Танец кобры

9.45.1 Вся пустыня твоя

Пустыня блестела и переливалась странными сине-фиолетовыми пятнами, как будто белый песок отражал низкое небо, в котором солнца не осталось совсем. Вера смотрела на это небо, опять уплывая в ощущение, что это всё ей снится, в реальной жизни она никогда ничего подобного не видела, эти волны были похожи на небесную светомузыку, слишком слабую и медленную для того, чтобы заметить сразу. Она посмотрела на министра, пытаясь понять, видит ли он то же самое — он не видел, он вообще никуда не смотрел, всё ещё мысленно паря где-то там, где великие драконы съедают на завтрак дворцы и семьи.

Лошади вели себя беспокойно, Вера не разбиралась в их поведении и характерных повадках, но это считывалось на уровне интуиции. Белую лошадь министр вёл в поводу, нагрузив на неё два седла и все их вещи, его Бес носился стремительной рысью где-то неподалёку, катался с барханов на боках и спине всеми известными способами, иногда выходя из зоны комфорта и пытаясь изобрести новый способ съехать. Попытался сидя, но упал и вспахал песок головой, расстроился, возмутился и прибежал к двуногим жаловаться на бархан. Министра это заставило наконец-то вернуться в реальность, он достал из рукава платок и вытер коню глаза, поправил гриву и благословил дальше идти бесявить. Конь побежал штурмовать новый склон, министр проводил его взглядом и посмотрел на Веру:

— Если хотите что-то сказать, что-то важное и секретное, то сейчас самое время — это место нереально прослушать. Хотите?

— Да.

— Я слушаю.

Она немного понаблюдала за конём, чей мускулистый блестящий круп как раз готовился в очередной раз прокатиться со склона, подумала, что он даже не вспотел, эти нагрузки были для него ерундой. Посмотрела на министра и сказала:

— Настоящее имя вашего коня — Бесстрашный.

Министр улыбнулся шире и опять посмотрел на Беса, Вера продолжила:

— И его лучшие дети, первая линия, не продаются. Они работают на корону, возят королевских гонцов. Одного из которых я убила в лагере Тонга.

Улыбка министра застыла, потом стала кривоватой и невесёлой, он не посмотрел на Веру, зато она смотрела на него долго и молча, пока он не ответил на её взгляд. Тогда она улыбнулась точно так же и сказала:

— Меня слили... сдали или продали, хрен знает, может, просто отдали даром, потому что я не нужна и мешаю... с самого-самого верха. Либо король, либо кто-то, кто считает себя вправе отдавать приказы от его имени. Или советики давать, типа дружеские, а король уши развешивает и слушает.

Министр отвёл глаза, долго молчал, потом опять посмотрел на Веру, как будто говоря «и что теперь?», она усмехнулась и понизила голос:

— Кстати, Даррен вам не друг.

Он тоже усмехнулся и отвёл глаза:

— Я никогда не обольщался по этому поводу. И вы не обольщайтесь. Он никому не друг.

— Хорошо, что вы это понимаете.

Он молча кивнул, с таким видом, как будто для него ничто не новость, но Вера видела, что ему неприятно об этом говорить. Изобразила невинный тон и добавила:

— Просто, вы говорили, что доверяете ему. Я думала, может, вы ему верите.

— Я понимаю, кто он и в чём его работа. Не волнуйтесь.

— Хорошо, если так.

«Если.»

Министр посмотрел на часы, потом на небо, выглядело так, как будто он тянет время, выигрывая себе секунды на то, чтобы вытащить свой разум из потусторонних драконьих небес в человеческую реальность, где правят спецслужбы и большие деньги. Посмотрел на неё серьёзно и сказал:

— Вера, я не позволю вас отдать цыньянцам, или кому угодно другому. Тогда я... попался, я не буду отрицать, это был прокол. Возможно, самый серьёзный в моей карьере. Но это не повторится. Я уже понял, кто чего от вас хочет, и не дам им возможности это сделать. Те меры, которые я предпринимаю, не веселья ради, они необходимы, именно по этой причине. В Оденсе своих нет, это столица, там каждый гребёт в свою сторону. И если я хочу, чтобы лодка плыла туда, куда надо мне, мне мало самому туда грести, мне нужно ещё и отобрать вёсла у тех, кто гребёт в противоположную сторону. И ваша такая сильная защита... я понимаю, что иногда это кажется чересчур. Но это не чересчур. Это ровно столько, сколько нужно. Потому что, если будет меньше, вас мгновенно уведут. Я точно знаю, кто, куда и за какие выгоды, у меня список желающих на пяти листах. И они обломаются все.

— Аминь, — с улыбкой кивнула Вера, он усмехнулся:

— Больше ничего не хотите сказать?

— Я хочу Милку.

Он посмотрел на неё с понимающей улыбкой, она качнула головой:

— Это не каприз. То письмо, которое я получила, написано не вчера, ему две-три недели — это точно, информация о датах закреплена в файле, её нельзя убрать. И отправляла его не Милка, и после неё письмо редактировали. Там всё письмо — не её решение, а тех, кто принимает решения за неё. И они мне более свежую информацию решили не давать. Исходя из банальной логики — потому что решили, что мне эта информация не понравится. Ну или что-то даст, что они мне давать не хотят. А я хочу это получить, я хочу получить всё.

— Понимаю вас всей душой. Я над этим работаю.

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

Он посмотрел на неё с ласковой улыбкой, как на милое дитя, которое помогает толкать грузовик, но кивнул почти честно:

— Если будет повод, я обращусь.

Она показала лицом, что всё заметила и поняла, но разборки устраивать не будет, отвернулась и опять стала смотреть на пятнистое небо.

Сыпучие барханы закончились, на твёрдом Бесу стало не интересно, поэтому он вспомнил про двуногих и решил развлекаться с их помощью, подкрадываясь сзади и дёргая их зубами за одежду. Министр пару раз поймал его за наглую морду и назвал нехорошим человеком, после чего Бес зашёл с другой стороны и сдёрнул с Вериной кобылы своё седло, оно упало в песок, Бес задрал хвост и весело упрыгал на безопасное расстояние. Министр поднял седло и закинул себе на плечо, с наигранной укоризной посмотрел на Веру, которая сдерживала смех из последних сил, сделал вид, что это норма его жизни и всё идёт по плану.

Конь опять подкрался к нему сзади и попытался сдёрнуть седло, но министр уклонился и отпихнул наглую конскую морду, громко заявляя:

— Отцепись!

Конь возмущённо заржал, министр ответил:

— Отстань, это моё седло, я тут конь, а ты козёл горный, иди лазь по деревьям дальше!

Конь стал подлизываться и совать свою голову министру под руку, министр артистично возмущался:

— Уйди! Ты хотел по барханам бесогонить — вперёд, вся пустыня твоя!

Конь фыркнул, задрал нос и демонстративно медленно пошёл вперёд. Министр вдохнул поглубже и заявил на всю пустыню:

— Говорил мне отец: «Не балуй ты свою скотину! Воспитаешь бестолочь, он сам на тебе ездить будет». И да не послушал я отца своего, и да воспитал я бестолочь. И да ездила бестолочь на мне, аки великий Старший Дракон на Огненной Колеснице!

Конь торжественно свалился на бок прямо у них на пути, изображая что-то среднее между умирающим лебедем и котом, требующим чесать пузяку. Вера не выдержала и рассмеялась, министр посмотрел на неё, развёл руками, принимая всю реальность оптом, положил седло на Верину кобылу и шёпотом сказал:

— Всё, один он уже набесогонился. Теперь надо вдвоём, иначе прогулка не считается, он будет дуться.

Конь изобразил постанывающее требовательное ржание и стал грести копытами песок, не поднимаясь. Министр коротко свистнул, конь вскочил и бодро подбежал к нему, отряхнулся как собака и подставил бок. Министр лёгким движением запрыгнул ему на спину и сказал с заранее виноватой улыбкой:

— Вера, на всякий случай. Что бы он ни делал — не пугайтесь, так было задумано.

Конь в этот момент подскочил на всех четырёх вертикально вверх и крутанул задом как кошка, министр удержался не иначе как с божьей помощью. Конь приземлился и скаканул вбок, поддав копытами воображаемого врага сзади, ростом метра в два, а потом попрыгал зигзагами куда-то в горизонт. Министр смеялся и ловил его за гриву, Вера смотрела на это как на компьютерную графику, посмотрела на свою кобылу и сказала ей:

— Они развлекаются, а нам с тобой два седла вези. Да?

Кобыла не ответила, у неё вообще был какой-то блаженный вид, как будто её жизнь уже удалась.

Бес устал довольно быстро, министр ещё какое-то время подурачился с ним, коротко хватая за загривок и уклоняясь от ответного укуса, конь психовал и пытался его поймать, но министр держался от него сбоку, а как только конь почти дотягивался, министр опирался на его спину и перепрыгивал на другую сторону, заставляя Беса поворачиваться теперь туда, а потом перепрыгивал обратно. Вера вспоминала все стенки и заборы в своей жизни, пытаясь примерно представить количество сил, которое ей понадобилось бы на такой прыжок, и количество прыжков, на которое её хватит. Оценила свою силу в лучшие времена как примерно десять-пятнадцать процентов силы министра. В этом не было ничего нового, вроде как, но это почему-то расстроило. Она вспомнила генерала Чена и его гимнастику в беседке, в очередной раз подумала, что надо тренироваться, потому что в этом мире быть слабой никак нельзя, никому, а ей особенно.

После очередного прыжка и промаха Бес окончательно задолбался и стал от министра убегать, министр погонялся за ним какое-то время, потом сжалился и оставил в покое, подошёл к Вере, выпил воды, предложил ей. Пока она пила, он осматривался, Вера проследила за его взглядом, увидела на горизонте первые круглые палатки, к которым вёл уже достаточно хорошо различимый тракт. Когда она вернула флягу и сделала первый шаг в сторону палаток, министр придержал её за рукав и сказал:

— Давайте здесь постоим.

Она посмотрела на него вопросительно, он стал надевать седло на Беса, закончил, стал поправлять и сказал с таким видом, как будто это вообще не важно:

— У меня есть вопрос.

— Я вас слушаю.

— Почему вы сказали, что Даррен мне не друг?

— Вы же знаете.

— Я знаю о себе. Я хочу услышать ваши причины. Откуда такие выводы у вас? Вы почти не знакомы, вы разговаривали от силы полчаса.

— Мне хватило, — поморщилась она.

— Это интуиция или ваша особая сила?

Она нахмурилась ещё сильнее и сказала:

— Если вы хотите факты, то подстава с островом — это то, после чего я лично человека выкинула бы пинком из своей жизни навсегда, без малейших сомнений. Друзья себя так не ведут, и никто нормальный себя так не ведёт, это подло. Прощать такое — это как будто признавать, что вы заслужили это свинское отношение и хотите получить его ещё раз. Потому что, если человек сделал это один раз и ему это сошло с рук, он будет делать так ещё. Я не знаю, может, у вас были причины какие-то его прощать, которые именно в тот момент работали, ваше дело. Но сейчас, когда я спросила, вы его слышали вообще? Этот тон: «Я поставил на то, что не вызовешь вообще, даже если будешь умирать, я в тебя верил» — нормально? Это «я в тебя верил» в переводе на человеческий означает «ты предсказуемо протупил, я от тебя большего и не ожидал». В нём высокомерия больше, чем его самого, он уверен, что он не человек, он — организация, он над всеми, он должен мыслить в масштабах не просто страны, а человечества. Он считает себя чуть ли не богом, верховным судьёй и десницей справедливости, имеющей абсолютное право делить людей на годных и негодных, карать и миловать. И вы для него — не сотрудник, не друг, не кто-то, на кого можно рассчитывать и с кем нужно считаться. Вы стихийное бедствие, которое можно использовать, если контролировать и манипулировать, но полагаться нельзя, и доверить что-то серьёзное нельзя, и считаться на равных уж точно нельзя, потому что вы не умеете работать в команде, вы псих-одиночка, верящий в собственную исключительность, который скорее сдохнет из-за неспособности строить партнёрские отношения, признавать ошибки и просить помощи, чем признает, что в мире есть что-то, что ему не по силам.

— Вы тоже так считаете, — полуутвердительно усмехнулся министр, Вера поморщилась:

— Я — нет. Но я познакомилась с вами, когда вам было тридцать, и я знаю о вас только то, что вы соизволили рассказать. А он знает всё. Представьте себя сорокалетнего, на месте серого кардинала, имеющего сотню агентов по всему миру и тихо дёргающего за ниточки марионетку на троне, и тут Барт такой — «привет, у меня есть команда из тридцати лично отобранных психов, они офигенные профессионалы, а сам я взрослый и ответственный лидер, давайте работать на равных».

Министр покачал головой, тихо смеясь, Вера развела руками:

— Вот. Даже если Барту будет тридцать и он изменится...

— Барт никогда не изменится, — фыркнул министр, Вера вздохнула:

— Не меняются только мёртвые. И этими словами вы полностью подтвердили то, что я сказала.

Министр перестал веселиться, но ничего не ответил, Вера молча подождала, потом добавила ещё серьёзнее:

— Вы никогда не будете относиться к Барту как к равному, даже если в тридцать он заведёт новых друзей, которые не будут о нём знать ничего, и составят собственное мнение с нуля, и в их глазах он будет сама надёжность, для вас он будет опасно-гениальным жизнерадостным придурком, который летает под окнами на доске по фану и не может решить вопрос с грёбаной дверной ручкой. Но. Даже зная о нём это всё, вы бы его так подставили с островом, как Даррен подставил вас?

Министр молчал и поправлял упряжь, закончил с Бесом и занялся Вериной лошадью, но там тоже не осталось дел и ему пришлось посмотреть на Веру.

— Вы хотите оставить меня без единственного человека, которому я сейчас доверяю из оденской верхушки?

— Я не хочу, чтобы вас за дурака держали. Особенно если это делает ваш самый доверенный человек, это в сто раз обиднее. И не хочу, чтобы для вас стало сюрпризом, когда он вас разыграет втёмную ещё разок.

Он не ответил. Вера помолчала и добавила:

— Вы можете сохранить ваши с ним отношения такими как есть, просто для себя знать более полную картину, и использовать это в своих собственных целях. Если противник (или хитрожопый союзник) вас недооценивает — это прекрасно, не надо его разубеждать, играйте роль и дальше. А его однажды постигнет сюрприз, и он заплатит за свою слепость и недальновидность.

— И я заплачу, да?

На этот раз она отвела глаза и стала искать себе важное занятие на горизонте, но там ничего не было, кроме сине-фиолетового градиента неба, которое превращало весь мир в иллюзию, как будто они находятся в приватном кабинете виртуальной реальности, в которую не сочли нужным добавить объекты. Теперь министр молча ждал, Вере пришлось ответить:

— Никто не умрёт девственником, жизнь поимеет всех.

— Кто это сказал?

— Музыкант, который перевернул мир музыки, поставив на вершину популярности стиль, который до него был причудой небольшой группы людей со странными вкусами. Он застрелился, написав в прощальной записке, что больше не испытывает кайфа от музыки, а без этого кайфа жить не видит смысла. Оставил жену, маленькую дочь и десяток бессмертных хитов, которых ваши уши не выдержат.

Министр задрал нос и заявил:

— Звучит как вызов. Включайте.

Вера посмотрела на него с ироничной нежностью и прошептала:

— Я, конечно, сказала, что надо поддерживать легенду, но не надо переигрывать, ладно?

Он рассмеялся и сделал вид, что ему стыдно, Вера подняла ладони:

— Я не против, чтобы вы на мне тренировались, но учитывайте, что я — сэнс, а Даррен — нет.

— У него есть сэнсы.

— Тогда постарайтесь устраивать шоу там, где он вас ими не проверит.

— Я подумаю об этом.

«Часы истины» на это заявление никак не отреагировали, но она была уверена, что он сказал это из вежливости, думать об этом он не собирался, и к её советам относился с той же высокомерной ироничной снисходительностью, с которой Даррен относился к нему самому, просто старался этого не показывать.

9.45.2 Приглашение в дом Сун на одну ночь

Министр жестом пригласил её забираться в седло, убедился, что она сидит как надо, прыгнул на своего Беса и они поехали шагом, молча глядя на палатки на горизонте. Вере не нравилось его задумчивое состояние, он погружался в неприятные мысли всё глубже, она это ощущала, поэтому решила вытаскивать.

— Так кто такой орёл Великой Праматери?

Он посмотрел на неё с понимающей улыбочкой, как будто видел насквозь её попытки разогнать тучи позитивом, но ответил с тем же нарочитым оптимизмом:

— Это орёл. Большой. Единственный в своём роде. В цыньянской всемирной истории он часто упоминается, там даже есть рисунки. Во всех легендах он появлялся только над теми местами, которым Великая Праматерь благоволит, и следовательно, защищает. Обычно его видели перед войнами и катаклизмами, но именно то поселение, которое он посещал, выходило из этих катаклизмов без потерь.

— А кто такая Великая Праматерь?

— Это жена старшего сына Золотого Дракона, один из её титулов. По легенде, она взяла под свою руку все народы гор, в горах она же — МаРа. Для справочки, в долине МаРа — жена среднего сына Дракона, дух леса. А дальше на север, в речных поселениях — жена третьего сына, дух воды. Кто кормит, тот и Великая Праматерь, в общем.

— Логично.

Они опять замолчали, министр уплыл в свои мрачные мысли, Вера смотрела на небо, всё отчётливее ощущая в запахе грозу. Посмотрела на министра и сказала:

— Сейчас дождь будет.

— Здесь не бывает дождя, Вера, — печально усмехнулся он, поднимая голову и глядя в неоднородное фиолетово-жемчужное небо, — я его за тридцать лет жизни здесь ни разу... — и в этот момент ему прямо в лоб прилетела крупная капля воды, с такой силой, что он зажмурился и опустил голову, вытер лицо ладонью и посмотрел на руку, приоткрыв рот с таким видом, как будто вот-вот заорёт, что они тут все охренели вконец.

Вера закрыла рот двумя руками и смеялась, потом заметила краем глаза какой-то блик и обернулась — со стороны гор небо светилось электрическим белым на грани голубого, коротко, ярко и часто. На границе ощутимых костями частот появился низкий тяжёлый рокот, как будто по ту сторону неба молодой Шевчук расчехлял гитару и улыбался как Люцифер, который вот-вот рухнет.

«...и представил я — город наводнился вдруг весёлыми людьми...»

Вера опустила руки и запрокинула голову к небу, закрывая глаза и открывая рот, чтобы попробовать этот воздух всем телом — она в жизни не ощущала такой мощи, эта гроза пахла как конец света.

Эта мощь опускалась с неба строго вертикально, как гвоздь, Вера открыла глаза и почти увидела её — миллионы острых жал, коротко и сильно, уже почти. Под это не хотелось попасть, это ощущалось как то, на что лучше смотреть со стороны.

— Поехали быстрее, или будем мокрые насквозь, — она села удобнее и подобрала повод, посмотрела на министра, он выглядел оглушённым настолько, как будто в него с неба пушечное ядро прилетело, а не капля воды.

— Вы сможете ехать быстрее?

— Давайте попробуем, — она понятия не имела, Рональд водил её только шагом. Министр понял это по её взгляду, кивнул:

— Вперёд, я за вами.

Она толкнула лошадь пятками, та с огромной готовностью побежала быстрее — лошади тоже это чуяли, давно, ещё возле оазиса. Страх подгонял их, копыта выбивали ритм, который ускорялся без усилий, пока не вышел на идеальную частоту, поймав резонанс, который вызывал ответ глубоко под землёй и высоко в небе, глухие частые удары копытами и сухой шорох песка, настолько давно не видевшего воды, что уже почти не верит. И глухой рокот воды, постепенно осознающей свою тяжесть, ровно напротив, один на один. И два жалких человека между.

На дорогу впереди упало несколько тяжёлых капель, автоматной очередью выбивая фонтаны песка строго вверх. Лошадь задрожала и дёрнулась в сторону, Вера качнулась в противоположную, пытаясь сохранить равновесие, вцепилась в повод, но его сразу же перехватил министр, взялся как-то по-особому, вернул лошадь на середину дороги и коротко посмотрел на Веру, она поймала его взгляд, на миг увидев в чёрном зеркале отражение белой лошади и фиолетового неба, и себя, она не рассмотрела детали, но уловила сюжет — было триумфально. Она сама не понимала, пока он не увидел.

— «Здесь не бывает дождя», да?

Он улыбнулся нервной улыбкой человека, который проиграл и счастлив, потому что ставил на скучное. Она рассмеялась и отпустила повод, раскинула руки как крылья, опять ощущая этот ветер, упруго надувающий ткань рукавов и прочёсывающий волосы как гребень.

Мимо пронеслись палатки, кругами, рядами, за секунду, она не ощущала эту бешеную скорость, пока они неслись по гладкой пустыне, но здесь она закончилась, появилась дорога, на неё стали выходить люди, смотреть в небо.

Обернувшись, она поняла, что им всё-таки удалось немного обогнать грозу, они проскакали по краю, и сейчас она следовала за ними практически в упор. Впереди была тишина, изредка прерываемая испуганными возгласами, а за спиной стоял шорох, густой и плотный, как будто за ними гналась армия шелестящих сухими панцирями шипастых жуков, которая вот-вот догонит и накроет.

Грохот копыт резко сменился с глухого на звонкий, когда они выехали на мощёную улицу, подкованный галоп было хорошо слышно, так что люди уходили с их дороги, вдалеке уже виднелся дворец Сун. Бегающие люди вдруг замедлились и уставились в небо, все в одну сторону, Вера тоже обернулась и посмотрела — прямо над трактом стояла колонной синяя полоса воды между песком и небом, снизу ей навстречу поднималось облако белого пара, закручиваясь кудрями и растекаясь в стороны.

«...люди под дождём! Как салют встречали гром...»

Молодые тыкали пальцами и звали всех смотреть, старики раздавали подзатыльники и деловито расставляли тазики и снимали крышки с бочек.

Стена воды подходила ближе, в воздухе повис такой странный шорох, сквозь который было ничего не слышно, хотя он вроде бы был не громким. Министр крикнул:

— Давайте быстро, а то ворота закроют! Их принято закрывать в дождь.

— Ого, вы поверили, что будет дождь?! — рассмеялась Вера.

Он тихо выругался и свистнул, от чего её кобыла сорвалась так, как будто это был приказ, министр догнал её и поехал рядом, всё быстрее. Это оказалось невероятно легко, кобыла летела стрелой, при этом держалась ровно, министр её немного обогнал и опять забрал её повод, погнал лошадей ещё быстрее, посвистывая как королевский гонец на рынке в Карне, но Вера почти не слышала — грохот накрыл их, а когда они подъехали к мосту, она увидела его источник — мутная серо-жёлтая вода в канале поднялась до уровня перил и перехлёстывала через мост сверху, грозя смыть его к чёртовой матери вместе с набережной. И здесь их догнал столб воды и накрыл так, что лошади присели и заскользили по доскам моста, их бы растащило в разные стороны, если бы министр не держал обеих лошадей одной рукой, а второй рукой Веру за пояс. Она не понимала, как он сам в седле держится — вода с неба лилась сплошным потоком и смешивалась с водой в канале, течение стремилось их закрутить и прижать к перилам, а потом унести вместе с потоком. Она ничего не видела, пока это всё не прекратилось резко, как будто отсечённое. Тогда она вытерла лицо и осмотрелась, министр стоял на земле и держал лошадей одной рукой, второй колотя в закрытые ворота. Над ними нависал куполом маленький предбанник, который был частью стены дворца Сун и находился между внешними и внутренними воротами, внешние были открыты, а внутренние закрыты.

Вера посмотрела на министра, он перестал колотить в ворота, вытер лицо и усмехнулся, коротко заглядывая Вере в глаза и сразу отводя свои:

— По легенде, во время дождя во дворец просятся духи, спрятаться. Поэтому внешние ворота открывают, а внутренние закрывают, чтобы они как бы и не обиделись, могли укрыться, но и войти не могли, а то мало ли что, духи бывают разные. А вот тут для них обычно оставляют угощение, — он кивнул куда-то вбок, Вера посмотрела туда и увидела в стене фигурную нишу, выложенную мозаикой из кусочков разноцветной плитки, внутри стоял подсвечник со свечой, подставка для ароматических палочек и пустая тарелка. Вера посмотрела на министра, который поймал её взгляд и шутливо пожал плечами: — Сегодня не оставили. Тут никто не был готов к дождю.

Вера рассмеялась и спрыгнула с лошади, сунула руку в сумку и предложила:

— Ну давайте мы оставим.

— Кому? — напряжённо усмехнулся министр, Вера нащупала в сумке персик и торжественно заявила:

— Духам! Или вы думаете, мы здесь одни?

Министр посмотрел на неё с намёком, что она не очень здравомыслящий человек, но она видела, что он напряжён, поэтому улыбнулась ещё безумнее:

— В тарелку надо положить?

— Да.

Она вприпрыжку промаршировала к нише, положила персик в тарелку и танцевальным движением развернулась кругом, раскидывая руки, как будто всё правильно сделала и гордится. Министр смотрел на неё и смеялся, пока она шла обратно к лошади, потом посмотрел на нишу и спросил:

— А куда вы его положили?

— В тарелку, вы же сказали, — Вера обернулась и указала на тарелку, совершенно и несомненно пустую. Посмотрела на министра с подозрением и уточнила: — Это вы забрали?

— Я стоял здесь. Это вы забрали и смеётесь надо мной.

— Зачем это мне?

— А мне зачем?

Они замолчали и перестали улыбаться, внимательно осмотрели друг друга, потом со стороны канала раздался треск, и Вера обернулась, чтобы увидеть, как деревянную часть моста срывает потоком и уносит, переворачивая, а следом плывут ещё какие-то обломки и тряпки, колесо от телеги, ящики и мандарины. Посмотрела на министра и развела руками:

— Если это не вы и не я, значит, мы здесь не одни. Ну, мне не жалко.

Она развязала сумку, достала столько персиков, сколько смогла унести, побежала к нише и красиво выложила на тарелку столько, сколько влезло, а остальные расставила рядом натюрмортом. Опять раскинула руки и объявила в небо:

— Всем персиков за счёт древней богини, которая любит комфорт!

Министр рассмеялся и покачал головой, тяжко вздыхая:

— Вера...

— Ну что?

Он рассмеялся громче и отвернулся, потом повернулся обратно, махнул рукой и промолчал. Подошёл к внешним воротам, стал смотреть на бушующий поток воды, которая поднялась к верхнему краю бортов канала и начала переливаться через резную ограду, смывая песок и сразу же стекая обратно, кирпичи мостовой блестели и переливались фиолетовым на солнце, которое проглядывало откуда-то, где его было не видно, но ему было видно всё.

Вера достала из сумки ещё один персик, разломила пополам, от одной половины откусила, вторую отнесла министру и предложила жестом, он взял, стал молча есть, глядя на воду. Вера смотрела на небо и дышала так глубоко, как только могла, запах дождя почти исчез, взамен появился запах мокрого песка и серого гранита, настолько сильный, как будто она набрала этот песок в ладони и поднесла к лицу, сидя на бордюре бабушкиной клумбы с петуниями.

«Запах детства. Ещё бы совочек и формы для пасок, я бы город построила. С каналами.»

Она его почти видела, с высоты полёта орла Великой Праматери, квадрат на песке, снаружи стена, внутри деревья, дома и драконы, чай пьют, уютненько им.

Ей тоже было уютненько там, в горячих упругих небесах, прозрачных до самого дна, она раскинула руки и вдохнула поглубже, чувствуя, как возносится вместе с горячим воздухом, поднимающимся от гранитных плит...

— Вера!

Она резко открыла глаза и увидела министра, который держал её за плечо и смотрел на её ноги, потом в глаза и опять на ноги. Она тоже посмотрела, ничего особенного не увидела, вопросительно подняла брови, министр шёпотом выругался и отвернулся. Она решила не вникать в проблемы любого рода, опять посмотрела на небо — дождь почти кончился, в воздухе парила невесомая водяная дымка, которая как будто не могла понять, ей вверх или вниз, сквозь неё было видно только два ближайших дома по ту сторону канала, там суетились, гремели бочками, весело лаяли собаки, и только дети никуда не спешили, а лежали на крышах, раскинув руки. Потом один ребёнок резко сел и завопил, указывая пальцем куда-то в небо, через время завопили другие, потом ещё кто-то. Вера вышла из-под навеса ворот, посмотрела туда, куда он указывал, и увидела именно то, что ожидала — радугу, тройную.

Жестом подозвав министра, чтобы он тоже увидел, она достала телефон, сделала несколько фотографий радуги, стены дворца, канала и домов, потом увидела запущенный аудиоплеер и улыбнулась как псих:

— Ща будет песня. Я не могу её не включить.

Она нашла песню, увеличила громкость до максимума и вошла обратно в пространство между воротами, где каменные стены и пол вместе с аркой потолка формировали абсолютно театральное звучание, нашла самое лучшее место и запела вместе с Шевчуком, тем самым фамильным голосом, которым молодой Владимир Зорин сотрясал всё студенческое общежитие так мощно, что Верина будущая мама пришла его бить с известным результатом.

Когда песня закончилась, у неё голова кружилась от всеобщей офигенности этой вселенной, и она просто включила ещё раз, но петь не стала, просто улыбалась и смотрела на министра, пришибленного и размазанного всеми в мире новостями этого феерического дня. Вера посмотрела на него и рассмеялась, протягивая руки:

— Потанцуем?

— Вера, чёрт... Что вы творите вообще, что?!

— Хотите персик?

— Да!

Она протанцевала к нише, взяла персик и протянула:

— Духи не жадные.

Министр разломил его пополам и половину вернул ей, она откусила, закрыла глаза и прошептала:

— О, боже, да! Идеально. Чё ж я такая пьяная, мы не пили ничего! Как?!

Министр смотрел на неё и смеялся, песня закончилась, Вера включила её ещё раз, с восторгом качая головой и шепча:

— Офигенный фестиваль, просто, блин, охренительный! Грязища, трэш, угар и «ДДТ», идеально!

За спиной заскрипели ворота, министр бросил на них короткий взгляд и сделал непроницаемое официальное лицо, и Вера только тогда поняла, что до этого момента он улыбался дольше, чем за всё остальное время их знакомства вместе взятое, она потрясающе быстро к этому привыкла, поэтому возвращение к официальному лицу её обдало холодом до глубины души. Она тоже попыталась что-то сделать с лицом и позой, чтобы не выглядеть как пьяная сумасшедшая, выключила музыку, обернулась и увидела в проёме ворот целую делегацию, во главе которой стоял очень старый мужчина в огромной шляпе и жёлтом костюме, вышитом богаче, чем свадебный костюм министра. Прямо перед собой старик держал за оба плеча перепуганного юного джентльмена, который держал двумя руками глубокую тарелку с фруктами и дымящимися ароматическими палочками. Всё это счастье старик протянул ей и звучным голосом предложил:

— Отведайте угощения семьи Сун, госпожа Радуга, и разделите с нами кров этой ночью, нам будет приятно вас приютить сегодня.

— Спасибо, — осторожно кивнула Вера, скашивая глаза на министра, он еле заметно дёрнул уголками губ и ещё более микроскопически приподнял плечи, как будто говоря, что знает и понимает в этой ситуации не больше неё, потом указал взглядом на пацана с тарелкой, которого подталкивали к Вере всё настойчивее, она посмотрела на него, он выглядел так, как будто тоже мало что понимает и уже жалеет, что в это ввязался. Старик подтолкнул его ещё раз, пацан подошёл и молча остановился перед Верой, она присела, чтобы он не задирал голову, улыбнулась ему и сказала шёпотом:

— Ну, рассказывай.

Мальчик вздохнул так тяжко, как будто прожил жизнь и уже устал от этого мира, нахмурился и ответил ещё тише:

— Скажи им, что ты завтра уедешь. Они боятся.

— Я уеду завтра, — громко сказала она и спросила шёпотом: — А ты не боишься?

— Нет, я не боюсь ничего.

— И птица тебя не напугала?

— Нет, я не испугался, можешь летать.

— Спасибо.

— Ты правда Радуга?

— Так переводится моё имя. А твоё?

— Сю Э, когда я родился, шёл снег, это бывает раз в сто лет.

— Ого, круто.

Мальчик в первый раз улыбнулся, немного расслабился и указал глазами на тарелку:

— Ты должна что-то съесть, а то мне влетит.

— Что ты порекомендуешь? — она напоказ потёрла руки, осматривая содержимое тарелки — три вида винограда, абрикосы и яблоки. Мальчик сказал без сомнений:

— Абрикосы самые вкусные. Виноград не ешь, он с косточками.

— Так и сделаю, — она взяла один, прижала к носу и глубоко вдохнула — пахло ароматическими палочками, инжиром и миндалём, и немного булкой с маком, аппетит это вызывало зверский, так что она откусила с удовольствием, после чего выдохнула вся делегация.

Мальчик обернулся к старику, тот жестом показал закругляться и идти в дом, его свита расступилась в стороны, формируя живой коридор, все застыли в полупоклоне, Вера посмотрела на мальчика и шёпотом спросила:

— Что надо делать?

— Мы сейчас пойдём в храм, там надо будет что-то поделать, потом с бабушкой надо пить чай и смотреть как эти танцуют, как их... забыл. Потом всё, спать. Ты всё равно не уедешь, все мосты сломались. Пойдём, — он перехватил тарелку поудобнее, придержав её снизу коленом, было видно, что он устал уже её таскать. Вера предложила:

— Хочешь, я понесу?

— Нет, нельзя.

— Я не спрашивала, можно ли это, я спросила, хочешь ли ты.

Он посмотрел на неё коротким шкодным взглядом, на миг становясь ребёнком, потом обратно нахмурился и сказал:

— Мне не тяжело. Иди за мной.

«В них это генетически вшито, что ли? Драконёнок.»

Мальчик пошёл по живому коридору, Вера пошла за ним, узнавая в склонившихся людях всю семью Сун, кроме Бэй Ви, её не было. Джен Джи улыбался подозрительно хитро, как только она прошла мимо него, он выпрямился и побежал к министру, Вера не оборачивалась, но слышала, как там раздались тихие голоса и шум драки, на них тут же зашикали в десяток старых мудрых голосов и посоветовали проваливать к чёрту, если не умеют вести себя прилично. Министр и Джен Джи хором шёпотом извинились и прекратили, Джен Джи ушёл с лошадьми, министр догнал Веру и пошёл рядом, она тихо спросила:

— Зачем нам мосты, если мы телепортом?

Он так же тихо ответил:

— Это символические мосты. Если хозяева очень просят, нельзя отказываться от ночёвки.

— А если хозяева очень просят завтра уехать?

— Значит, им политически невыгодно приглашать вас в дом.

— И что тогда это всё значит?

— Насколько я понимаю цыньянские традиции... а я их понимаю очень плохо, но тем не менее... это похоже на ритуал приглашения в дом доброго духа.

— Ага, то есть, я уже добрая?

— Если вы приняли еду, то да.

— Ага. Буду знать.

— Вера, цыньянские правила приличия для женщин очень просты: не знаете, что делать — не делайте ничего, всё сделают за вас. И второе главное правило: дают — берите, и никогда не отказывайте, когда вас просят остаться. Если отказываете, то по крайней мере постарайтесь сделать вид, что вам очень приятно быть здесь, но вы вынуждены уйти по не зависящим от вас причинам. И всё, вас будут считать очень воспитанной.

— Понятно. Спасибо.

— Обращайтесь. Все мои жалкие познания в вашем распоряжении.

Она посмотрела на него с улыбкой, но увидела каменное лицо и отвернулась — ей приятнее было представлять его лицо таким, каким оно ей нравилось, чем смотреть на эту непроницаемую стену. И в следующую секунду он взял её за руку, как будто что-то понял.

Вся делегация за спиной это видела, каждый выразил своё отношение вздохами разной степени недовольности, но ни слова никто не сказал.

***

9.45.3 Почему министр такой седой

Всё прошло именно так, как обещал юный джентльмен — они пошли в храм и что-то поделали, что мало кто понимал, от Веры ничего не требовалось, так что она просто стояла за спиной Сю Э и пыталась не заржать не к месту и не начать танцевать под музыку в голове. Суровый дед в огромной шляпе бубнил что-то на старославянском (по крайней мере, Вера его так слышала), но общий смысл его речи прошёл мимо её понимания. Потом их повели в парк клёнов (на этот раз Вера увидела двери издалека), там накормили фруктами ещё раз и напоили чаем, который разливала бабушка Сун лично, вот это было приятно. Потом их пригласили в одну из беседок в Парке Воды, она была очень большая, когда они с министром проходили мимо неё в прошлый раз, там заседал Джен Джи и ещё кто-то из семьи. Сейчас в ней собралась вся семья, кроме Бэй Ви, Веру и министра посадили на лучшие места, перед ними выступили ги-син, показав танец с веерами, две песни и чайную церемонию в четыре руки, было красиво, Вера даже подумала, что к этому легко привыкнуть, и что она бы завела себе парочку таких же, если бы не предрассудки по поводу их эротических услуг.

Девушки работали как парные гимнасты в цирке, которые легко становятся друг на друга и подбрасывают друг друга в воздух, она представить боялась, сколько сотен часов тренировок требуется для достижения такой синхронности хореографии и слаженности технических действий. Собственно чай на фоне их выступления потерялся, а как только хозяин дома сделал первый глоток, ги-син поклонились и ушли, рабочее место за ними убирали служанки.

Как только чайный столик и лишние подушки унесли, все стали пить чай и разговаривать о том, как прекрасен дождь, вспоминали прошлые дожди, старший мужчина в отставке помнил три, его жена — только два, для остальных это был первый дождь в их жизни, и первая радуга, они выглядели действительно счастливыми.

Когда их отпустили спать, к Вере подошла мама Джен Джи и на ушко сказала, что Бэй Ви очень извиняется за то, что не смогла прийти, она плохо себя чувствует, но она видела дождь и радугу из окна, и очень счастлива. Ещё Бэй Ви просила разрешения навестить Веру сегодня вечером, чтобы извиниться лично, Вера с радостью согласилась и заодно уточнила, как принимать такую гостью, мама Джен Джи сказала, что чая будет достаточно, его уже доставили в их с министром дом, и ванну для них нагрели, не извольте беспокоиться, наслаждайтесь сегодня нашим гостеприимством. Вера поблагодарила и намекнула, что на завтра у неё назначены встречи с важными людьми, как и на сегодня, но если один день её отсутствия в Оденсе все смогут с трудом пережить, то два — точно нет, так что она обязана там быть, очень жаль покидать прекрасный дом Сун, но иначе никак. Мама Джен Джи осталась довольна, министр гордился так очевидно, как будто на каменной стене его лица было написано красной краской: «Это я её призвал».

В гостевом доме Вера сразу нырнула в купальную бочку с головой, и только потом подумала, что их здесь двое, а бочка одна. Министр в ответ на её виноватый взгляд сказал, что они примут Бэй Ви и пойдут телепортом в Оденс, визиты вежливости занимают максимум полчаса, он сможет их пережить в том же костюме, в котором таскал лошадей по каналу. Прозвучало так себе.

Для Веры приготовили такой же костюм, как тот, что уже на ней был. Она успела одеться и заплести косу, найти чай в чайной комнате и даже налить по чашке себе и министру, когда услышала громкий и частый стук в дверь. Звучало подозрительно, она посмотрела на министра, он молча встал и пошёл открывать, она выглянула за ним, но выходить не стала. В дверях стоял Джен Джи, мокрый от пота, стучал зубами и шёпотом умолял:

— Пригласи меня на чай.

Министр вальяжно сложил руки на груди и подпёр плечом косяк, перегораживая вход:

— Что-то случилось, мой дорогой друг?

— Быстрее, Шен! — он попытался протиснуться внутрь, но министр без усилий его остановил и мурлыкнул:

— Ты куда-то торопишься?

— Козёл... — Джен Джи схватился за голову и повернулся к Вере: — Госпожа святая, срочно, пригласи, ты тут единственная, у кого есть чуть-чуть сочувствия к убогим!

— Я тебя приглашаю на чай, садись, — она отошла с его пути, и правильно сделала, потому что он прощемился мимо министра и метнулся к дальней подушке, сиганув через стол и впечатавшись в стену, мигом привёл костюм в порядок и сел ровно, красный, лохматый, потный и с мордой кирпичом. Вера красиво села напротив и поставила перед ним чашку, медленно нацедила полную и протянула: — Приятненького. Поправить тебе волосы?

— Чёрт, — он достал из рукава гребень и причесал большую часть волос, оставив один гордый торжественный торчун на макушке, Вера решила, что пусть так и будет, это снимало напряжение.

— Ещё чайку?

— Да, — он залпом выпил всё и протянул Вере пустую чашку, она налила ещё, и в этот момент в дверь опять постучали, очень тихо. Министр указал на дверь Вере, а сам сел по-турецки на её место напротив Джен Джи и взял её чашку, демонстративно сделал глоток, глядя Джен Джи в глаза с видом человека, который выиграл эту жизнь целиком, включая бонус-уровни, в отличие от кое-кого. Джен демонстративно сел по-японски и задрал нос.

Вера пошла к двери, открыла и кивнула Бэй Ви заходить, та отпустила толпу слуг и вошла, Вера закрыла дверь и пошла следом, и как раз успела увидеть, как Бэй Ви застывает в дверях и медленно цепенеет от ужаса, наклоняя голову и шепча дрожащим голосом:

— Мой господин... Вы здесь?

Вера радостно обняла её за плечи и подтолкнула внутрь, усадила на подушку рядом с мужем и объявила:

— Я его пригласила, да. Чая много просто. А что?

Бэй Ви замерла как изваяние, не двигая даже глазами и не дыша. Вера села рядом с министром, пихнув его бедром, чтобы подвинулся, он шутливо изобразил возмущение и отполз на полмиллиметра, а как только Вера уселась удобно, подполз обратно и пристроил своё колено поверх её колена. Она посмотрела на это колено, потом в бессовестные глаза министра, не увидела там ничего, кроме придурковатого желания потроллить друга, который точно так не сможет, и сказала шёпотом:

— Сейчас укушу.

Министр изобразил смиренную жертвенность и подставил шею, отодвинув воротник кимоно. Вера посидела неподвижно в абсолютной тишине пару долгих секунд, потом резко дёрнулась к нему, скаля зубы и рыча. Министр дёрнулся от неё с не на шутку возмущённым видом:

— Я пошутил!

Она села на место и шёпотом предупредила:

— Вы дошутитесь.

— Я осознал, — поднял ладони министр, с опасливым видом возвращаясь обратно и укладывая своё колено поверх Вериного чуть-чуть более осторожно. Она посмотрела на него, он смотрел ровно перед собой, с лицом человека, который знает, что охренел, но надеется на лучшее, потому что он миленький и ему всё простят, но это не точно, поэтому ему чуть-чуть ссыкотно.

Краем глаза заметив, что Джен Джи перестал быть малиновым и начал чуть-чуть улыбаться, Вера посмотрела на него и предложила:

— Ещё чайку?

— Да, спасибо, — он потянулся к чашке, промазал и опрокинул её, попытался словить, но опять промазал, Вера пожелала ему удачи, и он наконец-то поймал. Протянул её Вере, она налила, посмотрела на Бэй Ви:

— Ты будешь?

Бэй Ви молчала и не дышала, Вера пожелала удачи ей тоже, сама взяла новую чашку, налила и поставила перед ней, Бэй Ви взяла, чуть склонила голову и сделала вид, что пьёт, поставила чашку на стол и еле слышно прошептала:

— Спасибо за всё, мне пора. Извините, — и начала вставать. Вера выпрямилась и тоном начальницы отдела поинтересовалась:

— Бэй Ви, дорогая, какие-то проблемы? — Бэй Ви шокированно приоткрыла рот и даже нашла в себе смелость поднять глаза, чтобы посмотреть на Веру, как будто сомневалась, она ли это всё ещё. Вера оскалилась как вампир, готовый покусать кого угодно: — У тебя конфликты с мужем?

— Нет, — перепуганно прошептала Бэй Ви, как будто боялась, что Вера в этом случае в такого негодного мужа без объявления войны вцепится зубами. Вера прикинулась, что именно так дела и обстоят:

— Так если есть конфликты, их надо разруливать.

— У нас нет конфликтов...

— Радость моя, без проблем, только скажи — я его выгоню.

— Не надо.

— Скажи мне прямо, вот вообще не стесняясь: «Я его видеть не хочу!»

— Хочу!

— «Я его вообще не люблю!»

— Люблю!

— Ну так пей чай тогда, если любишь! Никуда тебе не пора!

Бэй Ви замерла, раскрывая глаза всё шире и выдыхая медленный беззвучный ах, Вера посмотрела на Джен Джи, он улыбался как дебил и ничего предпринимать не собирался. Она развела руками и улыбнулась как псих:

— Один-один, мой любимый счёт. Выпьем за это, — подняла чашку и выпила. Министр отсалютовал своей Джен Джи, но тот не пошевелился, Бэй Ви осторожно взяла свою чашку, выпила до дна и поклонилась:

— Спасибо за всё, до свидания. Извините, — встала и вышла за дверь, закрыв её за собой. Вера помахала двери ручкой:

— Приходи ещё!

Джен Джи медленно взял свою чашку, выпил и поставил. Посмотрел на министра, как будто чего-то ждал, министр сказал с улыбочкой, сочетающей все боли мира и безграничное принятие:

— Ты спрашивал, почему я такой седой? Вот поэтому.

Джен Джи схватился одной рукой за голову, второй рукой за сердце, уткнулся лбом в стол и замер. Министр достал амулет, провернул, рядом с ним появился Док, осмотрел картину и вздохнул:

— Ну рассказывайте, что тут у вас случилось опять?

Вера жизнерадостно объявила:

— Джен влюбился в жену!

— Это же вчера было?

— А сегодня он узнал, что она его тоже любит. Я это спровоцировала, теперь они оба хотят меня убить.

— Храни тебя боже, святая Вера, с твоими методами, — тихо рассмеялся Док, с кряхтением присаживаясь рядом с Джен Джи и уходя в транс, почти сразу вышел и сказал: — Да в порядке он, он молодой здоровый лоб! Я тут ничем помочь не могу, любовь не лечится. И девчонка в порядке. Нервничает только. Ей дать что-нибудь?

— В смысле? — Вера проследила за его жестом, которым он указал куда-то в стену, когда говорил о девчонке, Джен Джи резко пришёл в себя и прошептал:

— Она здесь?

Док так же шёпотом ответил:

— Она за дверью.

Джен Джи опять схватился за голову, Вера вскочила, министр попытался поймать её за одежду, но она успела её отдёрнуть, раскинула руки и объявила:

— А давайте мы втроём вспомним про какие-нибудь очень важные и срочные дела! А через часик вернёмся и никто не узнает, что мы вообще уходили. А Джен пока жене чайку отнесёт, — министр опять попытался поймать её, она уклонилась и поскакала к двери, отодвинула её и выглянула, жизнерадостно предложила сидящей на полу Бэй Ви: — Чай будешь? Конечно, будешь!

Развернулась на одной ноге и проскакала к Джен Джи, который смотрел перед собой расфокусированным взглядом и качался, наклонилась и заглянула ему в глаза, показывая пальцами «V»:

— Джен? Сколько пальцев видишь?

Он сфокусировал глаза на её пальцах, медленно поднял к лицу и прошептал:

— Иди ты к чёртовой матери, неадекватная.

Министр пнул его в колено и шепнул:

— Фильтруй базар.

Джен Джи перевёл взгляд на него:

— И ты иди.

Док развёл руками, медленно кивая:

— И я пойду, — взял за плечи Веру и министра и телепортировал их к себе в кабинет. Сказал: — У меня там пациент, я пойду. Если что, зовите.

Министр отпустил его, закрыл за ним дверь, посмотрел на Веру долгим многозначительным взглядом. Она улыбнулась как самый удачливый в мире злодей и поинтересовалась:

— Нам теперь в доме Сун будут не рады?

Министр фыркнул:

— Мы туда дождь принесли, они нам теперь будут всегда рады, даже если мы на их главной площади голыми спляшем, они сделают вид, что не заметили, и пригласят ещё раз.

Она расслабилась, задумчиво заулыбалась, представляя, что там сейчас происходит в их маленьком гостевом домике, на всякий случай пожелала удачи обоим, и домику, и министру за компанию, и Доку, раз пришёл. Потом заметила, что министр выглядит злым, посмотрела на него удивлённо, он вздохнул и отвернулся, повернулся обратно и заявил:

— Чёрт, Вера!

— Что?

— Зависть! Бесит.

Она сочувственно шмыгнула носом:

— Чем вам помочь?

— Не знаю!

— Целительные обнимашки?

— Нет.

Она в шоке опустила уже протянутые руки, он замер в коротком страхе, как будто понял, какую чудовищную вещь сказал, и посмотрел на Веру, пытаясь на её лице увидеть то, чего боялся, но не увидел и расслабился, так очевидно, что Вера начала нервно смеяться от этого. Он тоже мрачно усмехнулся и признался дико смущённым шёпотом:

— Боюсь, вам не понравится.

— Почему?

— Я сейчас схожу в душ и объясню.

— А может, в ванну? У меня остались мешки с цветами.

Он уже открыл рот, чтобы отказаться, потом что-то вспомнил и прикусил губу, пряча улыбку, понял, что спалился и опять стал смеяться. Она довольно кивнула:

— Да, в ванну. Пойдём, — сама взяла его под руку, он покачал головой, тихо смеясь, как будто уже нарушил всё в этой жизни, так что спасать давно нечего, достал амулет и телепортировал их.

***

9.45.4 Особенности анатомии детей Дракона

Они появились в гостиной министра во дворце, он сразу же пошёл в спальню, чем-то там загремел, она пошла за ним и увидела, как он вытаскивает из шкафа большую заколоченную коробку, лихо срывает крышку и вываливает содержимое горой на кровать. Вера сначала не поняла, что это, потом подошла и рассмотрела — перчатки, несколько десятков пар, всех цветов и фасонов, от кружевных до кожаных. Убрав коробку обратно в шкаф и закрыв дверь пинком, министр махнул Вере рукой на эту гору и заявил:

— Я планировал дарить по паре в день, но... Делайте что хотите! Вообще! А я пойду ванну набирать.

Она проводила его глазами до двери ванной, которую он отчётливо закрыл за собой на крючок, удобно растянулась на кровати и стала раскладывать перчатки по парам, любуясь, играясь и прислушиваясь. Судя по звукам, министр принимал душ, яростно. Потом душ выключился, остался шум двух кранов ванной, босые шаги министра прошлёпали к двери, он откинул крючок, выглянул и смущённо сказал:

— Я халат забыл.

Вера провела очень заинтересованным взглядом от его мокрой макушки до скрытых дверью пяток, с таким видом, как будто никакой двери там не было, изобразила озарение, взяла алую перчатку и изящным жестом предложила ему, как визитку модельного агентства. Он фыркнул и попытался пристыдить её взглядом:

— Вера!

Она изобразила ещё более неприличное озарение, прикоснулась перчаткой к виску, закатила глаза, как будто сама недоумевала, как могла так опростоволоситься, бросила алую перчатку по высокой дуге за спину, улыбнулась окончательно развратно и протянула ему перчатку подлиннее.

Он зажмурился, закрыл дверь и постучался в неё лбом, Вера перевернулась на спину и хохотала, пока он опять не открыл дверь. Она тут же заинтересованно подняла голову, но увидела министра с полотенцем на бёдрах, разочарованно вздохнула и легла обратно.

Он прошёл к шкафу, стал в нём копаться, она перевернулась на бок, чтобы хорошо его видеть, стала любоваться всеми без исключения местами, он заметил и попытался изобразить возмущение:

— Так сложно было принести халат?

— Зачем он вам? Кто вообще купается одетым? Вы правда думаете, что я увижу что-то новое?

— Да!

Она рывком села и сложила руки на коленях:

— Вот теперь я окончательно заинтригована. Как думаете, в схватке между каратистом и дзюдоистом полотенце проиграет на какой секунде?

Он изо всех сил изображал суровое возмущение, посмотрел на Веру и сказал:

— А может, с вас начнём?

— Отличный план! — она встала и рванула полы халата в стороны драматичным движением, от которого министр отпустил своё полотенце и схватился двумя руками за её халат, с натужным возмущением вопя:

— Вера, это не смешно!

— Почему вы тогда смеётесь?

Он стал смеяться ещё сильнее, но халат на ней запахнул понадёжнее, изображая недовольство:

— У вас вообще стыда нет?

— А почему я должна стыдиться своего тела? Оно не ворованное.

Он перестал придуриваться и спросил без улыбки:

— Серьёзно?

— Абсолютно. Вот уж чего-чего, а своего тела я не стеснялась никогда в жизни. У меня есть зеркало, у меня есть глаза, я могу себя трезво оценить и принять тот факт, что я выгляжу офигенно, мало кто так выглядит. Я понимаю, что это не моя заслуга, а всего лишь победа в генетической лотерее, но я также понимаю, что это не просто какая-то там победа, это грёбаный джек-пот, какого фига я должна это скрывать? Единственное, что меня останавливает от идеи зарабатывать на демонстрации этого тела, это тот факт, что это временная работа, и она нефигово так калечит психику, поэтому я вписываюсь в проекты с позированием исключительно из любви к искусству, и денег за это не беру. Я делаю это с удовольствием, а когда предложений от творцов нет, я просто так дома голая танцую, радую мальчика с биноклем из дома напротив, мне не жалко. А что?

Министр смотрел на неё молча, держа за полы халата, как за кимоно перед броском, она смотрела в его глаза и слушала, как с него медленно сползает полотенце. Полотенце упало, Вера улыбнулась с восторгом:

— По-моему, я освоила телекинез!

Он развернул её к себе спиной и наклонился за полотенцем, она пропела в потолок:

— Мне можно оборачиваться или вы ещё стесняетесь?

Он не ответил, она дотянулась до отвергнутой алой перчатки и медленно надела её на руку, полюбовалась глянцевым блеском ткани и чёрным кружевом по краю, услышала, как министр за спиной закрыл шкаф, но ничего не сказала. Потом почувствовала, как он подошёл ближе, посмотрел поверх её плеча на разложенные по всей кровати перчатки и спросил:

— Нравится?

— Офигенно. Мсье знает толк. Я начинаю понимать фетишистов.

— Знаете, как ваш мыслеслов переводит это слово на ридийский?

— Впечатлите меня.

— «Любители эротического волшебства».

— В Ридии понимают жизнь, видимо.

— Видимо. Не тем образованием я там в своё время занимался, видимо, — с сарказмом вздохнул министр.

— Ещё не вечер.

Он фыркнул и отвернулся, опять стал копаться в шкафу, Вера хихикала и выбирала следующую перчатку, нашла самую тонкую и самую розовую, из абсолютно детского паутинчатого кружева, надела на вторую руку и подняла обе руки через стороны вверх, полуоборачиваясь и интересуясь:

— Ну что, счастье робко стучится или открывает дверь с ноги?

Министр не ответил, но она чувствовала, что он на неё смотрит, поправляла розовую перчатку красной, гладила кружево, натягивала плотнее, переплетала пальцы, сама собой любуясь и балдея от нарастающего за спиной смущения и возмущения. Она умела чувствовать эти взгляды кожей, и всегда точно знала, стоит ли мальчик из дома напротив у окна со своим биноклем. Когда он был там, её посещало вдохновение, а мальчик даже не был драконом. А министр был.

Она очень ярко ощутила эту мощь в доме Сун, когда драконов был полный дворец, они напитывали этот дворец своим пламенем, выжигая всё плохое, как яркое солнце, попадающее в окна квартиры, выжаривает из самого воздуха всякую невидимую гадость, оставляя только свежесть и тепло. Стоя к министру спиной, она незаметно отрешилась от зрения, начав ощущать остальными чувствами намного острее и больше, и поняла, что в этой комнате и вообще во дворце Георга министр не был довольно давно — здесь всё ментально отсырело и покрылось плесенью, даже в этой комнате, и сейчас эта плесень иссыхала и осыпалась, оставляя древний камень стен сухим и чистым, готовым к новой жизни.

Это погружение её так загипнотизировало, что она двигалась всё медленнее, пока не застыла изваянием, а потом резко пришла в себя, когда министр сорвался с места и побежал в ванную, шипя ругательства. Там шумела вода, не просто из двух кранов, а водопадом, министр распахнул дверь, и Вера увидела этот водопад — он переливался через край ванны и растекался по полу.

Министр выключил воду, открыл слив и обернулся, глядя на Веру и тихо смеясь, она тоже улыбнулась, он сел на бортик и развёл руками:

— Вера! Женщина-потоп!

— Я здесь при чём?! Это вы воду включили и забыли!

Он махнул рукой и встал, опять закрыл слив, обернулся и показал Вере мокрый рукав белого нижнего кимоно:

— Это зимний комплект, он не будет прозрачным.

— Лишь бы вам нравилось, — фыркнула она, — я бы не расстроилась.

Она сняла кружевную перчатку и бросила на край кровати подальше, взяла другую, тоже светлую, но поплотнее, надела, полюбовалась. Поймала взгляд министра, который стоял в дверном проёме и смотрел на это всё как на что-то очень странное и не предвещающее ничего хорошего, спросил без улыбки:

— Что вы собираетесь с ними делать?

— А что бы вам хотелось? — она перевела взгляд с перчатки на министра, медленный и оценивающий, особо задержала внимание на шее, улыбнулась шире и спросила, как тайну: — О чём вы думали, когда выбирали их?

Министр отвёл глаза и схватился за то место на шее рефлекторным движением, как будто его туда ужалили. Это уже не было весело, так что Вера подняла руки ироничным сдающимся жестом и сказала без капли подвоха:

— Ладно, всё! Я перестала издеваться и сделалась вся приличная. Помою вам всё, что вы оставите без одежды, тщательно, так что выбирайте купальный костюм осторожно и предельно осознанно.

— Помоете? — неверяще фыркнул он.

— Да. Я люблю всех мыть. И умею. Я справлюсь. Однажды я мыла слона, да-да! Заплатила за это кучу денег. Милка сказала, лучше бы я её помыла, она бы дешевле взяла. Вот вы, например, мыли слона?

— Нет.

— Очень зря! Помойте как-нибудь, вам понравится.

Он смотрел на неё молча, как будто всерьёз оценивал её предложение, она не дождалась реакции и указала на ванну за его спиной:

— Туда нужно бросить мешок цветов и засечь двадцать минут.

— Делайте, — он щедрым жестом указал ей на ванну и вышел оттуда, как будто не хотел иметь ни малейшего отношения ко всему этому безобразию. Вера проскакала туда вприпрыжку, сделала всё правильно, поставила таймер, немного прихорошилась и вернулась в спальню, где министр сидел на краю кровати и задумчиво перебирал перчатки, плюхнулась рядом и изобразила прилежную ученицу:

— Рассказывайте.

Министр посмотрел на неё и отвёл глаза, потом посмотрел опять и осторожно уточнил:

— Что?

— То, что вы обещали. Вы же сказали, что сходите в душ и объясните. Я вас слушаю.

Он выглядел так, как будто до последнего надеялся, что она забудет, попытался изобразить Барта и попросил:

— А можно не надо?

— Нельзя! Вы обещали. Если изначально не собирались рассказывать, то нечего было обещать. А теперь мне интересно. Что это за такая офигенная причина, из-за которой стоит отказываться от целительных обнимашек? Я лично не знаю таких причин, но готова расширить границы своей осведомлённости.

— Вы правда не поняли?

— Я мыслей не читаю, и отчётов мне никто не носит. Но, если вы не хотите рассказывать, я могу спросить у Кайрис. Да?

Он поморщился так, как будто тема ему ужасно не нравится, но не по какой-то серьёзной причине, а по очень несерьёзной, и именно это его и смущает. Вера внимательно следила за его реакцией, готовая отступить, если станет невесело, но пока что было весело, просто министр этого веселья стеснялся. Вера прикидывалась тупой изо всех сил:

— Это что-то страшное, что мне Кайрис не расскажет?

— Не надо спрашивать об этом Кайрис, — осторожно сказал он, — у неё и так море поводов для стёба надо мной.

— Тогда рассказывайте сами.

— Хорошо. Вы меня вынудили! — он грозно указал на неё пальцем, как будто она должна устыдиться, она улыбнулась во весь рот:

— Какой я ужасный человек. Я вас слушаю.

— Короче, — он медленно глубоко вдохнул и стал рассказывать тоном скучной лекции, с глубоко зарытым сарказмом: — Я вам уже говорил, и вы сами замечали, наверное, что благородные цыньянцы отличаются от простолюдинов. Так вот, от карнцев они тоже сильно отличаются, и от северцев, и от всех остальных людей. Не только внешностью, у них множество физических отличий, которых внешне не видно. У них очень тонкие и лёгкие кости, и гораздо более хрупкие, чем у остальных людей. Из-за этого они ощутимо меньше весят, если взять двух бойцов примерно одинакового телосложения, с одним размером одежды и одинаковым процентом жировой и мышечной ткани, то цыньянец будет легче карнца процентов на десять, а северца — на пятнадцать, иногда даже на двадцать. У всех детей Дракона идеальный музыкальный слух, там человек без слуха хуже инвалида, если такой родится, ему придётся скрывать это всю жизнь, или его будут считать больным. Ещё у них очень тонкая кожа, очень светлая и немного даже прозрачная, из-за этого они плохо переносят солнце, у них сразу ожоги, именно поэтому они носят такую одежду, шляпы и зонты, это всё от солнца. У цыньянских мужчин практически не растёт борода, а то, что растёт, появляется сильно после двадцати. Если вы обращали внимание, в театре, когда хотят изобразить мужчину в возрасте, ему рисуют усы, тонкие такие две полоски, а старикам рисуют ещё и на подбородке три, иногда приклеивают тонкую прядь волос и актёр её вот так всё время гладит, — он показал движение, которое она действительно видела мельком на сцене. — Старики действительно так делают, когда хотят подчеркнуть свой возраст, потому что у благородных цыньянцев, чтобы отрастить эти три волосины, нужно действительно жизнь прожить. Ещё они практически не потеют, у них вообще серьёзные проблемы с терморегуляцией, они и жару, и холод переносят очень плохо. У них есть целый раздел медицины на тему «баланс тепла и холода», там врачей серьёзно учат определять, жарко или холодно пациенту, расставлять по системе вокруг кровати жаровни с углями и миски с водой, чтобы благородное тело спало в комфорте. И даже если они потеют, от серьёзных нагрузок на тренировке, например, они практически не пахнут, даже если не мылись несколько дней, им достаточно лицо платком промокнуть и всё, они чистые.

Он замолчал, она продолжала на него внимательно смотреть большими доверчивыми глазами, он бросил на неё короткий недовольный взгляд, опять стал перекладывать перчатки, Вера протянула:

— И?

— И, к сожалению или к счастью, лично я это всё от своих цыньянских предков не унаследовал.

Он сидел ровно и смотрел в пространство с наигранно скорбным лицом, Вера протянула шёпотом:

— И?

— И всё.

Она продолжила молчать и ждать страшной тайны и срыва покровов, министр посмотрел на неё с намёком, что шутка затянулась и пора бы уже начинать вести себя нормально, она развела руками и заявила:

— Я думаю, к счастью. Ну их нафиг, такие проблемы.

— От некоторых таких «проблем» я бы не отказался. Особенно от последней.

— Не замечала, если честно.

— Потому что я делаю всё для того, чтобы этого никто не замечал.

— Ну и отлично. Продолжайте. Могу даже помочь. Могу даже сейчас.

9.45.5 Бумажный кораблик

Он посмотрел на неё с шутливым возмущением, как будто выложил ей беду всей жизни, а она её обесценила, потом перестал дурачиться и сказал серьёзно:

— Да нет, это не большая проблема, на самом деле. Я не один такой, в императорскую династию это проклятие императрица Ю привезла с севера, об этом во всех учебниках по медицине есть глава, как её потомки с этим мучались и изобретали разные средства, чтобы это скрыть. После войны её потомков в империи почти не осталось, так что по ту сторону границы все драконы как драконы, парят в небесах, пахнут облаками. Называют карнских цыньянцев вонючими предателями, детьми вонючих потомков трусливого предателя Ву, который наплевал на чистоту крови ради женщины и справедливо за это поплатился. Никак не определятся, то ли он трус и женился на отвратительной северной великанше потому, что боялся воевать с её народом, то ли он дурак и влюбился в негодную женщину, пожертвовав ради брака с ней множеством политических выгод, взамен не получив ничего, кроме выводка гигантских большеногих дочерей. Эти дочери всей стране поперёк горла стояли всю жизнь, они действительно были гигантскими по сравнению с цыньянками, и очень крепкими — бабушка Ю шестерых родила, это подвиг для женщины, цыньянка среднестатистическая после этого лежала бы остаток жизни, а бабушка Ю путешествовала с мужем по всей стране, и верхом ездила, и мечом махала иногда, когда было настроение пошалить. И морды била феерически убедительно, этого нет в летописях, но я слышал от людей и даже видел разок, она была из тех женщин, которым палец в рот не клади, она руку по локоть откусит и прожуёт, вместе с латной перчаткой. Я один раз подсмотрел, как моя родственница... вы её видели, кстати, Кан Ви Джи, мать Ри Фэя, сейчас она старшая Кан. Она жена дальнего родственника из семьи Кан, которого император Тан посадил правителем во дворец Кан в качестве марионетки, после того как закончил войну и тайно перебил предателей из основной семьи, которые ему помогали совершить переворот. И марионетку он тоже убрал, как только Кан Ри Фэй женился и родил наследника — Тану не нужны были сильные лидеры провинций, а Ри Фэй тряпка, он удобен. Он слушался мать, а Ви Джи знала своё место, поэтому император Тан относился к ним спокойно. Они все отца моего боялись до заикания... Но он редко приходил, только если я посылал за ним, я старался этого не делать слишком часто. Я жил во дворце Кан в империи и расширял свои познания во всех областях всеми доступными средствами. А, так как со мной не особо горели желанием делиться информацией, я добывал эту информацию сам. И я подсмотрел, как Кан Ви Джи учит свою младшую сестру правильно бить ладонью по лицу, они обсуждали технику и тренировались на служанках.

Вера рот раскрыла от шока, министр посмотрел на неё, криво усмехнулся и сказал с большой долей злорадства:

— Самая, вообще самая! Просто самая распространённая травма у цыньянских женщин — переломы костей ладони, запястья и предплечья правой руки. Они лупят мужчин, слуг и друг друга, и ломают свои кости. Именно поэтому ни единой нормальной цыньянской женщине никогда в голову не придёт собрать свою жалкую ладонь в кулак и попытаться этим жалким кулаком кого-то ударить. Потому что навредит она, в первую очередь, себе. Они все это знают, они жили с этим знанием тысячелетиями. А потом пришла императрица Ю и показала некоторым обнаглевшим щедрый северный апперкот. Там вся империя охренела. Они это ненавидят. И нас за это ненавидят, всех тех, кто так может.

Он посмотрел на свою руку, в которой всё это время теребил розовую перчатку, Вера тоже посмотрела — рука выглядела как оружие, старое и драное, но всё ещё очень крепкое, прошедшее через сотни сражений и способное пройти ещё втрое больше и не сломаться. Она давно смотрела на его руки, уже успела привыкнуть и не обращала внимания на шрамы и затвердевшие до плотности чешуи участки на ударных поверхностях, а сейчас смотрела как будто в первый раз. Перевела взгляд на свою руку, министр заметил и начал смеяться, она бросила в него алой перчаткой, он даже уклоняться не стал, только один глаз зажмурил. Но перчатка не долетела, упала ему на колени, он отложил розовую и взял эту, стал рассматривать и улыбаться. Потом сказал:

— В империи есть песня, очень старая, называется «Я собираюсь шагнуть в туман», это финальная песня из оперы «Бумажный кораблик», про принцессу из семьи Чонг, которая должна была выйти замуж за царя Йан, а в качестве свадебного подарка попросить об окончании войны между царствами Йан и Чонг. Тогда была такая традиция, невеста могла в день свадьбы попросить что угодно, и жених это делал, ну или отказывался от свадьбы. А так как у них уже был контракт, заключённый до войны, отказаться он не мог, и войну он начал потому, что не знал, что она жива. В те времена такое случалось. Знал бы — сторговал бы спорные территории мирным способом. Весь сюжет оперы построен вокруг проблемы доставки принцессы от её дома до его военного лагеря на линии фронта. И там классические три силы — добро, жадность и небеса. Добро помогает принцессе добраться, чтобы закончилась война, жадность мешает принцессе и добру, потому что война жадности выгодна, а небеса как бы не вмешиваются, но иногда посылают знаки, чтобы морально поддержать или предостеречь от опасности. Это архетипический цыньянский сюжет, ему лет шестьсот, но именно эта опера стала настолько знаковым событием в цыньянской истории культуры, что этот сюжет стали называть по названию этой оперы, типа «классический бумажный кораблик», хотя до этого называли «последний путь невесты». Суть аллегории в том, что эта бедная невеста совершенно ничего не может сделать сама, она просто плывёт по течению, как те бумажные кораблики, которые дети запускают по ручьям — у них нет парусов, вёсел и команды, есть только способность держаться на воде и не переворачиваться. И всё, что происходит с невестой, происходит в её голове — она боится, волнуется, переживает о будущем, но на внешние события это абсолютно никак не влияет. На сцене эта невеста — просто рассказчик, свидетель событий, вокруг неё всё происходит, а она зрителям рассказывает, что она по этому поводу думает. В смысле, чувствует — она не думает, думать женщине не модно, уж пару тысячелетий как. И вот, она этим занимается. Там три часа этой оперы бесконечной, и эту принцессу все три часа швыряет от одной беды к другой, её то потеряют, то спасут, то опять потеряют, то похитят, то обратно украдут. И она всё время поёт о том, как ей страшно, как она боится не выполнить волю отца, опоздать, пораниться или опозориться и стать негодной невестой. И особенно она боится не найти в себе смелости заговорить с женихом и попросить об окончании войны, или сказать что-то не так. И вот, наконец-то, привезли её. Финальная сцена, она возле его палатки, о ней доложили, царь согласился её принять, её слуги помогают ей выйти из кареты, она стоит перед входом, он ждёт внутри. Она поёт «Я собираюсь шагнуть в туман». Помните иероглиф «туман»?

Она кивнула:

— Человечек в заборе под книжным шкафом.

Он тихо рассмеялся, стал показывать руками форму иероглифа:

— Да, он похож на иероглиф «тьма», как у Двейна в имени, но «тьма» это как бы секрет внутри чего-то, там внизу человечек, а вверху, куда он как бы идёт, забор с калиткой, которая открывается внутрь, и там, внутри, какая-то тайна, и если человечек будет двигаться наверх, то он войдёт и разгадает. Но можно и мимо пройти, если, например, неинтересно или страшно. А когда «туман», то человечек внутри забора, в безопасности, калитка открывается наружу, а там, снаружи, пугающая неизвестность, и в ней может не быть совершенно ничего плохого, но обойти эту неизвестность нельзя, есть только два пути — сидеть дома и не делать ничего, тогда ничего не изменится, или выйти и «шагнуть в туман», шагнуть куда-то в другое место не получится. И у принцессы выбора нет, потому что она — суть бумажный кораблик, её в этот туман несёт течением судьбы. Она стоит перед палаткой, вся такая смиренно-обречённая, и поёт о том, что её путь наконец-то завершён и она вот-вот шагнёт в туман. В классическом исполнении, когда принцессу играет актриса, она все три часа плачет и дрожит, а зрительный зал за неё три часа переживает и сочувствует ей, таков канон. И вот, в жизни этой оперы появилась императрица Ю.

Министр замолчал с торжественным и загадочным видом, глядя куда-то в воображаемое прекрасное, потом посмотрел на Веру, она прошептала:

— Я уже предчувствую вот-это-поворот.

— Как я жалею, что меня там не было, — медленно покачал головой министр, вздохнул, — я тогда ещё не родился. И я бы вообще не родился, если бы это не произошло. После этого события дедушка Ву принял решение породниться с семьёй Кан через брак своих детей. Потому что...

У Веры в телефоне запищал таймер, она шикнула на него:

— Заткнись! — ткнула пальцем кнопку отключения и указала им же на министра: — Говорите! Что они сотворили?

— Бабушка Ю выучила эту песню в качестве подарка на свадьбу для дедушки Ву. Они уже были помолвлены, он ездил к её родителям её сватать, заодно пообщался с ней и подарил ей подарок. Гребень ваш. То есть, они оба уже договорились и всё у них было понятно. Если бы они жили в мире простых людей, он бы её сразу же и увёз, но у императоров так не принято, у них просто не бывает. Последний путь невесты — большое событие, для неё наряжают шикарную карету, она едет в этой карете в сопровождении каравана с приданым, там все её слуги и охрана, иногда ещё толпа родственников, которых она берёт с собой в дом мужа, на эту карету все смотрят, все её обсуждают, какие там лошади, сколько сундуков, сколько слуг. Родители невесты этим караваном выделываются, этот караван — чуть ли не главное событие в их жизни, они на него всю жизнь копят, иногда даже в кредиты влезают, чтобы не ударить в грязь лицом, чтобы было не хуже, чем у соседей. Но император жену любил и обрекать её на эту долгую, тяжёлую и опасную поездку не хотел, поэтому организовал для неё телепорт. В империи это и сейчас сложно и дорого, а тогда это делали только шаманы одной редкой школы, это стоило вообще целое состояние, и это было вопиющим нарушением всех традиций. Поэтому для вида он приказал всё-таки пустить по маршруту карету, но вместо невесты внутри сидел наряженный манекен. Эти караваны постоянно грабят, даже сейчас, совершенно дурацкая традиция, я бы её законодательно запретил. Дедушка Ву пытался, но добился от совета только такого варианта — караван идёт, а невеста дома отдыхает, в последний момент её сажают на место манекена и как бы всё время она там сидела. Началось всё нормально, но по пути кто-то что-то увидел, кому-то сболтнул, кто-то не так понял и дальше понёс, и в итоге пошёл слух, что императора обманули и вместо невесты прислали соломенное чучело. Он возмутился и пригласил всех сомневающихся на церемонию встречи кареты. Естественно, когда карета приехала, невеста уже там сидела красивая, все ритуалы они прошли как положено, а один из ритуалов — это как раз подарок невесты. Но женщина ничем не владеет, поэтому ничего вещественного дать не может, караван — это от её родителей, а от неё самой обычно принимают что-то нематериальное — танец, песню, что-то такое. В обычной ситуации её слушали бы только придворные, но из-за того, что дедушка Ву пригласил на церемонию все благородные семьи страны в полном составе, церемонию проводили в самом большом зале самого большого дворца, там акустика как в театре. А бабуля очень нервничала. Ну, это она мне спустя много лет призналась, тогда она никому в этом не признавалась, она была драгоценной дочерью богатого и сильного рода, на севере эта сила — стержень всего, там, если не знаешь, что делать — демонстрируй силу, спокойную, но непоколебимую. А она как бы и рада, но негде — там по канону церемонии у неё ни единой реплики, ни одного выбора, она просто ходит, кланяется, поворачивается, что-то берёт, что-то даёт — свободы манёвра ноль. Но, у неё была песня. И тай-бу. И спела она эту песню так... — он задумался, опять глядя в неведомое, посмотрел на Веру и напомнил: — Меня там не было. Обычно, когда эту песню исполняют, в зале стоит вот этот шум, когда много женщин тихо плачут — они шмыгают носами, вытирают лица платками, это вроде бы тихо, но когда это делает много людей одновременно, это создаёт атмосферу. Когда допела императрица Ю, в зале стояла гробовая тишина. Она не изменила ни единого слова и ни единой ноты, но. Это была такая женщина... С такой харизмой! Там последняя реплика «вхожу к тебе, мой царь», потом актриса отодвигает занавес, за ним подсвечивают дым, и она в этот дым входит, тёмный силуэт с опущенной головой на фоне белого тумана. Когда императрица Ю вошла, она голову не опустила, и после того, как она вошла, мой прадед, первый наследник Кан, в этой гробовой тишине сказал: «Звездец царю».

Вера закрыла себе рот двумя руками, министр улыбнулся и медленно кивнул, как будто признавая фамильные заслуги немного своими:

— Он хотел тихо, но получилось громко. Это слышали все правители империи и их семьи, ему это потом припоминали до самой смерти. Он ещё стих написал, сжёг потом, правда, но народ помнит, что-то вроде «когда обычная девушка собирается шагнуть в туман, она боится; когда госпожа Ю собирается шагнуть в туман, боится туман». Ну, там грубее было. Его отец его за этот стих сильно наказал. Но отец не вечен, а императрице его чувство юмора понравилось, и они потом довольно крепко подружились, она отдала младшую дочь за его старшего сына, выбила для провинции Кан множество интересных проектов, дом Кан в кои-то веки разбогател. И выпустил новую партию большеногих женщин, не таких гигантских, но всё ещё феерически крепких. И мужчин тоже выпустил достаточно, тяжёлых, здоровых и не стесняющихся в выражениях. Сейчас императрицу Ю винят в том, что дом Кан испортился. До неё в этом винили Золотую Госпожу Кан, ридийку. А до неё — ещё одну женщину. Их было много. Первой была Великая Праматерь, жена старшего сына Золотого. Когда его племя поссорилось с племенем среднего сына, средний сказал, что старший слишком сильно прислушивается к своей жене, из-за чего поверил в себя гораздо больше, чем это разумно, и брат ему сейчас объяснит, насколько сильно они оба заблуждаются. Старший ему накостылял и забрал его землю. Он хотел потом вернуть, но жена сказала — хрен ему, он не умеет. И не дала. Канонический пример небесной щедрости и всепрощения дракона и земной скупости и злопамятности его жены. Её все ненавидят, а она собой наслаждается. Потому что знает, что права. А на мнения посредственностей она плевала с высоты небес. Богиня.

Он резко встал, дотянулся до чего-то, лежащего сверху на шкафу, аккуратно вытащил большую картину в раме, развернул и гордо предъявил Вере голую цыньянку с веерами:

— Императрица Ю! Бесстыжая, роскошная, осознающая свою офигенность. Женщина, которую обвиняли во всех грехах дома Кан до вас. Ощущаете эту мощь?

— О, да.

— Чувствуете ответственность перед великими предшественницами?

— Понемногу начинаю.

— Прекрасно. — Он посмотрел на картину, потом на Веру, кивнул сам себе: — Надо вам портрет заказать. И надо идти в ванну, а то я опять вспотел.

Он убрал картину обратно на шкаф, с гордым видом прошёл к ванной, потом развернулся кругом и указал на перчатки:

— Берите красные.

***