Танец крови и князя тьмы

Глава 1

ЭЛИЗИУМ

мир, где Хаос венчается со Смертью

ТАНЕЦ КРОВИ И ТЬМЫ

Книга первая

—

Мортенас Грей

Глава 1. Цена бумаги

Дождь в Дарказалии не падал, а оседал — мелкой серой пылью, которая садилась на плечи, на волосы, на губы. Во рту после него всегда оставался привкус железа. Будто само небо давно заржавело и теперь сыпалось вниз рыхлыми хлопьями.

Вейтер Маркрейн смотрел на него сквозь мутное стекло конторы и считал. Привычка с детства: когда нечем занять руки — считай. Шаги прохожих. Капли, которые так и не решались стать настоящим дождём. Часы до платы. До конца месяца оставалось одиннадцать дней. И столько же — до очередного письма от кредиторов отца.

— Вы не слушаете, господин юрист, — сказала женщина напротив.

— Слушаю. — Он отвернулся от окна. Стекло оставило на лбу холодный след. — Ваш муж, кузнец Орвин, четыре дня назад подписал бумагу о добровольном даянии святилищу. И с тех пор домой не вернулся.

— Он не стал бы. — Женщина сжимала платок так крепко, будто тот мог удержать её от падения. Пальцы побелели. — Он ненавидел святилище. У нас долг, да, двенадцать футов, но Орвин бы продал кузню, а не себя. Он говорил… говорил, что лучше сдохнуть свободным, чем жить в долгу у тех, кто сверху.

Вейтер взял со стола бумагу, которую она принесла. Плотный лист, гербовая печать падших — чёрный полумесяц над тремя каплями. Три строки отточенного казённого почерка: «Должник добровольно вносит себя в дар Владыке в счёт погашения долга, претензии к дому и семье снимаются». Внизу стояла подпись.

Он смотрел на неё долго. Потом достал из ящика другую бумагу — прошлогодний договор, который кузнец заключал у него же, — и положил рядом.

Подписи были похожи. Слишком похожи. Каждая петля на месте, каждый нажим. Но у настоящего Орвина буква «р» всегда заваливалась влево, как усталый человек в конце смены. А в этой стояла ровно. И в этой ровности было что-то старательное. Будто кто-то очень хотел, чтобы всё выглядело идеально.

— Госпожа Тала, — сказал Вейтер тихо. — Я не обещаю вам мужа. Я обещаю вам, что узнаю, кто писал это.

— Сколько это будет стоить?

Он знал, сколько стоит. Неделя его труда. И знал, сколько у неё есть: три медяка, завязанные в уголок платка, и сломанная серьга, которую она всё ещё носила, будто надеялась починить.

— Мы обсудим это после, — сказал он.

Когда она ушла, в конторе стало тихо. Только дождь шуршал по стеклу, и где-то в стене скрипела старая балка — устало, размеренно, как чужое дыхание. Вейтер убрал бумаги в ящик, провернул ключ и посидел, глядя на свои руки. На правой до сих пор темнело чернильное пятно от вчерашней ручки.

Юристы в Дарказалии были нужны всем. Закон здесь был густой, как смола, и тёк в разные стороны: закон графов, закон падших храмов, закон торговых домов. Иногда эти потоки пересекались. Иногда топили. Но юристам, которые умели читать между строк, платили так, будто вместе с услугой они продавали и молчание. Вейтер читал. Он читал с девятнадцати лет и дорос до того, что к нему приходили даже те, кто не хотел, чтобы это знали соседи.

Он научился одной вещи: бумага не лжёт. Лгут люди, которые её пишут. И самое страшное в этом мире писали аккуратным, почти красивым почерком.

Над дверью звякнул колокольчик.

— Ты опять в потёмках сидишь, — сказал Гай, стряхивая воду с плаща. — Нельзя же так, младший. Глаза потеряешь.

Старший брат вошёл с той лёгкостью, которая всегда была ему свойственна — даже когда за спиной тянулись долги. Высокий, широкоплечий, с вечной полуулыбкой, которая в детстве вытаскивала их обоих из любой беды. Когда им было по двенадцать и четырнадцать, Гай таскал Вейтера на плечах через сточные канавы, чтобы тот не промочил единственные ботинки. Когда Вейтеру было шестнадцать, они вдвоём клали стену на малом заводе, пока отец, виконт Родерик Маркрейн, пропадал в игорных домах Нижнего города.

Отец давно считал, что долги закрываются сами, если о них не думать. Гай, видимо, унаследовал эту мысль вместе с широкими плечами и привычкой улыбаться в самый неподходящий момент.

— Что случилось? — спросил Вейтер.

— Ничего. — Гай присел на край стола. Улыбка стала шире, чем следовало. — Лиара велела позвать тебя на ужин. Сегодня. У одного человека. Он хочет познакомиться. Говорит, у него есть дело, где нужен хороший юрист.

— Какой человек?

— Влиятельный. Платит золотом, Вейт. Настоящим, не футы.

Вейтер почувствовал, как в груди что-то поползло вниз — медленно и вязко, как тот самый дождь за окном.

— Гай. Сколько ты должен?

Улыбка не исчезла. Она застыла. И этого хватило.

— Я справлюсь, — тихо сказал брат. — Просто пойдём. Один раз. Прошу тебя.

Вейтер мог отказаться. Он знал это потом — много раз, лёжа без сна на разных кроватях: мог отказаться, мог закричать, мог просто уйти и закрыть дверь. Но перед ним сидел человек, который когда-то носил его на плечах через грязь, и он надел плащ.

Нижний город встретил их запахом мокрого камня, жареного лука и чего-то сладковато-гнилого, что всегда жило в переулках за Семими Колоколами. Гай шёл быстро, не оглядываясь. Вейтер молчал. Они свернули в переулок, где вместо ожидаемого особняка стояла таверна с облупленной вывеской — «Три Гири» — и мутными окнами.

— Здесь?

— Он любит простые места.

За стойкой никого не было. В зале сидели трое мужчин с лицами, которые не запоминаются. Именно это Вейтеру и не понравилось. Обычные люди оглядываются на вошедших. Эти не повернули голов.

— Гай, — сказал Вейтер тихо. — Мне нужно увидеть бумагу.

— Какую?

— Любую. Ту, которую ты подписал.

Гай наконец посмотрел на него. В его глазах не было ни злости, ни хитрости. Только страх — до самого дна, как у ребёнка, который разбил что-то очень дорогое и теперь ждёт, пока взрослые зайдут в комнату.

— Прости, — прошептал он. — Прости, Вейт. Они сказали, что сотрут долг. Один бой. Только один бой, и всё закончится. Ты же умный. Ты выдержишь. А потом мы…

Дверь за спиной хлопнула. Сзади прошёл холод — резкий, как зимой из щели. Потом боль. Острая и тупая одновременно. Пол ударил в лицо.

Последнее, что он увидел перед тем, как свет погас, были ботинки брата. Они стояли ровно. Не шевелились. И не сделали ни шага, чтобы его удержать.

Очнулся он от шума.

Сначала Вейтер подумал, что это дождь. Но дождь не умеет так кричать. Сотни голосов, топот, смех, звон монет — тяжёлых, настоящих. Над головой висели факелы, коптя низкий каменный свод. Под ладонями был песок: холодный, влажный, пахнущий железом и чужим страхом.

Яма. В Дарказалии её называли по-разному, но все знали одно: под кварталом Семи Колоколов дерутся без правил. И ставки там падают золотыми.

— Ну вот и юрист, — сказал кто-то сверху. — Поднимайте.

Его поставили на ноги. Он мотнул головой — комната закачалась. Из верхней ложи, где сидели те, кто платил за зрелище, на него смотрели десятки лиц. Среди них мелькнуло знакомое: широкое, с полуулыбкой. Гай стоял у перил и не смотрел вниз.

— Вы не имеете права, — сказал Вейтер хрипло. Горло саднило. — Это не закон. Любой суд…

Зал взорвался хохотом.

— Он собирается подать на нас в суд! — крикнул кто-то. — Дайте ему бумагу и перо!

Кто-то толкнул в спину. Вейтер упал на колено. И в тот же миг на песок напротив спрыгнуло нечто огромное.

Мужчина был вдвое шире его. Одна рука перемотана грязной тканью, лицо расплющено старыми ударами так, что прежние черты угадывались с трудом. Сквозь эту плоть смотрели маленькие, совершенно спокойные глаза. Так смотрят на мясо, которое уже почти готово.

— Мясник Харт, — объявил голос над ареной. — Двадцать три победы. Двадцать три смерти. И новичок, которого мы сегодня зовём Должник.

Харт шагнул вперёд.

Первый удар Вейтер не понял. Мир просто выключился на мгновение. Потом он лежал на спине и смотрел в закопчённый потолок, а во рту было солёно и тепло. Второй удар выбил воздух. Третий что-то сломал внутри — он услышал собственное ребро. Оно хрустнуло, как сухая ветка под ногой.

Он пытался подняться. Искренне пытался. Руки не слушались. Песок скользил между пальцами. Каждый вдох превращался в нож, который медленно поворачивали между рёбрами.

Вот и всё, — подумал он с странным спокойствием. — А я ведь считал, что у нас ещё одиннадцать дней.

Харт поднял его за воротник, как тряпку, и ударил головой о каменную стену. Вокруг орали. Мир сузился до узкой точки, в которой остался только стук собственного сердца.

Тук.

Тук.

Тук.

И в этой тишине кто-то заговорил.

Голос не пришёл снаружи. Он поднялся изнутри — из самого низа живота, старый и невыносимо усталый. Не злой. Просто усталый. Как человек, который слишком долго нёс что-то очень тяжёлое и вдруг увидел, что рядом стоит тот, кто готов это поднять.

Ты умираешь.

Знаю.

Ты хочешь жить?

Он подумал о Тале с платком. О трёх медяках и сломанной серьге. О подписи, у которой «р» стояла слишком ровно. О брате, который не сделал шага.

Хочу. Хочу узнать, кто это писал.

Что-то засмеялось. Тихо. Почти нежно.

Тогда не мешай мне.

Темнота вздохнула.

Факелы не погасли — они просто осели, будто кто-то далеко прикрутил им фитили. Крики стихли не сразу, а волной. И в этой волне Вейтер услышал, как за его правым плечом что-то раскрывается. Медленно. С треском. Как рвётся мокрая плотная ткань.

Боль была такой, что он закричал.

Из его спины, прорывая рубаху и кожу, вышло одно крыло. Правое. Чёрное, неровное, с обломанными перьями, будто его только что выдернули из-под каменных обломков. Оно дрожало, не слушалось и тянуло его вбок, как ржавый якорь на слишком короткой цепи.

Харт моргнул. Потом хмыкнул.

— Падший, значит. С одним крылом. Кому-то сегодня очень не повезло.

И ударил.

Вейтер не успел увернуться. Только повёл плечом — и крыло, не спросив его, дёрнулось само. Кулак Харта врезался в чёрные перья и отскочил с глухим, мокрым звуком, словно ударил по камню, обросшему мхом. Харт зашипел, тряхнул рукой.

— Что за…

Вейтер упал. Но упал уже по-другому — на колено, а не на спину. Его пальцы нашарили на песке что-то холодное. В ладони появился клинок. Не коса. Короткий обломок — полумесяц цвета запёкшейся крови, без рукояти, с лезвием, которое сразу врезалось ему в кожу.

Не так, — сказал усталый голос. — Но придётся так.

Сознание Вейтера наполовину сместилось. В правой руке вспыхнули два алых магических круга — тонкие, пульсирующие, голодные.

Следующие секунды растянулись. Харт бил. Тело Вейтера словно вспоминало, как двигаться. Он уходил в сторону и каждый раз опаздывал на полвздоха. Рёбра ныли. Левый глаз залило кровью. Крыло то помогало, то тащило не туда. Дважды он едва не упал, споткнувшись о собственную тень. Он не дрался. Он выживал — как выживает загнанный в угол зверь, у которого не осталось ничего, кроме злости и чужой силы внутри.

На третьем ударе Харт попал. В живот, снизу, так, что воздух вылетел из лёгких вместе с криком. Вейтер согнулся пополам. Мир вспыхнул белым.

И в эту белизну — спокойно, как будто всё было решено очень давно, — пришло понимание.

Он начал видеть бой.

Харт бьёт всегда левой после правой. Всегда. Привычка. Сломленная когда-то кость или просто удобство.

Вейтер считал с детства. Шаги. Монеты. Часы. Теперь он считал удары. И словно что-то другое подсказывало телу, куда поставить ногу.

Один. Два. Левая.

Он шагнул не назад — внутрь, под левую руку, туда, где кулак ещё не успел раскрыться. И вогнал красный полумесяц Харту в предплечье, между ребром и подмышкой. Лезвие вошло с неприятной, почти пошлой лёгкостью. Харт хрипнул. Обхватил его за шею. Сдавил. В глазах потемнело. Крыло ударило в пол, рванулось вверх — и вместе с этим движением Вейтер провернул клинок.

Рука Мясника отделилась.

Хватка ослабла. Огромное тело осело на песок — всё ещё удивлённое, всё ещё не верящее. Вейтер сначала улыбнулся. Потом, когда чужое сознание отступило, упал рядом на четвереньки и его вырвало жёлчью и кровью. Крыло растворилось в воздухе чёрной пылью. Вместе с ним исчезли клинок и магические круги. Раны на ладони затянулись, будто их и не было. Остался только запах крови, жгучая боль в боку и звон в ушах.

Над ареной стояла тишина.

Вейтер поднял голову. Мысли путались. Я жив. Я убил человека. Я… Он потянулся к самому простому — к тому, что всегда было на месте, как стены дома. К воспоминаниям.

Мою мать звали…

Ничего.

Он помнил её руки. Запах хлеба. Колыбельную без слов. Имя ушло — будто его аккуратно вырезали тупым ножом, оставив гладкую, холодную пустоту.

— Нет, — прошептал он. — Нет-нет…

В верхней ложе раздались медленные, одиночные хлопки.

Женщина в чёрном мундире с серебряной нашивкой стояла у перил и аплодировала. Лицо у неё было спокойное — как у человека, который увидел именно то, чего ждал.

— Одно крыло. И владение магией. — Голос её легко разнёсся над затихшей ямой. — Значит, это только начало. Привезите его. Госпожа должна это видеть.

Глава 2. Дом, где молчат стены

Вейтер проснулся от тишины.

После рёва арены она казалась неправильной — слишком полной, слишком глубокой. Он лежал на чём-то мягком, под потолком с лепниной, и сначала подумал, что умер. Потом пошевелил пальцами. Рёбра отозвались тупой, тяжёлой болью. На правой ладони остался тонкий красный след — будто недавний ожог, который уже почти остыл.

Он помнил всё. Песок. Кровь. Харта. Красные круги на руке. Как оторвал человеку руку. Как потом стоял на четвереньках и его рвало. И пустоту там, где раньше было имя.

Мою мать звали…

Он попробовал снова — осторожно, как трогают больной зуб языком. Ничего. Только тёплые руки и запах хлеба, который тоже уже начинал ускользать.

— Вы проснулись. — Голос прозвучал от окна. — Хорошо. Я бы не любила объяснять госпоже, почему её находка умерла от дурной кровати.

У окна стояла женщина в чёрном мундире с серебряной нашивкой. Та самая, что аплодировала в ложе. Невысокая, сухая, с лицом, на котором застыла вежливая, почти профессиональная скука. Волосы собраны туго. Руки за спиной.

— Капитан Сайра Норн, — представилась она. — Охрана дома Фортресий. Вы в особняке графа. Раны обработаны. Вашу одежду сожгли — она не подлежала спасению. На стуле новая.

— Где мой брат?

— Дома. С женой. — Она чуть склонила голову. Жест был отточенным, лишённым тепла. — Его долг у содержателей арены выкуплен. Теперь он числится за домом Фортресий.

Вейтер почувствовал, как внутри что-то медленно, почти лениво сжалось.

— То есть, — сказал он ровно, — вы купили не его долг. Вы купили его. Вместе со мной.

— Вы быстро соображаете, господин Маркрейн. Граф ценит это. Одевайтесь. Он ждёт.

Особняк Фортресий был построен не для жизни — для обороны. Высокие узкие окна, из которых удобно стрелять. Коридоры, в которых легко устроить засаду. На стенах — гербы с чёрным пером и тремя багровыми каплями. В коридорах не было слуг. Это поразило Вейтера сильнее всего. В доме, где живёт знатный род, слуги обычно шуршат из каждого угла, создавая ощущение жизни. Здесь стены молчали. Полглощали звук. Даже шаги Норн звучали приглушённо.

Она вела его через анфиладу залов, ни разу не оглянувшись. В одном из них, у высокого окна, стояла стеклянная витрина. Внутри на чёрном бархате лежал тёмный осколок размером с ладонь. От него шло слабое, упрямое тепло, которое Вейтер почувствовал даже сквозь воздух и стекло. Он замедлил шаг. Осколок будто звал — тихо, на самом краю слуха, почти ниже порога.

— Не смотрите, — сказала Норн, не оборачиваясь. — Он не для вас.

Он отвёл взгляд. Но тепло осталось под кожей, как чужой взгляд между лопаток.

Граф Видар Фортресия сидел за длинным тёмным столом в кабинете и не поднялся при его появлении. Высокий, прямой, с седыми висками и лицом, будто вырезанным из одного куска бледного камня. За его спиной свернулись шесть тёмно-фиолетовых крыльев — сложенных так плотно, что казались тяжёлым плащом.

— Садитесь, господин Маркрейн.

Вейтер сел. Граф разглядывал его несколько долгих секунд — так, как разглядывают сложный, возможно поддельный документ.

— Вы юрист. В девятнадцать лет получили звание адвоката. В двадцать два у вас репутация человека, который читает между строк лучше, чем многие читают по строкам. А вчера вечером вы вышли на арену без оружия и убили Харта Мясника. Того, кого не мог одолеть никто за последние два года.

— Меня туда привели обманом.

— Я знаю. Это не имеет значения. — Граф сложил пальцы домиком. — Значение имеет то, что у вас было крыло. Чёрное. Не тёмно-фиолетовое. Не серое. Чёрное.

Вейтер промолчал.

— Вы знаете, что это значит?

— Нет.

— Я тоже, — просто сказал граф. И в этой короткой честности было что-то страшнее любой угрозы. — Поэтому вы мне нужны. Я предлагаю вам место. Вы становитесь юристом дома Фортресий. Жалованье — вчетверо выше того, что вы получаете сейчас. Ваш брат остаётся в долгах, но эти долги я не потребую вернуть, пока вы работаете на меня. И второе.

— Второе?

— Моя дочь не умеет управлять собственной магией. Ей двадцать три. Она наследница рода. По законам Дарказалии она не может принять титул, пока не покажет мастерство крови на испытании. Испытание — через четыре месяца. — Граф посмотрел ему прямо в глаза. — У неё никогда не было учителя. Я хочу, чтобы им стали вы.

— Я не маг, — ответил Вейтер. — Я не знаю, что со мной было на арене. Я не понимаю, как это произошло.

— Вот и выясните. Вместе.

Это было сказано без улыбки. Но Вейтер услышал и условие, и аккуратно прикрытую ловушку. Граф не просил. Он предлагал выбор, в котором отказ выглядел бы глупостью — или трусостью.

Дверь за его спиной распахнулась без стука.

Она вошла — и воздух в комнате изменился. Стал плотнее. Острее.

Молодая женщина. Высокая. В тёмно-красном платье с высоким глухим воротом. Волосы почти чёрные, с редкими кроваво-красными прядями, которые она, видимо, не особенно старалась укротить — две выбились и упали на лицо. Она раздражённо отбросила их ладонью. Глаза серые, как свежий свинец. За спиной — шесть крыльев, чуть темнее отцовских. Одно из них нервно дёрнулось, когда она остановилась.

На поясе — тонкая палочка и тяжёлый пистолет в потёртой кобуре. Не для красоты.

Она посмотрела на Вейтера сверху вниз, хотя он сидел, а она стояла. В этом взгляде не было ни любопытства, ни приветствия. Только оценка. Холодная, быстрая, почти хозяйская.

— Это он? — спросила она у отца, не отводя глаз. — Худой. Словно нежить.

— Артемида, — произнёс граф.

— Я просто говорю то, что вижу. Мне обещали человека, который убил чудовище голыми руками. А это… — Она сделала паузу, разглядывая чернильное пятно на его пальце. — Это юрист.

Вейтер поднялся.

— Госпожа, — сказал он спокойно, — я тоже предпочёл бы, чтобы меня привели сюда другим способом.

В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Потом она усмехнулась — коротко и зло.

— Дерзкий. Отец, он мне не нравится.

— Он тебе не должен нравиться. Он должен тебя научить.

Артемида повернула голову. Под воротником у неё дрогнула жилка. Не от злости. От чего-то другого — быстрого, спрятанного, почти пугающего.

— Я не нуждаюсь в учителях. Я справлюсь сама.

— Шесть лет ты справлялась сама, — спокойно ответил граф. — Результат тебе известен.

Тишина упала на кабинет тяжёлым сукном. Артемида сжала руку на поясе. Крылья дрогнули — и вдруг, прямо на глазах, из-под рукава на её запястье проступила тёмная капля. Потом ещё одна. Кровь побежала по пальцам, упала на ковёр тёмными точками. Она смотрела на это с ледяным лицом, будто на чужую руку.

— Не двигайтесь, — сказал Вейтер раньше, чем успел подумать.

Он шагнул к ней, достал из кармана платок — единственное, что осталось от его старой одежды, — и перетянул ей запястье. Она вздрогнула, но руки не отдёрнула. Под его пальцами бил её пульс: быстрый, неровный, птичий.

— Это всегда так? — тихо спросил он.

— Не ваше дело, — прошептала она.

Но платок не сняла.

Ночью он не мог уснуть.

Комната, которую ему отвели, была больше всей его старой конторы. Он сидел на краю кровати и смотрел на правую ладонь, где остался красный след. Внутри было тихо. Усталый голос молчал — будто ушёл глубоко вниз и закрыл за собой тяжёлую дверь.

На столе лежала стопка бумаг. Капитан Норн оставила их с короткой запиской: «Для ознакомления. Договор о найме». Вейтер взял верхний лист привычным жестом, не думая, и пробежал глазами по строкам.

И замер.

Печать государства. Три строки отточенного казённого почерка. Каждая петля на месте. Каждый нажим выверен. А у буквы «р» хвост стоял ровно — до странности ровно. И в этой ровности было то же самое старательное усилие.

Тот же писарь.

Вейтер долго смотрел на подпись внизу, пока свеча не оплыла до половины. Потом очень медленно положил лист обратно на стол.

За окном, где-то далеко, на башне храма падших пробили колокола. Ему показалось, что ударов было на один больше, чем нужно.

Глава 3. Урок, которого никто не вёл

Зал для тренировок находился в западном крыле. Когда Вейтер вошёл, ему на секунду показалось, что он попал в склеп.

Каменный пол без ковров. Никаких зеркал. Вдоль стен — мишени в старых бурых пятнах, которые уже не отмывались. Под потолком одна-единственная лампа с холодным белым светом. Пахло железом, пылью и чем-то кислым — старой кровью, въевшейся в камень.

Артемида стояла посреди зала, скрестив руки. Платье она сменила на тёмный костюм для верховой езды. На запястье — свежая повязка. Его платок. Она не вернула его и не выбросила.

— Вы опоздали.

— Я пришёл вовремя. Это вы пришли раньше.

— Я не спала.

Она сказала это зло, как упрёк, и тут же отвернулась, будто случайно выдала лишнее. Вейтер промолчал. У дверей в тени стояла капитан Норн — неподвижная, как старая мебель, и так же внимательная.

— Госпожа, — начал он, — мне нужно понять, что именно происходит, когда вы используете магию. Покажите.

— Вы же не маг.

— Поэтому и спрашиваю. Я не буду объяснять вам то, чего не знаю. Но я умею смотреть. Считать. И замечать то, что люди обычно пропускают.

Артемида усмехнулась уголком рта.

— Хорошо, юрист. Смотрите.

Она вытянула руку ладонью вверх и закрыла глаза. На лбу проступила тонкая напряжённая морщинка. Из центра ладони медленно выступила кровь — не капля, а тонкая алая нить. Она поднялась в воздух, дрожа, и начала сгущаться.

Вейтер смотрел и считал. Вдох. Выдох. Удар сердца. Ещё один.

Нить дрогнула. Свернулась в кольцо. Потом вытянулась в тонкий шип длиной с локоть — острый, дрожащий, живой. На секунду он замер. Вейтер подумал: получилось.

А потом шип лопнул.

Кровь хлынула обратно — на пол, на её сапоги, на каменные плиты. Артемида вскрикнула, схватилась за запястье и согнулась пополам. Крылья исчезли. И в тот же миг один из мишенных столбов за её спиной раскололся сверху донизу, будто в него ударила невидимая огромная ладонь.

Норн шагнула вперёд. Вейтер вскинул руку.

— Не надо.

Артемида стояла на коленях, тяжело дыша. По лицу текли мокрые дорожки — не слёзы, пот. Она подняла на него глаза. В них была такая ярость, что он почти отступил.

— Это каждый раз, — прохрипела она. — Каждый. Раз. Я могу держать три удара сердца. Потом всё срывается. Отец говорит, что мне не хватает силы воли. Что надо просто терпеть.

— Терпение тут ни при чём.

— Вы ничего не знаете!

— Знаю одно, — сказал он ровно. — Вы начали дышать неправильно за два удара до срыва. Вы задержали воздух. Тело решило, что тонет, и отпустило всё сразу.

Она замолчала. Грудь ещё ходила ходуном.

— Покажите ещё раз, — тихо сказал Вейтер. — Я буду считать вслух. А вы просто дышите. Не думайте о крови. Думайте о счёте.

— Это глупо.

— Возможно. Но у вас есть идея лучше?

Она долго смотрела на него. Потом молча поднялась, поправила повязку и снова вытянула руку.

Они повторили это девять раз.

Первые пять закончились так же, как первая: шип лопался, кровь возвращалась, Артемида падала на колени, а Вейтер начинал считать заново. Он считал вслух — негромко, ровно, без пауз. «Один. Вдох. Два. Выдох. Три…» Это было похоже на колыбельную. От этой мысли ему стало неуютно, потому что он уже не мог вспомнить, какую именно колыбельную когда-то напевала мать.

На шестой раз что-то изменилось.

— Четыре, — сказал он. — Пять. Шесть.

Шип держался. Не дрожал. Висел в воздухе — острый, тонкий, послушный. Артемида смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто видела впервые.

— Семь…

Кровь вдруг загудела, как натянутая струна. По её рукам до самых плеч побежали тонкие красные линии — словно под кожей зажгли сложный узор. Крылья окрасились в тёмный кровавый оттенок и раскрылись шире. В зале стало жарко.

— Восемь. Девять…

Шип треснул только на десятом счёте. Артемида пошатнулась. Вейтер подхватил её раньше, чем успел подумать. Она не оттолкнула. Повисла на его руке — бледная, мокрая, с дрожащими коленями.

— Десять, — выдохнула она. — Я досчитала до десяти.

— Вы досчитали до десяти.

Она рассмеялась. Хрипло, коротко, почти с недоверием — как смеются люди, которые давно разучились делать это просто так. Потом смех оборвался. Она посмотрела на него снизу вверх. В серых глазах было уже что-то другое. Не оценка. Не злость. Что-то незащищённое и очень усталое.

— Почему вы не боитесь? — спросила она. — Вы же видели, что я могу сделать. Столб раскололся.

— Боюсь, — честно ответил Вейтер. — Просто считаю.

Артемида отпустила его рукав, будто опомнилась, и выпрямилась. Лицо снова стало холодным, почти прежним.

— Завтра в то же время. Не опаздывайте.

— Это вы пришли раньше.

— Молчите, юрист.

Но у двери она на мгновение остановилась, не оборачиваясь.

— Спасибо за платок, — сказала она так тихо, что он едва расслышал.

И вышла.

Норн проводила его до комнаты. Уже на пороге, глядя куда-то в сторону, сказала:

— Госпожа ни разу за шесть лет не досчитала до десяти.

— Значит, надо считать дальше.

— Вы понимаете, что с вами будет, если вы её подведёте?

— Понимаю. — Он устало потёр лицо. — А что будет, если не подведу?

Норн не ответила. Только кивнула один раз и ушла, растворившись в тёмном коридоре.

За ужином в маленькой столовой на двоих стояла миска с горячим хлебом — только что из печи, с румяной коркой. Вейтер взял ломоть, поднёс к лицу, чтобы вдохнуть запах. Так он делал всю жизнь. Так делала мать.

Пахло… ничем.

Он принюхался ещё раз. Хлеб был тёплым, пышным, с хрустящей корочкой. Но запаха не было совсем. Словно кто-то аккуратно вынул его из мира, оставив только форму и тепло.

Вейтер сидел и смотрел на остывающий хлеб.

Один, прошептал он беззвучно. Два. Три.

Счёт не помогал.

Глава 5. Свинец и дыхание

— Встаньте ровнее, юрист. Вы стоите, как человек, которого сейчас будут бить.

— Меня уже били.

— Значит, у вас есть опыт. Используйте.

Артемида стояла в десяти шагах от него на заднем дворе особняка. За высокой каменной стеной начинался заросший сад — тёмный, влажный, пахнущий прелой листвой и землёй. На ней был тот же костюм для верховой езды. На поясе — пистолет. Не парадный, с золотой гравировкой, а тяжёлый, потёртый, с рукоятью, обмотанной потёмневшей кожей. Таким пользуются. Не показывают.

На дальнем конце двора в ряд стояли глиняные кувшины.

— Если вы собираетесь меня учить, — сказала она, — я хочу знать, что вы не умрёте в первый же день. Отец не держит слабых. Он их списывает.

— Вы сейчас это обо мне или о себе?

Она замерла на полсекунды. Потом сунула ему в руки пистолет.

— Стреляйте.

Оружие оказалось неожиданно тяжёлым — будто свинец был не только в пулях, но и в самой рукояти. Вейтер никогда не держал такого. Он видел, как стреляют стражники. Видел толпу на арене. Но сам ни разу не нажимал на курок.

— Я не умею, — честно сказал он.

— Знаю. Поэтому и даю. Поднимите руку. Нет. Не так. Локоть ниже. Теперь дышите.

Она подошла сзади. Не коснулась. Просто остановилась так близко, что он услышал её ровное дыхание и почувствовал слабый запах железа и сухой полыни.

— Выдох, — сказала она тихо. — Не пытайтесь попасть. Просто считайте. Как умеете.

Он выдохнул. Мир сузился до одного кувшина и чёрной точки мушки. Раз. Два. Три.

Курок поддался легко. Выстрел хлопнул, как удар по ушам. Отдача ударила в плечо. Кувшин остался цел. В стене позади него появилась свежая дыра.

Артемида закусила губу, сдерживая смех.

— Вы очень талантливый юрист, господин Маркрейн.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

Они повторяли это почти час.

К пятому выстрелу Вейтер перестал дёргаться от звука. К седьмому понял, что она права: нужно не целиться изо всех сил, а ждать. К десятому в нём что-то тихо щёлкнуло — как старый замок, который наконец поддался. Рука будто вспомнила то, чего никогда не знала: как держать, как падать на выдохе, как не бояться отдачи.

Это не я, — подумал он.

Это не ты, — отозвался усталый голос. — Ещё не ты.

Одиннадцатый выстрел разнёс кувшин в мелкие осколки.

Артемида присвистнула. Потом нахмурилась.

— Вы сказали, что не умеете.

— Не умел.

— У вас рука стоит иначе, чем минуту назад.

Он опустил пистолет и посмотрел на свою ладонь. На коже вдоль линии жизни лёг тонкий красный след — почти незаметный, как от недавнего ожога.

— Это… — начал он и замолчал.

Артемида не отводила взгляда. Лицо её чуть помрачнело.

— Не рассказывайте мне ничего, — сказала она неожиданно мягко. — Не сейчас. Отец многое слышит. Но если хотите, чтобы я не боялась… скажите хотя бы одно.

— Что?

— Это больно?

Он подумал честно.

— Нет. Страшно другое. После этого я что-то теряю. Мелочи. Запах хлеба. Имя. Иногда — кусок сна.

Она застыла. Потом тихо, почти беззвучно произнесла:

— У меня тоже есть такое. И это не мелочи.

Она пошла к каменным ступенькам у стены, села, подтянув колени к груди. Вейтер впервые увидел её не графиней и не наследницей — просто девушкой, которой двадцать три, и которой слишком давно некому было сказать лишнего.

— Меня учили быть графиней, — сказала она, глядя на осколки кувшина. — Как сидеть. Как говорить. Как смотреть на тех, кто ниже. Как держать подбородок, когда тебе очень плохо. Мне было шесть, когда я впервые сломала руку — упала с лошади. Отец сказал, что аристократ не плачет. Я не заплакала.

— И что было потом?

— Ничего. Он просто кивнул. — Она криво усмехнулась. — Это самый тёплый момент из всего моего детства, юрист. Он кивнул.

Вейтер подошёл и сел рядом — не слишком близко, на расстоянии вытянутой руки.

— Я не могу это исправить.

— Я не прошу.

— Знаю. Поэтому и говорю.

Она посмотрела на него долго. Потом коротко, почти беззвучно рассмеялась и поднялась.

— Завтра в пять утра. Дыхание. Больше выстрелов. Меньше нытья.

— Я не ныл.

— Ныл.

И ушла. По пути вернула ему платок — уже не тот, окровавленный, а чистый, выстиранный, выглаженный и аккуратно сложенный вчетверо.

Вейтер возвращался в свою комнату, когда нашёл на столе записку.

Без подписи. Дешёвая серая бумага. Почерк неровный, торопливый, с кляксами — человек писал в страхе.

«Господин Маркрейн. Они знают, что я говорил. Приходите в Палату до рассвета. Я передам вам то, что видел. Лим.»

Он перечитал дважды. Потом подошёл к окну. Над башней храма падших медленно гасли последние звёзды. До рассвета оставалось меньше двух часов.

Он натянул плащ. Нащупал в кармане чистый платок. Подумал. Оставил его на кровати — на случай, если не вернётся.

Нижний город встретил его гулкой, мокрой тишиной.

Глава 7. Дом на улице Сапожников

Дом Вейтера стоял в самом узком переулке Нижнего города — зажатый между скобяной лавкой и давно заколоченной мастерской. Двухэтажный, узкий, с облупившейся синей дверью, которую он сам красил три года назад. Тогда ещё казалось, что впереди обычная жизнь.

Они подъехали на закрытой карете без герба. Артемида настояла: «Если нас увидят — пусть думают, что это обыкновенный нотариус». Но на рассвете в Нижнем городе никто ни на что особенно не смотрел. Улицы дремали. Пахло мокрой штукатуркой, дымом из печных труб и остывшей ночью.

Вейтер не успел постучать. Дверь распахнулась сама.

— Вейт! — Лиара кинулась к нему и обняла так крепко, что свежие рёбра отозвались тупой болью. — Где ты был? Три дня. Три дня ни слова. Я думала…

Она отстранилась, увидела запёкшуюся кровь на его виске и побелела. Маленькая, светловолосая, с тёмными кругами под глазами, в одной ночной рубашке под шалью. Когда-то она смеялась громче всех в этом доме. Теперь в голосе остался только страх.

— Я жив, — сказал он. — Лиара. Где Гай?

Она опустила глаза.

— Ушёл вчера вечером. Оставил это.

Сложенный лист. Дешёвая бумага. Чернила расплылись. Почерк брата — неровный, торопливый, всегда будто спешащий убежать от собственных слов.

«Вейт. Если ты читаешь это — значит, я уже ушёл. Не злись. Я не могу просить прощения, потому что знаю: не заслужил. Я предал тебя. Думал, что это один раз. Что ты выдержишь. Они сказали: один бой — и мы свободны. Я поверил. Я всегда верил тем, кто обещает лёгкий выход.

Вчера пришёл человек из храма. Сказал, что есть способ закрыть всё. Добровольное даяние. Служба при святилище. Несколько лет без платы — зато долг спишут целиком и тебя больше не тронут. Я согласился. Это единственное, что я ещё могу для тебя сделать. Береги Лиару. И не ищи меня. Гай.»

Вейтер дочитал и долго стоял с листом в руке. Ветер дёргал край бумаги.

— Он думает, что это служба, — сказал он тихо. — Что вернётся.

— А это не так? — спросила Лиара.

Он не ответил. Артемида, стоявшая за его плечом, тоже молчала.

Они вошли в дом.

На первом этаже было тесно и тепло: одна комната с печью, длинным столом, лавкой вдоль стены и полками, заставленными книгами. Книг было много — больше, чем в любом другом доме этого квартала. Вейтер собирал их с шестнадцати лет, покупая подержанные тома на барахолке на последние медяки. Законы. Кодексы. Трактаты. Прецеденты. Философия. Это было его настоящее наследство.

Артемида остановилась на пороге, разглядывая корешки. Потом осторожно, двумя пальцами, коснулась одной особенно потёртой книги, перевязанной бечёвкой.

— Здесь вы жили?

— Здесь.

— Тесно.

— Зато своё.

Она кивнула — будто это было самым важным из всего сказанного — и села на лавку у печи. Лиара тем временем заваривала чай, нервно расплёскивая воду. Руки у неё дрожали.

— Вчера днём, — сказала она, не глядя на Вейтера, — приходил ещё один человек. Высокая женщина в чёрном мундире. С серебряной нашивкой.

Вейтер замер.

— Норн.

— Она не назвалась. Сказала, что дом Фортресий заботится о своих людях. Что Гая «пристроят». Что мне нечего бояться. Оставила кошелёк. — Лиара кивнула на полку. — Золото. Столько, сколько мы не видели за всю жизнь.

Вейтер взял мешочек, взвесил на ладони и, не открывая, положил обратно.

— Она знала, — сказал он Артемиде. — Знала про даяние. И про срок.

— Возможно. — Артемида смотрела в огонь. — Норн служит отцу двадцать лет. Она не сделает ничего без его слова.

— Значит, и он знал.

— Значит, да.

Это прозвучало ровно, без дрожи. Но Вейтер услышал, как под этой ровностью что-то медленно ломается. Она говорила о собственном отце.

Он собрал вещи быстро. Сунул в сумку две книги — свод законов о даяниях и тонкую папку с чистыми бланками, в которой лежала копия записки Лима. Лиара вцепилась ему в рукав.

— Верни его, — прошептала она. — Пожалуйста. Он дурак. Он слабак. Но он мой муж. Я не вынесу, если…

— Верну, — сказал Вейтер.

Он не знал, чего стоит это слово. Но оно было сказано. А слово юриста должно хоть что-то значить.

Артемида поднялась.

— Мне нужно знать одно, — сказала она, когда они уже стояли у кареты. — Вы собираетесь ворваться в святилище и вытащить брата силой?

— У меня нет силы, чтобы ворваться.

— Есть, — сказала она. — Просто вы её боитесь.

Вейтер не стал спорить. Он смотрел на неё: на растрёпанные чёрные волосы с красными прядями, на повязку, пропитанную старой кровью, на серые глаза, в которых отражалось бледное утро.

— Вы можете остаться, — сказал он. — Отец узнает, что вы были со мной. Это повредит вам.

— Я хочу видеть своими глазами, — ответила Артемида. — Всё, что он скрывает. Я не маленькая девочка, юрист. Я наследница рода. Если там что-то есть — я имею право знать.

Она села в карету и захлопнула дверь, не дожидаясь ответа.

[Главы 8–21 находятся в работе / отсутствуют в текущей версии рукописи]

Глава 22. Алое на белом

— Здравствуй, — произнёс голос.

Он принадлежал императору — и одновременно не принадлежал. Словно кто-то надел человека, как перчатку, и теперь осторожно шевелил пальцами.

Вейтер не двинулся. Круг на ладони бился так сильно, что перчатка на правой руке тихо дымилась. По залу прошёл шорох: сотни белых одежд, сотни ясных лиц, сотни чистых глаз. Они смотрели на гостя без вражды. Спокойно. Как смотрят на того, кто вот-вот сделает именно то, чего от него ждут.

— Вы нарушаете протокол, — сказал Вейтер. — Император Грандаля говорит собственным голосом.

— Хороший юрист, — мягко, почти равнодушно ответили золотые глаза. — Сразу к форме.

Голос был ровным. Без нежности. Без насмешки. Просто точным.

— Лим. Валк. Орвин.

Вейтер молчал.

— Лима закололи его же пером. — Короткая пауза. — Неаккуратно. Я просила иначе.

Артемида рядом стояла абсолютно прямо. Вейтер чувствовал, как у неё напряглись все мышцы — от плеч до кончиков пальцев.

— Ты думаешь, мне нужна твоя рука прямо сейчас? — продолжал голос. — Нет. Мне нужно, чтобы ты сам однажды протянул её. Это занимает время.

Он замолчал.

И только тогда придворные шагнули вперёд.

Не быстро. Не угрожающе. Просто все сразу — ровными шеренгами, в белых одеждах, с открытыми ладонями. Лица оставались ясными и почти доброжелательными. Они шли так, будто приближались к чему-то священному.

Над их головами Вейтер впервые ясно увидел нити. Тончайшие. Серебристые. Почти невидимые. Они тянулись от потолка к плечам, запястьям и затылкам придворных — как у марионеток.

— Нити, — выдохнул он.

— Вижу, — тихо сказала Артемида.

— Стреляй.

Она выстрелила в хрустальную цепь под куполом. Цепь лопнула с высоким жалобным звоном. Сотни призм посыпались вниз, осыпая зал холодным светом. Серафимы на секунду замерли, повернув лица к потолку.

Этого хватило.

Дальше всё произошло быстро. Гай уже тащил бесчувственного Иллефа к колонне. Император на троне вдруг закричал высоким, почти детским голосом:

— Нет! Она сказала, что любит меня!

Придворные снова двинулись — теперь быстрее. Их ладони тянулись к Вейтеру, словно хотели не схватить, а обнять. Мягко. Вежливо. С такой нечеловеческой силой, что он не мог вдохнуть.

Дай мне, — сказал голос внутри. Уже без обычной ленивой усталости. — Сейчас.

Я не хочу…

Знаю. Но если не отдашь — они вложат твою руку в кольцо. И всё закончится здесь.

Вейтер закрыл глаза.

Что я потеряю?

Пауза.

Не знаю. Это каждый раз по-новому.

Белые пальцы сомкнулись на его горле.

Хорошо. Бери.

Тьма вышла из него не как из человека — как из глубокой раны.

Хлынула из рёбер, из ладоней, из глаз. Залила зал чёрной волной. Хрустальные осколки застыли в воздухе. Лица придворных замерли, как на старой фреске. Только Артемида, державшая его за плечо, медленно повернула голову и увидела.

Тело Вейтера выпрямилось. Стало выше, шире в плечах. Одежда сгорела и осыпалась чёрным пеплом. На голой груди, на плечах, на руках — как трещины в остывающей лаве — вспыхнули алые линии. Они ползли от ключиц вниз, ветвились по рукам до кончиков пальцев, пульсировали багровым. В центре груди горело большое пятно, похожее на разорванную звезду.

Из-под чёрных спутанных волос смотрели глаза: два раскалённых алых огня — холодных и совершенно спокойных.

В левой руке соткался чёрный меч с алыми прожилками. В правой — длинная коса, от лезвия которой воздух тихо шипел.

Меркурий открыл глаза.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Посмотрим.

Он не убил никого. Это поразило Артемиду сильнее всего. Она ждала крови и криков. Но Меркурий шёл сквозь придворных, как сквозь танцующую толпу, и коса его касалась не плоти — а нитей.

Каждый взмах рассекал серебристую линию над головой очередного серафима. Нить лопалась с тонким звонком. Человек, замерев, осыпался на пол живым, дышащим — но пустым.

Меч в левой руке ловил другое: тонкие прозрачные отпечатки чужой воли, чужого шёпота, чужой улыбки. Каждый раз, когда лезвие касалось такого следа, Меркурий едва заметно вздрагивал.

— Что он делает? — прошептал Гай из-за колонны.

— Забирает, — тихо ответила Артемида. — Всё, что она в них вложила. Забирает и уничтожает.

— Зачем?

— Чтобы они были свободны.

Двенадцатый. Тринадцатый. Меркурий остановился посреди зала, тяжело дыша. Из носа текла густая чёрная кровь. Алые трещины на груди расширились. Одна свежая пробежала по левому предплечью до локтя.

Он повернулся к Артемиде. Чуть улыбнулся — устало, почти по-человечески.

— Береги его…

И упал на колено.

Она бросилась к нему.

— Вейтер!

Он поднял голову. Глаза ещё были красными. Но за ними, совсем глубоко, уже шевелилось что-то испуганное и человеческое.

— Артемида… Не подходите. Я…

— Заткнись.

Она опустилась рядом, схватила его за запястье — и из её ладони вытянулась тонкая алая нить. Не шип. Не оружие. Тонкая, дрожащая, как живая струна. Нить скользнула по его коже, обвила предплечье, пробежала по трещинам алого света и вошла в разрыв на груди.

— Считайте, — сказала она. — Со мной. Вслух.

— Артемида…

— Раз.

— Раз.

— Два.

— Два…

Нить в её руке горела, как раскалённая проволока. По её пальцам уже ползли красные линии. Она, казалось, не чувствовала боли — только пульсацию там, где нить касалась его кожи.

На десятом счёте дыхание выровнялось. На пятнадцатом алые линии на груди стали тускнеть. На двадцатом тьма отхлынула.

Он остался на коленях — голый по пояс, измученный, с обожжёнными пальцами. Рядом на полу лежала разбитая призма.

— Двадцать пять, — выдохнула Артемида.

— Двадцать пять.

Нить погасла.

Но кольцо на подносе всё ещё ждало.

Оно вспыхнуло, когда Вейтер поднял голову. Паз в центре засветился изнутри — как раскрытый глаз. И голос — уже не через императора, а прямо в воздухе — произнёс всего несколько слов:

— Расточительно.

Потом, тише, с настоящей, живой злостью:

— Это было не твоё.

Вейтер медленно поднялся. Подошёл к подносу. Остановился над кольцом.

И запел.

Тихо. Хрипло. Фальшиво. Сбиваясь на каждом слове. Ту самую колыбельную про лисёнка и луну — единственное, что ещё оставалось от матери, имени которой он не помнил.

Кольцо задрожало. По бронзе от паза к краю побежала тонкая светящаяся трещина.

Кольцо лопнуло.

С высоким звенящим звуком, похожим на лопнувшую струну. Две половины раскатились по серебряному подносу, потемнели, остыли. По залу прошёл протяжный вздох — не из горл, а из самих камней и воздуха.

Голос больше не звучал.

Вейтер стоял над обломками и смотрел на свои руки. Красного круга больше не было. Вместо него от запястья до локтя тянулась тонкая сетка алых линий — похожих на трещины в старом стекле. Они слегка светились. Не болели. Просто были.

— Три, — тихо сказала Артемида. — Три линии.

— Три.

— Они не уходят.

— Нет.

Он пытался вспомнить слова колыбельной, которую только что пел.

Слова исчезли.

Не расплылись. Не потускнели. Исчезли — будто их никогда и не было. На их месте осталась ровная, холодная, гладкая пустота.

Глава 23. Тишина без свидетелей

Гостевые покои в императорском крыле оказались такими же белыми, как и всё в Грандале. Белые стены. Белые занавеси. Белая постель под белым балдахином. Единственным пятном цвета была засохшая кровь на рубашке Вейтера.

Он сидел на краю кровати и смотрел на алые линии на правой руке — от запястья до локтя. Три. Он пересчитал их ещё раз, хотя знал.

За стеной тихо говорили Исиэль, Гай и лекарь, осматривавший Иллефа.

Дверь открылась.

— Ты не спишь, — сказала Артемида.

Она была без парадного платья — в простой тёмной рубашке и штанах. Волосы собраны в небрежный узел. Под глазами — тени. На щеке — тонкая царапина от хрустального осколка.

Вейтер моргнул.

— Ты сказала «ты».

— Когда никто не слышит, — ответила она с той особой гордостью, которая помогает скрывать смущение. — Это не считается.

Они говорили долго. О линиях. О страхе. О том, что граница между ним и Меркурием становится тоньше. О том, что её нить сумела удержать его, когда он уже почти ушёл.

Когда Исиэль позвал их к императору, Артемида на секунду улыбнулась — устало и по-настоящему — прежде чем снова надеть официальное лицо.

Император рассказал им правду: двадцать лет голос шептал ему о избранности и любви. Двадцать лет он вёл людей на Вознесение, веря, что служит Свету.

— Система, которая питает ваш город, была до неё, — сказал Вейтер. — Демидра лишь воспользовалась тем, что уже существовало.

Они пошли смотреть то, что лежало под белым покровом в круглой комнате без окон.

Сердце Рассвета. Огромное. Сотканное из чистого света. Бьющееся медленно и глубоко.

Меркурий внутри Вейтера узнал его.

Последнее, что осталось от моей планеты.

Глава 24. Сердце, которое выбирает

Алые линии на руке вспыхнули, когда они вошли в комнату с Сердцем.

Меркурий внутри был натянут, как струна.

Не подходи. Оно не должно знать, что я здесь.

Но Сердце уже знало. Оно ударило чаще. И по комнате прошла волна тепла, пахнущего… хлебом.

Настоящим. Горячим. Только что из печи.

Вейтер заплакал, не понимая этого.

Потом пришло видение: поле с двумя дисками на небе — зелёным и молочным. Маленький серокожий мальчик. Женщина, которая протягивает ему тёплый хлеб и обнимает.

Её звали Мири. Я только сейчас вспомнил.

Сердце отдало ему маленькое золотое зерно — тёплое, живое, пульсирующее в такт его собственному сердцу.

Ночью, когда Вейтер держал зерно у груди, на внутренней стороне кулака проступили тонкие буквы. Ровные. С прямым хвостом у «р».

«Двадцать четыре.

Зерно не должно было остаться у тебя.»

Он крепко сжал кулак.

— Нет, — тихо сказал в темноту. — Моё.

Глава 25. Последнее Вознесение

Утром он показал записку Артемиде.

— Она торопится, — сказала та. — И зерно ей нужно больше, чем кольца.

На площади Чаша император объявил об отмене Вознесения. Навсегда.

Толпа не обрадовалась. Она испугалась. У людей отняли смысл, ради которого они жили и умирали.

Когда колонна и фонари начали гаснуть, Вейтер вышел вперёд. Показал зерно. Сказал, что свет бывает и без смертей.

Зерно вспыхнуло. Фонари на мостах снова зажглись мягким золотом.

Позже Иллеф отдал ему кольцо, перекованное из обломков. На внутренней стороне было одно слово: «Считай».

Исиэль присоединился к ним как посол и свидетель.

Карета выехала на рассвете.

У границы их ждал гонец с письмом от Норн:

«Печать дрожит. Каждую ночь слышу из колодца голос. Граф не спит. Двое звонарей пропали. Возвращайтесь.»

Внизу другим почерком:

«Двадцать три.

Хорошо.»

Вейтер сложил письмо.

— Мы возвращаемся быстро. Без остановок.

Глава 26. Ждущие

Дорога назад шла быстрее, чем дорога туда.

Кучер гнал лошадей так, что карета подпрыгивала на каждой кочке, и Гай, сидевший у окна, раз за разом ударялся лбом о стекло и тихо бормотал что-то невнятное. Исиэль устроился напротив, прямой, как жердь, придерживая на коленях дорожную сумку. Он смотрел на холмы с выражением человека, который впервые видит мир без позолоты и ещё не решил, нравится ли ему то, что открылось.

— Осталось двадцать два дня, — сказала Артемида. Она сидела рядом с Вейтером, чуть повернувшись, чтобы не мешать ему читать письмо Норн в третий раз. — До сороковой отметки.

— Двадцать два, — подтвердил он.

Голос у него был ровный. Слишком ровный. Артемида знала этот тон. Он уже считал не дни — часы.

— Дорога в Дарказалию занимает шесть дней.

— Если не задерживаться.

— А мы собираемся задерживаться?

— Нет. — Он сложил письмо. Бумага тихо хрустнула. — Но нас, возможно, остановят.

Исиэль чуть повернул голову.

— Вы ждёте засаду?

— Звонари, которых мы арестовали в Вартазаре, были пятеро. Остальные в Дарказалии. У неё хватает слуг. — Вейтер помолчал, глядя в окно. — Но если бы я был ею, я бы не стал останавливать нас силой. Я бы остановил нас временем.

— Как?

— Замедлив. Перекрытые мосты. Размытые дороги. Фальшивые указатели. Вынужденные объезды. Всё, что заставит нас потерять день. Потом ещё один.

Артемида сжала пальцы на коленях.

— Мы не можем знать этого заранее.

— Нет. Но можем быть готовы.

Перевал Тишины встретил их туманом.

Густым, молочным, таким плотным, что лошади шли шагом, а кучер слезал с козел и вёл их под уздцы. Горы по обе стороны дороги растворились в белёсой пелене. Казалось, карета плывёт по облаку. Звуки глохли. Даже скрип колёс стал ватным, чужим.

К вечеру они добрались до развилки.

— Налево, как мы ехали, — сказал кучер, утирая лицо рукавом. — Направо — старая дорога, горная. Короче на два дня, но опасная.

— Почему опасная? — спросила Артемида.

— Её давно не чинили. И… говорят, там кто-то бродит.

— Кто?

— Не знаю. Но люди боятся. Объезжают.

Вейтер вышел из кареты. Потянулся. Оглядел развилку. Левая дорога была широкой, разбитой, натоптанной. Правая — узкой, поросшей ковылём, будто по ней уже много лет не ходил никто живой.

— Если пойдём налево… — начал Гай.

— Будем в Дарказалии на седьмой день. Может, на восьмой.

— Мирра придёт на сороковой, — тихо сказала Артемида. — Мы успеем.

— Успеем, — согласился Вейтер. — Но успеем и она.

Все поняли, кого он имеет в виду.

Артемида смотрела на правую дорогу.

— Значит, направо.

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что в тумане я не вижу, что на этой дороге. А она видит.

Он замолчал.

Ладонь вдруг потеплела.

Три алые линии на предплечье вспыхнули тонким светом — не болезненным, но настойчивым, как лёгкое подёргивание струны. Вейтер медленно выдохнул.

— Что? — шепнула Артемида.

— Рядом кто-то есть.

Туман не шелохнулся. Не было шагов. Не было шороха. Просто в какой-то момент пространство вокруг кареты перестало быть пустым. Вейтер понял это раньше, чем увидел. Кожа на затылке стянулась. Воздух стал плотнее, словно кто-то стоял слишком близко и дышал ему в спину.

Они вышли одновременно.

Не из тумана — будто из самого молчания. Десять, двенадцать фигур. Тёмные плащи, глубокие капюшоны, лица закрыты чёрными платками до самых глаз. На левом плече у каждого — маленький вышитый знак: чёрный полумесяц, лишённый света.

Оружия они не обнажали. Не двигались. Просто стояли кольцом, молчаливые и неподвижные, как столбы, которые туман решил оставить после себя.

Артемида уже положила руку на рукоять пистолета.

— Не надо, — тихо сказал Вейтер.

— Они окружили нас.

— Они могли убить нас, пока мы спали. Но не убили.

Исиэль побледнел до мертвенной белизны. Медленно положил ладонь на сумку. Гай выскочил из кареты, огляделся — и тут же юркнул обратно, стараясь стать как можно меньше.

Из тумана донёсся голос.

Мягкий. Низкий. Чуть хрипловатый. Не мужской и не женский.

— Господа.

К карете медленно подошла фигура в плаще и остановилась в трёх шагах от Вейтера. Платок на лице чуть шевелился при дыхании.

— Мы не желаем вам зла.

— Тогда зачем столько людей? — спросил Вейтер.

— Затем, что вы нужны нам живым.

— Кому «нам»?

Фигура подняла руки и откинула капюшон.

Под ним оказалось лицо женщины лет тридцати. Узкое, смуглое, с резкими скулами и тонким шрамом, пересекающим левую бровь. Глаза тёмные, внимательные, без тени страха.

— Мы Ждущие, — сказала она. — Последователи чёрного ангела.

Артемида рядом едва заметно напряглась.

— Я слышала об этом культе, — произнесла она медленно. — Около ста человек, живут в горах, ждут спасителя.

— Сто двадцать три, — поправила женщина. — Но среди нас есть те, кто ждёт иначе.

— Ассасины.

— Мы называем себя Тенями.

Она чуть склонила голову — не как рабыня и не как равная. Как человек, который ещё не решил, кем ему быть в этом разговоре.

— Меня зовут Сэйла. Я командую тридцатью Тенями на этом перевале.

— Откуда вы узнали, что мы едем?

— Три дня назад над Грандалем взошёл красный свет. Мы почувствовали. Все. Каждый, кто носит знак, проснулся ночью. — Сэйла посмотрела на Вейтера, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благоговение, смешанное со страхом. — Мы ждали сто двадцать лет. Мы знали, что однажды он вернётся.

— Кто?

— Вы знаете, кто.

Вейтер не ответил.

Они знают тебя, — сказал голос внутри. Тихо, с странным напряжением. — Не меня. Образ. То, что осталось от меня в этом мире.

Что ты имеешь в виду?

Не знаю. Но они верят.

— Я не тот, кого вы ждёте, — сказал Вейтер.

— Возможно.

— Я не бог.

— Мы не просим бога. — Сэйла чуть улыбнулась. — Мы просим человека, который не боится смотреть в бездну.

— Это не одно и то же?

— Нет.

Артемида шагнула вперёд, вставая рядом с ним.

— Чего вы хотите?

— Помочь.

— Вам не нужно ничего взамен?

— Нужно. — Сэйла не стала притворяться. — Мы хотим увидеть его. Один раз. То, что скрывается в этом человеке. Не для поклонения. Для понимания.

— Нет, — отрезала Артемида.

— Это не просьба.

— Это отказ.

— Артемида, — тихо сказал Вейтер.

Она посмотрела на него. В серых глазах мелькнуло что-то отчаянное: не соглашайся. Он выдержал её взгляд. Потом, совсем тихо, так, чтобы слышала только она:

— Дай мне минуту.

Артемида сжала зубы. Но кивнула.

Вейтер повернулся к Сэйле.

— Что вы предлагаете?

— Тропу.

— Какую?

— Тропу Теней. — Сэйла показала рукой на узкую дорогу справа. — Она идёт через старые штольни и каменные коридоры, о которых знаем только мы. Короткая. Безопасная. Закрытая от глаз тех, кто следит с неба.

— С неба?

— Вы же знаете, что за вами следят.

Вейтер помолчал.

Три дня.

Если пойдут налево — доберутся к двадцать пятому дню по счёту «сороковых». Если направо — к двадцать второму.

Три дня. Целая вечность для Мирры.

И цена — показать им то, что сидит у него внутри.

Он чувствовал, как Артемида смотрит на него. Чувствовал, как Исиэль сжал сумку так, что побелели костяшки. Чувствовал, как линии на руке пульсируют всё сильнее, будто что-то внутри тоже ждало ответа.

— И всё, что вы хотите взамен, — это увидеть Меркурия один раз?

— Да.

— Не заставлять меня что-то делать?

— Нет.

— Не требовать клятв?

— Нет.

— Не следовать за мной?

Сэйла замолчала. Потом очень спокойно сказала:

— Следовать будем. Но по собственной воле.

Исиэль подал голос неожиданно.

— Вейтер.

Он стоял у кареты. Лицо серое. Впервые за всё время в нём не было ни тени спокойствия.

— Это культ, — сказал он тихо. — Они ненавидят ангелов Света. Они считают нас виновными в… во всём. Если вы пойдёте с ними…

— Они убьют вас?

— Возможно.

— Нет, — сказала Сэйла.

Исиэль вздрогнул. Тени в тумане чуть пошевелились.

— Это правда? — спросил он.

— Мы ненавидим Лэйтамир. Не людей. Не ангелов. — Сэйла посмотрела на него спокойно. — Вы пришли с ним. Значит, вы под его защитой.

— Я не…

— Вы под его защитой, — повторила она. — Пока он этого хочет.

Исиэль медленно повернул голову к Вейтеру.

— Вы хотите?

Вейтер не колебался.

— Да.

Исиэль выдохнул. Что-то в его плечах чуть опустилось.

— Благодарю.

Он подошёл к Сэйле и остановился в двух шагах.

— Я согласен. Но с условием.

— Каким?

— Вы покажете его, когда я скажу. Не раньше. И не здесь.

— Когда?

— Когда придёт время.

Сэйла смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Принято.

Она сделала едва заметный знак рукой. Тени вокруг пошевелились. Фигура за фигурой они начали растворяться в тумане, оставляя после себя пустоту. Только Сэйла и двое других остались у кареты.

— Мы проведём вас. Сегодня. Сейчас.

— Ночью?

— Ночью безопаснее.

Артемида подошла и встала рядом с Вейтером. Голос её был тихим, только для него:

— Ты уверен?

— Нет.

— Тогда почему…

— Потому что у меня нет времени быть уверенным. — Он посмотрел на неё. — Ты можешь остаться.

— Не говори глупостей.

— Я говорю серьёзно.

— И я серьёзно. — Она сжала его пальцы, быстро, почти незаметно, пока никто не видел. — Идём вместе. Если что-то пойдёт не так — мы разберёмся.

— Спасибо.

— Не за что.

Она отвернулась, но уголок губ у неё дрогнул.

Тропа Теней оказалась кошмаром.

Узкий тоннель в скале, едва пропускавший карету. Редкие факелы. Стены сочились влагой. Под ногами хлюпала холодная грязь. Воздух был тяжёлым, затхлым, пахнущим сыростью и чем-то металлическим. Лошади нервничали, храпели, косились по сторонам. Кучер шептал им что-то успокаивающее.

Сэйла шла впереди, высоко подняв факел. Тени двигались по краям, бесшумно, как рыбы в глубине. Вейтер шагал рядом с каретой и чувствовал, как алые линии на руке пульсируют всё сильнее.

— Скажите мне одно, — тихо сказал он.

— Говорите.

— Почему сто двадцать лет? Меркурий убил лидера падших семьсот лет назад. Культ чёрного ангела возник тогда же.

— Не совсем. — Сэйла не оглянулась. — Сначала мы поклонялись Тому, кто спас мир от Падшего. Потом, через триста лет, поняли, что он не вернётся. Потом появились те, кто начал ждать.

— Почему?

— Потому что что-то начало меняться. — Голос её стал тише. — Мы почувствовали, что мир умирает. Что боги слабеют. Что печати гнутся. Мы подумали: если он существует — то придёт сейчас.

Вейтер молчал.

— И пришёл, — закончила она.

— Я ещё не пришёл. Я только…

— Начал, — мягко перебила Сэйла.

Тоннель вдруг расширился.

Они вышли в огромную пещеру. Своды терялись в темноте. По стенам тянулись корни каких-то древних деревьев. В центре, на каменной площадке, стояла статуя.

Высокая. В три человеческих роста. Закутанная в чёрный плащ фигура с серпом в левой руке и косой в правой. Лицо скрыто капюшоном. За спиной, развёрнутые, раскинулись восемь крыльев, высеченных из тёмного камня.

— Это он, — тихо сказала Сэйла. — Тот, кого мы ждём.

Вейтер остановился.

Он смотрел на статую и чувствовал, как внутри, глубоко, что-то шевельнулось. Не страх. Не узнавание. Что-то тяжёлое, как воспоминание, до которого невозможно дотянуться. Как имя, которое почти вспомнил — и потерял.

Это не я, — сказал голос Меркурия. Голос был странным. Почти растерянным. — Я никогда не выглядел так.

А как ты выглядел?

Как мальчик, который не умеет плакать.

Вейтер медленно подошёл к подножию. Провёл рукой по холодному камню. На постаменте, едва заметно, были высечены слова. Он наклонился и прочитал вслух:

— «Когда придёт ночь без звёзд, он вернётся и закончит то, что начал».

— Это наше Писание, — сказала Сэйла. — Единственная строка, которая у нас есть.

— И вы действительно верите?

— Да.

— Даже зная, что я не тот?

Сэйла чуть улыбнулась.

— Мы не знаем, кто вы. Мы знаем, что красный свет взошёл. И что вы вошли в наш мир с тем, чего никто не должен был принести: надеждой.

Вейтер обернулся.

Артемида смотрела на него из тени. Исиэль, бледный, стоял чуть поодаль, не отрывая глаз от статуи. Гай жался к стене, явно мечтая оказаться где угодно, лишь бы не здесь.

А в самом дальнем углу пещеры, там, где свет факелов едва доставал, стояла ещё одна фигура.

Не в плаще.

В белом.

Лица не было видно. Но Вейтер почувствовал её присутствие кожей — холодно и остро, как прикосновение лезвия. Она не двигалась. Только слегка наклонила голову, будто наблюдала.

И в следующий миг растворилась в темноте.

— Вы видели? — быстро спросил Вейтер.

— Что? — удивилась Сэйла.

— Там.

Она проследила за его взглядом. Пустота.

— Нет.

Но Вейтер не отвёл глаз.

В воздухе, там, где только что стояла фигура, медленно, как пыль в луче света, кружилось чёрное перо. Одно. Оно опустилось на каменный пол и замерло.

Вейтер смотрел на него долго.

Потом наклонился, поднял.

Перо было тёплым.

«Двадцать один, — подумал он. — Хорошо.»

— конец двадцать шестой главы —