Танец на острие клинка

Часть первая Глава 1

Верблюд медленно встал с колен, заставив меня резко качнуться сначала вперёд, а потом назад. Проклятый браслет зазвенел, напомнив о том, что я больше не любимая дочь почтенного учителя Алесса ин Несса, а бесправная рабыня, которую везут в подарок правителю соседнего вальдината. И никто не знает, какая судьба меня ждёт. Стану ли я желанной наложницей вальди или не глядя передарят ближнику, отдадут замуж за любимого слугу или сошлют в дальний гарем, где и пройдет жизнь среди таких же ненужных и забытых.

Слезы подступили совсем близко, но, сжав руками седло, мысленно одернула себя и гордо выпрямила спину. Я – Ланат ин Несса, дочь Алесса ин Несса, Скользящего-по-Лезвию, владельца и учителя школы Танцующих, – не должна быть слабой. И пусть каждое движение сопровождает перезвон серебряных бубенчиков и колокольчиков, которыми плотно расшит широкий кожаный браслет на моей левой щиколотке – душой я не приму рабство.

Первые галвы* любого каравана это шум, суета и неразбериха. Караванбаш* перед выходом обязательно определяет, кто из купцов за кем следует, кто из стражников следит за порядком в самом караване, кто едет впереди, а кто поодаль. Но всё равно, каждый раз шум, суета и неразбериха. Однако не успеет тень изменить длину на кабдхах*, как всё успокоится, каждый займет своё место, движения станут размеренным и экономными.

Нам предстоит долгий и трудный путь.

*Галв – арабская мера длины, равная 230,4 м.

*Караванбаш – руководитель каравана и охраны, сопровождающей товары и людей.

*Кабдхах - арабская мера длины, равная 9 см.

Кто и за какие достоинства назначил меня ценным подарком, я не знала, но этот статус дал мне право ехать на отдельном верблюде, а также личную служанку на привалах и охранника, не спускавшего с меня глаз. Не привыкшая к такому вниманию, я плотнее запахивала полы просторного белоснежного кафтана и ниже глаз надвигала край плотного покрывала. Хотелось отгородиться от палящего солнца, неприятного интереса мужчины и обрушившихся на меня бед.

Отец любил маму так сильно, что когда Всесущий забрал её к своему престолу, он не взял в дом другую наложницу.

Обет вступающих в касту Скользящих по лезвию был не просто строг, он был жесток. Почти каждое нарушение могло закончиться смертью виновного. Ибо ничто суетное не должно отвлекать от служения касте. Но кто без греха? По уставу Скользящим нельзя жениться, зато прямого запрета на наложниц не было. Чем мастера и пользовались.

Нерастраченные чувства отец перенёс на меня, потакая любому капризу. А я, тоскуя по маме, не желала отпускать родителя от себя даже на полдня. Тётушки, жившие на женской половине в доме брата, не могли справиться с моими истериками и сами с воем и причитаниями бросались к возвращавшемуся домой отцу, умоляя повлиять на непослушную дочь.

– Пэри* моего сердца, я знаю, что ты тоскуешь о маме. Наше горе общее. Но жизнь продолжается, и каждый из нас должен заниматься своим делом. Я – учу мальчиков искусству танца с каскарой*, а ты учишься быть прекрасной девушкой и хорошей хозяйкой, – сказал мне отец, посадив на колени, и жестом факира невесть откуда достал и протянул мне огромное красное яблоко.

*Пэри – мифическое существо сродни феи.

*Каскара – меч, длиной около 1 метра, состоит из прямого двухлезвийного клинка, который к боевому концу сводится на острие.

– Не хочу оставаться дома, – прижалась я щекой к груди отца. – Я боюсь.

– Чего ты боишься, малышка? – большая крепкая ладонь, успокаивая, с нежностью накрыла мою голову.

– Что ты тоже уйдёшь, – едва слышно прошептала я.

– Всё в воле Всесущего, и вечен лишь он. Я не оставлю тебя, Ланат.

– Отец, – подняла я полные слёз глаза, – возьми меня в свою школу.

Рука, гладившая меня по голове, замерла и на миг стала твёрдой, как камень.

– Что за глупость ты говоришь, девочка? Забыла, что танцу учат только мальчиков? Удел женщины дом, дети и забота о муже. Вот чему тебе необходимо учиться.

– Не хочу! – решительно и бесстрашно спрыгнула я с высоты колен. – Это неинтересно и скучно. Я хочу танцевать!

– Но это трудная наука, – убеждал меня отец, – далеко не все мальчики выдерживают даже первый год обучения. А ты девочка. Маленькая красивая девочка.

– Я дочь Алесса ин Несса, – я гордо выпрямила спину и вздёрнула нос. – Мама говорила мне, чтобы я всегда помнила об этом.

Наверное, именно эти слова заставили отца сдаться. А может быть, ему было легче знать, что я буду рядом даже когда он в школе. Не знаю. Но, вопреки всем правилам, мне было позволено учиться тайному искусству танца с каскарой.

Легкие сандалии, просторная туника, короткие широкие штаны, повязка, впитывающая пот, и коса, заплетённая на мужской манер. Впервые я шла по улице на шаг позади отца, как и следует ученику, почитающему учителя. Косу мне плёл отец под дружное причитание тётушек. Словно к престолу Всесущего провожают, удивилась я. А они просто не могли понять, как можно девочку учить убивать.

Клан Скользящих по лезвию – это союз высококлассных мастеров танца с каскарой, древнего искусства убийства. Далеко не каждый правящий мог позволить себе купить услуги кланового мастера. Но жизнь всегда дороже золота, и потому заказов хватало не только мастерам, но и подмастерьям, иногда даже ученикам. Смерть, как и жизнь, товар ходовой.

Все учебные заведения Несса были вынесены за городские стены, и каждое казалось маленькой крепостью.

Непробиваемо толстая, высотой в четыре человеческих роста ограда школы учителя Алесса ин Несса прятала от посторонних глаз казармы, где жили ученики и смотрители, площадки, где с рассвета до заката отрабатывались навыки и приёмы, хозяйственные постройки, где хранились оружие, припасы, одежда и обувь, а также здание с комнатами для теоретических занятий, медитаций и отработки техник, доступных лишь посвящённым.

От дома до ворот школы было не менее парасанга*. Всё это расстояние я шла, стараясь не отстать от отца, не схватить его за подол кафтана и тем более не попроситься на руки. Только через некоторое время пришло понимание, что это была заслуга отца. Он подстроился под мой шаг, время от времени останавливался поздороваться и обменяться новостями со знакомыми или показать мне какой-то ориентир для запоминания пройденного пути.

*Парасанг – арабская мера длины, равная 5.76 км.

В группе я была самой мелкой и слабой. Почти все мальчишки возвышались надо мной чуть ли не на голову, быстрее бегали, выше прыгали, лучше подтягивались. Но, уходя с площадки на дрожащих от слабости ногах, я дала себе слово, что стану не хуже их. Зато в классе, где мы постигали тайны математики, чтение и написание вязи, я стала лучшей.

Несмотря на то, что учить женщин грамоте было не принято, мама хорошо умела читать и писать. Она знала счёт, могла делить и умножать числа, и в доме отца самостоятельно вела книгу расходов. Я всегда с интересом наблюдала, как на чистом листе из-под остро заточенного пера появляются красивые завитушки и изящные штрихи с точками. Очень хотелось понять, что же в них такого важного, почему мама, когда открывает большую толстую книгу, просит посидеть тихо.

Мама никогда не отсылала меня поиграть к тётушкам и всегда отвечала на мои вопросы. А однажды на подносе, засыпанном песком, пальцем провела полоску и сказала, что это буква «алиф».

– Если ты до завтра не забудешь название буквы и сможешь написать её, то покажу тебе ещё две, – пообещала, закрывая большую книгу под замок.

Так играючи я выучила абаджад* и все цифры, могла написать своё имя и прочитать простые, недлинные слова.

*Абаджад – порядок расположения букв в арабском алфавите.

Под вечер, когда мы возвращались домой, отец спросил, понравилось ли мне в школе.

– По-разному, – нехотя ответила я.

– Объясни.

– Мне понравилось решать задачи, читать слова, которые почтенный Аршад писал на чернёной стене... было очень интересно узнать о том, что у людей есть кости и мышцы... понравилось бегать и прыгать…

– А что же не понравилось тебе, пэри моего сердца?

– То, что я слабее всех, – чуть не заплакав от обиды, ответила я. Но, шмыгнув носом, остановилась и, сжав кулаки, пообещала. – Но я стану сильнее самого сильного и быстрее самого быстрого.

Отец погладил меня по голове, взял за руку и свернул в узкий проулок. Мы шли вдоль высоких глухих заборов. Колючие ветки кустарников пытались схватить меня за штаны или за ноги, и я старательно уворачивалась от шипастых веток. Дорожка вывела к широкому ручью, с берегами поросшими деревьями, склонившими гибкие ветви до самой воды.

На земле лежало толстое бревно, на которое мы присели. Солнце клонилось к закату, окрашивая край неба в нежно-розовый цвет, над мелкой рябью ручья кружили быстрые стрекозы, шелестя прозрачными крылышками. С громким жужжанием прилетел и плюхнулся на землю большой тёмно-коричневый жук. Аккуратно сложив блестящие крылья, он, неповоротливый на своих коротких лапках, медленно пополз в траву.

– Ланат, ты видишь этих насекомых? – прервал молчание отец. – Видишь, что Всесущий создал их разными? Легкокрылые стрекозы не похожи на покрытых толстым панцирем жуков, быстрые муравьи не похожи на пушистых пчёл, а зловредные комары на гадких мух. Ты захотела стать похожей на мальчиков и выбрала неверную цель. Скажи, чем мама и другие женщины нашего дома отличаются от мужчин, которых ты видела?

– Мама была очень хрупкой. Она едва доставала тебе до плеча. Пальчики у неё были такие тоненькие… – от воспоминаний о маме у меня защипало в носу, и слёзы были готовы вот-вот хлынуть из глаз, но, сообразив, что я еще не полностью ответила на вопрос, вспомнила тётушек. – Твои сёстры другие. У них много здесь и здесь, – я руками показала на верхнюю и нижнюю часть тела, – но они тоже ростом ниже тебя и руки у них маленькие. А ещё они слабые. Ни тётя Гарам, ни тётя Фалак не могут поднять меня так, как это делаешь ты.

– Ты очень наблюдательна, моя птичка, – похвалил отец. – Надеюсь, понимаешь, что разные не только насекомые, животные и птицы. Люди тоже разные. Может быть, занимаясь долго и упорно ты станешь сильной, но твоя фигура утратит легкость и женственность. Из изящной стрекозы ты превратишься в грубого жука.

– Что же мне делать? – растерянно спросила я.

– Далеко не всегда в танце нужна сила. Скорость, гибкость, выносливость и подвижность – вот в чём отличие мастера. Подумай об этом. Завтра посоветую почтенному Кудрату, чтобы в твоих тренировках он уделил этому внимание, – сказал, легко поднимаясь с бревна отец, и, заметив с каким трудом я сползаю на землю, склонил голову к плечу и хитро прищурился. – Конечно же, если ты захочешь продолжить занятия.

– Захочу!

Было мне тогда чуть больше шести лет. Часто не хватало сил, но всегда доставало желания. Тётушки, растирая после купания моё худенькое тельце маслами, причитали над каждым синяком и царапиной. И время от времени, набравшись мужества, шли в комнату отца, призывая прекратить это безумство. В течение пяти лет каждое утро, прежде чем выйти из дома, я слышала один и тот же вопрос:

– Не передумала?

– Нет! – неизменно отвечала я, пока не наступил тот день…

Утром, взглянув на мою простынь, тётушки вскинули руки к небу, славя Всесущего. Мне не хотелось вникать в причину их радости – чувствовала себя отвратительно. Подумав о том, что, наверное, не стоило вчера, встав на мыски, так долго балансировать на раскачивающемся бревне, привязанным за края верёвками над ямой с водой, я поплелась в купальню.

– Почтенный брат, услышь радостную весть! – кричала из моей комнаты тётя Гарам. – Девочка стала девушкой, и скоро в дверь твоего дома начнут стучать женихи.

А тетя Фалак суетилась с одеждой, которую я раньше не носила, на ходу объясняя, как надеть и что с этим делать.

Изучению физиологии человека в обучении танцоров с каскарой внимания уделяли не меньше, чем тренировкам. Мышцы, кровеносные сосуды, узлы нервной системы, как они работают и как связаны между собой – всё это необходимо знать для того, чтобы поразить противника без лишних усилий. Одним уколом.

Но почтенный лекарь Марзук, обучающий нас этому, говорил только о мужском теле. Тётушки тоже отчего-то не подготовили меня к событию, изменившему мою жизнь. Мне было очень плохо. И физически, и душевно. Непонятно от чего болел живот и кружилась голова. Ещё эти намотанные вокруг бёдер тряпки, сковывающие движения. Отец, когда я, привычно преодолев сопротивление его сестёр, подошла к двери, готовясь к выходу из дома, впервые не задал ритуальный вопрос, а, покачав головой, сказал:

– Всё, Ланат, игра закончилась. Ты стала девушкой. Теперь у тебя начнётся другая жизнь.

И ушёл. Ушёл без меня! Со слезами убежала я тогда в свою комнату, обиженная на весь мир, не желая никого видеть и слышать. Я ничего не понимала. За что? Чем я хуже мальчишек, с которыми училась? Я быстрее всех могу ответить сколько в мархала* парсангов и без ошибок перечислить все признаки близкой воды в степи. Знаю наперечёт основные лечебные травы и способы приготовления настоек, затворяющих кровь. Я помню всё, чему учат танцоров. Потому что мастер – это не только умение виртуозно владеть каскарой, не только умение сплести узор своего индивидуального танца, но и обширные знания во многих и многих областях жизни.

*Мархала – арабская мера длины, равная 46.08 км.

Немного успокоившись, размазала слёзы по щекам и пошла за дом, где в тени раскидистой чинары было устроено уютное место для отдыха. Каменные плиты дворика застилала толстая упругая кошма, у ограды на небольшом возвышении, крытом ярким ковром, грудилась куча разноцветных и разновеликих подушек. Днём тётушки любили здесь пить чай или сплетничать с пришедшими в гости подругами, а вечером отец возлежал, глядя на яркие звёзды и покуривая кальян.

Теперь каждое утро дворик принадлежал только мне. Зачем мне для поддержания гибкости учителя, когда я прекрасно знаю все упражнения? А основные движения танца, вбитые ежедневными тренировками, повторю, даже если разбудят посреди ночи. И пусть у меня пока не сплетается узор моего танца, никто не сможет запретить мне утренние разминки.

Глава 2

– Нельзя спать, красавица. Упадёшь под ноги верблюда, погибнешь. Такой нежный цветочек должно беречь. Позволь, я помогу тебе.

Неожиданные слова и пусть лёгкое, но прикосновение к локтю вырвали меня из воспоминаний. Дернулась, стараясь отодвинуться подальше, и покачнулась в седле. Не было для меня в этом движении никакой опасности, но локоть прихватили крепче.

Подняв голову, внимательно посмотрела на «доброжелателя» из-под низко опущенного покрывала, что скрывало меня с головы до ног и от солнца, лишающего кожу нежности, и от нескромных посторонних взглядов.

Незнакомый караванный охранник, у которого не было права заговорить со мной и уж тем более касаться меня. Хотела было вывернуть локоть так, чтобы вылетел наглец из седла и приличия вспомнил, но тут рядом с нами резко осадил своего жеребца начальник охраны – главный помощник караванбаши.

– Абд, разве здесь ты быть должен? – удивился он. Охранник же нехотя отпустил мою руку, отвёл взгляд, уставившись куда-то вдаль. Заметив такую вольность, наиб* схватил нарушителя за ворот кафтана, подтянул к себе и зашипел в лицо как разъярённая кобра: – Ты что творишь, сын хромого осла? Хочешь, чтобы тебя кнутом исполосовали и шакалам на корм кинули? Убирайся немедленно и не смей рядом с госпожой появляться!

*Наиб – в средневековых мусульманских государствах должность заместителя или помощника какого-нибудь начальника.

– Я просто хотел помочь, – резко высвободил свою одежду Абд. – Девчонка задремала и могла упасть.

– Это не твоё дело! – ещё больше взъярился начальник охраны и перетянул подчинённого плетью по спине. – Убирайся, тебе сказано! – Расправившись с охранником, он учтиво, словно шору, приложил ладонь к лицу, даже чуть отвернулся, и только после этого обратился ко мне: – Простите, госпожа, слугу своего нерадивого. Недосмотрел. Обещаю, что не повторится более такое непочтительное поведение.

Я медленно слегка наклонила голову – извинения приняты. А когда подняла глаза, рядом уже никого не было. Верблюд мой по-прежнему важно шествовал по раскалённому песку, всем своим видом демонстрируя: то,что не касается еды, – суета сует.

Но происшествие это взволновало меня и разбудило любопытство. Мало, что еду не в тряской тесной арбе, как другие рабыни, так мне ещё почтение оказывают, госпожой называют. Значит, похищение моё было неслучайным? Кому же понадобилась сосватанная невеста?

После того дня, когда мне запрещено было посещать школу, прошло четыре года. Дни пролетали незаметно, потому что занята была каждая минута. Каждый день вставала я до первого солнечного луча и спешила на утреннюю разминку, которой отдавала не менее двух часов. Тело моё перестало быть костлявым и по-детски угловатым, оно налилось женственными округлостями, радующими глаз. При этом я была очень гибкой и великолепно владела своим телом.

Однажды на пустыре за стенами Несса разбили яркие шатры бродячие факиры. Отец позволил тётушкам сводить меня посмотреть их выступления. Сколько разнообразных чудесных действий увидела я тогда! Человек глотал и выдыхал пламя. Старик заунывными звуками дудки вызывал из корзины змею и заставлял её танцевать, поднявшись на хвост. Люди, называющие себя братьями, становились друг другу на плечи, выстраивали из тел своих башню, и мальчик безбоязненно прыгал вниз с этой высоты. Плясунья с веерами легко прыгала по верёвке, натянутой между столбами. И много чего там ещё было: и дрессированная обезьянка, и ловкие жонглёры – но мне запомнилась девушка с небольшим обручем.

В обтягивающей её тонкое тело одежде она под удивлённые возгласы зрителей разнообразными способами проскальзывала в отверстие, куда не всякий человек голову просунет. Очень интересно мне было понять, как она это делает. Понятно же, что необходимо как-то по-особому вывернуть плечо, задержать дыхание или переплести ноги и руки.

Дома утащила у тётушек старые круглые пяльцы размером почти как тот обруч и с первой попытки застряла в них так, что тётю Фалак пришлось отпаивать успокаивающим отваром после того, как меня освободили. Но непоколебимое упрямство и настойчивость заставляли меня снова и снова пробовать проскользнуть сквозь обруч.

Тётушки уже привыкли вытаскивать меня из добровольного капкана и перестали взывать к Всесущему, в очередной раз ремонтируя бывшее приспособление для вышивания. И однажды у меня получилось! Правда, подозрение появилось, что диаметр обруча немного увеличился после последней починки. Но тётушки готовы были целовать землю, клянясь, что ничего в пяльцах не меняли.

Вспомнив тётушек, грустно улыбнулась. Как они пережили моё исчезновение? Об отце старалась и вовсе не думать – страшно так, что сердце останавливается.

С усилием заставляю себя мысленно переключиться на что-то другое. Страшно… ведь было в тех шатрах нечто страшное. Что? Почему забылось? Медленно, словно из плотного тумана, выплывал размытый временем образ странной старухи. Худая, тёмная, в бороздках глубоких морщин, словно высушенная на беспощадном солнце ветка. Шелестя множеством разноцветных юбок, позвякивая невероятным количеством браслетов на руках и щиколотках и поправляя седые космы, выбившиеся из-под пёстрого платка, она смотрела на меня незрячими белёсыми бельмами. Как могла я забыть её?

Мы проходили мимо шатра с отброшенным пологом, откуда потянуло ароматным дымком. Словно пойманная арканом, последовала я за тонкой душистой струйкой, забыв обо всем: о тётушках, о шумной толпе, о собственной безопасности. Шаг, ещё шаг – и цепкие узловатые пальцы на моём запястье.

– Прилетела, голубка? Заходи, гостьей будь.

Упал за спиной полог, отсекая шум и суету. Остался только голос слепой старухи, звенящие в такт её словам браслеты и непонятные слова.

– Не получилось задуманное? Не печалься. Твоё тебя не отпустит. Сговоренная, да не отданная, подарок непринятый, дважды украденная. Первый раз судьбу изменит, но не страшись – обойдётся. Второй раз… – старуха замолчала, слепые глаза прищурила, словно всматривалась во что-то плохо различимое, – во второй раз, как сама решишь, так и будет. Всё в жизни человек сам выбирает: путь, жизнь или смерть, рабство или волю, тёмного или светлого…

– Привал! Ночёвка скоро! – кричал скакавший вдоль каравана охранник, предупреждая об остановке.

Зычный вопль, прозвучавший рядом, разогнал морок памяти, оставляя осадок тревоги от неуместных воспоминаний и неудовлетворённое любопытство.

Глава 3

Второй день идёт караван по жаркой пустыне, вторую ночь я сплю под невысоким, но плотным пологом, ловко установленным для меня служанкой и охранником. Они же разводят небольшой костёр, на котором кипятят воду для чая, чтобы можно было запить сухую лепёшку с сыром и горсть фиников. Утром, экономя время и топливо, костёр не разожгут. Те же продукты я запью холодным чаем, оставшимся с вечера.

Палатки и шатры тесно не ставили, благо что пустыня большая и места много. Людям хотелось уединения хотя бы ночью. Кто-то молится, кто-то храпит во сне, кто-то не хочет вдыхать запах немытого тела соседа. Воды едва-едва хватает, чтобы утолить жажду и обтереть влажной салфеткой самые нежные места. Всем известно, что путь в пустыне труден и полон лишений. Зачем же ещё сутолоку устраивать. Говорят, следующую ночь мы проведём в оазисе, где будет возможность помыться.

Такая жизнь мне непривычна, и происходящее выношу с трудом, но время не тороплю. Пока караван в пути, у меня есть пусть призрачное, но чувство свободы. Что будет, когда на место прибудем? Настойчиво гоню тревожные мысли, стараюсь сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас.

Служанка сняла с огня котелок с кипящей водой, отставила в сторону и насыпала в него из пакетика чай. Раскрыла мешок и достала неизменные лепёшки. Поломала их на несколько частей и положила на блюдо, на котором уже лежали куски сыра. Разлила чай по пиалам. Людям, приставленным ко мне, приказано не оставлять меня одну, поэтому ели мы вместе и одно и тоже.

Пока чай остывал – не люблю горячее – я отошла к палатке, чтобы одеться. После остановки захотелось немного отдохнуть от лишней одежды, и, присаживаясь к костру, я сбросила надоевшие за день кафтан и накидку, а служанка прибрала, чтобы не испачкались. Но когда светило опустилось за горизонт, прохладный ветер стал холодить спину под лёгкой туникой. Лишний раз гонять женщину не решилась, да и пройти всего-то несколько шагов.

Утеплившись, вернулась к костру и потянулась за чаем. Томимая жаждой, я не сразу заметила странный привкус напитка. Только после второго или даже третьего жадного глотка отставила пиалу, но в голове уже шумело. Глянула затуманенным взором на служанку, уронившую голову на плечо охранника. Тот сидел неестественно прямо, пугая остекленевшим, неморгающим взглядом. Я поняла, что нас чем-то опоили. Захотелось позвать на помощь, но сил не было даже рот открыть. Повалилась боком на кошму в состоянии странного безволия и закрыла глаза.

Не знаю, сколько времени прошло, когда услышала шорох приближающихся шагов. Наверное, немного – костёр ещё не прогорел, хоть и не давал уже столько света. Через силу приоткрыла глаза и увидела, как из темноты вышел Абд. Тот самый охранник, что пытался заговорить со мной днём. Мужчина, стараясь остаться незамеченным, прятался в тени, но я всё равно узнала его. Незваный гость наклонился, осторожно подтянул к себе котелок с остатками чая, а затем резким движением выплеснул жидкость в костёр, стараясь загасить его. Зашипели горячие поленья, пар вперемешку с золой взметнулся в воздух, и темнота резко опустилась на нашу стоянку.

Изо всех сил напрягала я слух, чтобы понять, что происходит. Зачем он здесь? Пришёл ограбить? Так нет у меня никаких ценностей, кроме ножного браслета с множеством серебряных бубенчиков и колокольчиков. Вряд ли он стоит того, чтобы…

Послышался глухой, едва слышный удар, а следом непонятное, неприятное бульканье, почти сразу ещё один удар и вновь бульканье. Что он там делает? Я даже головой пошевелить не могу, чтобы посмотреть. Неведенье страшит до слёз.

Шаги приближались. Абд остановился подле меня и вдруг схватил меня со спины, приподнял – и вот я уже вишу вниз головой, перекинутая через плечо. Плечо человека, который быстрым шагом удаляется от места стоянки каравана.

«Меня что, опять украли?» – успела подумать я, прежде чем окончательно провалилась в беспамятство.

– Госпожа, госпожа! – кто-то сильно стучал в калитку, и звонкий мальчишечий голос звал с улицы.

Дома я была одна. Тётушки ушли в гости к подруге. Настойчиво звали с собой, но мне не хотелось кутаться в длинное плотное покрывало, потом плестись по жаре через весь квартал на соседнюю улицу. А больше всего не хотелось слушать, как одуревшие от скуки и жары тётки будут перемывать кости всем знакомым.

И вдруг кто-то стучит. Я подкралась к калитке и глянула в щель. Мальчишка. Незнакомый, но одежда похожа на ту, в которой занимаются ученики отца.

– Тебе чего надо? – строго спросила я.

– Госпожа, меня из школы послали. Вашему отцу плохо. Кажется, сердце…

Дальше слушать не стала. Отец! Он может умереть. Заполошным стрижом метнулась в дом, схватила ту самую накидку, что всего лишь час назад не хотела надевать, и выскочила на пустынную улицу. Мальчишка как сквозь землю провалился. Да и что ему меня ждать. Учеников редко в город выпускают, наверное, убежал за сладостями или ещё куда. На ходу плотнее запахивая полы и натягивая пониже колпак, я бросилась по знакомой дороге к выходу из города.

Запыхавшаяся, встревоженная болезнью отца, топот копыт за спиной услышала в последний момент. Хотела прижаться к высокому забору, чтобы пропустить всадников, но не успела. Меня на ходу подхватили поперёк живота, подтянули, плотнее завернули в накидку и боком посадили впереди наездника.

– Пикнешь, вырежу всю семью. Начну с тёток, – угрожающе прошипел похититель в ухо, а потом нажал на точку, которую знают только танцоры.

Хитрая такая точка. Нажмёшь легко – человек сомлеет, а посильнее придавишь или ударишь в то место, и всё. Был человек – и не стало. Мой похититель действовал умело. Проваливаясь в беспамятство, ещё успела подумать: «Хорошо, что обманули, значит, отец жив».

И вот опять. Как страшный повторяющийся сон. Тащат невесть куда вопреки воле моей. А я ни рукой двинуть, ни голос подать не могу. Что же это за отрава такая была?

В школе травоведению немало времени уделялось, да и потом у отца свитки и книги на эту тему брала читать. Интересно мне было, пусть и в теории, составлять сборы с заданными свойствами. Очень гордилась тем, что знала, как меняются качества листьев, корней или цветов от времени сбора и фазы луны. Только не помогли знания эти ни мне, ни слугам моим. Знаю, что опытные зельевары даже по запаху состав определяют, а я только на втором глотке поняла, что не чай это вовсе. За что и поплатилась. Несёт меня Абд, словно я куль бессловесный.

Но пришли, кажется. Остановился, осматривается, должно быть. Свалил на песок небрежно, а сам ушёл. Надолго ли? Может, просто решил бросить умирать или на съедение шакалам? За что безжалостная судьба со мной так играет?

Глава 4

Мне показалось, я даже успела задремать, когда почувствовала, как грубым рывком меня попробовали посадить. То ли от того, что тело затекло, то ли от неожиданности, я застонала. И, кажется, этим очень удивила похитителя.

– Госпожа, ты меня слышишь? – шёпотом спросил он.

Кивнула. Думала, что сделала я это резко и бодро, но, видимо, получилось едва заметно.

– Тогда выпей вот это, – и к моему рту был поднесён флакон размером не более ширины моей ладони. – Пей, лучше будет.

Пока я с трудом глотала маслянистую жидкость, Абд решил прояснить обстановку:

– Ты помнишь, что случилось?

Хорошо, что могу не отвечать – я старательно, капля за каплей, впитываю предложенное снадобье. Что бы это ни было, хуже не станет. Наверное.

– Я ещё днём хотел тебе предложить отвезти к отцу, но проклятый Батур, чтоб его глаза вороны выклевали, не дал нам поговорить. – И вкрадчиво, почти нежно спросил: – Ты же хочешь к отцу вернуться, красавица?

Киваю. Не столько отвечая согласием на вопрос, сколько проверяя свои ощущения. Действительно, тело начало подчиняться. Правда, мелкие колкие мурашки побежали по всему телу, вызвав неприятнейшее чувство, но это обычная расплата за оцепенение.

Похититель помог мне подняться и взобраться на одного из верблюдов, терпеливо ожидающих седоков. Наверное, он за ними и уходил, бросив меня здесь одну.

– Удержишься в седле? Или на одном поедем? – на всякий случай спрашивает Абд.

Киваю. Кажется, говорить я пока не могу. Или не хочу. Удержусь. Обязательно удержусь, даже если зубами в седло вцепиться придётся. Добровольно отдать себя в лапы этого человека? Чтобы он как бы случайно и ненароком трогал мои бёдра и грудь? Достаточно того, что несколько раз попу погладил, когда нёс на плече. Урод!

Резкий окрик моего похитителя, и успевшие отдохнуть верблюды резво побежали, увозя меня в неизвестность.

Ехали мы без остановок. Сначала я думала только о том, как бы не вывалиться из седла. Но постепенно туман в голове развеивался, и я задалась вопросом: «Куда и зачем везёт меня этот человек?»

Он сказал, что хочет вернуть меня отцу, но когда караван тронулся в путь, солнце было за спиной, как и каждое последующее утро нашего пути. Однако мы движемся не на светлеющий горизонт, как должно было быть, если бы мы возвращались. Солнце встаёт по правую руку нашего пути.

Да и что мне после этих приключений в доме отца делать?

Так оплачут меня один раз, погрустят и будут добром вспоминать. А если я вернусь после похищения, то стану вечным укором отцу в том, что не уберёг дочь. Замуж мне теперь не выйти даже за многодетного вдовца – я опозорена.

Придётся из милости доживать век у кого-то из дальней родни, помогая вести хозяйство и воспитывать детей, при этом не высовывая носа из самых дальних комнат женской половины.

Грустная судьба.

Но и с Абдом ехать не желаю. Не верю в его добрые намерения. Небось сам задумал продать меня. Вопрос: кому? Уж точно не во дворец султана. Боюсь, от этого негодяя можно ждать только неприятностей.

Остаётся мне надеяться, что охрана каравана нас догонит и вернёт назад. Ветра нет, значит, следы наши не заметить трудно.

А там как Всесущий решит.

Тень верблюда уже спряталась под его брюхо, показывая, что полдень наступил, когда Абд остановился у полузанесённых песком развалин. Кряхтя, сполз на землю, осмотрелся, словно желая вспомнить, куда идти, и шагнул между стен.

– Поди сюда и верблюдов с собой веди, – донёсся до меня его зов.

«Быстро я из госпожи в служанку превратилась», – подумала я и осталась сидеть в седле. Пусть верит, что везёт слабую, изнеженную девицу, которая носа из женской половины дома никогда не высовывала. Вот не могу я без помощи мамок-нянек шагу ступить, потому буду капризничать и вредничать.

Главное, личико поглупее сделать.

Если он собрался меня продать, то ничего плохого сделать не посмеет – ценность упадёт в разы, и он много потеряет.

– Что ты медлишь? – из проёма высунулось голова моего похитителя.

– Помоги мне! – самым высокомерным тоном, какой только смогла изобразить, заявила я.

Абд, бурча себе под нос что-то нелестное о бесполезных девках, приказал верблюду лечь на землю и подал руку, чтобы я не упала, запутавшись в накидке.

– Иди внутрь. Сейчас животных туда заведу, чтобы погоня нас не увидела.

Обернулась как бы поправить капюшон, сползающий с головы, и увидела, что наёмник водит палкой в локоть длиной по следам нашим. И сглаживается песок, словно давно уже не тревожил его никто.

Так вот почему время от времени отставал Абд, позволяя моему верблюду впереди ехать. Следы наши стирал.

Никто мне не поможет.

Самой выбираться придётся. А как?

Просто сбежать – вряд получится. Догонит, свяжет или опоит опять, тогда и вовсе надежды не будет. Обезвредить здорового воина могу только во сне.

И опять вопрос: как?

Мы сидели с отцом на пушистом ковре под чинарой. Яркие звёзды в бархатной темноте неба висели так низко, что казалось,протяни руку и собирай, как ягоды в ладонь.

– Отец, почему девочек не берут в школу? – сколько уже времени прошло с того злосчастного дня, как отец оставил меня дома, но никак не могу смириться с этим.

Сладкий кальянный дым струйкой уплывал вверх, исчезая в густой листве старого дерева. Отец не спешил с ответом. Со вздохом отложил мундштук, отодвинул подушку.

– Знаешь ли ты, пэри моего сердца, чем занимаются танцоры после школы?

– Сражаются!

– Детка, – вздохнул отец и положил мне на плечо тяжёлую руку. – Они убивают. Именно этому учат в моей школе. Далеко не каждому дано легко, без угрызений совести и боли в сердце лишать жизни себе подобных. Вот скажи: недавно тётя Гарам приютила котёнка...

– Ой, он такой хорошенький! Знаешь, у него глазки голубые. Тётушка говорит, они недавно открылись и позже станут другого цвета. Смешной такой, трогательный…

Отец терпеливо выслушал мои восторги, а потом жёстко спросил:

– Сможешь ему голову отрезать?

– Что? – Я почувствовала, как задрожали губы и глаза защипало от слёз. – Зачем? Он же маленький, беззащитный и зла никому не делает.

– Тише, тише, девочка моя, – обнял меня отец. – Не хотел, чтобы ты плакала, хочу лишь, чтобы поняла: танцор – это не для всех. И не только по способности двигаться, но и по убеждениям. Не желаю, чтобы твоё сердце стало холодным и не отзывалось на любовь, добро и красоту. Часто, закончив мою школу, мальчики становятся бессердечными. Иначе не смогут они стать мастерами.

– Поэтому ты так часто прикладываешь руку к сердцу? Тебе жаль тех, кого ты убил?

– Кого-то жаль, кого-то нет. Когда молодым был, не думал об этом, но с каждым годом всё труднее не вспоминать, – отец затянулся ароматным дымом кальяна. – Ты поняла, почему девочек не берут в школу?

– Кажется, да… В книге «Трактат о жизни» написано, что женщина – это жизнь. Поэтому пока она женщина, её необходимо беречь, что бы ни случилось. Но когда она теряет себя, то теряется и ценность её.

– Какие серьёзные книги ты читаешь, птичка моя, – засмеялся отец, целуя меня в макушку.

За внешними стенами был лабиринт печали и запустения.

Обвалившиеся стены, комнаты полные песка, узкие полутёмные проходы, отсутствие крыши. Люди здесь давно уже не живут. Высохли колодцы и сами ушли? Или разбойники напали и разорили? Мор чёрный всех выжег?

Ответа нет.

– Вот здесь устраивайся, – приказал Абд, ткнув пальцем на тень у стены.

Сюда же завёл верблюдов, приказал им лечь, потянув за узду, а сам вышел.

Завернулась в накидку и легла прямо на песок, опустив капюшон пониже – чтобы свет не мешал спать, чтобы вонь от верблюдов меньше раздражала.

Отдохнуть обязательно надо. Ночью сбегу. Пока не знаю как, но сбегу обязательно.

Уснула, но спала чутко. То верблюд всхрапнёт, то зашуршит глина, отвалившись от стены… Вздрогну, глаза приоткрою, слушаю. Пока вслушиваюсь, вновь засну.

– Хозяин, говорю же, всё хорошо. Не надо беспокоиться. Кто с Абдом дело имеет, тот не пожалеет! – хвастливо и в полный голос заявил мой похититель кому-то. – Что? Спит. Не знаю, кто вам сказал, что она боец. Слабая, капризная девчонка. Прости, хозяин. Конечно, вам лучше знать, кого на бои выставлять. Да, завтра к вечеру будем. Готовьте денежки…

Глава 5

Дыхание остановилось. Я плотнее завернулась в накидку, чтобы стать меньше и незаметнее.

Меня украли для участия в боях?!

Рассказывал отец о таких смертельных забавах. Кто-то, обычно купец или престарелый воитель, устраивает площадку, собирает бойцов и зрителей. Желающие сходятся один на один, или группами, или против больших и сильных зверей. Даже ученики школы иной раз участвуют, чтобы проверить себя на мастерство и денег заработать. Правда, в одиночку против них никто не выходит. По два, а то и по три бойца разом сговариваются.

Сражаются за деньги по уговору: или до первой крови, или до беспамятства, или до смерти.

Но там ведь мужчины на поле выходят! И добровольно… Хотя некоторые хозяева своих рабов выставляют на бои, обещая им свободу в случае победы. Идут, как овцы на закланье. Ради свободы.

Но кто же против слабой девушки выйдет? Словно со стороны ответ пришёл, что найдутся и те, кто выйдет, и те, кто деньги поставит. Ещё и выть от удовольствия будут, когда меня начнут на куски рубить.

Страх сковал тело. Хотелось плакать и молить о пощаде… Я всего лишь слабая девушка Ланат и не готова ни убивать, ни умирать.

Собственный судорожный всхлип привел в чувство.

Да, я – Ланат ин Несс, дочь Алесса ин Несса. И я не буду покорно ждать своей участи, дрожа под боком у верблюда. Хотела сбежать? Значит, сбегу. Надо будет прибить гадкого наёмника – значит, прибью.

Солнце уже клонилось к закату, и тени внутри развалин стали гуще, темнее. Потихоньку выбралась из-под своей накидки, под которой, как под одеялом в детстве, пряталась от реальных и выдуманных страхов и, почти не дыша, скользнула поближе к комнате, где расположился на отдых Абд.

Интересно, кому же он хвастался?

Читала я о таких артефактах. Многое с их помощью возможно. И речь иноземную переводить, если собеседник тебя понять не может, и общаться с человеком, хоть бы и был тот за несколько мархала от тебя. Главное, чтобы разделены были части амулета. Только редки такие магические творения и цены немалой.

Ох, непростой купец меня украсть приказал. Непростой...

Осторожно ступая, чтобы не звякнул проклятый браслет, и замирая после каждого шага, я выглянула в проём, соединяющий два помещения. Абд спал на кошме, расстеленной в центре комнаты. Он лежал, раскинув руки и ноги, а рядом с ним валялся пустой кувшин. Должно быть, после ночного приключения решил расслабиться и напился. То-то говорил так громко. Пьяные плохо контролируют своё тело, мысли и речь.

Хотела было уже шагнуть вперёд, подобрать с песка и посильнее ударить наёмника пустым сосудом по голове, но вдруг заметила то, от чего сердце остановилось. На груди у спящего мужчины лежала эфа. Верно, пригрелась под последними лучами солнца, падающими в провал отсутствующей крыши.

Хорошо в школе обучают. Многому. Членам клана скользящих часто приходится путешествовать тайно. Без проводников и охраны, да ещё в таких районах бывать, где легко можно встретить опасную живность. Неумение за удар сердца отличить ядовитую гадину от безобидного полоза или ужа легко может стоить жизни даже самому умелому и ловкому.

Пусть и недолго я училась, но хорошо. Могу не только назвать все виды самых ядовитых змей и насекомых, но и знаю, как они выглядят. Халат Абда совпадал цветом с песком, а змея с халатом. Заметила её только потому, что она голову приподняла, меня заслышав. А если бы я ближе подошла, так и броситься могла.

Ух… пятилась я медленно, не делая резких движений и едва-едва дыша. Присела в проёме и стала наблюдать. Гадина успокоилась, положила голову назад, на свёрнутое в кольца тело. Абд только похрапывает.

Вот как прогнать змеюку, чтобы подобраться и оглушить пьяного наёмника? Да и не уползёт она просто так. Учитель Назир рассказывал, что эфы людей не боятся. Бывает, даже в домах гнёзда свои устраивают, в подвале или кладовых.

Прикидывая, как избавиться от ядовитой гадины, я пальцами перебирала песок, и мне попался небольшой камушек. Подкинула его на ладони, оценивая, получится ли попасть в змею, а потом вдруг подумала, что эфа — тоже оружие. Смертельное. Если её правильно использовать, смогу избавиться от похитителя навсегда.

Примерилась и бросила камушек, стараясь попасть Абду в нос. Но или тот спал слишком крепко, или мой камушек недостаточно сильно его ударил – наёмник продолжал храпеть. Подобрала ещё несколько мелких обломков стены и стала метать их, целясь в нос спящего.

С третьего раза мужчина заворчал что-то невразумительное и легко взмахнул рукой. Эфа, до того спокойно дремавшая на груди человека, беспокойно приподняла голову. Бросаю ещё один камень, делая замах посильнее.

– Эй, там! Хватит шутить! – пока ещё сквозь сон буркнул Абд, отмахиваясь рукой. Словно муху от лица отгонял.

Такого пригревшаяся гадина не стерпела. Она в молниеносном прыжке вцепилась мужчине в запястье. А я, забыв о маскировке, юркнула между верблюдами и закрыла уши.

Потому что знала, что сейчас случится. Умрёт он. Скоро, но в мучениях, будет корчиться и орать от боли. И об этом учитель говорил, как и о том, что, если человек до укуса змеи, пил алкоголь, то смерть почти неизбежна.

Покрепче зажав уши, я считала удары сердца. Пятнадцать раз по восемьдесят. Кажется, уже всё должно закончиться. Пора выходить. Кто бы знал, как страшно!

Выглянула из-за своего живого укрытия, но в другой комнате уже ничего не было видно. Темнеет быстро. Ещё чуть-чуть, и наступит ночь. Надо выбираться.

Взяла верблюдов и, молясь Всесущему, чтобы и Абд уже отмучался, и эфа уползла, повела их к выходу.

Крадусь вдоль стены к едва светлеющему просвету, верблюды послушно идут за мной, но недовольно фыркают. То ли смерть чуют, то ли змею. И это заставляет меня торопиться. Даже по сторонам не смотрю, боясь увидеть искажённое болью, отёкшее лицо мёртвого наёмника.

Когда выбралась из развалин, облегчённо вздохнула полной грудью. Вот она, свобода! Над головой небо звёздами усыпано. Сориентировалась по яркому глазу прекрасной Аль-Кутб* и потянула своего верблюда вниз, чтобы сесть на него.

На лодыжке звякнули бубенчики рабского браслета…

Вот и вся свобода. От одного хозяина к другому бегу. Но отчего-то знаю, что та дорога мне судьбой назначена.

*Аль-Кутб – (ось) Полярная звезда (арабский).

Мне показалось, что верблюды и сами с радостью бежали от ужасных развалин, в которых мы провели полдня. Оглушённая произошедшим, я была погружена в тяжёлые думы о своей злосчастной судьбе и дала животным полную свободу. Знаю, что даже маленький верблюжонок может самостоятельно найти мать, если заблудится. Взрослые звери тоже умеют находить дорогу – они просто идут к месту последней стоянки.

И вот когда ночная тьма ушла на покой, дав место светлому дню, я увидела истоптанный множеством человеческих и верблюжьих ног площадку, а от неё широкой тропой уходил след каравана.

Теперь-то я точно не заблужусь!

Глава 6

Как бы мне ни хотелось поскорее продолжить путь, чтобы догнать караван и не быть одной, но глаза слипались после бессонной ночи, да и животным необходима передышка не меньше, чем мне.

Зная, что природная мудрость верблюдов позволяет выбирать лучшее место для отдыха, я дала им возможность устроиться без моих указаний. Дромедары улеглись на песок, привычно подогнув под себя длинные мосластые ноги.

А я наконец-то смогла дотянуться до седельных сумок и посмотреть, что же там полезного есть. Ночью, под впечатлением от случившегося, мне было не до того. Но вот сейчас, когда кровь в жилах уже не бурлит, захотелось пить и есть.

Бурдюк с тёплой несвежей водой – другая вода в дальних переходах бывает, когда у путника есть заговорённая фляжка, – но я и такой рада была. Утолив жажду, съела несколько фиников и ещё отпила немного воды, чтобы сладость изо рта смыть.

На всякий случай переложила все припасы из сумки поплоше в ту, что была побольше и понаряднее.

Место для сна устроила просто: набросила свою, когда-то белоснежную, накидку на сёдла спящих верблюдов. Вот и получилось между животными незамысловатое укрытие от солнца.

Заползла в хлипкое убежище и мгновенно уснула. Думать о том, что будет дальше, не хотелось. Хватит того, что всю ночь гоняла думы и мучилась сомнениями, правильно ли я поступаю, возвращаясь в караван, а не в дом отца.

Проснулась оттого, что встревоженные верблюды начали всхрапывать и завозились, скинув на меня накидку.

Пока просыпалась да выпутывалась из ткани, услышала, что рядом со мной остановилось несколько всадников.

– А вот и беглянка, – сказал кто-то сердито. – Попалась, птичка. Добегалась.

Сидя на песке и глядя против солнца, никак не могла рассмотреть лиц людей, круживших вокруг меня на беговых верблюдах. Их было пятеро. Похоже, снарядили на поиски сбежавших.

Мне хотелось подняться на ноги, чтобы не выглядеть так жалко, но тело от долгой поездки и сна на голом песке словно одеревенело. Вскочить не могла – вряд ли бы удержалась. Осталась сидеть, незаметно разминая тело. Согнула-разогнула колени, покрутила стопами, несколько раз сменила позу, делая вид, что хочу понять, с кем разговариваю.

Наконец-то, почувствовав, что тело разогрелось и восстановило подвижность, поднялась на ноги и ответила хриплым со сна голосом.

– Я не беглянка.

– Где твой дружок Абд? – спросил тот же человек, словно не услышал моего ответа.

– Он мне не друг. Найти его тело можно в развалинах старого поселения, где он останавливался на отдых. Если шакалы за ночь не съели, – последние слова я произнесла шёпотом.

Неприятно говорить такое. Страшная смерть наёмника всё ещё не давала покоя. Может, можно было как-то по-другому сделать?

– Абд мёртв? – в голосе стражника было слышно неподдельное удивление. – Ты что, убила его?

Этими словами он меня будто ударил:

– Нет! – закричала я, вскидывая руки в отвращающем жесте. – Он умер от укуса змеи! Встретился с эфой…

Мужчины ахнули. Редкий человек, ходящий с караванами, не знал, какая это страшная смерть.

– А ты? – командир маленького отряда снова остановился против солнца, ярко освещавшего меня. Должно быть, хочет понять, правду ли я говорю.

– Что я? – не понимая смысл вопроса, переспросила, прикрывая рукой глаза и стараясь рассмотреть собеседника. – Я и так хотела сбежать от него, чтобы вернуться в караван… Поэтому, когда он умер, забрала верблюдов и поехала искать людей.

– Да что мы её слушаем, бей! – не выдержал один из всадников. – Для беглых рабов одно наказание: петлю на ногу и волоком до каравана за верблюдом.

– Но я не убегала! – испугалась я. Если они решат так наказать, то до оазиса от меня мало что останется. Сначала одежда, а потом и само тело просто сотрутся о песок. Мучительная и страшная смерть. От страха я повысила голос. – Проверьте мои слова на амулете правды! Абд украл меня со стоянки и вёз неизвестно куда, хоть и говорил, что хочет вернуть отцу.

– Не кричи… – поморщился главный. – Садись на своего верблюда. Пусть караванбаши решает, как тебя наказывать.

После этих слов моё решение вернуться в караван уже не казалось мне разумным. Но менять что-либо было поздно. Отряхнула песок с одежды, натянула капюшон накидки поглубже и села на верблюда, повод которого удерживал один из охранников каравана.

– Вперёд! – скомандовал командир, и мы тронулись в путь. ///

Раньше, когда мне доводилось слышать слово «оазис», я представляла себе или небольшое озерцо, окружённое несколькими чахлыми пальмами, или колодец с толпой жаждущих напиться – но такого чуда, что я увидела с вершины перевала, даже представить не могла.

Узкую долину меж двух гор разделяла река, с одной стороны перегороженная плотиной, превратившей стремительный водный поток в спокойное озеро. Вокруг водоёма – множество однотипных белоснежных строений, прячущихся в густой тени роскошных пальм. Оазис дышал миром и покоем, казалось, здесь не может случиться ничего плохого.

– Сказка… – невольно вырвалось у меня. Столько воды в одном месте я никогда не видела.

– Сказки бывают разные, – противно засмеялся охранник, предложивший командиру притащить меня в караван, накинув петлю на ногу.

Едва наш небольшой отряд спустился по вырубленной в скале дороге в долину, появились слуги и увели верблюдов. Сделали они это так быстро, что я чуть было не забыла снять с седла сумку, которую считала своим трофеем. Не думаю, что её кто-то присвоил бы, но там у меня бурдюк с водой, которую стоит освежить, и горсть фиников. Кто знает, когда меня будут кормить.

Перед входом в здание, где остановился караванбаши, я попросила сопровождающих на минуту остановиться. Смочила оставшейся водой платок и обтёрла им лицо и шею. Стоит выказать уважение важному человеку, не замарашкой входя в его дом.

– Тебе это не поможет, – не переставал злобствовать стражник, но командир на него цыкнул, и тот притих.

Вот что я ему сделала? Или просто удовольствие доставляет над слабыми издеваться?

В помещении было сумрачно и прохладно. Через толстые глинобитные стены, узкие окна и двери жара почти не проникала в дом.

– Господин, – охранник, приложив руку к груди, низко поклонился возлежащему на ковре в ворохе подушек человеку. – Мы нашли беглянку на месте последней стоянки. Она была одна, и при ней было два верблюда. Говорит, что Абд опоил её и людей, служивших ей. А его самого укусила эфа, после чего девчонка вернулась на караванный путь.

– Хорошо… – пронзительный взгляд караванбаши впился в меня. – Отправь своих людей отдыхать, а сам останься.

За спиной прошуршали едва слышные шаги – воины вышли, боясь потревожить отдых господина лишним звуком – и в комнате мы остались втроём. Я стояла, почтительно опустив взгляд. В разговор не встревала, спросят – отвечу, а пока послушаю.

– Садись. Чай будешь? Наливай, пей, бери фрукты… – хозяин угощал начальника охраны, а я постаралась неслышно сглотнуть голодную слюну, наполнившую рот. – Что думаешь обо всём этом?

– Мне кажется, девчонка говорит правду. Зачем ей возвращаться назад, если побег был по сговору? Да и про змею не придумаешь… разве что хитра и изворотлива, но так не скажешь.

Караванбаши шумно прихлёбывал чай и молчал. Из-под ресниц я взглянула на него. Полноватый, лицо и кисти рук загорели под пустынным солнцем до цвета коры той самой чинары, что растёт во дворе отцовского дома. Вспомнив дом и отца, я невольно вздохнула. Надо было вернуться…

– А ты что скажешь? – обратился караванщик ко мне. Но не успела я рот открыть, резко приказал: – Сядь!

Ноги сами в коленях подогнулись. Плюхнулась, где стояла, глубоко вздохнула и почтительно спросила:

– Что хотел бы услышать господин?

– Всю правду о твоём побеге.

Я не стала спорить и доказывать, что это было похищение, а рассказала всё, начиная с того момента, когда был объявлен привал. Не утаила и то, как подстроила укус эфы.

– Почему же ты такая ловкая домой не вернулась? – хитро прищурился на меня охранник.

– В этом? – я осторожно подвинула ногу, и браслет отозвался легким мелодичным перезвоном. – Если браслет не снять, то отца обвинят в укрывательстве беглой рабыни…

– … а снять его может только хозяин, – согласно кивнул караванбаши, допив свой чай и перевернув пиалу вверх дном. – Ты всё так же невинна?

– Да… – смутилась я чуть ли не до слёз и низко склонила голову, пряча покрасневшее лицо. Неловко было обсуждать такую тему, оставаясь наедине с двумя мужчинами.

– Не врёт, – хозяин каравана показал собеседнику какой-то прозрачный амулет. – Ни одного слова лжи. Как был кристалл прозрачным, так и остался. Ладно, пусть её отведут в купальни, дадут чистую одежду, накормят и покажут место отдыха. Завтра поутру выступаем.

Глава 7

Как жаль, что всё хорошее быстро заканчивается. Холодный щербет в жаркий день, рассказ отца и его свободное время, отдых в оазисе.

После беседы с караванбаши невесть откуда появившаяся служанка отвела меня в купальни и передала в руки мойщиц.

Живя в доме отца, мы с тётушками раз в две недели обязательно ходили в общественные купальни, снимали там отдельную мыльню и почти весь день нежились в бассейнах с теплой проточной водой, умасленные ароматными притираниями, расслаблялись под умелыми руками массажисток, расслабленно дремали в креслах, отдав руки и ноги во власть специально обученных рабынь, шлифующих ногти и пятки.

Купальни в оазисе не были так же хороши, как городские, но в них в неограниченном количестве была горячая вода. Мне как-то объяснили, что для того, чтобы не сжигать дрова и экономить воду, хозяева купален покупают специальные артефакты. Ими воду нагревают, очищают и создают эффект проточности.

Две мойщицы помогли мне избавиться от грязной одежды, с поклоном сказали, что сейчас отнесут моё тряпьё и тут же вернутся – но не вернулись. Я уже наплавалась от души в тёплой ароматизированной розовым маслом воде, волосы достаточно промокли для того, чтобы их вымыть, но никто не приходил.

– Эй, кто-то тут есть? – не выдержав, позвала я.

На мой зов откуда-то приковыляла сгорбленная старуха.

– Иду, красавица, иду. Прости, я уже не столь прытка, как была в молодости, но сила в руках ещё есть. Смогу и растереть, и волосы промыть. Останешься довольной. Ложись вот сюда.

Она указала мне на тёплую каменную лавку и, когда я устроилась на ней, зайдя с головы, занялась моими косами. Осторожно, не дёрнув ни одной волосинки, расплела, опустила в большой таз с душистой мыльной пеной и стала тщательно промывать каждый локон. При этом она что-то приговаривала и нашёптывала.

– Что ты такое говоришь, старуха? – не поняла я.

– Наговоры, отгоняющие зло и болезни. Волосы женские для всяких демонов и шайтанов как мёд для ос. Потому и должна добропорядочная дочь и жена покрывать голову платком, выходя из дома, – ответила мне рабыня. Свободные люди в купальнях не работают – этот труд считается если не позорным, то неблагородным. Но хорошо обученные рабы для купален ценятся высоко.

– А куда твои молодые подруги убежали, что встретили меня? – тёплая вода и мягкие прикосновения настолько меня расслабили, что я рада была поболтать даже с этой старой рабыней.

– Сбежали, красавица моя, боятся они. Слух прошёл, что все, кто тебе служат, умирают. А я уже настолько стара, что смерть для меня в радость. Вот и пришла помыть тебя…

Такое невероятное заявление меня озадачило. Говорили мне тётушки, что сплетни и слухи распространяются быстрее пожара в ветреный день в тесно застроенном квартале. Но чтобы такое выдумать – это как постараться надо?

Несчастье может случиться с любым человеком, и часто такое бывает по независящим от него обстоятельствам. Разве я виновата, что привлекла внимание злодеев? Но слегка остыв от нахлынувших эмоций, вспомнила одну из истин мудрого трактата, где автор писал, что у любого свершившегося действия была первопричина, и поняла свою вину в происходящем.

Не попросись я тогда у отца пойти с ним в школу, не стала бы ничем выделяться среди множества других девушек моего возраста. Похитителям я интересна только тем, что умею обращаться с каскарой. Но повернуть время вспять и что-то изменить никто не в силах. Значит, не стоит себя винить за прошлое и необходимо жить дальше. Вопрос только – как?

Старуха что-то ворчала себе под нос, но я, погрузившись в свои мысли, не слушала её бормотание.

– Как жить? – вдруг переспросила мойщица, оторвавшись от полировки моих ногтей. Кажется, я последние слова вслух сказала. – Всё зависит, красавица моя, оттого, что ты хочешь от жизни получить. Вот знаешь ты, чего хочешь, или просто как травинка по воде плывёшь?

– Чего я хочу? – на сей раз вопрос повторила уже я. Мне кажется, я впервые задумалась об этом. Не сиюминутное желание попить-поесть-нужду справить, а вообще от жизни. Мысли роились в голове, и я, чтобы распутать этот клубок, стала озвучивать свои желания. – Хочу быть свободной. Хочу сплести узор своего неповторимого танца. Хочу быть счастливой. Хочу…

– Достаточно многого ты хочешь, красавица, – перебила меня старуха. – Не знаю, что там у тебя за танец такой, но желания твои глупые. Не вскидывайся, как мул, которого укусил слепень, а послушай. Свободной, говоришь, быть хочешь. От чего? Рабство оно, деточка, внутри. Сколько я видела рабов, не носящих ошейник или браслет. Шагу самостоятельно не сделают, всё с оглядкой на хозяина. А вот ты, я чувствую это, душой свободна. Жаль, сама этого пока не понимаешь. Счастья хочешь? А что для тебя счастье? Тут есть мойщицы, для которых счастье, когда их в мыльню богатые купцы зовут. И пусть приползают оттуда истерзанные и измученные, но зато денежку дали или колечко подарили. Копят, прячут друг от друга. Зачем? Поняла бы, если выкупиться хотели бы, но нет… Просто копят. Для них счастье – богатство. А для тебя что?

На следующий день, привычно раскачиваясь в седле в такт размеренно идущему верблюду, я думала только об одном: «Что для меня счастье?» ///

Была ли я счастлива дома под неустанной опекой тётушек и защитой отца? Или тогда, когда мне сказали, что через две луны я стану первой женой молодого и богатого купца? Вряд ли… Никогда больше я не чувствовала себя такой окрылённой, как в школе отца, решив на уроке сложную задачу или выполнив трудную связку и получив сдержанную похвалу от наставника. Значит, для меня счастье – это достигать чего-то?

Чего же я буду достигать в гареме, среди множества таких же рабынь?

Погрузившись в непривычные размышления, поселившиеся у меня в голове после вопроса старой рабыни, я не заметила, как пролетел день и караван остановился на ночёвку. Погонщики принялись собирать верблюдов, а ко мне так никто и не подошёл, чтобы помочь спешиться. Я одна возвышалась над всеми, растерянно озираясь вокруг.

– Ты чего здесь? – спросил подъехавший как-то незаметно начальник стражи.

– Не могу слезть с верблюда, а помочь мне некому, – объяснила я.

– Вот же… – недовольно буркнул мужчина. – Люди, приставленные к тебе, погибли, а других сейчас трудно найти. Давай я тебя к чьему-нибудь костру пристрою.

Он тронул было своего верблюда, но я его остановила:

– Не стоит, господин. Кто-то пустил слух, что общение со мной ведёт к смерти. Никто не захочет делить со мной тепло костра. Вы позволите мне оставить верблюда здесь? Рядом с животным ночью не замёрзну, – говорила я спокойно, чётко проговаривая слова, но при этом опустив взгляд, как и требуют того приличия.

Бей сказал себе под нос пару слов, которые порядочной девушке знать не следовало, ловко спрыгнул со своего верблюда и крепкой рукой заставил лечь моего. Ступив на песок, я чуть не застонала. Несмотря на небольшой отдых в оазисе, расслабляющий массаж и тёплые ванны, тело ломило от усталости. Сняла с седла седельные сумки в надежде найти в них что-то съестное.

Утром служанка сунула мне простой деревянный поднос со стоящей на нём большой пиалой едва тёплого чая, куском пресного сыра на горячей лепёшке и рассыпанной горстью фиников. К ногам кинула сумку, что я сняла с седла Абда. Еды для меня одной было много, поэтому я разделила её на две части. Съев половину, вторую завернула в чистую тряпицу и спрятала в сумку. Боясь, что иной возможности запастись водой у меня не будет, сходила к фонтану и набрала во флягу свежей воды.

На седле выделенного мне верблюда болталась ещё одна сумка, и сейчас я с полным правом заглянула в неё. Кроме свёрнутого куска кошмы там ничего не было. Его-то я и расстелила под бок спокойно дремлющего дромедара, села, достала узелок с едой и принялась за ужин.

После злосчастного приключения мне не хотелось ни с кем общаться. Выслушивать выражения сочувствия или отвечать на вопросы любопытных было выше моих сил. Запив финики водой из фляги, я осторожно сходила за ближайший бархан, вернулась на своё место и, укрывшись с головой накидкой, потерявшей свежесть и чистоту, попыталась уснуть.

Мысли, кружившие в голове роем рассерженных ос, разгоняли сон. То и дело слышала вопрос, заданный старческим дребезжащим голосом: «Что для тебя счастье?».

Наконец-то усталость взяла своё и я задремала, но тут же услышала, как неподалёку под чьими-то ногами шуршит песок. Страх едва не заставил меня подскочить, но благоразумие заставило притаиться. Ночь безлунна, лежу прижавшись к боку верблюда и, если не знать, что я здесь, то заметить меня трудно.

Так и случилось. Кто-то остановился по ту сторону лежащего на земле верблюда.

– Ну и где девчонка? – громким шипящим шёпотом спросил незнакомец.

– Бей её к чьему-то костру отправил, – голос второго был мне знаком. Это же тот стражник, что жаждал моей мучительной смерти! – Я обошёл все, что поблизости, но её не нашёл. Может, резвится у кого-то в шатре…

– Мне неинтересны твои отговорки! Вы с Абдом были в доле…

– Я не виноват, что этот сын бешеной ослицы решил нас обмануть и выкрал девчонку один! – едва сдерживая крик, отозвался негодяй.

– За что его и покарали духи… – зло прошипел первый. – Смотри, завтра последняя ночь. Не сможешь передать мне красотку, пеняй на себя. Хозяин не любит, когда не выполняют обещанное.

– Не беспокойся, уважаемый! Всё сделаю в лучшем виде…

Слушая разговор, я даже дышать боялась. Вот, оказывается, почему бесился стражник. Абд решил оставить его с носом, и гнев, направленный на сообщника, он переносил на меня.

А ещё я беспрестанно молилась, чтобы меня не заметили. Стоит бандитам обойти верблюда по кругу, и я попаду им в лапы. Похоже, Всесущий услышал мои молитвы, и от ближайшего костра кто-то направился в нашу сторону.

– Эй, кто здесь? – грозно окликнул человек стоявших у верблюда.

– Уходи, уважаемый! – чуть ли не взвизгнул стражник. – Я его отвлеку, а ты быстро уходи. – И тут же громко, идя навстречу встревоженному купцу: – Это я, стражник Салах, досточтимый. Лагерь обхожу по приказу бея.

Так и не поняла, уснула я или в беспамятство провалилась, пережив очередную смертельную опасность, скользнувшую над моей головой.

Вот и ответ… Счастье – жить без постоянных опасений за свою жизнь.

Глава 8

Утро…

Проснулась оттого, что верблюд резко вскочил, оттолкнув меня от своего тёплого бока, да ещё и обдав облаком сухого песка. Хорошо, что ночью с головой накидкой укрылась, а то пришлось бы вычёсывать косы от пыли.

– Вставай, красавица. Караван скоро выступает. Тут тебе еда на день и воды немного.

Начальник стражи стоял спиной к показавшемуся из-за горизонта солнцу и протягивал мне небольшую сумку с припасами.

– Спасибо, добрый господин, – ответила я, поднимаясь на ноги и не зная, с чего начать рассказ о ночном происшествии.

Только рот открыла, как подбежал запыхавшийся Салах.

– Господин, позвольте я за девкой пригляжу.

– Зачем это? – недоумённо посмотрел наиб на своего подчинённого.

– Вдруг опять сбежать надумает… – пряча глаза, пробормотал охранник.

– Не надумает, – резко ответил мужчина Салаху, а меня спросил более мягко: – Не побежишь ведь?

– Нет, добрый господин. Некуда мне бежать. Вот разве что опять кто украсть задумает…

Говорила я потупив глаза, тихо, но внятно, как приличествует воспитанной девушке из хорошего дома. Но почувствовала, как невольно дёрнулся Салах, услышав мои последние слова. А вот его начальник решил, что я пошутила. Весело фыркнул, велел мне готовиться к трудному дню и, приказав Салаху следовать за ним, ушёл.

Заглянула в принесённую сумку. Большая фляжка с водой да неизменный набор еды на день, состоящий из куска сыра, пресной лепёшки и фиников. Поболтала своей фляжкой, чтобы понять, сколько там ещё воды осталось, и, поняв, что её хватит на небольшое омовение, принялась за утренний туалет.

Всё же я задремала… Размеренная поступь верблюда, однообразный унылый пейзаж и невозможность перекинуться хоть словом с кем-то кого хочешь приведут в унынье. Ещё и приключения последних дней вымотали меня больше, чем я сама предполагала. Нет, с верблюда я не упала, но начало суеты в караване пропустила.

Проснулась оттого, что кто-то орал на погонщиков:

– В круг! Я сказал, собирайте животных в круг!

Проснулась, заозиралась, желая понять, что же такое происходит. И увидела.

Далеко-далеко, пока ещё на горизонте, чернела огромная туча величиной от земли до самого неба. Она быстро надвигалась, внушая страх своими размерами. Со скоростью и яростью взбесившегося скакуна на нас неслась песчаная буря.

Живя в городе, окруженном пустыней, я знала об этом природном явлении не понаслышке. Время от времени налетал на город ветер, приносивший с собой миллиарды песчинок, делавших воздух непрозрачным и почти непригодным для дыхания. Когда наступала крайняя нужда выйти на улицу, приходилось прикрывать рот и нос увлажнённым платком, да ещё и на лицо плотную вуаль набрасывать, чтобы песком глаза не запорошило.

А сколько после того дом чистить приходилось! По окончании таких напастий по улицам ходили женщины, готовые помогать выметать песок во дворах, а если допускали, то и дома от всепроникающей пыли вычищать.

Но это было под защитой стен и зелени, растущей в каждом дворе. Что же ждёт нас здесь, на открытой поверхности, где песка столько, что хватит погрести не один караван?

Мне стало страшно. Наверное, сейчас эти люди как один решат, что всё из-за меня. Что это я приношу несчастья и призываю смерть. И в попытке усмирить бурю меня принесут в жертву. Как же сильно захотелось стать маленькой-маленькой и незаметной, что я ссутулилась, втянула голову в плечи и ещё глубже натянула колпак на голову.

Но на меня никто не обращал внимания. Все суетились, метались, укладывая животных и связывая их между собой, устраивали тюки с товаром так, чтобы можно было за ними укрыться, вытаскивали из сумок покрывала и кошму для того, чтобы закрыть голову и тело. Одна я, восседая на верблюде, возвышалась над этим бедламом.

Мимо бежал незнакомый погонщик. Увидев меня, удивлённо остановился и заорал:

– Ты чего сидишь?! Слазь немедленно!

– Я не могу заставить верблюда опуститься, – смиренно ответила я на его ор.

Кроя меня и моего дромадера последними словами, мужчина потянул узду вниз и пнул животное по ноге. Бедолага с тяжким вздохом подогнул передние колени, а я, отчего-то не удержавшись, перелетела через его голову.

– Жива? – без особого интереса и тревоги за моё здоровье спросил погонщик.

– Жива, – ответила я.

Хотела было поблагодарить, но того уже и след простыл. Падение мне не повредило, а словно привело в чувство. Сгруппировавшись для безопасного полёта на песок, я вдруг разом вспомнила, что в школе учили тому, как выжить во время бури. Глянула на стену из песка, гонимую на нас ветром, и заторопилась. Времени осталось мало.

Освободив самую большую сумку, доставшуюся мне в наследство от Абда, я натянула её на голову верблюда и затянула верёвку на его шее так, чтобы он не смог стряхнуть сумку. Место, где у животного были ноздри, смочила водой. Хоть и могут корабли пустыни от песка защищаться, втягивая воздух через кожаные складки, но пусть ему будет полегче. Сама пристроилась под головой животного, чтобы удержать его от попытки сбежать. Кусок кошмы был настолько мал, что его хватало только на подстилку, но у меня была накидка, в которую я и завернулась, предварительно повязав лицо смоченным в воде шарфом.

Села, притянула голову верблюда к себе поближе и замерла, чувствуя, что сейчас нас начнёт засыпать. Осталось только молиться.

Поначалу испуганный зверь пытался подняться и убежать, но я так крепко вцепилась в его шею, так горячо нашёптывала ему слова успокоения, так умоляла не делать глупостей и не бросать меня одну, что верблюд сдался, уткнулся в меня замотанной в сумку головой и затих.

Сколько длилась буря, я не знаю. Порой мне казалось, что прошло пять минут, иной раз думалось, что недели. Руки, удерживающие дромадера, онемели от усталости и от неподвижности, тело затекло, дышать, несмотря на принятые меры, было очень трудно. Наверное, от недостатка воздуха я всё же впала в забытьё.

Пришла в себя, когда кто-то брызнул мне в лицо водой. Открыла глаза и увидела привычную картинку: против солнца стоит человек. Но я его уже узнаю даже при таком освещении – начальник стражи нашего каравана.

– Жива? – спрашивает он, но я слышу его плохо, словно уши пальцами заткнула.

– Жива, – отвечаю одними губами.

Звуки не выходят из пересохшего горла. Кто-то подносит мне пиалу, полную воды. Вода несвежая, тёплая – другой в караванах не бывает, – но я пью её с жадностью, словно она только что набрана из потока, текущего со снежных вершин.

– Спасибо, – благодарю я своих спасителей уже более внятно.

– Приходи в себя, красавица. А мы пойдём других откапывать, – отзывается наиб и кивает сопровождающим его охранникам.

Как бы мне ни было плохо, но я замечаю то, что среди их нет Салаха, и это меня подбадривает. Может быть, его ветром унесло? Или песком засыпало? Человек я незлой, но когда меня хотят вытолкнуть на арену, где зарежут в первой же схватке как овцу, не могу я тем людям добра желать.

– О Великий Всесущий, – молю я, – пусть всех моих врагов унесет ветром и засыплет песком.

– Мало пережить песчаную бурю, – поучал на уроке по выживанию почтенный Назир. – Надо помнить о необходимости дальнейших обязательных действий, пренебрегая которыми можно сильно навредить и себе, и животному, на котором вы путешествуете.

Хорошо учат в школе отца. Даже не подозревала, как много я помню из тех уроков. Первым делом я освободила голову верблюда от сумки. Животное облегчённо вздохнуло, встало на ноги и резко отряхнулось, подняв вокруг себя облако песка, набившегося в шерсть. Хорошо, что я ждала этого и предусмотрительно отошла на несколько шагов. Дождавшись, когда верблюд успокоится, я спряталась за него и занялась собой. Осмотревшись и убедившись, что на меня никто не смотрит, принялась раздеваться.

Первым делом старательно выбила от песка и пыли накидку. Следующим был кафтан и плотные шальвары. Тонкую сорочку и короткие штанишки снимать не стала, но обтёрла тканью, служившей мне полотенцем, открытые участки тела. Сначала насухо, а потом и поливая тонкими струйками воду из фляги. Сейчас не до экономии. Оставшийся песок может незаметно растереть кожу до кровавых ран, и кто знает, чем это закончится.

Волосы трогать не стала. Непростое это дело – расплести косы и вычесать из них песок. Поэтому просто потрясла головой, а потом плотно обвязала голову шарфом, чтобы ничего за шиворот не сыпалось.

Одевшись, помахала руками, поприседала, прислушиваясь к ощущениям. Кажется, нигде не царапается и не зудит. Проверила сумки с дневным запасом. Всё сохранилось. Конечно, никто не позволит мне умереть с голоду, но лучше всегда помнить о том, что запас лишним не бывает. Вот и дополнительная фляга с водой пригодилась. Первый глоток – прополоскать рот и горло. Хоть и пила уже, но так будет лучше. Второй, набрав в рот, не глотаю, а терпеливо жду, когда испарится на пересохшем языке и нёбе. Так жажда утоляется быстрее. И ещё один глоток, испытывающий терпение. Всё, хватит… В пустыне кустов нет.

Взяла верблюда за повод и потянула к собравшимся в отдалении людям.

Глава 9

Когда створка резной двери, с которой я не сводила глаз, начала отворяться, поднялась, как и другие девушки, выпрямила спину, но потупила взгляд.

Комната была уставлена дарами, присланными правителю к его дню рождения данниками, роднёй, государями соседних государств и наместниками подвластных провинций. Тут было бесценное оружие, выкованное мастерами, живущими в горных землях, драгоценные ковры, вытканные тонкими пальчиками девочек, не достигших десятилетнего возраста, редкие вина в пыльных кувшинах, подтверждающих многолетнюю выдержку напитка, искусно вышитые яркими шёлковыми, золотыми и серебряными нитями ткани из заморья. И, конечно же, живые подарки. Прекрасные неутомимые скакуны, уникальные животные и необычные птицы в ярких оперениях из дальних земель были отправлены в конюшни и в зверинец; в комнате оставили лишь рабынь, достойных услаждать взор правителя своей красотой.

Вальди сегодня пирует и ещё не видел подарков. Сюда он придёт с теми, кто достоин его награды, и одарит счастливчиков чем-то, находящимся в этой комнате.

Всё это я узнала из перешёптывания служанок, что ухаживали за мной и другими девушками в течение пяти дней. Прежде каждую из нас осмотрели личный целитель правителя и управляющая гаремом. Из пятнадцати присланных рабынь выбрали шестерых. Остальных назад не отправили, дабы даритель не обиделся, но и не сочли заслуживающими внимания господина.

Все эти дни нас массировали с ароматными маслами, полировали ногти, натирали шёлковыми тканями волосы, оборачивали тканями, пропитанными отварами и настоями трав, делая красоту тела совершенной.

Сегодня поутру нам принесли ворох одежды. Служанки помогли одеться, расчесали волосы, заплели и уложили косы, а потом привели сюда, оставив под присмотром старшего евнуха. Нас не кормили и не давали пить, дабы мы не надумали проситься в отхожее место – поэтому прихода правителя мы ждали с нетерпением.

И вот этот момент настал.

Вальди ходил между разложенными подарками, хвалил вкус и щедрость дарителей и время от времени обращался к сопровождавшим его людям:

– Друг мой Адалет, я всегда говорил, что ты полностью оправдываешь своё имя. Ты справедлив в суждениях, мудр в советах. Сегодня я хочу поделиться с тобой дарами, присланными мне друзьями. Вот, прими эту ткань из далёкой страны Чинай. Пусть твои жёны сошьют тебе нарядный халат.

– Досточтимый Юсуф, твои благочестивые речи могут наставить на путь Вездесущего мысли не только молодых людей, но и почтенных мужей. Я доволен тем, что ты в моей свите. Прими в дар от меня вот этот клинок. Он столь же остёр, как и твой ум.

Правитель, одаривая своих приближённых, подходил к нам всё ближе, и моё сердце трепетало всё сильнее. Как решится моя судьба? Поднять глаза, чтобы рассмотреть самого вальди или его сопровождение, я так и не решилась.

– Ах, какой цветник притаился в этом уголке! – оценил старания служащих гарема повелитель. – Одна другой краше. Хисан, прикажи девушкам поднять головы. Хочу рассмотреть их лица.

Получив приказ, я впервые взглянула на вальди и едва удержалась, чтобы не скривиться от отвращения. Правитель был жирным, рыхлым, с обрюзгшим сальным лицом, по которому потоком струился пот. Халат едва сходился на бочкообразном животе, а пальцы рук, унизанные массивными перстнями, постоянно шевелились, словно толстые белёсые гусеницы. Казалось, вальди уже предчувствует, как будет дотрагиваться до тел своих юных прелестных рабынь.

«Может, напрасно я сбежала от участи быть убитой на арене?» – мелькнула трусливая мысль, и я опустила глаза, чтобы правитель не смог прочесть в них моё отношение к нему. Я, рабыня, не имею права судить хозяина. Его внешность, его поступки, его слова. Всё, исходящее от него, для меня должно быть подобно счастью. Бр-р-р-р…

– Хисан, кто эта птичка? – спросил вальди, ткнув в меня толстым пальцем.

Старший евнух склонился в низком поклоне и что-то неразборчиво забормотал. Похоже, непонятно было только мне, а вот правитель недовольно кривил губы и щурил глаза.

– Тогда зачем её сюда привели? – последовал раздосадованный вопрос.

И опять невнятное бормотание служителя гарема.

– Даже так? Интересно-интересно… – мокрое чмоканье губами, раздражающее щёлканье пальцев и громкий призыв: – Подойди ко мне, мой верный телохранитель Дамир ин Куфа!

Из последнего ряда окружавших вальди сановников протиснулся мужчина, одетый с ног до головы в чёрные одежды. Хоть и не было для его прохода большого простора, но я отметила, как он двигается. Танцор! Этот телохранитель – мастер танца! Стараясь удержаться от непроизвольного возгласа, я с силой сжала кулаки. Хорошо, что вчера длину ногтей пилочками шлифовальными сточили. Иначе расцарапала бы кожу на ладонях до крови.

– Недавно ты спас меня, одним ударом проткнув сердце напавшему на меня изменнику. И неважно, что был он мне когда-то сыном. Главное, ты спас мою драгоценную жизнь. Мне до сих пор не удалось отблагодарить тебя. Не возражай мне! – пухлая растопыренная ладонь взлетела на уровень лица, не то заслоняясь от слов телохранителя, не то просто не желая его видеть. – Сегодня мне стало понятно, какой подарок я могу сделать. Вот эта моя рабыня. Жениться ты не можешь – обет, – но наложницу иметь клан не запрещает. Тем более что мне известно о том, что девица эта когда-то училась в школе досточтимого Алесса ин Несса. Забирай и на сегодня можешь быть свободен.

Телохранитель приложил руку к груди, изобразил почтительный поклон вальди, потом посмотрел на меня и, сделав знак следовать за ним, направился в сторону выхода. Я задержалась ровно настолько, чтобы набросить на лицо плотное покрывало. Теперь я рабыня танцора, значит, другим видеть моё лицо ни к чему.

Я едва поспевала за быстрым шагом мужчины. Отчего-то вспомнился наш с отцом первый поход в школу. Вот так же я иногда переходила на бег, чтобы поспеть за ним. Коридоры сменялись открытыми переходами, лестницами, вновь коридорами, а мы всё шли и шли. Наконец я не выдержала и взмолилась:

– Господин мой, умоляю…

Телохранитель словно очнулся. Обернулся ко мне и спросил:

– Ты чего-то хочешь?

– Только отдышаться немного. Я очень устала от быстрой ходьбы.

– Потерпи немного. Мы почти пришли, – ответил мужчина, но шаг сбавил.

Покои Дамира ин Куфа были аскетичны. Всё, как рекомендует обет: «Имущество, не улучшающее ваше самочувствие, выносливость и внимательность, считается обузой и лишней привязкой к месту или человеку. Отринь всё лишнее, сосредоточься на главном. Твой долг – выполнить порученное кланом».

Кажется, вряд ли думал танцор о наложнице до той минуты, пока не получил меня в дар. Не нужна я ему. И не будь я подарком от правителя, передарил бы или продал сегодня же. Но поступить так значит проявить крайнюю степень неуважения к вальди.

– Располагайся, – Дамир широко обвёл рукой просторную полупустую комнату и поморщился. Кажется, он сам впервые заметил, что кроме его собственной кровати, лавки и сундука в помещении ничего не было. – Наверное, надо тебе какую-то лежанку устроить.

Сказав это, он направился было к двери, но в неё уже и так стучали. Нервно распахнув створку, телохранитель недовольно спросил:

– Что?

– Наш великий и милостивый господин велел передать тебе этот свиток с указом. А ещё здесь вкщи твоей наложницы.

Свиток небрежно сунули в руку Дамира, а мои сумки ещё более неаккуратно забросили через порог в комнату.

По всему видно, что не уважает правитель моего господина, а дворцовые слуги, изо всех сил стараясь угодить хозяину, демонстрируют это своими поступками. Вот только по всему видно было, что Дамир на это внимания не обращал. Будто не происходит вокруг него ничего необычного.

Спокойно развернул свиток, прочитал, хмыкнул. Потом повернулся ко мне и спросил:

– Ты как рабыней стала, красавица?

Глава 10

Проснулась оттого, что кто-то крепко зажал мне рот рукой.

Я было забилась от ужаса, мгновенно охватившего тело и разум, но тихий шёпот в самое ухо заставил немного успокоиться.

– Тихо, девочка, тихо. Это я, Дамир. Нам надо срочно уходить. Сможешь быстро собраться? – я кивнула. – Вот и умница. Только сделай это как можно более бесшумно.

Танцор убрал руку от моего лица и тенью скользнул к двери. Приложился к ней ухом и замер, прислушиваясь. А я поспешно стала натягивать приготовленную с вечера одежду.

Хоть и не смогла убедить господина взять меня с собой, но порядок в своих немногочисленных вещах навела. Ношеную одежду успела постирать и высушить вызванная телохранителем служанка. Она же на смену принесла плотные тёплые шальвары и тунику с высокими разрезами по бокам и ещё один такой же набор, но сшитый из тонкой хлопковой ткани, чтобы под низ надевать. Покрутила в руках мои сапожки и отнесла мастеру на починку.

– Дорога длинная, красавица. Пусть всё будет крепким и целым, да и запас лишним не станет, – объяснила она мне свой поступок.

Кажется, уже весь дворец знал о том, что моего хозяина отправляют с поручением на край света. А меня он берёт с собой. Всё оттого, что танцор решил оставить в тайне, что отсылает меня к отцу с попутным караваном.

– Вот такая она, доля рабская, – тихо, чтобы не услышал Дамир, причитала всё та же служанка, помогая укладывать мою одежду в дорожные сумки, – куда хозяин, туда и ты. Хочешь-не хочешь, а едешь.

Улыбкой и кивком поблагодарила добрую женщину. Не стану же я рассказывать постороннему человеку, что мечтаю уехать с телохранителем, только он этого не хочет. Танцор сунул в руку служанки монетку за расторопность и закрыл за ней дверь.

– Ложись на мою постель и спи. Завтра затемно подниму – караван рано выходит.

Сам же хозяин устроился прямо под дверью. Будто чувствовал что…

– Готова? – проходя от двери к окну, едва слышно спросил Дамир.

Ответа ждать не стал, а принялся осторожно отодвигать задвижки на ставнях. Через несколько ударов сердца в комнату хлынул прохладный ночной воздух, насыщенный ароматами сада. Бесшумно выпрыгнув из комнаты, танцор протянул руки за нашими сумками, которые я ему передала. Избавившись от груза, хозяин и мне помог перебраться через подоконник.

– Присядь здесь, а я осмотрюсь, – прикрывая ставни, приказал он мне и исчез в тени деревьев.

Присела и глянула на небо. Серп убывающей луны едва-едва перевалил полночь, значит, утро ещё не скоро. Что же так встревожило Дамира, что он решил покинуть комнату через окно, не дожидаясь рассвета?

– Всё тихо. Идём.

Танцор возник рядом, словно из ниоткуда, и я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Мы крались между кустами, стараясь не выходить на освещённые луной участки, и вскоре подошли к высокой стене.

– Если я тебя подсажу, сможешь дотянуться до верхнего края?

– Попробую…

Дамир присел, сложив ладони в замок, я встала одной рукой в предложенный упор, и мужчина неожиданно легко чуть ли не подбросил меня на высоту вытянутых рук. Мне даже не пришлось тянуться, я просто плюхнулась на широкий верх. Рядом со мной одна за другой падали сумки с нашими вещами. Я только головой в изумлении покрутила. Представить не могла, что в этом гибком поджаром теле таится такая сила. Ещё несколько мгновений, и рядом легко приземлился сам телохранитель. Осмотрелся, прислушался и удовлетворённо признал:

– Тихо пока. Давай дальше. Я сейчас спрыгну, ты сбросишь мне сумки. Потом спрыгнешь сама. Не бойся. Я поймаю. Поняла?

Говорил Дамир кратко, отрывистыми фразами. Да и о чём было рассуждать, сидя на заборе высотой в два человеческих роста? Несколько раз кивнула. Даже тогда, когда телохранитель сказал, что мне предстоит прыгнуть с такой высоты. Отчего-то я верила, что он не даст мне упасть.

Вопрос я задала уже по ту сторону забора:

– От кого мы убегали?

– Пока не знаю. Кажется, меня хотели убить, но зачем? Может быть, чтобы тебя украсть, а может, для того, чтобы подвести вальди под месть клана. В любом случае, во дворце оставаться больше нельзя. Верблюдов, выделенных мне для путешествия, я ещё вчера велел свести в караван-сарай у северных ворот. Заберём их и тронемся в путь.

– Ты берёшь меня с собой? – чуть было не взвизгнула я от радости.

– Беру, – со вздохом ответил Дамир. – Кажется, для тебя сейчас, как ни странно, самое безопасное место будет рядом со мной. Кто-то затеял слишком серьёзную охоту на тебя. В караване не уберегут, даже если все охранники сторожить станут. А меня очень хорошо учили беречь подопечных.

Конечно, меня очень волновал вопрос, кто же этот человек, решивший заполучить меня бойцом на Арену. Но, предполагая, что вряд ли Дамир знает ответ на это вопрос, я промолчала. Да и разговаривать на ходу – последнее дело. Легко можно сбить дыхание и потерять скорость.

В караван-сарай мы попали не через круглые сутки распахнутые ворота, а через неприметный лаз в заборе. И вновь хозяин велел присесть с сумками под кустом и тихо подождать его. Ждать пришлось дольше, чем под окном во дворце. Я уже начала волноваться, придумывать различные ужасы, когда появился Дамир. Он молча подхватил наши сумки и пошёл назад к лазу.

– Нам здесь не рады? – догнав его, спросила я.

– Девочка, усвой и запомни – нам сейчас нигде не рады.

Отчего-то после этих слов холодок страха пробежал у меня по спине. Я поняла, что всё время после того, как я узнала о гибели Салаха, меня не покидала надежда, что мне больше ничто не угрожает. Оказалось, это не так. И вновь я бегу, прячась от похитителей.

Хорошо, что не одна.