Тамриэль. Цена тишины

Пролог. Имя для чужой жизни

Пролог. Имя для чужой жизни

Имперский город. За три месяца до Сентинела.

Вода капала в медный таз за спиной инструктора. Каждый раз он чуть заметно морщился, хотя продолжал читать с прежним невозмутимым видом. Таз поставили на сложенный плащ; край ткани уже потемнел, и от него тянуло сырой шерстью. В архиве пахло пылью, кислым клеем и железом чернил. Над столом горела лампа с плохо подрезанным фитилём. Оранжевый язычок раздваивался при каждом сквозняке, бросая на карту два моих подбородка.

Здесь хранились донесения Пенитус Окулатус — имперской службы, которой поручали охранять государя и разыскивать угрозы его власти. Одни из наших стояли рядом с троном, других отправляли туда, где само признание в службе могло стоить головы. Меня готовили для второй работы. Поэтому чужие письма занимали в моём обучении не меньше места, чем чужие горла.

Я сидел вполоборота к двери. Левое колено упиралось в ножку стола; переставить стул мешал ящик с перевязанными делами. Бретон напротив успел прочесть одну и ту же страницу дважды. Я видел это по движению его пальца: дойдя до жирного пятна внизу, палец возвращался к верхнему краю.

— Если там написано, что я опоздал, — сказал я, — лучше сразу исправить. Я пришёл до колокола.

— Здесь написано, что вы готовы.

Он наконец поднял глаза. На виске у него прилипла белая нитка, вероятно от полотенца. Мне хотелось её снять. Подобные мелочи ужасно мешали уважать начальство.

— Тогда исправлять нечего.

Бретон отложил лист, вытер перо о тряпицу и накрыл чернильницу. Крышка не села с первого раза. Он повернул её, прижал большим пальцем и только после этого придвинул ко мне карту.

— Покажите, куда вас отправляют.

Я положил палец на Сентинел.

Порт на берегу Илиакского залива, у северо-западного края Хаммерфелла. По другую сторону воды лежал Хай-Рок с его бретонскими королевствами; через залив ходили корабли, товары и люди, чьи дела редко помещались в таможенную опись. Для моей службы это означало множество следов. Для меня — множество чужих лиц, среди которых предстояло затеряться.

— А теперь уберите руку.

— Уже выполнил задание? Быстро.

— Под ногтем грязь. Карта чужая.

Я посмотрел на левую руку. Тёмная полоска действительно осталась после утренней возни с застёжкой наруча. Скрытый клинок ходил туго, и я смазал направляющую, прежде чем выйти. Стереть след оказалось проще, чем перестать ощущать его под ногтем.

Инструктор наблюдал, как я тру палец о внутреннюю сторону манжеты.

— В Хаммерфелле тоже придётся помнить, что вещи вам не принадлежат. Дома, колодцы. Люди, которых вы сочтёте удобными.

— Люди обычно возражают громче карт.

— Поэтому до карт вы дожили. Посмотрим, что получится с людьми.

Он развернул второй лист. На нём не было красивых береговых линий, только столбцы имён и суммы. Несколько строк перечеркнули так старательно, что пергамент покоробился.

За дверью проехала тележка. Колесо скрипнуло трижды, затем кто-то выругался шёпотом. Я невольно повернул голову. В архиве всё происходило тихо, даже неприятности; после тренировочного двора эта тишина казалась притворством. У меня ещё ныли плечи, а под рубахой подсыхал пот. Хотелось есть. На краю стола лежала половина яблока, оставленная инструктором, и срез уже стал бурым.

— Прочтите первые две строки.

Я прочёл имена, количество тюков, цену перевозки. На полях стояли отметки другого писца.

— Что видите?

— Кто-то слишком дорого платит за дешёвую шерсть.

— Допустим.

— Либо в тюках что-то другое, либо оплачивают услугу, которую неудобно вписывать в счёт.

— Либо составитель ошибся.

Я поднял взгляд.

— Вы собираетесь отправить меня через залив проверять сложение?

— Я собираюсь отправить вас выяснять. С выводами подождёте.

Он забрал лист прежде, чем я успел прочесть следующие строки. Бумага скользнула по шершавой карте, задев засохшую каплю воска. Мне показалось, что он доволен. Это было неприятнее открытого выговора: теперь я не понимал, где именно ошибся.

— Талмор использует посредников, — продолжил он. — Торговцев, перевозчиков, людей, для которых чужой спор стоит ровно столько, сколько за него платят. Вам нужно установить связи. Кто передаёт сведения, кто принимает, кто обеспечивает движение денег. При возможности сеть следует уничтожить. Но прежде вы должны узнать, что уничтожаете.

За словом «Талмор» стояла правящая сила Альдмерского Доминиона, южной державы, воевавшей с Империей. У неё были армии, посольства и собственные представления о том, кто должен распоряжаться Тамриэлем. Мне предстояло искать её там, где эти притязания принимали скромный вид торгового счёта.

— Имена получу?

— Получите то, что будет подтверждено к отправке.

— Значит, пока ищу дорогую шерсть.

— Пока учитесь не хватать первого человека с дурным счётом.

Я откинулся. Спинка стула болезненно нажала между лопатками. Бретон снова повернул карту, теперь так, чтобы север оказался ко мне боком. В этом движении было что-то нарочитое; я приготовился к вопросу о дорогах.

— Чья это земля?

— Хаммерфелл независим.

— Вы это помните. Хорошо. Теперь произнесите так, будто понимаете.

— Имперский приказ там ничего не значит.

— Для местной стражи — возможно. Для человека, потерявшего дом на юге, он может значить довольно много. Только вам этот смысл не понравится.

Бретон провёл костяшкой пальца вдоль побережья. Чернила здесь выцвели; старую границу подправили поверх новой, и между линиями осталась узкая полоска земли, которую карта будто не знала кому отдать.

— Конкордат, — сказал я.

Бело-Золотым Конкордатом назывался мирный договор, завершивший Великую войну Империи с Доминионом. Среди уступок значилась передача врагу южных земель Хаммерфелла. Редгарды отказались принять такую цену мира. На карте передо мной эти земли можно было накрыть ладонью; людям, жившим там, предлагали уступить дома и могилы.

— И всё, что было после него. Отказавшись от Хаммерфелла, Империя оставила редгардам продолжать войну одним. Вы можете перечислить потери, объяснить, в каком состоянии были легионы. Человек напротив всё равно вспомнит того, кто не вернулся.

— Мне приказано обсуждать с ними историю?

— Вам приказано не удивляться, когда они начнут обсуждать её с вами.

Он взял яблоко, посмотрел на потемневший срез и положил обратно. В таз упала очередная капля. Я обнаружил, что жду её вместе с ним, и разозлился на себя.

— Предки охотнее имеют дело с Империей, — сказал я. — Начну с них.

— Начнёте с людей, которые имеют дело с вашим торговцем. Смотрите на их поступки. Не решайте за них, что они обязаны любить вас из-за названия своей партии.

— А Короны?

Я помнил две колонки в учебной тетради. Предки: наследники воинов, первыми завоевавших для редгардов земли в Тамриэле, охотнее принимают имперские обычаи. Короны: потомки йокуданской знати, держатся старых порядков. Между колонками хватало одного росчерка. Инструктор, похоже, пытался объяснить, что на месте провести эту черту мне не дадут.

— Их обычаи не повод показывать своё остроумие.

— Вы сильно сужаете мои возможности.

— Я оставляю вам возможность вернуться.

Последнее он произнёс без нажима, разглядывая карту. У его правой руки была заметно распухшая костяшка, и когда он попытался разгладить загнувшийся угол, пальцы на мгновение остановились. Я впервые подумал, что дождь может мешать ему по причинам, не связанным с протекающей крышей.

— Хорошо, — сказал я. — Я торгую. Слушаю. Не спорю о чужих предках.

— И о своих тоже.

Я перестал двигать ногой под столом.

Бретон поднял глаза лишь через несколько мгновений. В его лице не было любопытства; это помогло. Любопытство заставило бы меня ответить резко, а затем пришлось бы искать способ превратить резкость в шутку.

— Ваша легенда?

— Бретон. Из Даггерфолла. Торговец, обученный магии.

Бретоны были человеческим народом Хай-Рока, в чьём происхождении сохранилась примесь древней эльфийской крови. Их способности к магии никого не удивляли. Даггерфолл, один из больших портов их родины, давал моей легенде удобную опору: торговец оттуда мог оказаться в Сентинеле без длинных объяснений.

— Почему уехал?

— Здесь лучше платят.

— Уже правдоподобно. Чем вы можете быть полезны человеку, который не покупает ваш товар?

— Могу помочь с замком. Проверить простое зачарование. Отпугнуть того, кто не собирается платить.

— Последнее не предлагайте первым.

Я усмехнулся. Он постучал ногтем по закрытому делу.

— Торговец может быть жадным. Может быть неприятным. Может приврать о достоинствах товара. Это люди понимают. Но он должен беспокоиться о вещах, которых вы пока не замечаете.

— Например?

— Вы уже спросили, кого можно завербовать. О цене воды не спросили.

— В городе её продают.

— А в дороге?

Я потянулся к кувшину на столе, налил себе немного и задержал чашку у губ. Бретон смотрел на воду. Я почти предложил ему выпить из чистого упрямства.

— Возьму проводника.

— Как проверите, знает ли он путь?

— Расспрошу тех, кто с ним ходил.

— А кто смотрел, целы ли ваши бурдюки?

Я поставил чашку.

— Вы.

— Сейчас — да. В пустыне придётся наклониться самому. Осмотреть швы. Понюхать воду. Посмотреть, как её берут местные. Узнать, кому платят за колодец. Прежде чем полезете к нему с ведром и превосходством образованного человека.

Вода оставила на губах известковый привкус. Я облизнул их и подумал о жаре, которую пока знал по рассказам. Здесь холод проходил от каменного пола через подошвы; представить, что когда-нибудь я буду искать подобную прохладу, было трудно. На карте пустыня выглядела чистым светлым пространством. Даже надписи стояли редко.

— Бури? — спросил я.

— Укрытие выбирают до того, как перестают видеть дорогу. Лицо закрывают. От проводника не отходят ради лучшего вида. И никогда не полагаются на одну только тропу в песке.

Он помолчал, затем придвинул мне чашку, хотя я не просил.

— Допейте. Здесь ещё можно позволить себе забыть, что налили.

Я выпил. На дне осталась белая крупинка. Перевернув чашку, я стряхнул её в ладонь и растёр пальцами.

— Руины тоже предложите осматривать с разрешения владельца?

— Если владелец ещё способен его дать, вам повезло.

Бретон потянулся к нижней стопке и достал тонкую тетрадь в потёртой коже. На переплёте не было названия. Между страниц торчала полоска льняной ткани, и он раскрыл тетрадь именно там. Я увидел рисунок руки с поднятым клинком; возле острия были тесно вписаны поправки.

— Что вам известно об ансеях?

— Святые Меча. Йокуданские мастера. Шеай — духовный клинок.

— Из чего?

— Из воли. Из души. Смотря какой перевод вы считаете приличным.

— Сейчас меня устроит оба.

Йокуда была древней родиной редгардов, континентом за западным океаном, большую часть которого поглотило море. Вместе с переселенцами в Тамриэль пришло искусство певцов меча. Величайших мастеров называли ансеями — Святыми Меча. Их Шеай рождалась из собственной души воина; для такого клинка кузницей служили долгие упражнения и сосредоточение. Я понимал слова. Представить, как человек берёт в руку часть себя, было труднее.

Он повернул рисунок ко мне. Клинок был изображён двойной линией; художник попытался передать сияние мелкими штрихами, и получилось похоже на пламя, застывшее против ветра. Лицо владельца оставили пустым. От этого я дольше смотрел на пальцы, обхватившие рукоять, которой на рисунке почти не было.

— Призванное оружие я видел, — сказал я.

— Поэтому и спрашиваю. Не хватайтесь за первое знакомое объяснение.

— Вы полагаете, я встречу Святого Меча в порту?

— Я полагаю, вам продадут много историй. Одни захотят ваших денег. Другие — чтобы вы подошли ближе.

Он закрыл тетрадь ладонью, оставив палец между страниц.

— Если вам покажут клинок, который называют Шеай, выясните, кто его держит. Если никто — отойдите.

— На сколько шагов?

— Пока перестанете считать нужным задавать вопросы.

Я хотел улыбнуться, но он не дал мне времени.

— Это предупреждение из наших материалов. Я не стану уверять, будто понимаю всё, что в них описано. Возможно, свидетель ошибся. Возможно, предмету дали чужое имя. Вам не поручено выяснять это собственной рукой.

— А если он окажется полезен?

— Запомните место.

— И оставлю тому, кто придёт следом?

Бретон убрал палец из тетради. Переплёт тихо хлопнул.

— Вы ещё даже не получили задание целиком, а уже делите находку.

Это было справедливо. Я не любил, когда справедливые замечания делали вслух.

Я поправил манжету, выдержав паузу, какую он обычно оставлял перед выговором.

— Я уточняю пределы полномочий.

— Тогда запомните: такие предметы в них не входят.

Он поднялся, придерживая край стола. Я тоже встал и с удовольствием распрямил ногу. В колене неприятно кольнуло. Инструктор собрал листы, оставил карту сохнуть под двумя грузиками и взял лампу. В свете снизу морщины возле его рта стали глубже.

— Пойдёмте. На сегодня осталось ваше лицо.

* * *

В соседней комнате было теплее. Под железной решёткой жаровни белела зола, поверх неё лежали два ещё красных угля. У стены стоял сундук с одеждой; крышка упиралась в полку, заставленную пустыми коробками. Пахло нагретой кожей, лавандой от моли и вчерашним дымом. Сквозь мутное окно проходил серый свет. На подоконнике лежала корка хлеба, усыпанная мелкими следами мышиных зубов.

Инструктор повесил лампу на крюк возле зеркала. Серебрение местами облезло, и левую сторону моего лица пересекало тёмное пятно. Я приблизился, проверяя отражение. В зеркале эльфийские черты были заметнее, чем мне хотелось: я слишком долго смотрел на них в пустом помещении, где ничто не отвлекало глаз.

— Достаточно, — сказал бретон.

— Я ещё ничего не сделал.

— Вот именно. Начинайте.

Я выдохнул, ослабил челюсть и позволил магии лечь поверх знакомых очертаний. Пришлось не торопиться. У висков возникло лёгкое натяжение, будто мне завязали на голове слишком узкую повязку. Отражение изменилось; я повернул голову, проверяя ухо, затем скулу.

Иллюзия позволяла обманывать чужое восприятие. Моё заклинание оставляло кости и кожу прежними, меняя то, что видел наблюдатель. Я мог по-прежнему нащупать собственные черты под одолженным лицом. Хорошая легенда требовала помнить об этом даже тогда, когда зеркало соглашалось со всем, что я ему показывал.

Инструктор молча протянул мне бурый жилет.

— Это тоже часть заклинания?

— Это человек, которому оно понадобится.

Я надел жилет. Подкладка цеплялась за рукава, под мышкой обнаружился грубый шов. Вещь была добротная, поношенная, с заменённой нижней пуговицей. Я застегнул её и сразу захотел поправить посадку.

— Оставьте, — сказал бретон. — Подойдите к столу. Сядьте. Теперь попросите меня заплатить долг.

Я сел, выдвинул левую ногу и посмотрел ему в глаза.

— Вы задержали платёж.

— У меня больная жена.

— Сочувствую. Деньги всё равно нужны.

— Свободная рука где?

Я опустил взгляд. Левая ладонь лежала слишком близко к противоположному запястью.

— Вы собирались предложить должнику клинок, — сказал он. — Не удивляйтесь, если тот позовёт стражу прежде, чем вы договорите о процентах.

— Я просто положил руку.

— Она легла знакомым способом. Попробуйте ещё раз.

Я разжал пальцы, положил обе ладони на стол. Доска была тёплой со стороны жаровни и холодной у края. Под большим пальцем чувствовалась выбоина.

— Вы задержали платёж. Я могу подождать до утра, если сейчас вы покроете хотя бы расходы на склад.

— Не могу.

— Тогда покажите товар, который остался. Мне придётся решить, что забирать.

Бретон кивнул, хотя выражение его лица осталось недовольным.

— Уже человек, с которым можно торговаться.

Я сохранил на губах улыбку. От удерживаемой иллюзии ныло между бровями, хотелось потереть лоб, но я знал, что он заметит. Вместо этого провёл пальцем по краю стола, будто прикидывал стоимость самой мебели. Инструктор следил за рукой.

— Если меня возьмут, — спросил я, — кто будет торговаться за меня?

Он не сразу ответил. За стеной снова заскрипела тележка; на этот раз её толкали без ругани.

— Никто из тех, на кого вы сможете сослаться.

— Связной?

— Его работа не в том, чтобы подтвердить ваше признание.

— Значит, имени службы не произносить даже тогда, когда его уже знают.

— Особенно тогда.

Я посмотрел на своё отражение. Чужой мужчина сидел вполоборота, держал руки на виду и вполне мог задолжать за склад. Я попробовал представить его на допросе. Получалось хуже, чем хотелось: первым я замечал удобную высоту стола, расстояние до двери, тяжёлую лампу на крюке. Всё, что можно было использовать, если перестать торговаться.

— Вы понимаете, что произойдёт? — спросил инструктор.

— Империя отречётся.

— Не рассчитывайте, что это будет только формальностью.

— Я рассчитываю не попадаться.

Он устало потёр распухшую костяшку.

— Этого рассчитывают все.

Мне вдруг захотелось спросить, скольких из этих всех он помнил по именам. Вопрос уже был готов, неприятный, точный. Я придержал его. У бретона оставалось право не отвечать, а мне не хотелось услышать вежливую ложь.

Он протянул чистый лист.

— Запишите замечания к легенде. Что придётся проверить, чего не хватает. Своей рукой.

Я взял перо. Первая буква вышла слишком твёрдой, нажим почти прорезал бумагу. Пришлось ослабить пальцы. За окном зазвонил колокол, и в тёплой комнате стало слышно, как по стеклу стекает дождь. Я записал вопросы о товаре, стоимости перевозки, жилье. Добавил бурдюки.

Бретон подошёл к двери.

— Тарасиэль.

Я поднял голову.

— Торговец не обязан всем нравиться. Не старайтесь сделать его лучше себя.

— На это и времени не хватит.

На этот раз он усмехнулся. Я вернулся к листу, удерживая чужое лицо, и продолжил писать. Под манжетой привычно лежал клинок. Жилет тянул под мышкой. Я уже знал, как сяду в нём за стол и куда положу руки, чтобы хозяин таверны увидел только усталого покупателя.

Глава 1. Медный Скорпион

Песок добрался до похлёбки раньше меня.

Я провёл ложкой по дну, почувствовал мелкий скрежет и посмотрел на трактирщика. Тот стоял рядом, прижимая к животу пустой поднос. На его голой голове осела рыжеватая пыль; в складке над ухом она смешалась с потом и потемнела.

— Это приправа? — спросил я.

Он заглянул в миску.

— Это погода.

— За неё тоже берёшь?

— Пока нет. Но ты подал хорошую мысль.

Он потянулся забрать миску. Я положил ладонь на край: возиться с заменой не хотелось, а пустой стол привлекал внимание. В «Медном Скорпионе» ели, пили, курили, ругали ветер. Человек, который только сидел и смотрел, быстро становился интереснее собственных занятий.

— Оставь. Хлеб накрой чем-нибудь.

Трактирщик снял с плеча полотенце. Я посмотрел на жирное пятно посередине.

— Чем-нибудь другим.

— Чистая сторона есть.

— Я уверен, что когда-то была.

Он хмыкнул, принёс небольшую глиняную крышку и поставил поверх хлеба. Запомнил меня как привередливого чужеземца. Это было приемлемо.

Моя ниша помещалась между толстой опорой и стеной, выкрашенной в тёплый охристый цвет. Там, где посетители прислонялись плечами, краска стёрлась до тёмного основания. Под столом лежал обрывок тростниковой циновки; правая ножка стула вязла в нём, если я двигался слишком резко. Над головой висел медный скорпион величиной с ладонь. Одну клешню ему отломили, зато загнутый хвост сохранился и направлялся прямо мне в темя.

Через щель в ставне тянулась струйка песка. Она пересекала слабый свет фонаря, исчезала в дыму и ложилась на ближайший стол. Двое возчиков уже пересели оттуда к стене и теперь спорили с третьим о месте на скамье. Возле жаровни шипело масло. От кухни шёл запах лука и пережаренного жира, от кальянов — сладкий табачный дым, от плащей у входа — застоявшийся пот.

Я вдохнул неглубоко. Под воротом чесалось; пришлось удержаться от желания просунуть туда пальцы и провести ногтями по коже. Моё лицо оставалось лицом бретонского торговца. Усталого, раздражённого ценой обеда, достаточно обеспеченного, чтобы выбирать место, но не настолько, чтобы требовать отдельную комнату.

— Долго это? — спросил я, кивнув на ставни.

Трактирщик не стал притворяться, будто понял вопрос о похлёбке.

— До вечера. Может, до утра.

— На пристани говорили, стихнет к полудню.

— На пристани хотят, чтобы ты забрал свой груз.

— А здесь хотят, чтобы я заказал ещё.

— Видишь, какой понятный город.

Он поправил крышку на хлебе и посмотрел на мою почти нетронутую кружку.

— Если ждёшь человека, пусть сам тебя ищет. Сейчас из-за каждого опоздания к двери бегать — весь зал песком засыплют.

— Я жду, когда перестанет хрустеть на зубах.

— Тогда бери ещё эля.

Я придвинул кружку ближе. Трактирщик понял и оставил меня в покое.

Варен Дрело сидел посередине зала, через два стола от моей ниши. Его зелёный пояс был завязан слишком туго: под складками рубахи выступал живот, и время от времени торговец незаметно оттягивал ткань двумя пальцами. Перед ним стояли тарелка, кувшин и маленькая чашка. К еде он почти не прикасался.

Золотая монета проходила между его пальцами, скрывалась в кулаке, появлялась снова. Когда ветер ударял в дверь, Варен зажимал её и поднимал голову. Дверь оставалась закрытой. Он разжимал кулак.

По полученным сведениям, сегодня он должен был передать шифр человеку талморской сети. Через таких посредников из Хаммерфелла уходили древности и сведения о местах, где можно было добыть следующие. Мне требовалось увидеть получателя, запомнить передачу и проследить связь дальше. Дрело сочувствовал Предкам; насколько далеко простиралось это сочувствие и мешало ли оно брать чужие деньги, мне ещё предстояло выяснить.

Я отломил хлеб под крышкой, стараясь не смотреть на него постоянно. Следил за монетой боковым зрением. Варен вытер ладонь о бедро, снова взял золото. Металл коротко блеснул.

Если он собирался подать знак, то делал это слишком часто.

За соседним столом стукнули кружкой. Возчик обернулся, огрызнулся на кого-то, заслонив мне середину зала. Я поднёс ложку ко рту и дождался, пока он сядет. Похлёбка была густой, солёной; между зубами всё-таки попала песчинка. Я осторожно сдвинул её языком.

Напротив Варена уже сидела женщина.

Я не заметил, как она подошла. Это сразу испортило мне настроение.

Капюшон скрывал её лицо. По нижнему краю плаща налипла грязь, которой здешняя сухая буря объяснить не могла. На плече темнело пятно, похожее на след от лежавшей долго мокрой верёвки. Женщина придвинулась к столу, положила локти так, будто собиралась греть руки над чашкой.

Варен перестал перекатывать монету.

Я опустил ложку в миску. Её край звякнул о глину, и этот звук показался мне неприлично громким.

Женщина вынула из-под плаща небольшой кристалл. Тусклый зелёный свет обозначил складки её пальцев, прошёл по столешнице и лёг на запястье Варена. Торговец отодвинулся. Лавка под ним скрипнула.

Он что-то сказал. Я различил движение рта, короткое качание головы; слов не услышал. Женщина ответила, наклонившись ближе. Варен замер с приоткрытыми губами. Рука с монетой опустилась на стол.

От камня к подбородку Варена протянулась зелёная нить и переломилась под прямым углом. Её пересекла вторая; в воздухе повисла косая решётка, сквозь которую свободно шёл дым. Лицо торговца за узкими ячейками вытянулось, как отражение в кривом стекле.

Потом линии пропали.

Я медленно выдохнул носом. Под ложечкой стало холодно.

Женщина поворачивала кристалл, едва заметно меняя положение пальцев. При каждом движении у меня возникало ощущение, будто кто-то проводит ногтем по внутренней стороне зубов. От стены за плечом шла слабая дрожь. Она могла оказаться всего лишь ветром. Я отстранился от штукатурки — дрожь осталась в костях.

Женщина смотрела на Варена, но корпус держала развёрнутым к моей нише.

Я занял правую руку кружкой. Прикосновение к влажной глине помогло сосредоточиться. Пальцы у незнакомки были спокойны. Грудь под плащом поднималась размеренно. Она не проверяла дверь, не искала взглядом свидетелей. Зато после каждого поворота камня слегка склоняла голову, прислушиваясь.

Варен больше не участвовал в происходящем.

От него ждали, чтобы кто-нибудь встревожился.

Я почувствовал собственный пульс в ладони, прижатой к кружке, и наконец понял, куда направлен этот поиск.

Женщина подняла лицо.

Под капюшоном обнаружились глаза без зрачков. Мутноватые, цвета старого пергамента, с узкой полоской влажного блеска вдоль нижних век. Я попытался рассмотреть, куда именно она смотрит, и получил белую вспышку боли в обоих висках.

Кружка качнулась. Я успел поставить её на стол, прежде чем пальцы ослабели.

Во рту появился вкус меди, затем горький привкус пепла. Из правой ноздри потекло тёплое. Я прижал к носу костяшку пальца и увидел кровь. Первая капля уже упала на воротник.

Женщина улыбнулась.

Я вытер губу, оставляя ладонь у лица, словно откашливался после дыма. Хотелось зажмуриться, переждать боль. Я заставил себя смотреть. Встать сейчас означало показать, что она попала куда целилась. Остаться — позволить ей подойти.

Она решила за меня.

Кристалл остался возле тарелки Варена. Торговец медленно согнулся; лоб ударился о край посуды, и лицо опустилось в еду. Кто-то за соседним столом коротко засмеялся, приняв это за обычный итог выпивки. Женщина уже шла через зал.

С её приближением запах кухни испортился. Сквозь жареный лук проступила сладковатая гниль, за ней — металлическая резкость, от которой опять свело зубы. Я сглотнул. Кровь попала в горло.

Она остановилась у моего стола, не спрашивая разрешения. Тень капюшона легла на миску.

— Ты пахнешь пылью затонувшего континента, мальчик.

Её губы не двигались.

Я услышал слова так близко, как слышал собственную мысль, когда просыпался с готовым ответом на вчерашний вопрос. Захотелось повернуть голову, проверить пространство за ухом. Я удержался.

— Или ты предпочитаешь, чтобы я называла тебя канурай?

Канурай — леворукие эльфы древней Йокуды. Мой народ. Предки нынешних редгардов воевали с нашими, и в их преданиях нам осталось место побеждённого врага, давно исчезнувшего из мира. Я не собирался исправлять эти предания собственным появлением. Женщина только что произнесла то, что моя человеческая маска должна была скрывать.

Трактирщик прошёл мимо с полным подносом. Я видел, как у него напряглись пальцы, удерживая тяжесть. Он даже не замедлил шаг.

Незнакомка опустилась на свободное место напротив.

— Сядь прямо. Нам нужно поговорить, пока тобой не заинтересовались люди Корон.

Я сдвинул колено, освобождая место под столом. Левой рукой нашёл рукоять ножа у пояса. Плащ прикрывал движение; ткань не натянулась, ножны остались прижаты бедром. Сталь бесшумно вышла, и я уложил клинок вдоль ноги остриём от себя.

Женщина смотрела на кровь у моего воротника.

— Что ты сделала с Вареном? — спросил я тихо.

Слова пришлось проталкивать через пересохшее горло. Незнакомка наклонила голову, словно мой вопрос был неожиданно любезным.

— Он спит.

— Он ударился лицом о тарелку.

— Это бывает со спящими.

— Обычно до этого они хотя бы пьют.

Я положил правую руку рядом с кружкой. Левую держал неподвижно. Лезвие касалось ткани у колена, и мне нравилось знать точное положение хотя бы одной опасной вещи в этой комнате.

— Его душа немного приподнята над телом, — произнесла она внутри моей головы. — Достаточно, чтобы он не мешал. Когда всё закончится, он вспомнит крепкий эль и скучный вечер.

— Ты уверена?

— Тебе нужен живой Варен?

— Мне нужны ответы. Начни с камня.

Она коротко взглянула на соседний стол. Я проследил за её взглядом. Зелёный свет то появлялся, то почти исчезал; пальцы Варена лежали рядом, всё ещё сжимая монету. Его плечо едва заметно двигалось. Дыхание, вероятно. С такого расстояния я не мог убедиться.

Шум зала отступил. Я продолжал видеть, как спорят возчики, но голоса стали глухими, будто между нами повесили несколько мокрых одеял. Даже стук ставни теперь ощущался скорее кожей, чем слухом.

— Что это за кристалл? — повторил я. — Я чувствую в нём силу Инжениума.

В свидетельствах об Инжениуме людей называли топливом. Машина питалась душами; когда-то такой ценой удерживали скалу над Вивеком, городом тёмных эльфов. Мне показывали только записи, никогда само устройство. Сейчас я смотрел на неподвижного Варена и пытался понять, спит ли он ещё — или уже на что-то расходуется.

Я высказал догадку. Мерзкое ощущение в зубах не делало её доказательством.

Она перестала улыбаться.

— Чувствуешь, — повторила женщина. — И умеешь назвать. Империя бывает полезна даже в том, как обучает своих собак.

У меня похолодела спина под влажной рубахой. Она произнесла это без попытки проверить, вздрогну ли я.

— Если собираешься торговаться, — сказал я, — начни обращаться с покупателем вежливее.

— Мне не нужен покупатель.

— Тогда ты ошиблась столом.

Она склонилась ближе. Под плащом шевельнулась её правая рука. Я немного изменил хват ножа.

— Мне нужен проводник, Тарасиэль.

Собственное имя прозвучало хуже угрозы. Я знал лица людей, которым позволял его слышать. Этого лица среди них не было. Пальцы стиснули нож так, что заболел сустав. Мне пришлось разжать их по одному: ещё мгновение — и я выдал бы движение под плащом.

— Кто тебе сказал?

Она оставила вопрос без ответа.

— Камень помогает искать то, что погребено под городом. Старые печати. Проходы, о которых нынешние хозяева даже не помнят. Ты почувствовал их отклик?

— Я почувствовал, как у меня пошла кровь.

— Значит, почувствовал.

— Убедительная рекомендация. Что случится, когда подойду ближе? Выпадут зубы?

На этот раз усмешка тронула один угол её рта.

— Ты привык прятать происхождение. Я предлагаю им воспользоваться.

Она говорила о моей крови с деловитостью человека, выбирающего инструмент. Я посмотрел на тонкую шею над воротом плаща. Взять её за ткань, притянуть через стол, ударить снизу. Расстояние позволяло. Что после этого сделает кристалл, я не знал. Что станет с Вареном — тоже. И я всё ещё не понимал, слышит ли она мысли или только говорит в них.

Я заставил себя рассматривать её руку.

— Там есть защита, — продолжила женщина. — Чужака она не пропустит. Твоя кровь нарушает её работу. Мне нужно, чтобы ты прошёл первым и позволил пройти мне.

Охранная печать могла запирать проход, предупреждать хозяина или поражать того, кто приблизился без разрешения. Заклинанию не требовался стражник рядом: его оставляли на двери или в камне. Сколько оно проживёт после создателя и кого сочтёт чужаком, приходилось выяснять отдельно. Я очень не хотел делать это грудью.

— Ты уже пробовала?

— Иначе не тратила бы вечер на тебя.

— С кем пробовала?

Она выпрямилась.

Внезапно я снова услышал зал: протяжный кашель у жаровни, шарканье подошв, звон посуды. Рядом кто-то втягивал дым так шумно, будто пытался высосать из трубки последний воздух. Женщина заговорила вслух. Голос оказался хриплым, ниже того, который я слышал внутри головы.

— Ты откроешь мне путь. В обмен стража не узнает, кто сидит под этим удобным лицом.

— Щедро.

— Могу позвать её сейчас.

— И рассказать, как усыпила торговца?

— Они сначала займутся имперским агентом.

— Возможно. А возможно, сперва захотят посмотреть тебе в глаза. Ты проверяла?

Её пальцы замерли под плащом. Я заметил это и позволил себе медленно отодвинуть миску. Между нами освободилось место.

— Прежде чем решать, помогать тебе или сдохнуть вместе с тобой в этой таверне, я должен знать, что ты собираешься открыть. Назови цель. Потом обсудим цену.

Она смотрела на меня достаточно долго, чтобы боль в висках успела вернуться отдельными тупыми толчками. Я не торопил. Снаружи ветер протянул по ставне что-то тяжёлое; дерево заскребло, один из возчиков оборвал разговор.

— Ты плохо понимаешь своё положение, — сказала она наконец.

— Я понимаю, что тебе нужен живой проводник, способный идти. Остальное ты пока только обещаешь.

Она опустила взгляд на мою кружку. Я почти ожидал, что она возьмёт её, и почему-то заранее почувствовал отвращение.

— Первая Шеай, — произнесла женщина.

Шеай — духовный меч ансея, связанный с душой своего владельца. Это мне объясняли. Слово «Первая» ничего к объяснению не добавляло, зато превращало знакомое понятие в обещание исключительной находки. Я слишком часто слышал подобные обещания от продавцов, чтобы сразу поверить.

Я не сразу ответил.

— Чья?

— Её связывают с Франдаром Хундингом. По преданию, клинок был создан ещё до гибели Йокуды.

Хундинг был легендарным йокуданским мечником и автором «Книги Кругов» — наставлений о владении мечом, которые редгарды берегли рядом с семейными святынями. Его имя придавало вес любому рассказу об оружии. Я слышал в нём и почтение к мастеру, и удобный способ заставить слушателя перестать задавать неприятные вопросы.

— И лежит под таверной?

— Под городом. Таверну построили гораздо позже.

Я попробовал усмехнуться, но пульс ударил в висок. Пришлось переждать, прижав язык к нёбу.

— Хозяин будет рад узнать, чем может оправдать цены.

Она не улыбнулась.

— Этот меч способен разрезать охранные печати. То, что удерживает проход закрытым, для него не преграда. Внутри склепа есть оружие, которым можно вскрыть сам склеп. Снаружи оно, как видишь, бесполезно.

Я посмотрел на свои пальцы, лежавшие возле миски. Кровь засохла в складке у ногтя. Подземелье, древний клинок, необходимость приблизиться к нему — всё это требовало слишком многих решений сразу. Я помнил предупреждение инструктора и старался не возвращаться взглядом к зелёному камню.

— Живой носитель у него есть?

— Мне нужен клинок.

— Это не ответ.

— Это всё, что тебе требуется знать для начала.

Я покачал головой. Она проследила за движением с явным раздражением.

— Камертон сделан из осколка Инжениума, — добавила она. — Он настроен на то, что осталось внизу. Ты уже отозвался. Я искала не случайного покупателя древностей.

Обычный камертон задавал чистый звук, по которому настраивали инструмент. Здесь, судя по её словам, камень помогал искать отклик скрытой магии. В этой настройке участвовал и я: поворот кристалла отзывался в зубах, следующий мог снова пустить кровь.

Слова об осколке могли оказаться ложью, рассчитанной на мой интерес. От этого камень не становился менее опасным. Я чувствовал его даже теперь, когда между нами стояла чужая спина.

— Зачем тебе меч?

— Остановить то, что идёт с Запада.

— Корабли? Армию? Назови что-нибудь, что можно отличить от дурной погоды.

Она открыла рот.

Кристалл вспыхнул.

Зелёный свет скользнул по стене за её плечом. Глухой звук прошёл через столешницу, и у меня одновременно заныли все зубы. Женщина резко повернула голову к Варену.

— Не оборачивайся.

Дверь ударилась о стену. В зал ворвался песок; возчик прикрыл лицо рукавом, у жаровни зашипели угли. Разговоры оборвались неровно: сначала ближайшие к входу, затем остальные. Я видел дверь краем глаза и не стал менять позы.

Вошли трое. Тяжёлые плащи с вышитыми краями раздувало ветром, нижнюю часть лиц закрывали полосы ткани. У каждого на поясе висел изогнутый клинок. Первый задержался на пороге, осматривая зал; двое других дали двери закрыться за своими спинами.

Трактирщик поставил поднос. Очень осторожно.

— Палачи Корон, — шепнула женщина.

Один из пришедших увидел Варена и коснулся плеча старшего. Тот посмотрел на лежащую на столе руку торговца, на зелёный камень, затем перевёл взгляд дальше.

В нашу нишу.

Женщина поднялась. У неё в руке появился тонкий кинжал из чёрного стекла.

— Амулеты мешают иллюзиям, — сказала она почти беззвучно. — Не рассчитывай на лицо. За винными кувшинами люк. Внизу старый коллектор.

Я не посмотрел на кувшины. Смотреть туда сейчас значило объяснить остальным, куда мы собираемся.

— Камень забери, — добавила она. — Если собираешься жить.

Старший сделал первый шаг между столами. В таверне стало слышно, как ветер шуршит песком по наружной стороне двери.

Я снял левую руку с колена и повернул нож в ладони.

Глава 2. Латунный поднос

Между мной и горлом старшего оставался узкий проход.

Он шёл боком, обходя конец скамьи. Плащ сползал с левого плеча, открывая край щита; правая рука лежала на рукояти изогнутого клинка. Ткань закрывала рот и подбородок, но над воротом оставалась полоска смуглой кожи. Я смотрел туда. Подходящее место, чтобы прекратить разговор, который ещё не начался.

Женщина стояла справа от меня. Её стеклянный кинжал был направлен вниз, к полу. Она чуть сместила ногу, освобождая себе проход вдоль стены.

Уходить она собиралась уже сейчас.

Я не стал ждать, пока трое разделятся окончательно. Подался вперёд, освободил локоть и начал короткое движение снизу. Мне требовалось только провести кисть над краем стола.

Человек на соседнем месте вскочил.

Я увидел его открытый рот, рукав, взлетевшую чашку. Локоть ударил в мой стол. Правая ножка дёрнулась по циновке; край столешницы толкнул предплечье в тот миг, когда пальцы уже отпустили нож.

Сталь ушла в сторону.

Латунный поднос на соседнем столе дрогнул, выгнулся под ударом и опрокинулся вместе с двумя кружками. На мгновение я ещё видел свой нож: рукоять торчала из жёлтого металла, нелепая и совершенно бесполезная. Потом поднос ударился о край скамьи. Глина лопнула с сухим хрустом.

— С дороги! — заорал кто-то у меня над ухом.

Старший уже смотрел прямо на меня. Его клинок вышел из ножен одним коротким движением.

— Еретики!

От крика стихло даже ругательство рядом. Указав оружием в нашу сторону, он добавил:

— Шпион! Не выпускать Леворукого! И женщину с камнем!

Значит, он знал, кого ищет. Или успел услышать достаточно, пока я торговался. Выяснять разницу предстояло потом, если она ещё будет иметь значение.

— Ты промахнулся, — прошипела женщина.

— Я заметил.

— Теперь они знают, что ты со мной!

— Прекрасно. Наконец-то хоть кто-нибудь знает, на чьей я стороне.

Она отступила к Варену. Её каблук ударил снизу в край его стола; тарелка подпрыгнула, кувшин качнулся. Зелёный кристалл взлетел над столешницей. Женщина поймала его, прижала к груди, и воздух возле её пальцев поплыл, словно над раскалённой жаровней.

Варен сполз ниже. Одна рука повисла между коленями.

Я шагнул из ниши, но сразу упёрся в бегущего человека. Тот оттолкнулся от моей груди, даже не посмотрев мне в лицо. Из кухни выскочил трактирщик; поднос, который он держал, оказался у него перед животом, как маленький щит. Увидев обнажённые клинки, он прижался к стойке.

— Вон! — крикнул он. — Вон отсюда, чтоб вас!

Никто не подчинился так, как ему хотелось. Посетители рванули одновременно. Скамья легла набок, перегородив проход к двери. Один из возчиков пытался протащить через толпу товарища, зацепившегося поясом за ножку стола. По полу потёк эль, смешиваясь с песком. Я почувствовал, как подошва скользнула, и перенёс вес на другую ногу.

Двое спутников старшего расходились. Один продирался вдоль стены, второй обходил стол Варена с противоположной стороны. Между ним и торговцем осталось не больше вытянутой руки. Сабля легла почти горизонтально: он оттеснял людей плоскостью клинка, освобождая себе дорогу.

Старший поднял щит.

На груди у него качнулся амулет — тёмная пластина в металлической оправе. Я почувствовал неприятное давление у висков. Иллюзорное лицо будто стало тесным, требуя внимания, которого у меня больше не было. Я позволил заклинанию распасться. Пот выступил на настоящей коже, и на короткое мгновение прохлада показалась почти приятной.

— Подвал! — Женщина уже добралась до стойки с винными кувшинами. — Прикрывай!

— Отсюда сама попробуй!

Она ударила плечом в стойку. Кувшины закачались; один упал, выплеснув вино ей под ноги. Женщина переступила через черепки и потянулась к кольцу в полу.

Кольцо не поднялось.

Я видел, как она дёрнула второй раз, уже обеими руками, зажимая кристалл между ладонью и железом. Старший был совсем близко. На его щите темнела старая вмятина, возле ремня торчал надорванный край кожи. Я успел разглядеть эти мелочи с отвратительной ясностью.

Скрытый клинок оставался у меня под манжетой. Чтобы воспользоваться им, пришлось бы впустить щит вплотную, принять удар и надеяться, что двое остальных будут достаточно вежливы подождать.

Я поднял правую руку.

В школах магии Разрушением называли искусство обращать силу в пламя, холод и молнию. Название звучало шире того, что требовалось мне сейчас. Я хотел ударить жаром, отбросить троих и выиграть несколько шагов до люка. Такое заклинание я умел. Нужно было дать ему направление и вовремя остановить поток.

Пальцы согнулись. Между ними возникло тепло.

Старший распознал движение. Щит повернулся ко мне всей поверхностью, клинок поднялся над ним. Амулет на груди вспыхнул коротким тусклым светом.

Я потянул силу глубже.

Кристалл в руках женщины отозвался.

Это я почувствовал прежде, чем увидел: знакомая дрожь прошла от зубов к основанию черепа, затем вниз, вдоль позвоночника. Под кожей стало тесно. Тепло между пальцами сделалось обжигающим, хотя ладонь ещё не горела. Я попытался удержать привычную форму заклинания и обнаружил, что она уже слишком мала.

Старший сделал последний шаг.

Я выбросил руку вперёд.

Белый свет заполнил пространство между нами.

Удар начался с тонкого шипения. Оно ударило по ушам изнутри; я стиснул зубы, но челюсть всё равно дрожала. Я видел щит сквозь собственные пальцы, будто кости на миг утратили плотность. Металл покраснел от середины к краям. По старой вмятине побежала светящаяся полоска, нижний край щита обвис.

Амулет лопнул.

Осколки ударили старшему в шею и лицо. Он попытался отвести левую руку, но ремни держали раскалённый щит. Из-под него вырвался крик, высокий, совершенно не похожий на прежний голос. Клинок в правой руке описал широкий беспомощный полукруг.

Волна подхватила человека вместе со щитом.

Он пролетел над опрокинутой скамьёй, ударился спиной в дверь и исчез в вырванных досках. В проёме взметнулась рыжая муть. Я не увидел, куда он упал. Там был только песок, щепа и полоса белого света, уходящая в бурю.

Справа что-то хрустнуло.

Один из обходивших меня людей ударился о стену плечом и затылком. Штукатурка вылетела из-под него широким облаком. Другого бросило к противоположной опоре; его сабля закувыркалась, поймала свет и пропала под столом. Оба сползли на пол уже мёртвыми. Ткань на их плащах тлела, а на груди догорали остатки амулетов.

Я разжал пальцы.

Свет продолжался.

Я попытался втянуть воздух и не почувствовал вдоха. Исчезли крики, треск, вой ветра. Всё ещё двигалось: край плаща возле стены, разлетающиеся щепки, моя рука. Но движение потеряло звук. Тени под столами побелели. Огонь в жаровне показался чёрным, густым, как пролитое масло.

Я открыл рот, попытался крикнуть. Горло напряглось, а голоса не было. Я попробовал ещё раз, уже не глядя на огонь.

Потом что-то ударило в грудь изнутри. Воздух прорвался в лёгкие, свет оборвался, и таверна вернула все звуки разом.

Я согнулся над столом, сжимая край обеими руками.

По предплечьям шла боль, будто вены туго набили раскалённой проволокой. Пальцы дрожали. Я попробовал выпрямиться — колени подались, пришлось опереться сильнее. В нос ударил запах расплавленного стекла, горячего металла и горящей ткани. Во рту снова появилась кровь.

Под потолком треснула балка.

Фонарь над стойкой раскололся, забрызгав доски горящими каплями. Следом лопнул второй. По полке побежал огонь; зацепился за полотенце, перебрался на деревянную стойку. Вино растекалось между черепками, и в нём отражались дрожащие языки пламени.

Я оглянулся туда, где стоял трактирщик. Его уже не было видно. Через дым у двери метались силуэты. Кто-то полз, кто-то тащил другого за ворот, кто-то кричал одно и то же имя. Я не мог разобрать его.

Возле моей ниши горела циновка. Медный скорпион над столом качался на одном креплении. Его тень ходила по стене, пока потолок не выбросил новую порцию пыли и не закрыл её.

— Ты не просто проводник...

Голос женщины прозвучал в моей голове. Я повернулся. Люк был открыт; она стояла возле чёрного прямоугольника, прижимая кристалл к груди. Капюшон съехал. Её лицо впервые утратило выражение спокойной осведомлённости.

— Живое оружие Псиджического Достижения, — выговорила она.

Я хотел ответить, но вместо слов закашлялся.

— Прыгай! — Теперь она кричала вслух. — Всё рухнет!

Слово «рухнет» совпало с новым треском. Между потолочными досками раскрылась щель. Из неё посыпался мелкий мусор, а вслед за ним упал кусок обмазки, разбившись о стол.

Я оттолкнулся от ниши. Двое у стен оставались там, куда я их бросил. На мгновение я остановился, ожидая движения хотя бы от одного.

Под ногой блеснула сталь. Уцелевший клинок лежал возле одного из палачей, рукоятью ко мне. Чуть дальше темнел кошель, сорванный с пояса. Я присел, схватил его и сразу поднялся. За оружием пришлось бы нагибаться ещё раз. Мой брошенный нож остался где-то вместе с латунным подносом.

Я сунул пальцы в шнур кошеля, затянул его вокруг запястья и обернулся к Варену.

Торговец всё ещё сидел.

Его лицо лежало в тарелке, волосы возле виска слиплись от подливы. Огонь подбирался к дальнему краю стола. Варен не отдёрнул руку, даже когда рядом вспыхнула промасленная тряпка.

Я шагнул к нему.

— Оставь! — крикнула женщина.

— Сначала разбуди!

— Некогда!

— Тогда заткнись и держи проход!

Я дёрнул Варена за плечо. Голова отклонилась, открывая мокрый рот; из носа вырвался короткий хрип. Живой. На этом новости закончились. Когда я потянул сильнее, он повалился на меня всем весом.

Я подхватил его под мышки. Кошель мешал левой ладони раскрыться, и я вдавил его в ткань рубахи торговца. Правая рука скользнула глубже, под тяжёлое плечо. Колени Варена разогнулись; пятки с глухим стуком встали на пол.

— Ногами, — прошипел я ему в ухо. — Хоть немного, сукин сын.

Он выдохнул мне в шею запахом еды и кислого эля.

Я потащил его спиной вперёд. Первый шаг получился, на втором его сапог зацепился за ножку лавки. Пришлось остановиться, повернуть корпус, выдернуть ногу. Над нами что-то длинно застонало.

Огонь нагрел спину через плащ. Я чувствовал каждый вдох: воздух входил горячим, царапал горло, оставлял внутри вкус копоти. Глаза слезились. Люк пропадал за дымом, появлялся снова; зелёный свет возле него служил единственным надёжным ориентиром.

Я мог бросить Варена. Эта мысль пришла спокойно, без оправданий. Разжать руки, переступить через ноги, прыгнуть. Тогда шифр, назначенная встреча и всё, ради чего я сидел в проклятой нише, останутся здесь вместе с ним. Придётся вернуться с рассказом о женщине, которая знала моё имя, и с кошелём, которого мне никто не поручал добывать.

Я перехватил торговца выше. Его пояс врезался мне в предплечье; под лопаткой потянуло так, что я невольно наклонился вслед за ним. Пришлось упереться пятками и выдохнуть, прежде чем удалось выпрямиться.

— Отойди от края! — крикнул я.

Женщина исчезла в люке. На мгновение я увидел только её пальцы на каменной кромке, затем и они пропали.

Варен тяжело ударил меня затылком в подбородок. Я прикусил язык, выругался и сделал ещё два шага. Каблук нашёл пустоту. Снизу пахнуло сыростью; холодный воздух коснулся мокрой шеи.

Балка над залом лопнула.

Я развернулся у самого края, прижал Варена поперёк груди и оттолкнулся.

Последнее, что я увидел наверху, — огненная полоса, падающая туда, где только что стояли наши ноги.

* * *

Камень ударил по коленям. Я позволил телу уйти вбок, переваливая Варена с себя, и встретил пол плечом. Воздух вышибло из груди. Щека скользнула по влажной пыли, в рот набилась холодная грязь.

Я отпустил торговца и откатился.

Сверху обрушилось сразу слишком много звуков. Дерево ломалось, камни били о камни; через отверстие вырвался огонь, затем свет заслонило. Пол подо мной дрогнул. С потолка посыпалась пыль, и я прикрыл голову руками, ожидая следующего удара.

Удар не пришёл.

Грохот постепенно отдалился. Где-то сыпались мелкие обломки. У стены капала вода — часто, неровно, будто испуганно перебирала пальцами по камню. Я лежал, слушая её, и пытался сделать полный вдох.

Получилось с третьего раза.

— Поднимайся.

Женщина стояла в нескольких шагах. Зелёный свет выхватывал нижнюю часть её лица и мокрый шов в кладке за спиной. После огня этот свет казался слабым; глаза всё ещё хранили белое пятно, закрывавшее середину того, на что я смотрел.

— Погоди.

— Наверху нас слышали.

— Тогда пусть слушают, как я дышу.

Я встал на четвереньки. На запястье натянулся шнур кошеля; тот болтался у пальцев, перепачканный сажей. Я стиснул его, прежде чем подняться на колени. Варен лежал рядом на боку. Рубаха задралась, обнажив живот, один сапог повернулся носком внутрь.

Я коснулся его шеи.

— Жив, — сказала женщина.

— Ты уже обещала, что он проснётся.

— И проснётся.

Под пальцами наконец толкнулся пульс. Я подождал следующего удара и убрал руку.

Холод проходил сквозь мокрую одежду. Здесь пахло плесенью, затхлой водой и давно закрытым камнем; дым тянулся сверху тонкой горькой струёй. На полу лежали белёсые крупинки раствора. Под ладонью поверхность была гладкой, стёртой, с узкой трещиной, в которой стояла вода.

— Ты вытащил его, — сказала женщина.

— Ты видела.

— Для имперского шпиона слишком сентиментально.

Я посмотрел на неё снизу вверх. Кристалл освещал её пальцы; они сжимали камень заметно крепче, чем в таверне.

— Ты обещала мне живого человека. Я забрал его, пока обещание чего-нибудь стоит.

— Он тебе нужен.

— Тебе тоже нужен проводник. Мы уже обсуждали пользу вежливого обращения.

Она задержала взгляд на моих руках.

— Ты всегда так колдуешь?

Я разжал пальцы. Кожа была цела. Вены на запястьях болели, и дрожь не унималась, как бы я ни старался её удержать.

— Я собирался отбросить троих от стола.

— Получилось.

Я поднял голову к заваленному проёму. Из щели падала оранжевая полоска света. В ней медленно кружилась пыль.

— Что ты сказала наверху? О Достижении?

Название я помнил по разбору тёмноэльфийских учений. Псиджическое Достижение связывали с преодолением смертного удела — возможностью подняться выше границ, отведённых людям и эльфам даже их богами. Для меня это оставалось трудным рассуждением из книг. Женщина решила приложить его к тому, что только что разнесло таверну.

— Ты видела заклинание, — сказал я. — И камень у тебя в руках. Что из этого ты понимаешь?

Она не ответила сразу. Свет кристалла ослаб, словно его прикрыли изнутри.

— Достаточно, чтобы не оставлять тебя наверху.

— Удобный ответ.

— Другого сейчас нет.

Мне хотелось схватить её за плащ и потребовать другого. Но для этого следовало сначала встать без помощи стены. Я упёрся ладонью в чёрный камень и медленно выпрямился. Колени отозвались тупой болью; несколько мгновений я стоял, не доверяя им собственного веса.

Женщина подняла кристалл выше.

Коридор оказался шире, чем я думал. Крупные тёмные блоки сходились почти без зазоров. На них были вырезаны круги, пересекающиеся дуги и ряды мелких знаков. Я принял их за орнамент, пока не заметил повторяющиеся группы точек — подобие звёздных карт, наложенных одна на другую.

Ближайшая линия слабо засветилась.

Я убрал ладонь со стены. Свет не исчез.

— Ты назвала это коллектором.

— Через него можно было попасть сюда.

— Тебе часто удаётся так отвечать?

Она повернулась ко мне.

— Преддверие склепа Первой Шеай. Ты хотел знать, куда я веду.

Она коснулась одного из вырезанных кругов.

— По моим сведениям, его запечатали ещё до гибели Йокуды. С тех пор он хорошо хранил своё содержимое.

Я посмотрел на Варена, затем на тёмный проход за её спиной. Где-то наверху глухо ударило. За первым ударом последовал второй, слабее; это мог быть осыпавшийся камень, но я уже прислушивался.

— Огонь не задержит их навсегда, — сказала она. — И стены почувствовали тебя.

Я провёл большим пальцем по шнуру кошеля, высвобождая затёкшее запястье. Уходить дальше, оставив Варена лежать здесь, я не собирался. А тащить его вслепую вслед за этой женщиной больше не хотел.

Я опустился рядом с торговцем и повернул его лицо к свету.

Глава 3. Кровь на камне

На нижней губе Варена подсыхала кровь. Я стёр её большим пальцем, оттянул губу и увидел след зубов на языке. Торговец дышал через рот. Каждый выдох заканчивался влажным щелчком; я повернул его голову набок и подложил под щёку край плаща.

— Поднеси камень.

Женщина присела напротив. От её кристалла лицо Варена стало зеленовато-серым, и я заслонил свет ладонью, оставляя узкую полосу над глазами. Под веками ничего не двигалось. Зато на шее толкалась жилка — часто, упрямо. Я смотрел на неё дольше, чем требовалось.

Сверху пахло мокрой гарью. Дым стлался под низким сводом, цеплялся за выступы, оставлял на языке вкус сгоревшей верёвки. У моего колена в трещине стояла вода. Когда с потолка падала пыль, поверхность покрывалась мелкими ямками и снова затягивалась мутной плёнкой.

— Ты можешь снять то, что сделала?

— Я уже не держу его.

— А он об этом знает?

Она посмотрела на Варена. Я ждал, что её пальцы потянутся к его виску или горлу. Она только переставила кристалл, направляя свет мне под руки.

Я развязал зелёный пояс. Ткань сохранила глубокую складку там, где торговец весь вечер оттягивал её от живота. Под ней оказалась обычная рубаха, влажная, со сбившимся швом. Я прощупал пояс по всей длине, затем карманы, ворот, подкладку у плеч. Песок забился даже сюда. Он хрустел под ногтями, когда я выворачивал ткань.

— Ищешь деньги? — спросила женщина.

— То, за чем пришёл.

— Ты видел, что произошло наверху.

— Именно поэтому хочу закончить хоть одно дело, в котором понимаю задачу.

Она промолчала. Я перевалил Варена на бок, придерживая голову локтем, и провёл ладонью вдоль спины. Под плащом нашлось утолщение. На ощупь оно походило на свёрнутый край подкладки, но не тянулось вместе с тканью.

Грубая нить темнела на два оттенка сильнее соседних стежков.

Я выдвинул скрытый клинок ровно настолько, чтобы подцепить шов. Острие вошло под петлю; нить лопнула с тихим сухим звуком. Женщина наклонилась, заслонив мне свет.

— Назад.

Она отстранилась. Впервые послушалась без замечания.

Из кармана вышел обсидиановый цилиндр. Чёрный камень оказался гладким, скользким от тепла тела; на крышке сохранилась сургучная печать. Я повернул находку между пальцами, запоминая её, затем надломил воск. Крошка прилипла к ногтю.

Внутри лежала тонкая металлическая пластина, свёрнутая трубкой. Она распрямилась медленно, без шелеста, словно нехотя отпускала приданную ей форму. Зелёное сияние проходило сквозь металл. На моей ладони выступили мелкие знаки, которых там не было.

Я отодвинул пластину. Знаки исчезли с кожи, остались на металле.

Ни имперского письма, ни привычной шифровальной сетки. Йокуданская вязь пересекалась с дугами, короткими насечками, углами, вложенными друг в друга. Некоторые штрихи светились сами. Я прикрыл их пальцем — красноватый отблеск проступил по краям ногтя.

— Ты нашёл её.

Голос снова прозвучал внутри головы. Я невольно поднял глаза.

— Шифр?

— Нотацию. Запись Песни Шеай.

Я посмотрел на металл. Обычная запись музыки подсказывала, где задержать звук, где оборвать дыхание. Здесь линии сходились в такие узлы, что я не мог даже решить, откуда начинать чтение.

— И кто должен это спеть?

— Талморцы собирались воспользоваться ею как ключом.

— Я спросил другое.

Женщина кивнула на мою руку. При каждом толчке крови в запястье один из выгравированных углов наливался слабым красным огнём. Её кристалл светился всё ярче; она отвела его в сторону, но сияние не ослабло. Мне захотелось положить находку на пол. Я удержал её.

В распоротом кармане оставалось что-то твёрдое. Я извлёк красный камень в форме вытянутого глаза. Он был теплее кожи Варена; тепло проникло в пальцы, и ближайшая линия на стене едва заметно вспыхнула.

— Фокус, — сказала женщина. — Помогает найти направление.

— Он работал у Варена?

— Без тебя он бесполезен.

Я сжал камень, пряча его от её взгляда. Тепло осталось. По ту сторону кулака на стене медленно погасла тонкая дуга.

— Какая-то чертовщина. Я такого даже в Коллегии Шепчущих не видел.

Название вернуло на миг запах чернил и натопленного помещения. В этом сиродильском обществе магов мне доводилось учиться; там опасную вещь хотя бы можно было положить на стол и отойти от неё. Здесь столом служил живот бесчувственного торговца, а стоило убрать руку, как светящиеся знаки начинали гаснуть.

— Тем более разбуди его, — сказал я. — Если этот придурок знает, как с этим работать, я хочу услышать его.

— Он должен очнуться.

— Ты повторяешь это с таверны.

Я свернул пластину, вложил обратно в цилиндр и спрятал под одежду. Обсидиан упёрся в ребро. Красный камень оставил рядом с коленом, чтобы не потерять в пыли, и взял Варена за плечи.

— Дрело. Слышишь меня?

Голова качнулась. На щеке остался отпечаток складки плаща.

— Варен. Открой глаза.

Я потряс его сильнее. Рука торговца проехала по полу, оставляя борозду в грязи; пальцы задели мой сапог и остановились. Я поймал себя на том, что жду ответного движения именно от них.

Над головой коротко ударило железо. Потом ещё раз. Женщина вскинула лицо. Из завала посыпалась тонкая струя песка, попала Варену на грудь.

— Это не потолок оседает, — сказала она.

Я услышал приглушённый голос. Слов не разобрал, но после него удары стали чаще. Наверху кто-то работал, выбирая место для следующего удара. Я представил человека, который опустился на колени у люка и теперь искал щель для лома.

— Варен, посмотри на меня.

Его дыхание не изменилось. Я ударил ладонью по щеке — коротко, достаточно сильно, чтобы повернулась голова.

— Очнись, тупица! Что это за металл?

Тело выгнулось прежде, чем я успел убрать руку. Затылок упёрся в камень, пятки заскребли; рубаха натянулась на животе. Варен схватил меня за запястье.

Я дёрнулся — и не смог освободиться.

Его глаза открылись. Белая мутная пелена закрывала всё, что я пытался в них рассмотреть. Рот работал, губы разлеплялись с усилием. Я наклонился, несмотря на боль в руке.

— Пески… они поют…

— Какие пески? Варен, здесь камень. Ты под таверной. Слышишь?

Пальцы сдавили сильнее. Он смотрел мне за плечо, хотя там была только женщина с кристаллом и чёрная стена.

— Она смотрит из глубин… Око не спит…

— Кто смотрит?

Я повернулся к женщине. Её губы были плотно сжаты.

— Что он видит?

Варен выдохнул протяжным стоном. Хватка разжалась сразу; я едва успел удержать его голову, когда тело обмякло. Положил на бок, приблизил щёку ко рту. Воздух коснулся кожи.

Я убрал руку от его лица. На щеке уже проступал след моей ладони. Всё, чего я добился.

Сверху хрустнуло дерево. Пыль ударила по затылку, запорошила плечи. Я прикрыл Варену лицо воротом плаща, сам закашлялся.

— Тащи его! — Женщина поднялась. — Или брось. Нужно уходить!

Я посмотрел вдоль коридора. Туда уходили ровные плиты; дальше их скрывал мрак. Пришлось бы снова брать Варена под мышки, пятиться, ждать, когда каблук найдёт ступень или провал. Наверху уже слышалось тяжёлое сопение.

Рядом с коленом лежал красный глаз.

Я поднял его.

Камень нагрелся так быстро, что я чуть не выронил его. По стене протянулась красная черта. Она обошла выступ кладки, разветвилась над нами и погасла. Я разжал пальцы — черта исчезла совсем.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь закрыть вход.

Женщина перестала тянуть меня за плечо. Я не заметил, когда она успела подойти.

Вард был оставленным в камне заклинанием: он мог ждать прикосновения, слова, чужого шага. Наверху она говорила, что здешняя защита узнаёт мою кровь. Сейчас следовало выяснить, слышит ли она ещё и приказ.

Я упёрся свободной ладонью в стену. На гладкой поверхности остался бурый отпечаток — наша с Вареном кровь и сажа; я уже не различал, чего больше. Внутри камня дрогнуло. Толчок прошёл через локоть к плечу.

Я стиснул красный глаз и попытался направить силу по светившейся черте.

За глазами свело. После таверны я слишком хорошо помнил, как легко намерение перестаёт иметь значение. Там я хотел оттолкнуть троих. Двое больше не поднялись. Здесь над нами висела целая каменная толща.

Я ослабил нажим.

Сверху в щель просунулся огонь. Факел двинулся в сторону, освещая край пролома, и я увидел пальцы, обхватившие обломок доски.

— Давай, канурай! Заставь их слушать!

— Не трогай меня.

Она убрала руку.

Я нашёл пульс в ладони. Горячий камень отвечал ему чуть позже, будто повторял услышанное. На следующем ударе я толкнул силу вперёд, не разжимая пальцев. Красная черта вспыхнула, и я удержался за неё — за ощущение узкого пути, по которому наконец что-то двигалось.

Воздух запах грозой. Следом пришёл сухой жаркий запах, словно на раскалённую плиту высыпали песок. Узор разошёлся по стенам, обвёл каждый камень; моя тень вытянулась к ногам женщины и распалась на несколько полос.

Над головой заскрежетало.

Я поднял глаза. Плиты двигались. Один ряд заходил за другой, срезая выступавший деревянный обломок. Край факела мелькнул совсем близко; человек наверху крикнул, и в прорехе показалась часть лица, белая от пыли.

Он увидел меня.

Плита прошла между нами прежде, чем я успел различить выражение его глаз. Пламя исчезло. Грохот ударил по затылку, отдался в зубах. Я втянул голову в плечи, но ладонь от стены не оторвал.

Ещё один толчок. Ещё. Потом красные швы потемнели.

Я стоял, прижавшись лбом к предплечью. Рядом дышал Варен. Где-то далеко сверху продолжали бить, но теперь звук проходил сквозь такую толщу камня, что больше походил на стук собственного пульса.

— Достаточно, — сказала женщина.

Я попробовал отнять руку. Кожа прилипла к высыхающему грязному следу. Пришлось потянуть сильнее.

Пол качнулся. Я расставил ноги, переждал, пока стены остановятся. Красный глаз лежал в раскрытой ладони, холодный и тусклый. Мне захотелось сесть рядом с Вареном и положить голову на колени. Вместо этого я прижал плечо к кладке.

Женщина разглядывала закрытый свод.

— Первая Печать. Со времён Франдара Хундинга этого никому не удавалось.

Имя древнего мастера меча она произнесла с тем же почтением, с каким в таверне продавала мне рассказ о его оружии. Я посмотрел на бурый отпечаток своей ладони. Ни одного свидетельства за прошедшие века у меня не было. Только закрытый выход.

— Ты проверяла всех?

Она повернулась ко мне. На миг в её лице сохранилось удивление, и я увидел, как быстро она убрала его.

— Теперь мы в безопасности. На некоторое время.

— Ты называешь безопасностью комнату, из которой нельзя выйти?

— Выход впереди. Меня зовут Нэра.

Я подождал продолжения. Она провела ногтем по уголку рта, сняла крупинку пыли, посмотрела на неё и вытерла палец о плащ. Маленькое нетерпеливое движение, совершенно обычное. От этого назвать её по имени стало почему-то труднее.

— Нэра, — повторил я. — Что ещё мне следует знать до следующей печати?

— Здесь есть вещи, которые убьют нас быстрее людей наверху.

Она повернула кристалл в сторону коридора.

* * *

Я проверил крепление скрытого клинка. Выдвинул, убрал. Цилиндр оставался под рубахой, кошель — у пояса; остывший красный камень я спрятал отдельно. Провёл ладонями по бокам, ощупал колени. Боль от падения была, глубокой раны не находилось. Сила отзывалась слабо, как дыхание за закрытой дверью. Ещё одного огненного удара я себе не позволил бы.

Нэра стояла возле стены в нескольких шагах. Кристалл освещал вырезанного в камне воина. На его щеке росла белёсая корка; из-под неё выступал край шлема. Меч, поднятый обеими руками, тянулся к середине изображения.

— Посвети ниже.

— Мы задерживаемся.

— Ты сказала, что мы в безопасности.

Она опустила руку. Я счистил пыль с рельефа. Под пальцами открылись ноги второго воина, складки одежды, продолжение дуги. Дальше начиналась фигура, которой я не мог подобрать названия: острые грани, пустое углубление вместо груди, выступы, похожие на вывернутые суставы.

Сначала я принял её за поверженного врага.

Потом проследил положение мечей.

— Подними. Теперь вправо.

Нэра не ответила, но свет сдвинулся. Второй меч смотрел туда же, куда первый. Третий — тоже. Воины окружали спираль, направив оружие внутрь. Угловатые существа тянулись из её витков наружу; одно почти пересекло границу, и острие упиралось ему в то место, где у человека была бы шея.

Я отнял пальцы от стены.

— Они удерживают их.

Нэра молчала.

— Это тюрьма.

Внизу, у самого пола, круг замыкался. Я присел, посмотрел на него с другой стороны, надеясь найти деталь, которую пропустил. Ничего не изменилось. Оружие было обращено к центру. Мы находились внутри защиты, которую я только что восстановил.

— Ты говорила о склепе.

— Здесь действительно есть то, за чем мы пришли.

— Кто — мы?

Она повернулась. Я выпрямился слишком быстро; пришлось задержать вдох, чтобы не показать головокружения.

— Кто дал тебе кристалл? — спросил я. — Кому ты должна принести находку?

— Должна?

— Назови человека.

Я следил за её ртом, за пальцами, за движением горла. Нужна была хоть одна перемена. Она стояла спокойно, а я слышал, как скребёт о рубаху моё дыхание.

— Ты думаешь, что допрашиваешь меня, канурай?

— Я предлагаю объяснить, почему мне следует идти дальше.

Последнее слово прозвучало тише. Я поправил положение плеч, заметил её усмешку и понял: она увидела всю эту возню.

— Я не служу Талмору. Не служу Коронам. И не имею дел с твоей Империей.

— Тогда с кем?

— Я убираю мусор, оставшийся после Умбриэля.

Я вспомнил карту с отмеченным путём летающего города. В свидетельствах об Умбриэле за ним оставались мёртвые, а души погибших питали новый Инжениум. Читая это при лампе, я всё время возвращался к одному: люди внизу видели приближение города. У них оставалось время понять, что надвигается.

Нэра подняла кристалл между нами.

— Тот, кто создал это, думал, что душами можно управлять, как скотом. Он ошибся. Мне нужно, чтобы его ошибка не вышла наружу.

— И для этого ты ищешь ключ от камеры?

Она опустила руку.

Я приготовился спросить ещё. Почему здесь. Почему моя кровь. Почему она не начала с тюрьмы. Но Нэра уже отвернулась, и вопросы остались во рту, бессвязные, запоздалые.

— Можешь изображать следователя дальше, Тарасиэль. Или пойти со мной.

Она шагнула вниз. Я только теперь заметил ступени за её спиной.

— Без меня эти стены доберутся до твоей души раньше, чем люди Корон — до тела.

Зелёное сияние скользнуло по ступеням. У стены осталась тень, в которой я видел собственную вытянутую руку.

Я опустил её.

Кошель пах маслом. Запах оказался неожиданно приятным после гари и сырости: кожа, жир, металл — вещи, с которыми я знал, что делать.

Я сел возле Варена, в полосе света, ещё достигавшей нас из коридора. Медный сокол на пряжке зацепился крылом за шнур. Я высвободил его ногтем, открыл застёжку и высыпал монеты на подол. Они стукнули глухо, через ткань. Пятнадцать золотых. Серебро пришлось пересчитать дважды: одна монета спряталась под другой. Тридцать.

— За такой вечер мало, — сказал я.

Варен выдохнул. Я посмотрел на него и убрал деньги.

Дно кошеля было толще, чем следовало. Подкладка отходила от кожи, но не везде: вдоль края шёл стежок, на котором ещё держались крошки воска. Я ощупал его, нащупал свободную петлю и поддел остриём. На этот раз шов разошёлся почти целиком.

В ладонь выпал железный сокол с распластанными крыльями. Грубая ковка, тяжёлое ушко, затёртая спина. Это был отдельный жетон, лежавший в тайнике; от амулетов на груди убитых наверху остались обгорелые крошки. Я повернул железку к далёкому зелёному огоньку.

Глиф на обороте давался трудно. Я провёл пальцем по углублениям, повторяя очертание, пока не вспомнил смысл: искоренение скверны.

Под жетоном обнаружился тёмный флакон. Воск запечатывал горлышко, внутри медленно переливалось чёрное. Я поднёс его ближе к лицу; от пробки пахнуло серой и пеплом. Пальцы сами отодвинули стекло. Я не стал вскрывать его и завернул обратно в кожаную складку.

Остался свёрток пергамента.

Я развернул его на колене. Уголь испачкал большой палец. Сначала увидел спираль, грубую, с неровными витками. Поднял голову к рельефу — и опустил снова.

Та же.

Ни имени, ни даты. Несколько йокуданских слов под рисунком. Я разбирал их медленно, возвращаясь к первому знаку после каждого следующего. Свет уходил; пришлось наклонить лист, ловя последние зелёные отсветы.

«Песнь спит. Разбудить — конец».

Я прочёл ещё раз. Вспомнил старшего палача у двери, щит перед его грудью, крик о еретиках. Тогда мне казалось достаточным знать, что они пришли убивать меня. Теперь у меня в руках лежала причина, о которой они не успели сказать.

Или не собирались.

Из глубины донёсся скрежет. Долгий, тяжёлый, с короткими перерывами, словно по песку тащили каменную плиту. Я поднял голову. Зелёный огонёк дрогнул далеко впереди.

— Нэра.

Ответа не было.

Я сложил пергамент по старым сгибам. Рядом сопел Варен. За спиной стояла закрытая мной печать, впереди женщина уносила единственный свет.

Я убрал записку отдельно от денег.

Глава 4. Три стража

Я ещё раз коснулся шеи Варена. Жилка под пальцами билась ровно. Он лежал на боку, щекой на складке плаща; когда я поправил ворот, губы шевельнулись, но слов не было.

Нэра уходила. Зелёная полоска на полу стала короче, скользнула через трещину и почти исчезла.

— Я посмотрю, что впереди, — сказал я торговцу.

Получилось так, будто мы договорились. Я оставил его у стены, лицом от пыльного сквозняка, и встал. Тащить его к следующей неизвестной печати сейчас не решился. Зато идти одному оказалось стыдно легко: ноги сразу вспомнили, как двигаться без чужого веса.

За поворотом свет снова появился. Я пошёл быстрее, придерживая кошель, чтобы монеты не стучали. Подошва задела щебень; я перенёс вес на другую ногу, не дав камешкам рассыпаться. Здесь коридор сужался. Плечо почти касалось резьбы, и воздух становился суше с каждым вдохом. Запах дыма остался позади. На его месте была старая минеральная пыль, от которой хотелось провести языком по зубам.

Нэра остановилась. Я услышал, как скользнул по полу край её плаща, и вышел к ней, не задевая нависшего камня.

Круглая дверь занимала всю торцевую стену.

Сначала она показалась чёрной. Потом я различил тусклый зеленоватый металл под коркой инея. Орихалк — из него орочьи мастера ковали доспехи. Я узнавал его по тяжёлым нагрудникам и острым краям наплечников, привык видеть под вмятинами и царапинами. Здесь металл был отполирован так, что отражение кристалла уходило в него, как в глубокую воду. Ни заклёпки, ни следа молота. Я видел собственную голову — маленькую, вытянутую, с белым пятном вместо лица.

— Врата Безмолвного Аккорда, — произнесла Нэра.

Название прозвучало внутри головы, но она всё равно склонилась ко мне, словно боялась говорить громко.

— Кто дал им это имя?

— Те, кто понимал, что запирает.

— Понятно. Ещё одни люди, которых нельзя расспросить.

Я остановился в шаге от двери. Холод прошёл сквозь рубаху, сжал грудь. На верхней губе подсохшая кровь потянула кожу. Низкий гул ощущался в зубах, хотя ушами я почти ничего не слышал.

По металлу шли глубокие борозды. Спираль с записки повторялась здесь, разрастаясь от середины к краям. В центре находилось узкое гнездо, окружённое насечками.

— Для листа, — сказала Нэра.

Я не достал цилиндр.

— У палача была такая же спираль. И предупреждение: Песнь нельзя будить.

— Поэтому он носил предупреждение, а не ключ.

— Это всё, что ты скажешь?

Она подняла кристалл к гнезду.

Зелёная искра ударила в металл, рассыпалась и полетела обратно. Нэра отдёрнула руку. Ещё несколько искр побежали по её пальцам; она прижала локоть к боку, удерживая камень подальше от двери. На инею осталась чёрная точка. Я посмотрел на неё, потом на Нэру.

— Ты уже открывала эти врата?

— Этим их не открыть.

— Я видел.

— Инжениум меняет то, чего касается. Здесь всё подчинено сохранению. Порядку. Неподвижности. Соприкоснутся — и нас сожжёт прежде, чем ты успеешь отойти.

— А лист не меняет?

— Лист предусмотрен. Как и тот, кто должен его прочитать.

Она снова посмотрела на мои руки.

— После прикосновения защита проснётся. Если не откроешь быстро, появятся стражи.

Я вспомнил острые фигуры на рельефе. В тесном коридоре негде было даже отступить в сторону, не задев другого человека.

— И ты решила рассказать об этом теперь.

— Теперь ты у двери.

Я прислонился спиной к противоположному выступу и медленно сполз на пол. Камень холодил через штаны. Колени неприятно затянуло; я вытянул ноги, затем подогнул их, ища положение, в котором не ныло плечо после падения.

— Может, передохнём хоть немного?

Нэра повернула ко мне лицо.

— Здесь?

— Дальше, как я понял, будет хуже.

Она стояла, держа кристалл возле груди. Я вытер глаза костяшками пальцев. Под веками скребло, а в висках билось так сильно, что ровный гул двери то пропадал, то возвращался.

— Тебе нужен открытый проход, — сказал я. — Мне нужно перестать видеть два вместо одного.

— Здесь опасно оставаться неподвижным.

— Что случится?

— Стазис начнёт принимать тебя за часть помещения.

Я поднял взгляд. Под этим словом маги понимали остановленное изменение: сохранить вещь такой, какова она есть. Цветок не вял, рана не затягивалась. Для живого тела такой покой не был отдыхом. Следующий вдох тоже требовал перемены.

Нэра опустилась на корточки.

— Десять минут. Собери волю. Потом встанешь.

Я закрыл глаза.

Холод сразу сделался больше. Пока я видел стены, он хотя бы имел место, откуда приходил. Теперь он давил отовсюду, и хотелось сжать плечи, втянуть голову, закрыться руками. Я заставил себя разжать челюсти. Сглотнул. В горле осталось сухое саднение.

Вдох не удался: на середине грудь дёрнулась, требуя кашля. Я подождал, выдохнул через губы и попробовал ещё раз. Неглубоко. Без усилия.

На учебных занятиях всегда раздражало, сколько внимания приходилось отдавать тому, что тело умело без меня. Сейчас я находил это умение по частям. Воздух коснулся ноздрей. Прошёл ниже. Живот упёрся в пояс. Я ослабил застёжку на одно отверстие.

— Не засыпай, — сказала Нэра.

— Тогда не разговаривай в голове.

Она замолчала.

Я положил ладони на колени. Под ногтем засох воск от цилиндра. Большой палец хотел соскоблить его; я оставил это желание без движения. Сначала вернулось ощущение крови в кончиках пальцев, затем под кожей проступило знакомое тихое тепло. Я не тянул его к двери, не придавал ему форму. Позволял собираться.

Гул стал ровнее. Между ним и пульсом обнаружился промежуток, в котором можно было не слушать ни того ни другого.

Я осторожно направил силу к правой ладони. Она ответила сразу. Без боли, без пустого тянущего ощущения за глазами. Провёл её выше, к локтю, вернул. Хотелось проверить заклинанием, но я остановился: мне требовалась сила, а не доказательство для Нэры.

Что-то коснулось ресницы.

Я открыл глаза. Перед лицом висела белая крупинка. Слишком близко; я отодвинул голову, ожидая, что она упадёт на рубаху.

Крупинка осталась на месте.

Чуть дальше зависла целая россыпь пыли. В зелёном сиянии были видны песчинки, крошечный обломок камня, тонкая нитка с моего плаща. Они не опускались. Я выдохнул на ближайшую — она даже не качнулась.

— Вставай.

Нэра уже стояла у стены.

— Сколько прошло?

— Достаточно. Она нас заметила.

Я упёрся ладонью в пол и поднялся. Сила вернулась; холод никуда не делся. Между этими двумя ощущениями обнаружилась неприятная ясность. Я больше не мог оправдывать своё положение усталостью.

— Если задержимся, — сказала Нэра, — лёгкие остановятся вслед за пылью.

Я взял цилиндр.

* * *

Пластина распрямилась над раскрытой ладонью. За моей спиной Нэра переступила ближе к стене; я слышал подошвы, но не оборачивался. На поверхности двери проступил белый шов, разделявший круг надвое. Раньше я принимал его за одну из борозд.

Я совместил края листа с гнездом.

— Когда начнёт открываться, не убирай руку, — сказала Нэра.

— Ты знаешь это или предполагаешь?

— Не убирай.

Металл вошёл легко, словно гнездо само приняло его. Щелчка я почти не услышал, зато ощутил его подушечками пальцев. Йокуданские знаки оказались заподлицо с бороздами. Несовпадений не осталось.

Я прижал правую ладонь к пластине.

Мне неоткуда было знать мелодию. Я помнил только, как камень у входа отвечал пульсу, и попробовал начать с того же. Толчок сердца. Пауза. Ещё толчок. Сила пошла сквозь руку, и по одной из насечек протянулся тусклый свет.

— Так? — спросил я.

Нэра не ответила.

В груди возник низкий звук. Я почувствовал его раньше, чем услышал: будто собственные рёбра стали частью инструмента. Попытался удержать, не форсируя дыхания. Свет полз по спирали медленно, цеплялся за каждый угол. Я добавил силы.

Под ладонью стало пусто.

Ничего не сдвинулось, но ощущение опоры исчезло, и я едва не подался вперёд. В следующий миг белая вспышка ударила в грудь. Воздух вышел коротким нелепым звуком. Меня отбросило на шаг; пятка попала на обломок, пришлось выставить левую руку, чтобы не удариться о стену.

Правая повисла у бедра. Я попытался согнуть пальцы. Они не ответили.

В ушах тонко звенело.

Ворота заскрежетали. Между створками появилась щель шириной в несколько пальцев. Из неё хлынул холод, несущий запах грозы и пыли, какой я прежде не знал: сухой настолько, что от одного вдоха заболели дёсны.

— Ещё, — выдавил я.

Створки остановились.

Звон изменился. К нему добавился сухой треск слева. Я повернулся и увидел, как каменный воин на стене светлеет по краям, словно за ним развели огонь. На лице выступила трещина.

Из трещины вышло чёрное ребро.

Оно повисло поперёк прохода, повернулось, разделилось на несколько граней. За ними возникла пустота. Я видел стену сквозь промежутки, но не мог понять, что связывает части между собой.

Нэра подняла кристалл.

— Идиот! Ты дал ей шёпот, когда она требовала бури!

Мысленный крик Нэры перекрыл звон в ушах. Последние слова она выкрикнула уже вслух:

— От двери!

Я отступил боком. Существо дёрнулось, и только тогда я увидел его целиком: многорукая паучья фигура из чёрных стеклянных призм. Ни глаз, ни пасти. Одно из передних остриёв было направлено мне в живот.

Зелёный поток ударил ему в середину.

Грани разлетелись. Я прикрыл лицо левой рукой, ожидая осколков, но они остановились, повернулись острыми краями внутрь и начали сходиться. Щелчок. Ещё щелчок. Нэра стиснула кристалл обеими руками.

У противоположной стены проступила вторая фигура.

Третья возникла дальше по коридору, между нами и поворотом, за которым остался Варен. Она была выше остальных; вместо ног сходились два длинных клина. Я попытался проследить её движение, но она уже стояла ближе. Промежутка, за который должна была преодолеть расстояние, я не увидел.

— Держи их, — сказал я.

— Открывай!

Я повернулся к щели. Туда не проходило даже плечо. Зато можно было просунуть пальцы, ухватиться за внутренний край. Правая ладонь начинала покалывать — неприятно, но чувствительность возвращалась.

Какого черта мне настолько не повезло с миссией?

Вопрос пришёл с совершенно неподходящей ясностью. Торговец, получатель, шифр. Я должен был сидеть в нише, есть плохую похлёбку и следить за чужими руками. Теперь за моей спиной собиралось существо, которое даже после удара не соглашалось рассыпаться.

Я втиснул пальцы в зазор.

Металл обжёг холодом. Левую ступню упёр в низ дверной рамы, правую отвёл назад. Потянул. Боль прошла от кистей к плечам, пояс врезался в живот. Я изменил хват, попробовал развести края в стороны.

Ничего.

Сзади хрустнуло. Зелёный отблеск скользнул по инею, исчез.

Я задержал дыхание и потянул ещё раз, всем телом. Ноготь заскрёб металл. На белом крае осталась тёмная полоска грязи. Щель не стала шире даже на толщину этой полоски.

Отражение за моим плечом изменилось.

Я начал поворачиваться. Чёрная грань уже была рядом.

Она не замахнулась. Просто сместилась, прошла через ткань и коснулась левого плеча. Раздался звук, похожий на разрываемый шёлк.

Рука соскользнула с двери.

Я посмотрел вниз. Через прорезь в плаще выходил серебристый туман. Он висел ровной полоской, повторяя рассечение. Кожа вокруг была серой; я не чувствовал ни холода, ни прикосновения ткани.

Потом из раны ударила кровь.

Боль согнула меня. Я прижал локоть к боку, но плечо от этого словно разошлось шире. Пальцы левой руки скрючились и замерли. На полу одна за другой появились тёмные капли.

— Ты пытаешься раздвинуть это руками?!

Крик Нэры прошёл через голову так резко, что я зажмурился. Когда открыл глаза, она уже опускалась на одно колено.

Кристалл ударил в пол.

Зелёная вспышка пошла по камню. Мой сапог оторвался от поверхности, хотя я не поднимал ногу; на мгновение тело потянуло к стене. Тень Нэры осталась стоять там, где её самой уже не было.

Ближайший страж распался на плоские слои. Они расходились и снова сходились, каждый раз чуть неверно. Чёрное острие прошло возле моего лица, не приблизившись; я отшатнулся, ударился затылком о ворота и наконец почувствовал под обеими подошвами пол.

— Десять секунд! — Нэра кричала вслух. — Пока они не собрались!

— Дверь не идёт.

— Ей мало твоей воли. Дай кровь. На лист! Или придётся дать ей Инжениум!

Я посмотрел на кристалл, вдавленный в трещину под её ладонями. Вокруг него камень казался мокрым от зелёного огня. Первый страж уже складывался; одна грань нашла своё место с тонким, чистым звоном.

Правая рука ещё слушалась.

Я подхватил ею левое запястье, прижал наруч к бедру и нажал защёлку. Скрытый клинок вышел под манжетой. Боль в плече оборвала вдох, но сталь осталась неподвижной. Мне не требовалось поднимать её.

Требовалось провести по ней ладонью.

Я разжал правые пальцы. На коже лежала белая полоса от ледяного края двери. Прижал основание ладони к лезвию и протянул руку поперёк.

Боль была острой, понятной. Я успел испытать почти благодарность за то, что хотя бы она не требовала объяснения.

Кровь собралась в разрезе, потекла к запястью.

— Сейчас! — крикнула Нэра.

Я ударил ладонью по металлическому листу.

Спираль стала чёрной.

Иней вокруг пальцев вспыхнул красным, но не растаял: каждый кристаллик поднялся над поверхностью, и я увидел сквозь них собственную кровь, растекавшуюся по бороздам. Из двери вырвался звук. Он был слишком низким для крика, однако в нём слышалось такое усилие, что я невольно стиснул зубы вместе с тем, что кричало.

Запахло морской солью. Резко, до боли знакомо — портом, мокрым канатом, водой у борта. Потом запах сменила горечь пепла.

Ладонь провалилась вперёд.

Створки разошлись с такой силой, что я едва удержался на ногах. Чёрно-красная вспышка прокатилась мимо меня, обнажив на миг каждую трещину коридора. За спиной коротко звякнуло стекло.

Я обернулся.

Ближайший страж исчезал от середины к краям. Там, где только что сходились его грани, оставалась серая пыль. Она больше не пыталась собраться. Второй рассыпался, не успев закончить поворот. От третьего на мгновение сохранились два длинных клина, затем и они опали, обозначив на полу узкую полосу.

Пыль коснулась моего сапога.

Обычная пыль. Она падала.

* * *

Нэра вытащила кристалл из трещины. Выпрямилась, не сразу разогнув колени. Я видел её лицо в новом свете: рот приоткрыт, нижняя губа дрожит. Она посмотрела на мою руку и отступила на полшага.

— Разрушитель и Создатель…

Я попытался согнуть окровавленные пальцы. Разрез растянулся, кровь пошла сильнее.

— Они вернутся?

Она не ответила.

— Нэра.

— Ты заставил тюрьму уничтожить собственную защиту.

Я посмотрел на рассыпанную пыль. Ещё немного назад она рассекла мне плечо. Теперь я мог растереть её подошвой. От этого рана не стала меньше: под плащом спускалась тёплая струя, и левая рука висела тяжело, почти без чувств.

За открытыми воротами было нечто похожее на ночное небо.

Я повернулся к нему всем телом. Не находил ни стены, ни потолка. Холодные точки горели выше головы, по сторонам, далеко внизу. За порогом я уже не различал пола; взгляд проваливался в темноту.

Посередине висел чёрный постамент.

Его поверхность складывалась в тугие бугры и складки, похожие на окаменевшую плоть. Я не мог определить расстояние. Казалось, стоит протянуть руку — и коснусь; потом замечал уходящую за него цепь и понимал, насколько он должен быть велик.

В постамент был вонзён клинок.

Взгляд соскальзывал с его середины. Я различал края, рукоять, длинное сужение к острию, но между ними не было ни металла, ни стекла. Там что-то разошлось, оставив форму меча. Вокруг дрожали звёздные точки, вытягиваясь в короткие полосы.

Золотистые цепи удерживали его со всех сторон. Они светились насквозь; ни одного тёмного звена, ни тени на чёрном основании.

Нэра подалась вперёд. Кристалл дёрнул её руку вслед за собой, и ей пришлось перехватить его второй ладонью.

— Вот он.

Я услышал, как она сглотнула.

— С ним я разрежу шрамы Умбриэля. Верну души, которые сожрал Инжениум.

— Ты говорила — не дать ошибке выйти наружу.

— Для этого и нужен меч.

Она не смотрела на меня. Голос стал тише, почти ласковым. Я вспомнил, как тем же ртом она сказала о спящем Варене: он очнётся.

— Подойди, — произнесла Нэра. — Цепи пропустят того, кто поёт Песнь. Твоя кровь открыла врата. Теперь сними оковы.

В зубах снова появился гул. Я посмотрел на свою ладонь, на капли, уходившие с неё в черноту за порогом. Ни одна не вернулась звуком.

В архиве инструктор закрыл тетрадь ладонью. Я вдруг увидел это движение отчётливее, чем лицо Нэры рядом.

Если никто не держит клинок — отойди.

Здесь его держали цепи.