смирнова.

— Все не так просто, кроме варианта двух актрис, все еще остается вариант, что роль Авдотьи Максимовны будут играть три актрисы: ты, Сазонова и Рыжова, также как это происходит в спектакле «Зойкина квартира».

— Значит, кто-то проталкивает Рыжову? — спросила Воробьева.

— Почему обязательно говорить какие-нибудь обидные выражения типа: «проталкивает», почему нельзя сказать по-человечески: «поддерживает»?

— Так кто ее поддерживает?

— Ее поддерживает Горячев, — сказал Кротов.

— Значит, верно говорят, что она его любовница. А ты поддерживаешь ее?

— Я поддерживаю только тебя — актрису Воробьеву, с которой проживаю в гражданском браке.

— Вот это ты молодец, Паша! Правильно сейчас сказал, потому что мы с тобой — одна семья… А Рыжову, значит, ты не поддерживаешь?

— Я ее не поддерживаю, но и не возражаю против того, чтобы оставить трех актрис на роль Авдотьи Максимовны, и я это сразу сказал еще до репетиции, а потом после репетиции. Я не вижу большой значимости этого вопроса, чтобы из-за него копья ломать.

— Так зачем утром Рыжова к тебе заходила?

— Чтобы узнать мою позицию по этому вопросу, и я ей ответил то же, что и тебе сейчас. И была она у меня в кабинете ровно пять минут. Всё? Довольна теперь?

— Да, теперь довольна, — согласилась Воробьева

— Пиццу будем брать? — улыбнулся Кротов.

— Да, — улыбнулась Воробьева.

Ночью, когда Воробьева уже крепко спала, Кротов все раздумывал над событиями прошедшего дня. После приезда от Горячева Смирнов был задумчив и рассеян, из чего Кротов сделал вывод, что в офисе Горячева произошла стычка между Смирновым и Горячевым, и они не смогли договориться. «Дело близится к развязке», — подумал Кротов. Кротов чувствовал, что наступает его время. Он долго ворочался с боку на бок и все никак не мог заснуть. И перед самым мгновением, после которого он заснул, он увидел красивое лицо Леры и услышал ее голос: « Я тоже держу свое слово, Павел Борисович».

Глава 24

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В конце января состоялась премьера спектакля Смирнова «Пьяные истории» по мотивам рассказов Чехова. Спектакль был хорошо встречен зрителями, и Смирнов был очень доволен этим. На следующий день в перерыве между репетициями Смирнов вызвал Гусева к себе в кабинет и, когда тот пришел, предложил ему сходить перекусить в кафе.

— Так здесь в буфете можно, — сказал Гусев.

— Нет, здесь слишком много лишних глаз и ушей, — объяснил Смирнов.

— Хорошо, пошли, — согласился Гусев.

Они добрались до кафе неподалеку от театра и сели за столик.

— Здорово ты вчера сыграл на премьере, Дима, — сказал Смирнов.

— Мастерство не пропьешь, — улыбнулся Гусев.

— При определенных обстоятельствах пропить можно все что угодно.

— Нет, — возразил Гусев, — мы — старая школа, никаких обстоятельств мы не боимся.

— Ты, знаешь, почему в сказке колобка съели? — спросил с усмешкой Смирнов.

— Парнишка был слишком доверчив, — сказал Гусев.

— Вот и нет, — улыбнулся Смирнов. — Он прекрасно знал, что каждый, с кем он встречался по дороге, хочет его съесть. Его сгубило хвастовство: ему надо было обязательно похвастаться, пропеть свою песенку, прежде чем укатиться.

— Да, трудно перед женщиной устоять, — сказал Гусев.

— Это ты про лису?

— Конечно, — усмехнулся Гусев, — только она женского рода в этой сказке, и вообще, как любил говорить старик Плеханов: «История пошла бы совсем иначе, если бы нос Клеопатры был несколько короче».

— Дима, какой Плеханов?! Это про Клеопатру сказал на двести лет раньше Блез Паскаль в своих «Мыслях».

— Да, знаю я это, знаю. Но какой же ты не патриот, Женя! Плеханов — это же наш родной, да к тому же у Паскаля просто изречение, а Георгий Валентинович целую статью написал «К вопросу о роли личности в истории». Читал ее?

— Нет, не читал, — признался Смирнов.

— «Тоже извозчик! Плеханова не знаешь!» — сказал Гусев.

— Не страшно не знать Плеханова, — сказал Смирнов, — много чего другого действительно нужного нам мы не знаем, хотя думаем, что знаем хорошо. Мы и основных наших драматургов до конца как следует не знаем.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Гусев.

— Да того же Чехова возьми, например, — сказал Смирнов.

— А что у Чехова мы не знаем?

— А что все знаем, ты считаешь?

— Ну, может быть, каких-нибудь событий из личной биографии мы не знаем, а так, в основном остальное все хорошо известно, — сказал Гусев.

— Ну, хорошо, вот тебе тогда вопрос на засыпку: почему в пьесе Чехова «Три сестры» Соленный в разговоре с Тузенбахом говорит: «Не сердись, Алеко».

— Алеко, как я понимаю из поэмы Пушкина «Цыганы», согласен? — спросил Гусев.

— Нет, Дима, это не ответ на мой вопрос — не согласился Смирнов.

— То есть ты не согласен, что Алеко из поэмы Пушкина «Цыганы»?

— Я согласен, что Алеко из поэмы Пушкина «Цыганы», но ты не объяснил, почему в разговорах с Тузенбахом Соленный несколько раз говорит: «Не сердись, Алеко».

— Ты должен быть рад, Женя, что я хоть вспомнил, что он из поэмы Пушкина, я уже и саму поэму-то подзабыл.

— Ну так, видишь, я про это и говорю, — сказал Смирнов.

— Не согласен с тобой. От того, что я не могу сразу ответить на этот вопрос, это не значит, что ответ на этот вопрос никому не известен, наверняка, есть много людей, которые спокойно ответят на этот вопрос.

— Поверь мне, Дима, я никаких толковых ответов, на этот вопрос не нашел, а прочитал я достаточно много по этой теме.

— У тебя у самого есть ответ? — поинтересовался Гусев.

— У меня у самого есть, но это — мое личное мнение, но многие не видят даже,что есть такая проблема. Или делают вид, что нету. И таких вопросов по пьесам Чехова можно задать очень много.

— Ну, так просвети меня насчет Алеко, что-то ты меня заинтриговал, — сказал Гусев.

— Хорошо. Значит, сначала кратко изложу содержание поэмы Пушкина, чтобы освежить твою память. Юноша по имени Алеко, — начал рассказ Смирнов, — как ты помнишь, наверное, у Пушкина, присоединяется к табору цыган: его приводит к отцу молодая цыганка Земфира, она объясняет отцу, что его преследует закон, и он хочет присоединиться к табору, и отец разрешает ему это. Но прошло два лета, и Земфира полюбила другого — молодого цыгана. И она начала в присутствии Алеко напевать песни, что она любит другого, а не своего мужа. И затем открыто сообщает Алеко, что песни про старого мужа — это песни про него, то есть, дает понять, что она больше его не любит. Ночью Алеко встает и видит, что ее нет в шатре, идет на ее поиски и по чуть заметному следу на росе уходит за курганы и там, где-то на краю дороги около какой-то могилы находит любовников — Земфиру и молодого цыгана; он убивает цыгана, Земфира его проклинает, и он убивает и ее; в конце поэмы отец Земфиры его прогоняет за эти убийства из табора. Теперь, после того, как я тебе кратко напомнил поэму, то спрашиваю тебя: можно ли назвать Тузенбаха Алеко?

— Думаю, нет, — сказал Гусев.

— Правильно, нет. Тузенбах никакой не убийца. Тогда к кому обращается Соленный, когда говорит: «Алеко не сердись».

— Я думал, ты мне скажешь, — сказал Гусев.

— Дима, подумай: Два человека только есть, из них один не убийца, так кто тогда остается?

— То есть, ты хочешь сказать, что когда Соленный говорит: «Не сердись, Алеко», он обращается сам к себе.

— Да. Именно так я и думаю. Соленный потом и говорит Ирине, после того как она не захотела выслушивать его любовные признания, что он клянется соперника убить, то есть будет действовать как Алеко. Что, в конечном счете, и происходит. Поэтому слова Соленного «Не сердись, Алеко» — это не обращение Соленного к Тузенбаху, а обращение Соленного к самому себе или, может быть, обращение каких-то третьих не существующих, а гипотетических лиц к Соленному. В любом случае речь идет об обращении к Соленному. И это понять особенно сложно, потому что по ситуации эти слова непосредственно воспринимаются как обращение к Тузенбаху.

— А нельзя ли Соленного представить цыганом, который решил убить ревнивого мужа? — предположил Гусев.

— Нет, нельзя. Алеко не цыган, он пришел в цыганский табор и остался жить среди цыган, но не слился с ними, не проникся их духом, их верой, а продолжал жить своей особой индивидуальной жизнью. То же самое касается и Соленного. Он стоит особняком от того общества, которое группируется вокруг трех сестер. Все его замечания совершенно никем не понимаются, звучат для окружающих дико — Чехов именно показывает Соленного как чужого для этого сообщества человека, также как Алеко был чужим для табора.

— Ну а как же сравнение Соленного с Лермонтовым? — спросил Гусев.

— Да, возможно, что есть схожие черты у Соленного с Лермонтовым. Сам Соленный это говорит. Также мы знаем, что Соленный тоже, как и Лермонтов, пишет стихи, но мы же не делаем на этой основе вывод, что Соленный такой же гениальный поэт как Лермонтов. Также не надо делать вывод и по схожести некоторых черт поведения между Соленным и Лермонтовым, что это, примерно, одинаковые по характеру и поведению люди. И Лермонтов не стал стрелять на дуэли с Мартыновым, а Соленный убил Тузенбаха.

— Ну что ж, может быть, ты и прав, — сказал Гусев. — Во всяком случае, определенные основания так думать имеются. Приду домой перечитаю «Три сестры».

В разговоре возникла пауза, Гусев расслабленно сидел на стуле и разглядывал посетителей кофе, Смирнов же, напротив, казался задумчивым и сосредоточенным.

— Да, я еще хотел тебе сказать, Дима, — начал Смирнов, но потом задумался, подыскивая слова, — я скоро уйду из театра.

— Уйдешь, — изменился в лице Гусев, — уйдешь из театра?

— Да, у меня есть информация, что меня на днях снимут с должности художественного руководителя театра.

— Ничего не понимаю?! За что?

— У меня возникли принципиальные разногласия с Горячевым, и из-за этого мне придется уйти.

— Какие разногласия? — удивленно спросил Гусев

— Я не буду тебе говорить конкретно какие разногласия, совершенно не нужно тебе их знать. Я тебя специально привел сюда в кафе, чтобы сообщить эту новость, и попросить тебя, чтобы ты не поднимал никакую бучу в театре из-за этого.

— Ты меня просто убиваешь, Женя.

— Нет, не убиваю, а, наоборот, хочу тебя сохранить. Ты ведущий актер театра, человек огромного таланта, ты не должен участвовать ни в каких дрязгах в связи с моим уходом. Пообещай мне это... прямо сейчас... здесь за столом.

— Хорошо, — сказал Гусев.

— Нет, скажи: «Я тебе обещаю» — попросил Смирнов.

— Я тебе обещаю, Женя, — тихо и хрипло сказал Гусев с потухшим лицом.

— Спасибо, дружище, — сказал Смирнов, и протянул Гусеву руку, и они пожали друг другу руки.

Глава 25

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Через три дня после разговора в кафе с Гусевым Смирнов вместо того, чтобы находиться в своем кабинета в театре, в 11 часов утра лежал на диванчике в своем кабинете дома. Причина этого заключалась в том, что на днях, как и ожидал Смирнов, было принято решение освободить Смирнова Евгения Александровича от должности художественного руководителя театра и назначить временно исполняющим обязанности художественного руководителя театра Кротова Павла Борисовича. Сегодня на три часа дня был назначен сбор труппы театра для официального представления нового художественного руководителя, а Смирнову предстояло сказать свое прощальное слово. Смирнов решил, что ему незачем появляться утром в театре, а — прийти уже прямо к началу собрания. Поэтому утром, позавтракав с Лидией Егоровной, он отправился не в театр, а в свой кабинет, где не стал садиться за свой письменный стол, а прилег рядом на диванчике.

Несмотря на все свои усилия относиться спокойно к тому, что произошло, и будет происходить сегодня, Смирнов чувствовал какое-то внутреннее волнение и недовольство. Результат его конфликта с Горячевым был вполне предсказуем и ожидаем, но Смирнов не считал его правильным и справедливым и, хотя заранее знал о готовившемся решении, до последнего надеялся, что его все-таки не снимут с должности. А теперь, когда это фактически произошло, его сознание все равно не хотело с этим мириться. О чем бы другом он не начинал сегодня утром думать, мысли его все равно через некоторое время опять возвращались к несправедливости происходящего.

«Надо пойти прогуляться», — подумал Смирнов.

Он вышел из кабинета.

— Ты куда-то, собираешься? — спросила Лидия Егоровна, увидев мужа.

— Да, хочу прогуляться немного, подышать воздухом, — сказал Смирнов.

— Я с тобой пойду, — твердо сказала Лидия Егоровна.

Смирнов сначала хотел возразить, а потом подумал, что может быть, так легче будет ему отвлечься от этих всех мыслей.

— Хорошо пойдем вместе, — согласился Смирнов.

Они вышли из дома и не спеша пошли по улице. Во время прогулки Лидия Егоровна говорила с мужем о простых житейских вопросах, и постепенно его мысли действительно отвлеклись от наболевшего, и ему удалось сбросить напряжение.

Смирнов вышел из дома пораньше, теперь машина ему не полагалась, и надо было добираться в театр на общественном транспорте. На автобусе он доехал до станции метро, а дальше уже поехал на метро. Без четверти три Смирнов приехал в театр. Войдя внутрь, он ловил на себе взгляды знакомых людей; он почувствовал, что произошли изменения: если раньше люди просто останавливали на нем взгляд, а потом уже занимались своими делами, то теперь он чувствовал, что все задерживают на нем свой взгляд, — он как бы приковывал к себе взгляды окружающих.

Смирнов предупредил организаторов собрания, что хотел бы выступить в числе первых и потом уйти. На сцене стоял длинный стол, за которым уже сидели: Кротов, Горячев и несколько чиновников. Смирнов сел с краю стола. В зрительном зале уже активно собирался народ. Вскоре собрание началось.

После того как выступило несколько человек, Смирнову дали слово. Пока Смирнов сидел за столом он чувствовал себя уверенно: он еще дома заготовил небольшую речь, и уже много раз повторил ее про себя. Но, когда ему дали слово, волнение снова охватило его. Немного прокашлявшись, чтобы сбросить волнение, Смирнов, который часами без перерыва мог рассказывать про драматургов, или про типажи в пьесах, вместо речи смог сказать лишь несколько предложений:

— Друзья, я хочу сказать вам всем спасибо! Это были мои самые лучшие годы.Спасибо!

После чего он повернулся и покинул сцену. Уходя, он слышал какие-то выкрики из зала, но был в таком состоянии, что разобрать их не мог.

Смирнов вышел из здания театра. Шел небольшой снег. Когда он прошел метров сто, он услышал позади себя крик:

— Евгений Александрович!

Он оглянулся: к нему спешил актер Данилов.

— Евгений Александрович, — сказал Данилов. — Я хочу поблагодарить вас, что вы взяли меня в труппу театра. Огромное вам спасибо!

Смирнов протянул Данилову руку, и они крепко пожали друг другу руки.

— Возвращайся теперь быстрей в театр, ты же без верхней одежды — замерзнешь, — сказал Смирнов.

Данилов поспешил обратно в театр, а Смирнов пошел к станции метро.

Когда Смирнов вышел из метро, уже заметно потемнело. Подходя к автобусной остановке, Смирнов заметил по номеру, что нужный ему автобус уже отъезжает. Смирнов взглянул на табло прибытия автобусов, но оно не работало. «Теперь придется ждать, наверное, долго» — подумал Смирнов. Но оказалось, как раз наоборот, буквально через минуту подошел автобус. Смирнов зашел в автобус, в автобусе почти никого не было. В последний момент в автобус заскочили еще два пожилых мужчины, оба слегка в подвыпившем состоянии. Несмотря на обилие свободных мест, они сели на сиденье перед Смирновым.

— Домой едешь? — спросил друга мужчина, сидевший у окна.

— Ты представляешь, что со мной сейчас случилось, Коль,— сказал вместо ответа тот.

— И что с тобой случилось?

— Выхожу из метро, стоит девчонка молодая и говорит мне: «Извините, у вас нет телефона — позвонить, у меня зарядка закончилась, а мне срочно надо позвонить подруге». Ну, я достал свой телефон и дал ей, а она как рванула с ним сразу. Я побежал за ней — ну, какой там, а её и след простыл. Всё — пропал мой телефон!

— Брось, Миша, не тужи об этом, не принимай все так близко к сердцу.

— Как не принимать? Это телефон все-таки, а не пачка сигарет. Жена только месяц назад мне его подарила на день рождения.

— Все это ерунда, Миша! У царя Соломона на золотом кольце было две надписи: снаружи — «Все пройдет», а внутри — «И это пройдет».

Мужчины продолжили обсуждать случившееся, но Смирнов уже дальше их не слушал, в голове у него крутились только слова: «Всё пройдет. Пройдет и это».

Кротов после собрания, на котором его представили как временно исполняющего обязанности худрука театра, вернулся в кабинет художественного руководителя театра, который он занимал уже несколько дней. Он попросил Четверухину Татьяну, которая «по наследству» перешла от Смирнова к нему в помощники, вызвать к нему Рыжову.

Когда Рыжова вошла в кабинет, она прямо направилась к нему. Кротов встал из-за стола, Рыжова подошла к нему и протянула руку, Кротов не стал пожимать ей руку, а нагнулся и поцеловал ее руку. Рыжова нисколько не смутилась, а сказала:

— Поздравляю вас, Павел Борисович с назначением!

— Спасибо, Валерия Александровна, я позвал вас, чтобы сообщить, что я включил вас в список исполнителей роли Авдотьи Максимовны в пьесе Островского «Не в свои сани не садись», и более того, вы в этой роли выступите на сцене в первой премьере.

Рыжова обрадовалась и еще раз протянула ему руку, и еще раз Кротов поцеловал ее руку.

Вечером Кротов и Воробьева возвращались домой не как обычно на машине Кротова, а их вез водитель Саша, который раньше возил Смирнова. Кротов, еще пока они только шли к стоянке, предупредил Воробьеву, чтобы никаких разговоров в машине она не вела, и в этот раз они заранее договорились, что будут покупать пиццу. Но кроме пиццы они купили также тортик, бутылку шампанского и бутылку красного полусладкого.

Дома они отметили назначение Кротова на должность.

Ночью, когда Воробьева уже спала, Кротов размышлял о событиях прошедшего дня.

«Вот и сделан неожиданно большой шаг вперед, — думал Кротов, — теперь нужно добиться закрепления этого успеха: из временно исполняющего надо стать просто художественным руководителем театра. Что для этого необходимо?.. Во-первых, показать за оставшееся время до конца сезона хорошие результаты, а, во-вторых, максимально укреплять отношения с Горячевым, он играет здесь ключевую роль. Сейчас на подходе к премьерам две постановки: моя — «Не в свои сани не садись» по Островскому и Смирнова — «Сон в летнюю ночь» по Шекспиру. С учетом, что только что состоялась премьера постановки Смирнова «Пьяные истории» по мотивам рассказов Чехова, то этот сезон в любом случае будет неплохим… Что касается Горячева, то тут для укрепления связи тоже есть хорошие возможности. Во-первых, Рыжова возвращается на главную роль в моей постановке «Не в свои сани не садись»… И вообще здорово, что мне пришла неожиданно мысль отдать ей первую премьеру пьесы на сцене… Она была очень довольна… Конечно, это вызовет недовольство Сазоновой, но ничего страшного, позлится и перестанет, а Горячев, наоборот, этот мой шаг сразу оценит. Смирнов вообще выгнал ее из пьесы, а я отдаю ей первую премьеру… Горячев точно это оценит… Что касается подбора будущих пьес для новых постановок, то здесь надо руководствоваться простым принципом — ориентироваться на Рыжову: подбирать подходящие главные роли под нее. «Антоний и Клеопатра» в следующем сезоне уже отличный вариант, плюс надо подобрать еще одну хорошую более современную пьесу… Здесь надо еще подумать, помозговать, и с ней непосредственно можно посоветоваться».

Кротов чувствовал, что все очень удачно для него складывается. Судьба была благосклонна к нему. Затем он подумал о Смирнове, ему было жаль, что Смирнова сняли с должности. «Но он сам виноват, — думал Кротов, — своими собственными руками довел дело до такого результата. В любом случае никакой моей вины в этом нет Наоборот, я заранее его предупреждал, и, более того, упрашивал оставить Рыжову в пьесе Островского, но он просто уперся из каких-то непонятных соображений, не имеющих никакого реального значения, вот и получил результат. Сам виноват».

Успокоившись после мысли, что он нисколько не виноват в освобождении Смирнова от должности художественного руководителя театра, Кротов уснул.

Глава 26

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

На следующий день после собрания Смирнов встал утром, как обычно, но поскольку спешить ему было некуда, он сел за свой письменный стол. Смирнов открыл свой дневник, взял ручку, покрутил ее в руках и положил на стол. «Нет, не буду сейчас писать дневник, пусть пройдет время, эмоции мои улягутся, тогда уж и за дневник возьмусь», — подумал он.

Смирнов встал, подошел к книжным полкам; взор его скользил по знакомым книгам, но ни поэзия, ни драматургия, никакие другие книги не притягивали его внимание — ничего ему в данный момент не хотелось читать. Он подошел к окну: он смотрел на снег, покрывавший двор, на голые деревья, которые, казалось, ежились от холода, на прохожих, идущих неизвестно куда и неизвестно зачем, на молодую мамашу, которая с трудом толкала вперед коляску по снегу…

Засмотревшись, Смирнов не услышал, как в комнату вошла Лидия Егоровна. Жена озабоченно взглянула на него и сказала:

— Женя, завтрак уже готов. Пойдем завтракать, а то остынет уже.

Смирнов повернулся:

— А-а, готово уже?! — сказал он, — ну, пошли, — и вместе с Лидией Егоровной покинул свой кабинет.

Если в жизни Смирнова произошли серьезные изменения, нарушилось ее обычное течение, и возник кризис, то у всех остальных героев нашего повествования жизнь текла своим чередом, а у некоторых даже существенно улучшилась.

Таковы метаморфозы жизни: кто-то побеждает, кто-то проигрывает; кто-то теряет, кто-то находит; кто-то делает максимально возможные усилия, но все равно в последний момент упускает удачу из своих рук, а некоторым, наоборот, она падает в самые руки почти даром. Эта удача на поверку, оказывается, имеет очень своенравный и капризный характер. Постоянных друзей у нее нет. Поэтому борьба за место под солнцем, за привилегированные места никогда не кончается.

Горячев вместе с Костей ехал на работу. Он был в хорошем расположении духа после вчерашнего собрания: снятие Смирнова с должности художественного руководителя театра прошло намного легче и спокойнее, чем он предполагал.

«Так ему и надо, — думал Горячев про освобождение Смирнова от должности художественного руководителя. — Оторвался от реальности, возомнил себя бог весть кем, пупом земли, а на самом деле самый заурядный театральный режиссер, которых пруд пруди. Когда заводят эти все разговоры о каких-то непонятных художественных тканях, то ничего за этим нет, кроме желания выделиться, выглядеть более значимым. Реальной жизни не знают — в облаках парят!» Горячев вспомнил, что, когда он однажды рассказывал Смирнову про смету затрат на ремонт театра, то заметил, что Смирнов его не слушает, а размышляет о чем-то своем; а когда Горячев спросил его, что он думает, про расчеты, которые он только что ему представил, то Смирнов извинился и попросил его повторить сказанное еще раз, потому что он отвлекся из-за какой-то мысли. Горячев тогда пошутил: «В облаках парите, Евгений Александрович?» На что Смирнов ответил с улыбкой: «Такое наше дело: парить в облаках, Вячеслав Алексеевич». «А я его на нашу грешную землю спустил, — не без злорадства подумал Горячев, — чтоб не зазнавался. Парит, видишь ли, в облаках. Сколько я для театра сделал! Спас фактически театр, а он мне — про ложку дегтя! Так что, он получил то, что заслужил. А вот Кротов — настоящий умница, понимает с полуслова. Со всеми нормальными людьми можно договориться, кроме тех, кто парят в облаках и мнят себя гениями».

Рыжова ехала в театр на своем синем BMW. Наконец, все препятствия, стоящие на ее пути, в лице Смирнова были устранены. Впервые она почувствовала и настоящие возможности Горячева. То, что он богатый человек, ей было понятно давно, с покупки ей квартиры прямо на первом свидании; но чтобы с такой легкостью снять с должности художественного руководителя театра, для этого недостаточно иметь много денег, тут необходимы очень и очень хорошие связи. Также радовало Рыжову и то, что все бразды правления театром сосредоточились у Кротова, который не просто явно благоволил к ней, а, скорее, проявлял верноподданническое почтение; причем не только потому, что его назначили на место временно исполняющего обязанности художественного руководителя театра из-за нее, но и потому, что он сразу оценил ее возможности как актрисы, и увидел в ней Клеопатру для своей будущей постановки в следующем театральном сезоне. «Главное теперь, — думала Рыжова, — чтобы Кротов хорошо справился со всеми своими обязанностями, и его сделали бы полноценным художественным руководителем театра, а после дело пойдет веселее».

Рыжова выбрала на магнитоле нужную волну и уже с лирическим сопровождением поехала дальше.

В отличие от Рыжовой Кротов с Воробьевой ехал в машине в полной тишине. Водитель Саша с первых поездок понял, что Кротов не хочет вести с ним разговоры во время поездки, поэтому помалкивал; а между собой Кротов и Воробьева также не вели никаких разговоров: Кротов запретил Воробьевой вести в служебной машине любые разговоры строго настрого. После назначения Кротова временно исполняющим обязанности художественного руководителя, Кротов, который и раньше имел обыкновение командовать, теперь превратился просто в диктатора; и только дома, в квартире у Кротова, Воробьева имела возможность проявлять самостоятельность. Но зато «ее мучения» Кротов компенсировал тем, что выделил в ее распоряжение большую часть своего заработка, который значительно увеличился.

Что касается творческих задач, то Кротов в первую очередь решил сосредоточить свое особое внимание на репетиции пьесы Островского «Не в свои сани не садись». Ведь именно из-за постановки этой пьесы возник конфликт между Смирновым и Горячевым, и здесь надо было все сделать очень хорошо, чтобы на первой премьере этой пьесы на сцене театра не произошло никаких срывов, и тем самым было бы наглядно показано, что Рыжова может прекрасно справиться с ролью Авдотьи Максимовны, в противоположность мнению Смирнова. Поэтому Кротов, пока ехал в машине, думал о том, как можно максимально увеличить количество репетиций с участием именно Рыжовой, потому что часть репетиций она и так пропустила из-за скандального решения Смирнова снять ее с роли в пьесе Островского.

Дочь Смирнова и Лидии Егоровны — Надя собирала сына Гришу в школу, он учился во втором классе; на кухне завтракал ее муж Николай.

— Коля, забыла тебе вчера сказать: отец ушел из театра.

— Да, ты что?! Что случилось?

— Не знаю, какой-то конфликт возник со спонсором театра, мать не захотела ничего подробно рассказывать.

— Вот, это да! Неожиданно, — сказал Коля. — Вроде прошлый год хорошо закончился, и этот хорошо начинался. Странно. И сюда они на мой день рождения не так давно приезжали, все хорошо было, и вот тебе на!

— Заедем как-нибудь и расспросим, что там случилось. Ну, надевай пальто, чего ты стоишь?— сказала Надя сыну Грише. — и шапку надевай… Все мы пошли. Пока

— Пока, па! — сказал Гриша

— Пока, пока! — сказал Коля.

На перемене Гриша вместе с друзьями носился по коридору, ребята толкали друг друга и весело хохотали, если удавалось кого-нибудь свалить. Когда прозвенел звонок на урок, все дружно поспешили в класс, в этот момент Грише удалось ловко подставить подножку своему другу Олегу, который чуть не свалился из-за этого, но вовремя успел все-таки ухватиться за ручку двери.

Когда все ребята расселись по партам, учительница Тамара Александровна отметила в классном журнале отсутствующих. Затем окинула взглядом класс, еще раз посмотрела журнал и спросила Гришу:

— Гриша, ты стихотворение Есенина выучил?

— Да, Тамара Александровна, — сказал Гриша.

— Хорошо, тогда выходи к доске, — сказала Тамара Александровна.

В классе было три ряда парт. Гриша сидел на среднем ряду на последней парте, а его товарищ Олег сидел на первом ряду, который был ближним к двери, на предпоследней парте. Когда Гриша проходил мимо Олега, тот незаметно поставил ему подножку, Грише удалось удержаться на ногах только за счет того, что он успел ухватиться за одну из парт. После этого он хотел дать ответку Олегу, но Тамара Александровна быстро пресекла эту попытку, а виновнику инцидента — Олегу сказала идти в угол.

— Он первый мне подножку поставил, — начал оправдываться Олег, показывая рукой на Гришу, но после короткой реплики Тамары Александровны:

— Быстро — в угол.

Он покорно отправился в угол, который находился межу доской и дверью; а Гриша вышел к доске, встал рядом со столом учительницы и громко объявил:

— Сергей Есенин. Стихотворение «Пороша»

Еду. Тихо. Слышны звоны

Под копытом на снегу,

Только серые вороны

Расшумелись на лугу.

Заколдован невидимкой,

Дремлет лес под сказку сна,

Словно белою косынкой

Подвязалася сосна.

Понагнулась, как старушка,

Оперлася на клюку,

А над самою макушкой

Долбит дятел на суку.

Скачет конь, простору много,

Валит снег и стелет шаль.

Бесконечная дорога

Убегает лентой вдаль.