Тамплиеры: зарождение ордена. Том 2

Пролог

Щит мой в Боге,

спасающем правых сердцем[i].

Король Франции Филипп I Капет[ii] не представлял для графов Блуа серьезной опасности. Наполовину русский, по материнской линии внук властителя Руси великого князя киевского Ярослава Мудрого, а по отцу — внук короля Франции Роберта Благочестивого, это был человек достаточно умный, но ни мудрости, ни благочестия в нем не было.

С ранних лет, избалованный своей доброй русской матушкой, заимел он привычку много есть, и, склонный к ожирению, в зрелом возрасте он уже сделался настолько обременен массивностью своего тела, что думал по большей части о том, как бы повкуснее поесть и подольше поспать, а не о том, как и с кем следует сражаться за интересы Франции. В народе этого короля называли не иначе, как «добрым». Этим народным прозвищем король был обязан даже не столько своему не в меру располневшему телу, придающему королевской персоне округлый и добродушный вид, сколько почти полному бездействию в делах королевского правосудия. Переложив всю тяжесть принятия судебных решений на крупнейших вассалов короны, государь Франции просто уходил от ответственности. Каким-то особенно добрым, по сравнению с другими монархами, на самом деле Филипп I не был. Скорее, был он бездеятельным, ленивым, боязливым и слабохарактерным, позволяя сначала матери, а потом, после ее смерти, второй жене руководить собой.

Доброты в нем было мало, хотя бы потому, что постоянно нуждаясь в деньгах, он не стеснялся идти на всякого рода низости. Так, Филипп не гнушался грабить итальянских купцов, привозивших товары во Францию, в чем его неоднократно уличал сам великий римский папа Григорий VII[iii], а распродажа церковных должностей сделалась для этого короля делом обычнейшим. Тот же Григорий VII писал про него, что государь Франции примером своих поступков и образа жизни постоянно подталкивает подданных своих на пути зла.

Несмотря на малоподвижный образ жизни, Филипп был, разумеется, как, наверное, все французские короли и до, и после него, мастером интриг и всю свою жизнь, помимо обжорства, разврата и опосредованного грабежа, только и занимался тем, что стравливал между собой тех из могущественнейших своих подданных, которых подчинить короне напрямую никак не удавалось.

Домен самого короля не был еще в то время достаточным, чтобы собрать в одиночку многочисленную армию. Поэтому королю все время приходилось лавировать, опираясь то на одного из самых сильных своих вассалов, то на другого. На восточных границах государства у Филиппа плохо ладились отношения с императором Священной Римской Империи Генрихом из-за постоянных споров о Бургундии и Лотарингии. На севере доставляла беспокойство Фландрия, проводящая самостоятельную политику, выгодную скорее Дании, нежели Франции. Единственная попытка короля вмешаться во внутренние дела Фландрии провалилась: разбитый в 1071 году при Касселе, Филипп с тех пор уже не затевал крупных походов. На юге Франции власть короля и вовсе была слабой, и ни Аквитания, ни, тем более, Тулуза почти не считались с интересами короны. А на западе долгое время король Филипп руками графов Анжу и Мэна[iv] пытался сдерживать амбиции могущественного герцога Нормандского Вильгельма, добиваясь сюзеренитета над землями графства Бретань.

Вильгельм Нормандский[v], известный сначала как Вильгельм Незаконнорожденный, а позднее — как Вильгельм Завоеватель, когда-то нанес тяжелую обиду Капетингам. Будучи бастардом, внебрачным сыном герцога Нормандии Роберта Дьявола и Арлетты, дочери простого кожевенника, Вильгельм рос во враждебном окружении: знать постоянно насмехалась над ним, считая «неблагородным». Но еще при жизни отца именно Вильгельм был объявлен законным наследником герцога Нормандского. Поэтому двенадцать лет после смерти Роберта Дьявола стали годами неповиновения своевольных нормандских баронов. И лишь с помощью своего сюзерена Генриха I Капета, короля Франции, который собственноручно посвятил пятнадцатилетнего Вильгельма в рыцари, ему удалось подавить вспыхнувшее восстание в провинциях Бессин и Котанген. Восставшие бароны хотели свергнуть герцога и поставить на его место правителем его родственника Гая Брионского. Но, усилив свою армию войсками короля Генриха, Вильгельм встретился с восставшими и разбил их в 1047-м году в битве при Валь-Эс-Дюн, около Каена. Эта победа поправила дела молодого герцога, а через год он снова присоединился к армии короля, идущей на войну с их общим врагом Джеффри Мартеллом, графом Анжуйским. И совместными усилиями анжуйцев удалось победить, несколько городов были захвачены, а в 1049 году пала одна из главных крепостей графа Анжуйского, замок Домфрон.

Однако, через несколько лет, окончательно укрепившись среди своих вассалов, неблагодарный Вильгельм повернул оружие против французской короны. Чтобы противостоять ему, Генрих I был вынужден объединиться с недавним своим врагом Джеффри Мартеллом. Дважды эти враги-союзники вторгались в Нормандию, но каждый раз исходом кампании была победа нормандца. В двух сражениях — при Варавиле и при Мортемере — Вильгельм разбил французские войска. Вскоре после этого король франков Генрих I умер, а сама королевская власть ослабла чрезвычайно.

И не удивительно, что сын Генриха I Капета король Филипп, не будучи в состоянии организовать серьезную войну против ставшего слишком могущественным герцога, пытался ему мелко мстить за позор отца. Но Вильгельм Незаконнорожденный к тому времени, разгромив короля саксов Гарольда и получив по праву прозвище «Завоеватель», к своей герцогской короне добавил еще и королевскую корону Англии, и теперь домогательствам Филиппа Вильгельм мог противопоставить силу гораздо большую. И все же, стычки на границах с Нормандией не прекращались.

Пытаясь взять под свой контроль Бретань[vi], в которой укрывались от него англосаксонские беженцы, Вильгельм потерпел поражение от войск французского короля в битве при Доле. После этого французский король поддержал Роберта Куртгеза[vii], старшего сына Вильгельма, восставшего против своего отца. Правда, и это не помогло: восстание было подавлено, а Роберт лишен наследства. Но Филипп не успокоился. Подстрекаемые королем Франции, при посредничестве графа Анжуйского, жители приграничных городов то и дело поднимали мятежи против Вильгельма. В 1087 году герцог пересек границу французской провинции Вексен, чтобы отомстить за набеги, совершаемые французами на земли герцогства. Рыцари Вильгельма взяли штурмом и сожгли дотла небольшой городок Мант. Но когда сам Вильгельм въехал на пепелище, чтобы осмотреть еще пылающие руины, его конь неожиданно взбесился и сбросил всадника прямо в горящие угли. Через несколько мучительных месяцев, проведенных в страданиях от ожогов и увечий, главный противник короля Франции умер, чему Филипп был несказанно рад и в чем видел Провидение Господне.

Избавившись, волей случая, от Вильгельма, Филипп воспрял духом и решил, что настало время внести значительные изменения в свою личную жизнь. В 1092 году король расторг свой брак с Бертой Голландской, матерью его пятерых детей, и сослал несчастную в монастырь, где бедняжка и умерла от тоски, не прожив и двух лет. Покончив таким образом со своим законным браком, Филипп, при посредничестве графа Стефана Блуа, вероломно соблазнил и выкрал жену у своего ближайшего друга и союзника Фалька, графа Анжуйского, сына Джеффри Мартелла. Сама же Бертрана де Монфор, пожалуй, не имела ничего против того, что ее похитили у законного мужа: она давно уже была близко знакома с королем, и находила его очень милым. Фальк Анжуйский, напротив, будучи весьма недоволен тем, что король нагло увел у него красавицу-жену, пытался пойти на Филиппа войной и просил о помощи своего сильного соседа, графа Стефана Блуа, но тот не поддержал Фалька, предпочитая не вмешиваться в конфликт. Впрочем, когда сама Бертрана помирила короля с графом, пригласив бывшего мужа на обед в королевский дворец, Филипп тут же снова «подружился» с графом Анжуйским теперь уже против Вильгельма Рыжего[viii], второго сына и наследника Вильгельма Завоевателя.

Занятый своими интригами против нормандского герцогства, Филипп, этот толстый король, казалось бы, не проявлял особого интереса ко всем прочим событиям в землях Франции. Но, так всего лишь казалось. На самом деле, Филипп внимательно наблюдал за всем происходящим в его королевстве, и полнота в этом никак ему не мешала, поскольку управлял ситуацией он опосредованно, незаметно рассылая верных людей в разные части страны, внедряя шпионов в окружение крупнейших вассалов короны и действуя где-то угрозами, а где-то подкупами.

[i] Библия, Псалтирь, псалом 7, стих 11.

[ii] Капетинги (фр. Capétiens) — династия французских королей, представители которой правили с 987 по 1328. В истории французского государства — третья по счету династия после Меровингов и Каролингов. Король Филипп I (фр. Philippe Ier, 23 мая1052 — 29 июля 1108) правил во Франции в 1060—1108 гг.

[iii] Григорий VII (1020 — 1085) (лат. Gregorius PP. VII) — папа римский с 22 апреля 1073 по 25 мая1085 (в миру Гильдебранд итал. Ildebrando). Окончательно утвердил в католической церкви целибат — безбрачие духовенства. Боролся за политическое преобладание церкви в Западной Европе.

[iv] После образования герцогства Нормандии в 913 году графство Мэн оказалось зажатым между ним и набирающим силу графством Анжу, правители которого постарались подчинить себе Мэн. Жоффруа II Мартел, граф Анжуйский, в 1051 г. захватил Мэн, на который исторически претендовали нормандские герцоги.

[v] Вильге́льм Завоева́тель (1027 — 1087), он же Вильгельм Нормандский или Вильгельм Незаконнорождённый (англ. William I the Conqueror, William the Bastard, фр. Guillaume le Conquérant, Guillaume le Bâtard);— герцог Нормандии с 1035 г, король Англии с 1066 г; организатор и руководитель победоносного нормандского завоевания Англии.

[vi] Брета́нь (фр. Bretagne) — регион на северо-западе Франции.

[vii] Роберт III (1054 — 1134), по прозвищу Куртгёз-короткие штаны (фр. Robert Courteheuse); герцог Нормандии (1087 — 1106), старший сын Вильгельма Завоевателя.

[viii] Вильге́льм II Ры́жий (1056 — 1100), англ. William II Rufus, — второй сын Вильгельма Завоевателя, король Англии в 1087 — 1100 гг.

Глава 1

Из трапезной графа Гуго де Пейн вышел вместе с Эдуардом де Монбаром. По дороге друзья решили отметить назначение де Пейна в знакомом трактире «Красный гусь».

— Поздравляю с назначением! Ты теперь тоже вроде, как капитан, — сказал де Монбар, поднимая оловянную кружку с добрым вином.

— Не с чем, наверное, меня поздравлять, дружище. Не думаю даже, что вернусь обратно. Дело, похоже, безнадежное. И зачем только граф понапрасну рискует своими людьми ради освобождения какого-то еврея? Ведь шансов на его спасение нет почти никаких.

— Не думай, что наш граф и аббат Мори так уж просты. Мне кажется, что говорят они не все, и настоящие цели экспедиции могут быть какими-то иными, а спасение еврея лишь повод.

— Почему ты так считаешь?

— Ты лучше скажи сначала, что ты думаешь о рыцарях аббата Мори.

— Странные они. Не шумят, не пьют, не ходят к женщинам и не задираются. Монахи, одним словом, а не рыцари. Никогда прежде таких не видел.

— Знаешь, я ведь провел собственное расследование смерти Бертрана де Бовуар. И знаешь, что выяснилось? Все стражники башни от чего то заснули в тот вечер на своих постах, а один из них разговаривал перед этим с неким монахом, нездешнего вида, который пришел в башню по поручению аббата Мори узнать, не нуждается ли кто-нибудь из арестантов в исповеди. Этот «монах», по-видимому, усыпил охрану и убил Бертрана каким-то неведомым способом. Когда я тайно показал стражнику для опознания людей аббата, стражник узнал одного из них, по имени Гондемар. Конечно, я никому не сказал об этом, ведь аббат и его люди убрали Бертрана, сильно опасаясь за твою жизнь, дружище.

— Неужели аббат Мори и его люди могли поступить так бесчестно? — изумился де Пейн.

— Ты удивляешь меня. А разве честен был граф Стефан, назначив тебе судебный поединок с этим негодяем? — спросил Эд.

— Да, но… — начал было возражать де Пейн и осекся, поняв, что и возразить нечего. Пожалуй, неожиданная смерть Бертрана де Бовуар явилась для него единственным шансом выжить самому.

— Так вот, мне кажется, что они из тайного ордена, и сам аббат Мори тоже, — продолжал Эд.

— Я знаю, что аббат раньше возглавлял аббатство на горе Сион, которое разгромили неверные. А что еще за тайный орден?

— Ты никогда не задумывался, откуда вообще пошло рыцарство? Ведь у римлян рыцарей не было, — сказал де Монбар.

— У них были всадники, — пожал плечами Гуго.

— Да, всадники, но не рыцари. Всадник — он просто воин на лошади, а рыцарь, прежде всего, человек чести. И рыцари, конечно, появились позже, — уточнил Эдуард.

— И когда же ты думаешь они появились? — спросил де Пейн.

— Знаешь, я много думал над этим. И, судя по всему, легенды про короля Артура и его круглый стол не врут. Похоже, король Артур и был самым первым рыцарем, готовым не просто воевать, а защищать слабых и сражаться во имя справедливости Божьей.

— Но кто же тогда посвятил его в рыцари? — задал вопрос де Пейн.

— Я часто слышал от старых инвалидов, что когда-то существовал некий таинственный орден, от которого и пошло все рыцарство. Говорят, что Мерлин, тот самый маг, который духовно руководил королем Артуром, был из того самого древнего ордена. Он то и посвятил Артура в рыцарский сан.

— Может быть и так, друг. Но раз орден из которого, как ты говоришь, пришел Мерлин, существовал и раньше, то, значит, и само рыцарство началось до короля Артура.

— Я думаю, что рыцарство возникло от сотворения мира вместе с самой справедливостью. Кто-то же должен был постоянно противостоять силам зла. Но мне кажется, что сначала рыцарями были небесные воители, вроде архангела Михаила, а затем их дело продолжала уже на земле некая могущественная тайная братия, близкая к Господу и сокрытая отмирян. Из этой братии и пришел к королю Артуру его наставник Мерлин. Он посвятил в рыцари короля Артура и с тех пор рыцарство стало таким, как оно есть, то есть мирским.

— Все это, несомненно, интересно, но какое отношение имеет это к нашему разговору об аббате и его людях?

— Так вот, мне кажется, что аббат Мори и его рыцари как раз и представляют тот самый первоначальный тайный рыцарский орден.

— С чего ты взял? — удивился Гуго.

— Просто, знаешь, у меня есть такое чувство, что аббат Мори и его люди обладают некой волшебной силой.

— Но они же не язычники, а добрые христиане. Я сам видел, как аббат Мори молится в церкви и исповедовался ему.

— А разве, по-твоему, не бывает доброго колдовства, колдовства во благо и во Имя Господне? По-моему, раз уж есть злое колдовство, то должно быть и доброе. Я еще больше утвердился в этой мысли, когда ты сам рассказал мне, каким странным образом аббат Мори обрушил на головы разбойников арку ворот твоего замка. А это убийство Бертрана окончательно убедило меня в наличии доброго колдовства. Ну как, скажи мне, мог незаметно пройти обычный человек мимо пяти постов?

— Ты же говоришь, что стражники заснули.

— Они не могли заснуть все сразу в одно и тоже время. Вот в чем дело. Тут явно какое-то колдовство. К тому же, есть еще одно обстоятельство, которое заставляет меня так думать. Я никогда не говорил тебе прежде, но наш род очень древний. Моя бабушка умела заговаривать раны, и они без следа исчезали. Она и рассказывала мне, что мои далекие предки жили на этой земле задолго до прихода римлян и франков. Мы ведем свое происхождение от древних кельтов и галлов, и, говорят, барды и феи были в нашем роду. А уж они умели чувствовать волшебную силу. Вот и мне иногда кажется, что я тоже чувствую какую-то неземную невидимую мощь, исходящую от аббата. Думаю, именно потому граф Шампанский и воспринимает так охотно его советы.

— Вроде как король Артур охотно воспринимал советы Мерлина?

— Примерно так.

— Значит, ты считаешь, что за всем этим походом к еврею на выручку стоят какие-то планы тайного ордена?

— Мне кажется, это так. Я случайно слышал разговор людей аббата Мори. Вчера вечером я решил проверить все караулы во дворце графа. Знаешь, часто приходится проверять все самому, чтобы подчиненные не расслаблялись. Так вот, я решил срезать путь и пройти через старый Гобеленовый зал. Обычно, в прилегающих к нему комнатах граф размещает самых важных гостей. Вчера же я застал посреди зала этих троих странных рыцарей, больше похожих на монахов, носящих мечи.

— И о чем же они говорили?

— Они говорили между собой на непонятном языке, хотя, мне показалось, что я все же уловил пару названий мест на пути в Испанию. Но больше всего мое внимание привлекла разложенная на столе старинная карта, тщательно прорисованная на ветхом пергаменте. Подробная карта. Такие карты делали во времена Великого Рима, одна такая, если помнишь, была у старика Тибо, а сейчас таких карт давно уже делать не умеют, разве что в Византии еще остались подобные мастера. Так вот, когда я подошел, монахи попытались загородить ее от меня, но, прежде чем карту закрыли, я успел разглядеть, что какое-то место в горах Испании обведено жирным кружком. И это место находится там, куда собираешься ты, дружище, во всяком случае, где-то там достаточно близко.

— Ну и что с того?

— Непонятно все это. Тем более, что сегодня командор этих вооруженных монахов, этот бритоголовый косоглазый Аршамба де Сент-Иньян, в жизни не видел более странного типа, увел из конюшни десять лучших коней, которых я готовил для твоего отряда.

— Так вот запросто и увел?

— Он предъявил личное распоряжение графа.

— Все равно не вижу ничего непонятного. Мало ли куда им надо поехать.

— В близкий путь с таким количеством лошадей не ездят. Ну, зачем этим троим десять коней? Я подозреваю, что они тоже едут в Испанию, и твой отряд зачем-то нужен будет им там. Например, чтобы отвлечь внимание неприятеля от чего-то другого. Но, сдается мне, Гугон, что дело тут совсем не в еврее, или не совсем в еврее.

— А в чем же тогда?

— Пока не знаю, но, похоже, что за всем этим стоит нечто более важное. Какая-то тайна.

— Важнее, чем больше сотни тысяч полновесных золотых безантов? Но что может быть важнее для графа?

— Не знаю. Но, пожалуйста, будь очень осторожен в этой поездке.

— Постараюсь, дружище.

— Да хранит тебя Господь.

Друзья осушили еще по одной чарке и вместе направились к Сторожевому замку. Там, в казармах, расположенных по другую сторону замкового двора, жили, назначенные под командование де Пейна, рыцари. В Испании Гуго уже пару раз доводилось водить в атаку несколько своих товарищей, но командовать большим отрядом ему не приходилось еще никогда.

Все люди из списка, как сказал граф, были опытными, закаленными в боях воинами. Но имена их не говорили де Пейну ничего: никого из них он раньше не знал. За прошедшие годы состав гарнизона Труа сильно изменился. Некоторых рыцарей скосила чума, кто-то пал в боях, многие же после смерти старого графа перешли в другие гарнизоны. Сейчас, в относительно мирное время, когда на большей части земель центральной части Франции соблюдался «мир Божий», дружина графа состояла, в основном, из безземельных однощитных рыцарей[i], вассалов-наемников из разных земель. Признают ли они его своим вожаком? От этого во многом зависит исход экспедиции.

Помощники капитана де Монбара уже трубили сбор и вызывали во двор тех рыцарей, кому надлежало ехать. Все воины были извещены о походе заранее и уже подготовились. Пока они строились во дворе для предстоящего смотра со всем походным снаряжением, припасами и конями, в оружейной комнате Сторожевого замка Гуго де Пейн выбирал амуницию себе самому. По велению графа, де Пейн имел право выбрать любую одежду, доспехи и оружие из хранящегося в просторном подземном помещении арсенала под главной башней.

При свете факелов Гуго облачился в новенький добротный стеганный гамбизон темно-красного цвета. Одевая его он подумал, что, пожалуй, темно-красный цвет — это лучшая расцветка для гамбизона, потому что пятна крови не испортят его. Потому палачи предпочитают одежду этого цвета. И тут же сам ужаснулся собственной мысли: кто же он? Палач или жертва? Наверное, жертва, потому что кровь на гамбизоне, одетом под кольчугу, может быть, скорее всего, его собственной. Да, разумеется, он, жертва своей опасной профессии. Но он и палач тоже: палач для врагов. Де Пейн знал, что кровь обязательно будет пролита в предстоящем походе, но лучше бы, все же, чужая, чем своя. Нет, он не трусил. Просто ясно осознавал, что с этого момента снова начинается его работа. Работа воина. Работа мясника человеческих туш.

Сверху нового гамбизона Гуго надел свою надежную двойную сарагоскую кольчугу, поскольку ничего лучшего в запасах графа быстро отыскать не удалось, а на долгие поиски времени уже не было. На ноги, поверх кожаных штанов, он натянул кольчужные чулки и высокие латные сапоги из толстой воловьей кожи, обшитые снаружи железными пластинами. На голову де Пейн надел ватный подшлемник, толстую мягкую шапочку, призванную смягчать удары, а поверх подшлемника надел найденный в арсенале кольчужный капюшон, подходящий по размеру, а сверху этого капюшона — крепкий нормандский шлем из хорошей стали, усовершенствованный шишак, с тремя массивными выступающими пластинами для защиты щек и переносицы.

Поверх кольчуги он облачился в прочно сшитую просторную кожаную куртку и красивый новый синий плащ, подбитый лисьим мехом: было холодно, а путь предстоял не близкий. Затем он опоясался широким, расшитым золотом, рыцарским поясом, смазал меч жиром и подвесил его в ножнах слева, заткнул за пояс длинный узкий кинжал и маленький топорик-франциску, надел латные перчатки, взял в левую руку свой большой продолговатый желтый щит с гербом и только полностью вооружившись, вышел к уже ожидающим его воинам. Ему почему-то казалось, что боевое облачение защитит его от их насмешливых взглядов.

Наконец, Гуго оказался во дворе лицом к лицу со своим отрядом. С некоторой робостью вглядывался де Пейн в обветренные, покрытые шрамами, лица воинов. Многие рыцари были гораздо старше его самого. Некоторые из них выглядели настоящими великанами — настолько высокими и широкими в плечах они казались.

Все эти благородные но небогатые воины, однощитные рыцари, служили графу за жалованье. Они жили войной. И не только из-за того, что война давала им заработок. Просто война была неотъемлемой частью их жизни. Она была для них и печалью, и радостью. Она была их работой и их досугом. Для войны рождались они, с мыслями о войне росли, на войне мужали и на войне умирали. А когда войны не было, они проводили все свое время в подготовке к ней. И сейчас, в предвкушении дальнего похода, эти наемные рыцари громко и возбужденно переговаривались, отпуская грубые шутки.

Гуго прекрасно понимал настроение этих людей. Точно так же служил когда-то разным властителям его отец. А еще совсем недавно он и сам служил в Испании за жалованье. Но про себя де Пейну гораздо приятнее было считать, что, в отличие от этих продажных вояк, он сражался в Испании за христианскую веру, против неверных сарацин и мавров. Эти же наемники воюют с такими же христианами, как и они сами, воюют со всеми, с кем прикажет воевать граф.

Едва завидев Гуго де Пейна в сопровождении Эдуарда де Монбара, суровые воины замолчали и принялись недоверчиво сверлить нового командира глазами.

— Это мессир Гуго де Пейн. Он поведет вас. Сам граф Шампанский назначил его командиром вашего отряда, — представил его рыцарям капитан.

— И чем же этот мессир знаменит? Мы совсем не знаем его, — сказал какой-то грузный рыцарь, краснощекий здоровяк, стоящий ближе других.

— А, судя по его щиту, это, кажется, тот славный вояка, который упал мордой в грязь во втором бою второго дня турнира, — сказал какой-то высокий рыжий веснушчатый парень, и все воинство дружно загоготало.

— Вы зря смеетесь. Шателен Гуго де Пейн с семнадцати лет носит рыцарские шпоры. Он верно служил графу Тибо, покойному родителю нынешнего графа Шампанского, сопровождал посольство папы римского в Византии и участвовал в походе 89-го года против неверных в Испании. До последнего времени он служил в дружине доблестного арагонского короля Санчо Рамиреса, а совсем недавно, вернувшись в родные края, лично задержал грозного разбойника Бертрана де Бовуар, — громко, так, чтобы услышали все, произнес де Монбар, пытаясь поддержать друга.

Но ответом ему была тишина: ни одной одобрительной реплики в адрес нового командира так и не прозвучало, и де Пейн сразу понял, что авторитет у этих людей можно завоевать только в бою.

— И все равно, молод он для командира, — наконец, нарушив повисшую тишину, пробурчал краснощекий дородный рыцарь.

— Это шевалье Эндрю де Бов, — назвал капитан говорящего, а вслед за ним представил де Пейну и всех остальных рыцарей отряда.

[i] Однощитный рыцарь — безземельный рыцарь, имеющий только собственное вооружение.

Глава 2

После вечери, как и было договорено, в Сторожевой замок прибыл еврейский проводник Яков. Эдуард де Монбар распорядился выдать ему все необходимое и предоставить ночлег в одной из комнат главной башни.

Поздно вечером, когда приготовления к отъезду почти завершились, и вверенные де Пейну люди уже укладывались спать в своих казармах, чтобы последний раз перед трудным походом провести ночь в привычной постели, Гуго еще раз вызвали к графу. В небольшой комнате на втором этаже дворца рядом с государем Шампани Гуго застал лишь аббата Мори и де Монбара.

Граф осведомился, все ли понятно де Пейну в инструкциях и планах маршрута, затем еще раз предупредил молодого рыцаря о секретности предприятия:

— О настоящей цели похода, кроме вас, шевалье, знают только шесть человек. Но, будьте уверены, никто из них не проболтается. Эти люди я, аббат Мори, капитан стражи Эд де Монбар и мой виночерпий Анри. Всем остальным, включая, даже, сенешаля и коннетабля Шампани, известна только официальная цель экспедиции.

— А кто же пятый и шестой? — поинтересовался де Пейн.

— Еврейский раввин Соломон Ицхаки, тесть Эфраима, и проводник, который идет с вами, — сказал граф.

— Проводнику ничто не мешало рассказать все, например, своей подружке.

— Не думаю. В любом случае, вряд ли эта тайна скоро выйдет наружу из их квартала. Гораздо чаще тайны умирают вместе с евреями. Да, чуть не забыл. Ваш оруженосец тоже знает о цели похода.

— Но, у меня нет никакого оруженосца.

— Не было, но теперь есть. Я его вам назначил.

— Но мне не нужно…

— Не возражайте, сударь. Его жалованье я оплачу. Разве вы не знаете, что в дальнем походе у каждого рыцаря обязательно должен быть оруженосец? Кстати, у всех рыцарей в вашем отряде оруженосцы имеются. Так что вам, как командиру, оруженосец тем более никак не помешает. К тому же, кто же понесет знамя, если не оруженосец командира?

— Но, монсеньер, скажите, хотя бы, кто этот человек?

— Сами увидите. Это очень надежный и смелый человек, и мы ему полностью доверяем. Уверен, он сослужит вам хорошую службу. Он сопровождал купца Эфраима в его последней поездке, пытался его отбить у неверных и был тогда серьезно ранен. Он много путешествовал и будет вам еще одним надежным проводником в испанских горах. Так что езжайте с богом, мессир! — сказал на прощание граф Шампанский, вдруг молча обнял удивленного Гуго де Пейна за плечи.

Затем граф еще раз произнес: «с Богом!», и вышел. А оставшийся в комнате аббат Мори, сказал рыцарю:

— Граф дал тебе надежного оруженосца, я же с отрядом твоим посылаю монаха из древнего ордена, в котором состою сам. Ты однажды видел его рядом со мной и узнаешь сразу. Это благочестивый брат Адамус. Он посвящен мною в цели похода и идет с вами в качестве капеллана и лекаря, но он много больше, чем просто капеллан и лекарь, запомни это.

— Ваше высокопреосвященство, вы имеете в виду того достойного монаха, что помогал вам в гостинице и присутствовал рядом с вами на собрании? — спросил Гуго.

— Совершенно верно, добрый рыцарь.

— Тогда, я должен предупредить вас, ваше высокопреосвященство, что дальний путь нашего отряда будет слишком затруднительным для человека, не привыкшего подолгу скакать на лошади.

— Не беспокойся, друг мой. Брат Адамус, не всегда носил рясу. Много лет назад вместо этого скромного одеяния на нем были кольчуга и шлем, просто однажды он сделал свой выбор и оставил рыцарство мирское ради рыцарства духовного, ради служения Господу. Потому я и рекомендую в этот поход именно его, ибо военные походы ему не в новинку. Брат Адамус — мой ближайший соратник, и если у тебя возникнут вопросы в пути, он всегда ответит тебе так же, как ответил бы тебе я сам. Многими тайными знаниями и умениями обладает он. Доверяй ему, как доверяешь мне, и он сделает все, чтобы оградить тебя и весь ваш отряд от скрытой опасности. Внимательно слушай его советы, и многое понять сможешь. Когда вы придете на место, брат Адамус подскажет тебе, что делать дальше, ибо дело, вверенное тебе, гораздо важнее, чем ты думаешь. Поэтому внемли Адамусу и обещай мне, что не ослушаешься его.

— Я обещаю, — кивнул Гуго де Пейн.

На прощание аббат напутствовал Гуго:

— На суровое испытание мы посылаем тебя, добрый рыцарь. Но если выдержишь, если преодолеешь то, что должен преодолеть, многое откроется тебе. А пока трудная предстоит дорога, не близок путь, и ловушки дьявола обязательно будут на нем. Но истинный рыцарь света не должен бояться тьмы, ибо будет ему щитом длань Господа нашего. Молись Господу и помни, сын мой, что даже когда вокруг останутся лишь туман и мрак, когда не будет видно просвета, и надежда начнет угасать, не нужно отчаиваться и допускать в сердце страх, ибо страхом питается тьма. Помни, что истинный рыцарь способен преодолевать страх внутри себя и продолжать движение к Цели в любом, даже в самом отчаянном положении. Молись Господу и знай, что помощь все равно придет. Она придет оттуда, откуда не ждешь. Она придет в тот самый последний миг, когда гибель уже покажется неизбежной. И помощь придет точно к сроку. Ибо помощь Иерархии Света никогда не опаздывает. Но помощь придет не раньше того момента, когда ты уже сделаешь все возможное и преодолеешь все, что способен преодолеть своими силами. И если помощи еще нет, спроси себя: все ли ты сделал, все ли возможности, предоставленные тебе Господом, использовал? А теперь иди.

Произнеся все это, аббат на прощание перекрестил Гуго, а затем развернулся и удалился из зала вслед за графом через маленькую боковую дверь. Только капитан де Монбар проводил де Пейна до самого Сторожевого замка.

А незадолго до этого в Гобеленовом зале дворца графа Шампанского действительно состоялся разговор над разложенной картой. Той самой, которую мельком увидел Эдуард де Монбар, проходя мимо. Беседовали трое загорелых мужчин в белых плащах. Говорили на иврите.

— Близится время, братья, и мы должны оказаться в нужном месте к назначенному сроку. Звезды выстраиваются в фигуру ключа, Перекресток откроется к середине лета, но если мы не успеем, или не сумеем найти место, подходы к Сокрытому Замку снова затворятся. Вот карта, которая хранилась в общине на горе Сион тысячу лет. И эта старинная карта должна помочь нам. Здесь обозначено место входа. Но одной карты мало. Нужно еще найти знаки на месте. — Говорил этот высокий не то монах, не то воин неопределенного возраста, на бритой голове и желтоватом лице которого отчетливо выделялись несколько старых шрамов.

— Так вперед! Чего же мы ждем, брат Аршамба? Выступим прямо сейчас и поищем знаки, пока еще времени достаточно много! — восклицал другой воин-монах, загорелый мужчина лет тридцати пяти, с небольшой бородкой и ниже ростом, чем первый.

— Не все так просто, брат Россаль. Знаки проявятся только к сроку, не раньше. А долго находиться в той местности очень опасно, поскольку местность та давно уже под властью наших врагов. И есть опасность погибнуть, не достигнув цели, а тогда возложенное на нас Иерархией не будет выполнено. Враги не дремлют. Некоторые из них знают о часе и догадываются о месте. Тайно стягивают они силы. Нам понадобится помощь. Для этого наш магистр посылает отряд рыцарей здешнего графа, — сказал брат Аршамба.

— Но чем помогут нам эти мирские рыцари? Скорее, помешают. Что смыслят они в происходящем? — задал вопрос третий воин, он был почти что совсем седым и чуть ниже двух других, но в ширине плеч никто из них не мог даже сравниться с ним, настолько широким и крепким он выглядел.

— Они, брат Гондемар, отвлекут на себя внимание врагов и, возможно, помешают некоторым из них. Отряд поведет человек, предназначенный ордену. Он пока всего лишь Озирающийся, но Мастер надеется на него, — произнес брат Аршамба.

— Уж, не тот ли самый Гуго, который упал с лошади на турнире? — спросил брат Россаль.

— Вернее, которому помогли упасть, — вставил брат Гондемар.

— Тот самый, — подтвердил брат Аршамба.

— Тогда особенно полагаться на него не стоит, боец он неважный, — сказал брат Россаль.

Брат Аршамба внимательно посмотрел на него и произнес:

— Не виден блеск золота, сокрытого в недрах, брат. Мастер говорит, что этот юноша еще проявит себя, а Мастера Светового Треугольника ошибаются редко. Посмотрим. Все равно другой помощи нам ждать неоткуда, ибо тьма вокруг, братья.

Ночь кончалась. Пропел первый петух, и вслед за ним на башне ворот Сторожевого замка затрубил большой рог. Гуго моментально проснулся. Он спал в эту ночь почти полностью одетым, не снимая даже свой новый красный гамбизон. Он быстро вооружился, наспех позавтракал заготовленной с вечера провизией, взял дорожную сумку и, спустившись по крутой винтовой лестнице со второго яруса башни, вышел во двор.

А там, во дворе замка, несмотря на темноту все еще продолжающейся ночи, едва рассеиваемую светом нескольких костров и робко светлеющей полоской неба на востоке, уже вовсю суетились конюшие и оруженосцы. Они прилаживали на своих четвероногих подопечных, заготовленные и сложенные рядом еще вчера, теплые попоны, высокие седла, седельные сумки со скромным дорожным имуществом воинов, привязывали на спины животным свернутые палатки и мешки с провизией, крепили запасное оружие. Не слишком довольные этими утомительными приготовлениями, кони громко ржали, видимо, выражая свое возмущение. А чуть дальше, за конюшнями, выходили из казарм и строились рыцари.

Де Пейн был бледен и сосредоточен. Внизу к нему сразу же подошел капитан де Монбар.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил друга де Монбар, который тоже только недавно проснулся и вышел во двор, по дороге зевая и протирая глаза.

— Со мной все в порядке. Я беспокоюсь, можно ли доверять этим людям, рыцарям, что идут вместе со мной. Что-то не слишком ласково они меня вчера приняли.

— Поверь, с тобой идут лучшие люди графа. Они смелые воины, нравы их грубые, но не стоит осуждать их. Они не подведут. Я знаю, что говорю, потому что бывал с ними в деле уже не один раз. Вчера до глубокой ночи я еще раз беседовал с каждым из них в отдельности и, поверь, они ничего не имеют против тебя, просто ты не знаком им. Но я уверен, что после первого же боя тебя начнут уважать. Можешь полагаться на них.

— Спасибо тебе, дружище. Ты немного успокоил меня.

— Возьми на дорогу вот это, — Эд протянул другу продолговатый предмет, завернутый в кусок рогожи.

— Что это? — спросил де Пейн, принимая подарок.

— Это сигнальный рог, очень полезная в походе вещь. И пусть он принесет тебе удачу.

Гуго поблагодарил друга. На прощание они обнялись, затем конюшие подвели лошадь, и де Пейн запрыгнул в седло.

Уже сидя верхом, Гуго де Пейн еще раз осмотрел свое маленькое войско. На вид оно представляло собой вполне боеспособную дружину. Каждый из пятнадцати вверенных под его командование рыцарей имел по оруженосцу и по два запасных коня. Таким образом, не считая самого Гуго, его оруженосца, проводника, брата Адамуса и их лошадей, всего получалось тридцать всадников и шестьдесят свободных лошадок.

Рыцари в прочных кольчугах и шлемах, опоясанные мечами, при щитах, уже оседлали своих боевых коней и теперь с достоинством восседали в высоких седлах, держа кверху длинные копья с развевающимися на концах синими с голубым вымпелами Шампани, да и все оруженосцы были превосходно вооружены, почти что не уступая в экипировке рыцарям. Убедившись, что отряд готов к выступлению, Гуго поднял небольшой, удобный в дороге сигнальный рог, отделанный серебром, только что подаренный ему в момент прощания другом, и затрубил. Несмотря на небольшие размеры рога, звук его был достаточно сильным и чистым. В ответ заиграли большие рога на башнях, и подъемный мост начали опускать, и, одновременно с этим, тяжелая решетка перед воротами, медленно, со скрежетом, поползла вверх. Наконец, четверо не выспавшихся сержантов сняли засовы с самих ворот и развели в стороны их тяжелые створки.

Гуго первым выехал за ворота. Следом за ним тут же последовал проводник Яков. А почти сразу же за воротами замка к голове отряда подъехали еще два всадника. Одним из них оказался сухощавый пожилой монах Адамус в сером шерстяном плаще с капюшоном поверх монашеской рясы. Он так уверенно сидел на гнедом коне, что, не взирая на одеяние, бывалый кавалерист просматривался в нем с первого взгляда. Вторым всадником был огромный и свирепый, как сначала издалека показалось де Пейну, присланный графом оруженосец с запасными лошадьми, держащий в руках большое синее знамя Шампани, надежно укрепленное на древке длинного копья под обоюдоострым стальным наконечником. При ближайшем рассмотрении, этот знаменосец оказался человеком лет двадцати пяти с хищным ястребиным профилем и копной светлых волос, торчащих в разные стороны из-под небольшого, но прочного шлема. Вооружение его, конь и одежда были весьма добротными, но, конечно, золотых шпор и рыцарского пояса Гуго на незнакомце не увидел, потому что оруженосцам не полагается их носить.

Поздоровавшись с вновь прибывшими, Гуго подъехал вплотную к рослому оруженосцу со знаменем и, пустив свою лошадь рядом с его конем, осведомился, как зовут воина.

— Многие называют меня Хромой Джек. Под этим именем меня знают в Труа. Года три назад из-за раны я долго хромал. Потом хромота почти прошла, но прозвище приросло ко мне. Вы тоже, если хотите, можете меня так называть, я привык и не обижусь. Но настоящее мое имя Джеральд Уильям Ридженальд третий, — с достоинством сказал оруженосец, произнося слова со странным акцентом.

— Откуда вы, Джеральд?

— Моя матушка бежала из Англии, а отец, старшие братья и все остальные близкие мои родственники со стороны отца погибли, когда трижды проклятый Вильгельм разгромил Гарольда при Гастингсе. Я был младенцем тогда и не помню ничего этого. Детство мое прошло в Ирландии, где мы скрывались от шпионов Вильгельма у дальних родственников матушки. Но отношение к нам с их стороны было весьма пренебрежительным и там нас ничего хорошего не ждало. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, бедная матушка моя умерла. После ее кончины я продал ее драгоценности, купил себе оружие и решил попытать счастья во Франции, поскольку в Англию для Ридженальдов пути закрыты. Почти пять лет скитался я по разным местам, промышляя наемничеством, пока не поступил простым солдатом в войско графа Шампанского. Юному Гуго де Блуа я, наверное, чем-то понравился. И уже без малого три года я служу шампанскому графу и выполняю его личные поручения. Теперь вот граф назначил меня вашим оруженосцем и проводником в предстоящем походе. Граф доверяет мне, и это большая честь для меня. Хотя, конечно, самая большая моя мечта стать рыцарем, но я чужеземец и, наверное, поэтому все еще не посвящен.

— Я слышал о вас, сударь, граф сказал мне, что вы были серьезно ранены после похода в Испанию с одним еврейским купцом.

— Сознаюсь, я упросил графа позволить мне ехать с вами, так как хочу кое с кем поквитаться в Испании.

— Но мы едем не ради того, чтобы затевать ссоры.

— Я знаю, мессир. Но я имею в виду тех самых людей, которые захватили этого толстого еврейского купца Эфраима, выручать которого мы сейчас едем.

— Тише. Об этом в отряде пока никому ни слова. Лишь проводник и капеллан знают о цели экспедиции, но они предупреждены и не проболтаются раньше времени. Остальным я должен сказать, только когда доберемся, это приказ графа. Пока что они знают лишь то, что мы едем в Испанию биться с маврами. И ты не должен говорить им другое.

— Хорошо, мессир де Пейн.

— Зови меня просто Гуго.

— Хорошо, Гуго.

— Так что там все-таки случилось с купцом? Как его захватили?

— Они устроили засаду в узком месте торговой тропы на перевале. Как из-под земли появились сразу со всех сторон. То был разный сброд. Не только мавры, но, я уверен, что видел и кое-кого из христиан. Это были контрабандисты Пиренейских гор. Раньше я слышал о них, но столкнулся с ними впервые. Я сопротивлялся, я пытался отбиться, срубил человек шесть, но их было там слишком много. К тому же, мне в правый бок воткнулась стрела. Кольчуга подвела: разошлись звенья колец. И только тогда, уже со стрелой в боку, я развернул коня и один вырвался из той свалки. Хорошо еще, что конь серьезно не пострадал, отделался несколькими царапинами. Всех остальных охранников купца, а нас было семеро, положили на месте. Последнее, что я там видел, это как купца стащили с лошади и поволокли куда-то, а он все кричал мне, звал на помощь. А я ничего не мог сделать. Я спасал свою шкуру. Я удирал. И враги не догнали меня.

Наверное, я поступил подло. Ведь по правилам рыцарской чести следовало бы, скорее, погибнуть там. Но, если бы я погиб, то никто здесь не узнал бы о том, что беднягу забрали в плен. Поэтому, истекая кровью, я обломал стрелу, забинтовал рану, как мог, и через какое-то время вернулся, чтобы выследить место, маленький горный замок, куда увели пленника, и уже потом поскакал на север. Чтобы конь не пал подо мной, приходилось останавливаться надолго. Наконечник стрелы из своего бока я с огромным трудом все же вырезал кинжалом. Я питался дичью в чужих лесах. Превозмогая боль, я стрелял зверей и птиц. К счастью, у меня с собой были стрелы и нигде не встретились лесники. Но рана начала гноиться. В лихорадке и уже почти в забытьи я добрался до границы Шампани. Я свалился возле заставы, и ехать верхом уже не мог. Но, я все же смог рассказать рыцарю на заставе кто я такой и куда мне надо, и что я везу секретные сведения графу Шампанскому. И меня, уже в бреду, отправили в Труа с первым же обозом. А здесь мне помог выздороветь замечательный целитель, его высокопреосвященство господин аббат.

— Аббат Мори?

— Да, он самый. Его стараниями я быстро поправил здоровье и теперь хочу найти тех, кто послал стрелу мне в бок.

— Что ж, тогда наши цели совпадают. Но только как же ты после недавнего ранения сможешь ехать так далеко?

— Не беспокойтесь, Гуго, рана хорошо затянулась. Я еще не могу в полную силу работать мечом правой рукой, но стрелу послать сумею точно.

Пока они разговаривали, весь отряд уже выехал из ворот замка и построился в походную колонну: в авангарде ехали рыцари, в середине — нагруженные поклажей лошади, по бокам и в арьергарде — оруженосцы. Впереди Гуго де Пейна и Джеральда ехал проводник, полуеврей Яков, одетый в короткий синий плащ шампанских пехотинцев и в синюю шапку лучника. Он гордо восседал на сивом коне во главе отряда, а рядом с ним степенно шла гнедая лошадь брата Адамуса.

Уже за городом, около последней заставы столицы Шампани, к отряду вдруг кинулась разноцветная толпа женщин. Среди них были и богатые горожанки, и знатные дамы из благородных семейств, и простые работницы, ткачихи и белошвейки с окраин, и даже служанки. Не дожидаясь каких либо распоряжений, отряд остановился, и почти все рыцари и их оруженосцы слезли с коней и кинулись в объятия жен, любовниц, невест, сестер и матерей, чтобы, быть может, в последний раз проститься со своими близкими: ведь не все ратники возвращаются назад из долгих походов...

Наконец, когда прощания слишком затянулись, Гуго с Джеральдом, выехали вперед, знамя Шампани развернулось по ветру, командир затрубил в рог и прокричал команду. Всадники в последний раз поцеловали любимых, забрались в седла, и поход начался.

Глава 3

Через неделю после всех пасхальных торжеств, как обычно, с плотно набитым едой ртом, хотя время обеда давно прошло, а до ужина было еще далеко, король Филипп находился в трапезной королевского дворца в парижском Сите, полулежа, обложенный со всех сторон большими мягкими подушками в огромном резном кресле. Рядом с ним, по правую руку, в кресле не меньшего размера и тоже наполовину лежа в подушках, находилась его молодая супруга Бертрана де Монфор, с которой он, вопреки воле римского папы, благополучно обвенчался с помощью епископа Парижского.

Дородные супруги (а Бертрана любила поесть никак не меньше, чем ее новый муж) ели пироги с дичью, запивая их белым шампанским вином последнего разлива. За трапезой, насколько позволяли их плотно набитые едой рты, венценосная семейная пара вела разговор с Ивом, аббатом Сен-Дени, тайным советником короля, сидящим от монарха слева и тоже принимающим деятельное участие в поглощении пищи.

Аббатство Сен-Дени было воистину святым местом. По старой легенде, сюда, со своей отрубленной головой в руках, пришел с Монмартра первый епископ Парижа святой Дионисий, казненный врагами христианской веры. Волоча за собой свою кровоточащую голову, он, как уверяют, прошел больше трех миль, чтобы упокоиться навечно именно здесь. Еще в 475 году, с благословения святой Женевьевы над гробницей святого построили первую базилику, при которой король Дагобер I учредил аббатство Сен-Дени, где хоронили королей династии Меровингов. Со временем монастырь передали бенедиктинцам, базилика была перестроена и стала главным храмом монастыря. Сам Пипин Короткий[i], отец императора Карла Великого, был коронован в Сен-Дени как король франков. Здесь же был погребен и внук Карла Великого, император Карл Лысый. Но даже такая святость старинного монастыря не остановила короля Филиппа I перед соблазном симонии[ii], когда он без зазрения совести выгодно продал должность настоятеля аббатства духовнику своей любимой Бертраны де Монфор: Филипп I всегда с удовольствием пользовался правом инвеституры[iii], которое приносило ему немалый доход.

Аббат Ив был весьма хорошо образован, но пользовался дурной славой не только в кругах церковных, а и в народе. Все знали, что должность настоятеля Сен-Дени была им куплена. Но прошлое аббата было темным. Никто с уверенностью не мог сказать даже, как его точно звали до вступления в сан. Люди говорили о нем, что нажил он свои деньги, начав с грабежей на дорогах. А еще говорили, что за высокими стенами в своем аббатстве, больше напоминающем королевский склеп, устраивает Ив кровавые оргии и служит не Богу, а Сатане. Как бы там ни было, должность свою этот человек приобрел за весьма хорошую плату через Бертрану де Монфор, и уже при ее посредничестве приблизился к королю. Бертрана, будучи женщиной суеверной, всегда придавала большое значение всевозможным гаданиям, приметам и толкованиям снов, а Ив Сен-Дени как раз по этой части считался знатоком непревзойденным, потому что на самом деле аббат Ив был астрологом и алхимиком. С его приходом в аббатство монахи из Сен-Дени, сидевшие раньше безвылазно в своем аббатстве, ни с того ни с сего зачастили в паломничества по святым местам, и не стало теперь в центральной Франции такого места, где бы этих монахов нельзя было встретить, ибо не случайно говорили в народе, что есть они глаза и уши короля.

Внешне же аббат Сен-Дени выглядел человеком любезным и обходительным, или, скорее, хотел таковым казаться, но иногда из-под этой маски все же проглядывала его истинная сущность.

— Какое все-таки прекрасное вино делают в Шампани! — нахваливал король светлый напиток, глядя в свою большую, серебряную с золотом чашу удивительной выделки, привезенную когда-то вместе с другим приданым юной королевы из далекого Киева и подаренную Анной Ярославной ему, своему любимому дитяти, вместе с другими красивыми вещами русской и византийской работы на день коронации. Теперь же, эта драгоценная чаша была еще более дорога Филиппу как память об умершей матери.

— Да, вино восхитительно, — поддерживал короля аббат Ив, — жаль только, что граф Шампанский в последнее время мало его присылает в Париж. Видно, не все так хорошо у нас по соседству, ваше величество.

— С чего вы решили, что с графом Шампанским что-то нехорошо? Что с ним может быть плохо? Насколько я знаю, он еще очень молод и здоров, — продолжая жевать, произнес король.

— Не о его здоровье речь, ваше величество. Просто, как мне кажется, в Шампани плетутся какие-то козни, — сказал Ив.

— Вряд ли, аббат. Ну на что графу Гуго — так, кажется, зовут младшего брата нашего друга Стефана Блуасского — строить козни? А вина стало меньше просто оттого, что все последние годы не выдались урожайными, что уж тут поделаешь! Правитель Шампани давно уже ни с кем не воюет. Сидит себе спокойно этот Гуго в своем тихом Труа, и пусть сидит, — произнес король, запивая очередной кусок пирога шампанским.

— Это-то и настораживает, ваше величество. Чего этот молодой граф так тихо сидит? Как-то даже странно. Вы знаете, наша монастырская братия иногда выходит за пределы обители, чтобы поклониться святым местам, и по дороге слышит, что говорят в народе, — произнес аббат.

— И что говорят? — поинтересовался король, продолжая жевать.

— Говорят, например, что на эту Пасху в Труа приезжал лотарингский герцог Готфрид Бульонский со своим родственником епископом Лютехским, и что в столице Шампани устроили большой турнир в их честь, и что ваш друг граф Стефан тоже был там, — сказал священнослужитель.

— Ну и что? Я знаю, Стефан мне говорил еще зимой, что при посредничестве своего младшего брата он постарается уладить вопрос о нейтралитете с Лотарингией, чтобы она не подумала двинуться на нас с востока, пока мы на западе возимся с нормандцами, а на севере граф Фландрский при поддержке датчан все время мутит воду. Герцог Нижнелотарингский как раз сильно смягчился за последнее время, и теперь с ним сделалось возможным разговаривать, а раньше он был настолько воинственным, что и подойти-то было страшно. А заставы младшего брата Стефана Блуа как раз вместе с нашими отрядами охраняют границу с этим герцогством. И знаете, аббат, как мне сразу после Пасхи написал Стефан, на встрече с герцогом все удалось уладить, — сказал король, протягивая руку к следующему пирожку.

— Но почему они не могли провести эту встречу, например, в Реймсе, не так далеко от границы и в присутствии верного вам архиепископа? Зачем понадобилось приглашать этого кровавого герцога Бульонского так далеко вглубь страны? А вдруг бы он начал грабить окрестные селения? — озабоченно произнес настоятель Сен-Дени.

— Наверное, аббат, Стефану так было удобнее. Не самому же ему, в самом деле, к этому опасному герцогу ехать, — прочавкал Филипп.

— А еще, ваше величество, наша монастырская братия слышала, что перед этой Пасхой в Труа состоялось некое собрание неких людей. Довольно странное собрание, — сказал Ив.

— Пожалуй, аббат, за стенами вашей обители осведомлены лучше, чем у нас при дворе. Ни о каком странном собрании я ничего не слышал. Так о чем там шла речь? — спросил король.

— Это и неизвестно. Но само собрание состоялось во дворце графа в Труа, это засвидетельствовано достоверно. И доступ туда хорошо охранялся, — проговорил аббат.

— И вы не догадываетесь, о чем говорили там? — спросил король.

— Нет, ваше величество. Туда не допускали посторонних, даже монахов. Я смею только предполагать. Потому я и сказал вам, что в Шампани, возможно, что-то замышляется, и мой долг обязывает меня предупредить вас, — поведал Ив.

— И что же все-таки, по-вашему, может там замышляться? — король уже казался заинтересованным.

— Братья из нашего аббатства видели там много северян, в том числе и из Фландрии, много еретиков и людей с юга, прикладывающих руку к сердцу и произносящих при встрече имя Спасителя. Говорят, что всем этим заправляет какой-то человек, именующий себя аббатом Мори, который прибыл, якобы, из Святой Земли, не так давно появился в окружении графа Гуго и сильно влияет на него. Не зреет ли там заговор, ваше величество? — вкрадчиво произнес настоятель Сен-Дени.

— Какой еще заговор? — недоверчиво спросил король.

— Ну, скажем, не заключили ли эти графы Блуа за вашей спиной тайный союз с Готфридом, Фландрией и с Тулузой против вас? — провозгласил Ив.

— Да неужели мой друг Стефан пойдет на такое? — произнес король, перестав жевать. Выглядел он растеряно. Маленькие свинячьи глазки его быстро моргали.

— Как учит нас история, друзей и ближайших родственников надо более всего опасаться, ваше величество, — назидательным тоном заговорил аббат. — Каин был братом Авеля, а Брут был другом Цезаря. И вспомните, отец Стефана граф Тибо и тем более, его дед Эд, уже выступали с оружием в руках против французской короны. А ведь и Стефан сейчас силен. У него триста крепостей, а у вас, ваше величество, и двухсот не наберется.

— Но даже если он и решится на подобную подлость, чему я поверить уж никак не могу, неужели же Фландрия и Тулуза поддержат его? И, не понимаю, какой интерес во всем этом может быть для герцога Готфрида?! — воскликнул король, откладывая очередной пирожок с дичью, который хотел было отправить в рот.

— А почему бы Фландрии и Тулузе не поддержать Стефана? Роберт Фландрский, хоть далеко не так богат и мощен, как граф Стефан, но давно уже ведет себя более как вассал датского короля, нежели как ваш подданный. Его дружинники свирепствуют в северных землях, разоряя мелких соседей. Чего стоят одни только тайные дела графа Роберта с Византией за вашей спиной! Кто дал ему право подружиться с схизматиками? Уже не один год ведет он переписку с Алексеем Комниным. Больше того, этот граф посылает на службу к василевсу[iv] своих рыцарей! А это само по себе уже предательство короны Франции и всего дела святой Римской церкви. А если говорить о графе Тулузском, то это человек еще более опасный. Крепостей у него только немногим меньше, чем у Стефана, но зато какие это крепости! Один лишь Каркассон стоит десятка обычных замков. К тому же, кроме крепостей, Раймунд Тулузский недавно собрал армию в тридцать тысяч копий и пока держит ее при себе. Но, без сомнения, его армия долго не будет сидеть без дела. Граф Раймунд и так уже подчинил и обложил данью почти всех своих соседей и, уверяю вас, сир, на этом не остановится. Жажда власти погонит его дальше. Возможно, на восток, а может быть, и сюда, на север. Что же касается привлечения ко всему этому герцога Готфрида Нижнелотарингского, то — это же прямой выход на императора Германии Генриха. И в самом деле, почему бы заговорщикам не заручиться поддержкой немца, скажем, в обмен на герцогство Бургундское, в случае успеха их заговора? — продолжал запугивать монарха аббат.

Выслушав все это, король Франции побледнел и вовсе позабыл о еде.

— До беседы с вами я, признаться, и не задумывался, что подобный расклад возможен. Неужели же все так серьезно? И что же вы предлагаете? — промямлил Филипп, опустив глаза.

— Ничего, ваше величество. Пока ничего. Возможно, дело не зашло еще далеко. Нужно просто повнимательней присмотреть за ними, чтобы выяснить, кто такой этот аббат Мори, что связывает Труа с Фландрией, с герцогом Готфридом и с Тулузой. Вот пока и все, — произнес аббат.

— Так пошлите туда своих монахов, — предложил король.

— Монахи уже увидели то, что смогли увидеть, ваше величество. Увы, наших монахов пускают не всюду. Например, во дворец графа Шампанского им не проникнуть. А посему, хорошо бы послать для сбора сведений кого-нибудь посерьезней, кого-нибудь обличенного властью, какой-то, скажем, небольшой отряд доблестных рыцарей, людей короля, преданных и наделенных определенными полномочиями, способных перехватить гонцов графа Шампанского и допросить их, либо проследить за ними, либо, в случае опасности для вашего величества, задержать их или даже уничтожить. Короче говоря, нужно послать людей решительных и способных вашим именем навести порядок, — сказал Ив.

— Хорошо, аббат, мы с королем подумаем над всем этим, а вы идите. Мне что-то хочется лечь в постель, — вмешалась в беседу молчавшая до этого Бертрана де Монфор. Ей давно уже весь этот разговор наскучил, и одолела зевота. К тому же она действительно чувствовала себя неважно, поскольку ожидала уже младенца от Филиппа. Самым бесцеремонным образом она растолкала короля и подняла его с кресла. И под ручку эти два пухлых существа, король и королева, побрели в спальню.

Но король не забыл о том разговоре с аббатом Сен-Дени, и уже через два дня небольшой отряд всадников выехал из ворот Парижа в сторону Труа. Впереди ехал могучий седеющий рыцарь в темно-синем плаще с вышитой на левой стороне груди золотой лилией — знаком французского королевского дома. За ним следовали семь всадников в таких же темно-синих плащах, но без всяких знаков, а сзади них под черным плащом с капюшоном на каурой кобыле скакал священник.

Ехавшего впереди рыцаря звали Александр де Ретель, и он носил титул барона. А последнего всадника звали Эдуард Пиоре, и носил он звание дьякона. Первый происходил по матери из старинного французского рода и из не менее славного русского рода по отцу. Отец его прибыл во Францию из Киева в качестве одного из дружинников великого князя Ярослава Мудрого, сопровождавших приданое молодой княжны Анны Ярославны, да так и остался во Франции, служа верой и правдой ее величеству королеве. За эту службу ему от короны был пожалован титул барона. И теперь сын продолжал традиции отца, являясь преданнейшим слугой любимого сына королевы Анны — его величества короля Филиппа.

Происхождение Эдуарда Пиоре было, напротив, неясным и темным, как и многое в окружении нового настоятеля Сен-Дени, поскольку Эдуард был тайным слугой аббата Ива и своим положением был обязан только ему.

Аббат Сен-Дени сказал королю Филиппу не все. Незадолго перед их разговором в парижском Сите, глубокой ночью, аббат Ив, уединившись и наглухо заперев двери, сидел в своей комнате на самом верху Северной башни[v] вверенного ему аббатства. Братия монастыря считала, что их настоятель молится, но он не молился. Его комната, находящаяся вдали от других жилых помещений монастыря и отгороженная тремя расположенными друг за другом и надежно запирающимися дверями и крутой винтовой лестницей, не была кельей или молельней. Скорее чем-то напоминала она библиотеку, потому что книги и свитки пергамента лежали повсюду внутри этого довольно просторного небольшого зала, а на стенах висели астрологические таблицы и карты, испещренные странными значками и линиями. Но и библиотекой эта комната не была в полном смысле, поскольку помимо старинных свитков и инкунабул[vi], некоторые из которых являли собою жалкое зрелище, нещадно пострадав от времени, здесь находилась масса других предметов. Черепа и кости людей и животных, куски различных минералов, странной формы светильники и сосуды, ступки и тигли, какие-то инструменты, кузнечные меха и наковальня, жаровня и угли и маленькая плавильная печь в углу. Хозяин комнаты недаром слыл алхимиком.

Аббат Ив смотрел в большой прозрачный кристалл горного хрусталя, освещенный пламенем свечи. И это пламя, преломляясь и отражаясь в глубине хрусталя, постепенно росло и принимало отчетливую форму. Повелитель Вечного Пламени снова возникал перед Ивом. Голос Повелителя был низким и хриплым, но никто, кроме аббата, не слышал его, ибо звучал он не из глубин хрустального кристалла, а раздавался прямо внутри головы самого аббата, и никуда не деться было ему от этого страшного голоса:

— Время приходит. Пора. Пойди и возьми то, что принадлежит нам по праву. Но сначала убери с дороги врагов. Действуй руками короля.

[i] Пипин Короткий (714 — 768), фр. Pépin le Bref, — первый король франков (751 — 768) из династии Каролингов.

[ii] Симония — продажа и покупка церковных должностей или духовного сана, практиковавшаяся католической церковью в средние века. Явление получило название по имени иудейского волхва Симона, который пытался выкупить у Святого Петра дар творить чудеса.

[iii] Инвеститура (от лат. investio — облачаю, облекаю)В средневековой Европе юридический акт передачи земельного владения или должности, закреплявший вассальную зависимость и сопровождавшийся передачей какого-либо символического предмета (кома земли, посоха, кинжала, перчатки и т. д.) от сеньора к вассалу. Обряд передачи совершался после оммажа и принесения клятвы верности. Символический смысл процедуры заключался в переходе обладания предметом от одного лица к другому. Обычай восходит к обряду дарения, известному у примитивных народов, когда акт вручения подарка подразумевает в будущем получение ответного дара и устанавливает таким образом связь между двумя лицами. Инвеститура в этом смысле представляет собой акт отдаривания со стороны сеньора, который вручает вассалу собственность в обмен на клятву вассала в верности. Особым видом инвеституры была церковная инвеститура, состоявшая в назначении на церковные должности и введении в сан. Она сопровождалась двумя актами: вручением посоха и кольца, символизирующих духовную власть, и передачей скипетра — символа светской власти.

[iv] Василевс или базилевс — византийское наименование императорского титула.

[v] Северная башня была снесена в ходе реконструкции аббатства Сен-Дени, проводимой аббатом Сугерием в 1137 — 1144 гг.

[vi] Инкунабула — старинная рукописная книга.

Глава 4

Дождя не было, но холодный весенний ветер дул в спины всадникам. Краешек рассветного солнца вынырнул из-за туч и лизнул своим веселым розоватым светом дорогу и величественную реку Сену, медленно несущую воды сквозь плодородную равнину к престольному городу Парижу и дальше до самой Атлантики. Розоватые солнечные блики отразились на шлемах, кольчугах и наконечниках поднятых рыцарских копьев. А позади, на берегу, еще долго виднелись очертания города Труа, столицы Шампани, с синими с голубым флажками над башнями.

На своей пегой кобыле Гуго молча скакал во главе отряда в компании со своим новым оруженосцем, с проводником Яковом и с братом Адамусом, прислушиваясь к разговорам рыцарей графа Шампанского у себя за спиной. Голоса у дружинников были громкими, и, несмотря на цокот многих копыт, многое из произносимого рыцарями было слышно вполне отчетливо.

— Теперь вот граф лишил нас своего общества, — говорил один из них, грузный Эндрю де Бов.

— Но он посулил каждому хороший куш за этот поход, не так ли? — сказал молодой рыцарь Франсуа де Шонэ.

— Да я бы с радостью отказался от этих денег, лишь бы не трястись в седле по весенней распутице, — де Бов сплюнул.

— Так что же ты не остался?

— За кого ты меня принимаешь, мальчик? Не буду же я противиться воле своего сюзерена!

— Да уж, что за мысль пришла графу в голову отправить нас на войну с маврами? Неужто он решил избавиться от своих верных вассалов? — поддержал беседу Фридерик де Бриен, бургундец по происхождению, грозный на вид темноволосый бородатый рыцарь в самом расцвете сил.

— А что, эти мавры действительно так уж страшны? — спросил Франсуа де Шонэ. Ему, младшему отпрыску весьма знатного дворянского рода, только этой весной пристегнули рыцарские шпоры, и ни в одном серьезном деле этот юноша еще не побывал.

— Они хуже дьяволов! — воскликнул Фридерик, — Ты видел шрамы на моей груди? Так это после Зулукской битвы с маврами, это следы от их стрел и дротиков, летящих с такой силой, что пробивают лучшие кольчуги. Тогда я от ран чуть не помер. И зачем нам теперь лезть в эту чертову войну между маврами и королем Санчо?

Очень скоро Гуго де Пейну надоело слушать эти малодушные разговоры. Он остановил лошадь и обратился к рыцарям.

— Благородные сеньоры, разве не по доброй воле вы пустились в этот поход? Да, мы едем не на прогулку. Если кто-то из вас хочет остаться, пусть сделает это прямо сейчас. Там, на юге, христиане сражаются с полчищами врагов не по своей прихоти. Если бы не мужество защитников Кастилии, Арагона и Барселонской марки, мавры давно могли бы быть здесь. Так разве помочь нашим братьям во Христе в сражении с неверными не дело чести для рыцаря? Или кто-нибудь из вас думает иначе?

Они не стали ему возражать. Только опустили глаза и промолчали. Тогда Гуго отвернулся от них и тронул лошадь.

Следующие два часа рыцари ехали молча. Когда солнце поднялось уже достаточно высоко, отряд огибал Пейн с севера.

Подъехав к ближайшим строениям Пейна шагов на сто, Гуго развернул лошадь и окинул взглядом свое скромное владение. Деревня менялась. Она уже не выглядела такой мрачной и запущенной, как еще пару недель тому назад. Она наполнялась жизнью. Стучали молотки строителей, уже присланных сюда графом Шампанским, слышались голоса вновь прибывших крестьян, сгрудившихся вокруг кузницы и что-то оживленно обсуждающих со старостой Норгом, из деревни доносился приятный запах пекущегося хлеба. Граф быстро выполнил свои обещания по присмотру за Пейном. Радость созидательного труда сменила уныние, и налет запустения слетел с деревеньки, растаяв в прозрачном весеннем воздухе.

Гуго де Пейн смотрел, как возрождается его родовое гнездо и думал, что вновь вынужден покидать отчий дом. Так и не удалось молодому рыцарю вкусить прелести жизни хозяина маленького поместья. Опять ему предстоит долгий и опасный путь, и вернется ли он назад? Быть может, он погибнет в бою где-нибудь на чужбине, и кости его долго будут лежать под дождем и ветром, пока не истлеют в прах, как это бывает со многими рыцарями. А может быть, он еще вернется в родные края в сиянии славы, кто знает? Но такова судьба рыцаря: выполнять свой долг и никогда не знать, что будет повелевать этот долг назавтра. Гуго не стал задерживаться. Он слегка коснулся боков лошади шпорами, и отряд, не заходя в Пейн, двинулся вперед по дороге.

Дальше к востоку начинался густой лес, называемый Восточным Бором. Лес этот считался опасным и труднопроходимым. Говорили, что разбойники, голодные волки и нечистая сила испокон веков прячутся в этой заболоченной чаще. К тому же, как сказал де Пейну Андре де Монбар, в ходе следствия выяснилось, что в Восточном Бору прятались и люди того самого баронского отпрыска Бертрана де Бовуар, которого Гуго де Пейну с помощью аббата Мори удалось захватить в плен. Шампанские рыцари проехали по краю этого зловещего бора, но ничего страшного им на пути в тот раз не попалось.

Погода благоприятствовала походу. Небо очистилось, и весеннее солнце второй половины апреля уже начало согревать остывшую за зиму землю. Шампанские рыцари много проехали за первый день пути и вплотную приблизились к границе владений графского дома Блуа.

Они остановились на лугу в паре лье за Монбаром и разбили палатки у берега небольшого ручья. Завтра они покинут родную Шампань и вступят в чужие земли, а сегодня пока еще можно наслаждаться воздухом родного края. Можно в последний раз отдохнуть и, сидя у костра, петь песни, можно спокойно спать, не опасаясь нападения врагов.

Когда хлопоты по устройству лагеря для ночлега были закончены, все участвующие в походе рыцари собрались вокруг большого костра. Поднялся сырой вечерний ветер, но, будучи людьми военными, они не замечали этого. Дерево уютно потрескивало в огне, отдав доспехи и оружие оруженосцам для чистки и смазки, рыцари грелись у огня, ужинали, пили доброе шампанское вино и разговаривали.

Вернее, разговаривали, в основном, здоровяк Эндрю де Бов, бородач Фридерик де Бриен и высокий рыжий нормандец с веснушчатым лицом, Озерик де Трифе. Последний, хоть и нанялся в дружину к графу Шампанскому уже больше года назад, все же казался чужаком в отряде, и старшие товарищи вечно подтрунивали над ним, что делали они и сейчас. Остальные рыцари и их оруженосцы, расположившиеся неподалеку от своих патронов, больше слушали, да потихоньку клевали носом, засыпая. Некоторые засыпали прямо у костра, другие уходили отдыхать в палатки.

Но молодой командир отряда пока что не собирался спать. Он лежал на спине, закрывшись теплым плащом и вытянув ноги ближе к огню, смотрел на звезды и слушал разговор усталых от долгого дневного перехода воинов, сидящих у костра.

— Говорят, что все нынешние норманны потомки морских разбойников, — сказал Фридерик де Бриен.

— И я тоже слышал, что норманны морской народ, — сказал Эндрю де Бов, — но все те норманны, которых я знал, не умели плавать.

На это вся компания, кто еще не заснул, разразилась смехом, и насмешливые взгляды устремились на Озерика де Трифе. Но потомок викингов не смутился:

— Я то плавать умею, а что касается моих предков, то раньше они действительно не могли жить без моря. Когда-то люди нашего народа, плавая по морям, покорили полмира. И их быстрые и легкие корабли с драконами на носу многие годы наводили ужас на жителей побережий. От Руси на востоке и до Винланда[i] на западе высаживались мои предки на разные берега и всюду побеждали тамошних обитателей. И поэтому мне нет причин стыдиться моего происхождения. Мои деды и прадеды были славными воинами, и я происхожу из славного рода покорителей морей, которые плавали даже на край мира, в далекий Винланд. Но, после того, как Вильгельм Нормандский пожаловал моему деду за службу деревеньку Трифе, мы отдалились от моря и перестали быть моряками, по крайней мере, та ветвь моего рода, к которой принадлежу я. И вот, с тех пор, мы называемся де Трифе на манер франков, хотя мы совсем и не франки.

— А чем это франки плохи? — не унимался де Бов.

— А я разве сказал, что франки плохие? Просто мы, норманны, другие совсем, не такие, как вы.

— С чего это вдруг? У вас что, кровь не красная, что ли? — сказал Фридерик де Бриен.

— Кровь у всех людей красная. Только мы раньше жили в суровых северных землях, и вся наша жизнь была трудной — борьба со стихиями, с холодом, с ветром и с морем, и бесконечные войны. Даже боги у нас все время воевали.

— Это как? — спросил де Бриен.

— Да так, воевали, пока верховный бог Один, сын Борра не воцарился в Валгалле. Он поселился там со своим сыном Тором, богом войны и грома, и с женой Фриггой, и все валькирии, и все силы природы служили им. Только Локи, дух зла, воспротивился...

— Да ладно, сказки-то рассказывать, — перебил де Бов, — бесы все эти старые боги.

— Бесы или нет, я не знаю, но наши деды верили в них… — сказал Озерик.

— Это любой христианин знает, что бесы. Дикий же вы народ! — вставил Фридерик де Бриен.

— Почему?

— Да потому, что вот у нас во Франции даже деды наших дедов верили только в Иисуса Христа.

— А деды наших дедов просто не знали о Нем, а то, конечно, тоже уверовали бы еще раньше вашего. Ведь Он пришел на юге, и вы, франки, оказались намного ближе…

— Ерунда, просто вы, северяне, слишком любите держаться за старое, — сказал де Бов.

— Можно подумать, что франки лучше… — обиженно произнес Озерик.

— Помолчите вы все, оставьте в покое этого парня, лучше послушайте, что скажу вам я, старый викинг. — В беседу рыцарей встрял Хельге Гундесван, чистокровный норманн, седой воин с косым шрамом на лбу, много лет прослуживший верой и правдой герцогу Вильгельму, а затем изгнанный из его армии, как говорили, за затеянную Гундесваном драку, в которой погибли несколько приближенных герцога. Разгневанный Вильгельм изгнал ветерана, оставив ему только коня и оружие. Но и этого Гундесвану вполне хватило.

Покинув пределы владений герцога Вильгельма, Гундесван какое-то время вел жизнь странствующего рыцаря, участвуя в турнирах в разных местах Европы, а затем, когда он почувствовал, что возраст постепенно берет свое, и силы уже не те, случайно прослышав, что граф Шампанский набирает дружинников на хороших условиях, приехал в Труа и поступил на службу.

Хельге и сейчас, в свои пятьдесят три, выглядел грозно и был страшен в битве. Его рост позволял возвышаться на поле боя почти над всеми и наносить удары тяжелым боевым топором с широким лезвием, сверху, прямо по головам врагов. И если такой удар попадал в цель, защиты от него не было: щиты рассыпались в щепки, мечи ломались, а шлемы сплющивались и лопались. И потому, хоть Хельге Гундесван и не был франком, в дружине его уважали. И вот сейчас, обычно очень молчаливый, Гундесван вступился за Озерика:

— Когда-то, давным-давно, за многие тысячи лет до Рождества Христова мир действительно был другим. И наши песни и сказания давних дней еще хранят память о тех временах, когда ходил по земле великий воитель Сигурд, когда ковали свои мечи гордые Нибелунги, когда в глубине подземных чертогов добывали сокровища гномы, а в зачарованных замках среди дремучих лесов и в неприступных горных долинах жили ясноглазые эльфы, владеющие волшебством и умеющие делать клинки, светящиеся во мраке. Но могучий враг пришел в мир и начал войну. И страшной была та война. Ибо тот враг был врагом самой жизни. И не один он был. Множество невиданных злобных тварей пришло в мир вместе с ним. Драконы, гоблины, свирепые великаны и злые тролли наступали во вражеском войске, попирая мирные земли. Великим было противостояние с тем врагом. Пали крепости эльфов, и последние из них покинули этот мир. Огнедышащие драконы полностью уничтожили народ гномов. И от тех, кто сгорал в драконьем пламени, не оставалось даже костей. И только люди смогли устоять. Но ужасной для всех была последняя битва. Обе противостоящие армии оказались разгромленными, но никто так и не победил. Все великие воители людей погибли, но и враг был повержен, а его твари уничтожены или изгнаны в самые глухие места. Даже сама земля не выдержала последствий того страшного кровопролития: начались моровые болезни, землетрясения, наводнения и все закончилось Всемирным Потопом. А выжившие народы перемешались друг с другом. И с тех пор нет больше ни явного добра, ни явного зла на земле. Все смешалось с тех пор, и все умалилось, все измельчало: и добро, и зло, и, даже, человеческая жизнь, которая стала очень короткой. И наши старые боги — это просто память народа о том древнем времени и нельзя за это нас осуждать. Иисус Христос пришел в этот мир, чтобы возродить добро в людях. И все добрые люди приняли веру в Христа. Но Он ведь пришел совсем недавно: еще и двадцать поколений с тех пор не минуло.

— Да какое право имеет этот язычник вообще рассуждать о Христе? И что это он там несет о каких-то гномах, драконах, эльфах и великанах? По-моему, самое время его проучить! — возмутился де Бов, которому выпитое вино ударило в голову.

— Это кого ты назвал язычником, жирная свинья?! — взревел Хельге, поднимаясь в полный рост и сжимая огромные кулаки.

— Хватит спорить, давно пора спать, — вмешался Гуго де Пейн в перебранку рыцарей, которая начала уже подходить к опасной черте, после чего могла разразиться серьезная ссора с нешуточной потасовкой и даже с кровопусканием.

— А ты бы лучше помолчал, шателен! Наши споры — это наше дело, и тебя они не касаются, молод ты еще! — дерзко бросил ему толстый де Бов.

— По воле графа Шампанского я командир этого отряда, и я обязан не допускать ссор между моими людьми, а вы, сударь, как я вижу, как раз ссоры и ищите. Неужели же вы хотите ослабить всех нас раздорами перед лицом грядущей битвы с неверными? — глядя прямо в маленькие глаза на широком квадратном лице де Бова, сказал Гуго.

Хельге молчал, разжав кулаки и внимательно глядя на молодого шателена Пейна. Несколько затянувшихся мгновений Гуго де Пейн и Эндрю де Бов буравили друг друга глазами, затем де Бов уступил.

— Говорить ты умеешь, шателен, но посмотрим, чего будут стоить твои слова, когда дело дойдет до мечей. Пока что я видел только, как ты с лошади на турнире упал, — проворчал де Бов, набычившись, опустив свою большую голову и с вызовом исподлобья глядя на молодого командира.

— Что ж, вот и посмотрим, упаду ли я снова или нет. А сейчас я приказываю вам прекратить все споры и ложиться спать.

К удивлению Гуго, грозные воины безропотно умолкли и стали готовиться ко сну. Первым подал пример Хельге, за ним стал укладываться Озерик, потом де Бриен. Их оруженосцы тоже уже улеглись. Сидеть у костра остался только один де Бов. Наверное, рыцарям все-таки не слишком хотелось затевать драку, в противном случае, их вряд ли что-либо остановило бы.

— А кто будет в карауле? — спросил де Бов командира. Судя по всему, он уже окончательно остыл после недавней перебранки.

—Я сам, пока не захочу спать, потом разбужу Джеральда, — ответил де Пейн.

И действительно, время было уже позднее. Шампанцы загасили костер и улеглись спать в шести больших синих палатках. А Гуго де Пейн, напротив, поднялся с земли, закутался в свой теплый плащ и с обнаженным мечом нес караул, бродя вокруг лагеря и прислушиваясь к ночным звукам.

Апрельская ночь над ним была ясной и безмолвной. Светила почти полная луна. Легкий ветерок, наполненный запахом влажной земли, шевелил ветки старых вязов, окружающих поляну на которой стояли палатки шампанских рыцарей. Гуго смотрел на звезды, и, вдыхая весенний воздух, в который уже раз вспоминал Кристину. Со многими девушками познакомился он за время странствий, но так и не встретил ни одной лучше нее. Но в последнее время де Пейн почему-то стал еще острее переживать свое одиночество. Возможно, виновата была недавняя встреча с Розалиндой де Сент-Омер, которая всколыхнула какую-то давно забытую струну в сердце молодого рыцаря, но была ли причина именно в этом, он и сам не знал наверняка. Так или иначе, но теперь при свете звезд ему вдруг снова сделалось невыносимо грустно, одной рукой Гуго оперся на меч, а другой достал из-под одежды маленькую обгоревшую иконку Богородицы, посмотрел на нее в тусклом свете луны, прижал к груди, и глаза его увлажнились. Но никто не должен был видеть его слез: все товарищи молодого рыцаря спали. И вдруг, какое-то движение произошло в тени ближайшего дерева.

[i] Винландом викинги называли берега Северной Америки, открытые ими (в районе Атлантического побережья современной Канады).

Глава 5

Де Пейн вздрогнул и выставил перед собой правую руку с мечом.

— Кто здесь? — спросил он.

— Адамус, — был ответ, и фигура в капюшоне выступила из-за старого вяза.

— Что вы делаете под деревом в столь поздний час? — спросил рыцарь, все еще держа перед собой меч.

— Мне просто не спится. Знаете ли, в моем возрасте такое иногда бывает: внезапно охватывает беспокойство. Я стоял возле дерева и слушал голоса ночи. Простите, если напугал вас, Гуго, — сказал монах.

— Пустяки, просто я думал, что вы давно смотрите сны в нашей палатке рядом с Джеральдом и Яковом, — произнес де Пейн и, стыдясь собственной трусости, опустил оружие. Затем спросил:

— Что же заставило вас беспокоиться, брат Адамус? Вы слышали ночных птиц, или, быть может, в лесу выли волки?

— Вовсе нет. Я слушал голоса, которых не слышно обычному уху. Не знаю даже, как объяснить вам, но некоторые монахи нашего ордена способны слышать тончайшие голоса всего окружающего: голоса земли, воды, растений, воздуха и даже звезд. Голоса космоса, — сказал монах.

— И что же говорят все эти неслышимые голоса? — спросил Гуго.

— Они тревожные и предрекают опасность. Возможно, уже завтра мы встретим на пути врагов, — ответил монах.

— И как же вам удается такое необычайное умение слышать неслышимое? — недоверчиво спросил рыцарь.

— Многие годы обучения и трудов предшествуют подобному умению, — смиренно ответил монах.

— А вы не могли бы научить и меня подобному искусству слушать? — поинтересовался де Пейн.

— Возможно, когда-нибудь и вы сможете научиться. Когда пройдете достаточно по пути своему. Но, кажется, вы молились? Наверное, я помешал вам? — спросил, в свою очередь, брат Адамус, заметив икону в левой руке молодого рыцаря.

— Нет. Я не молился. Просто вспоминал. Эта икона раньше принадлежала одной девушке. И теперь это все, что мне от нее осталось на память, — голос рыцаря дрогнул.

— И вы до сих пор любите эту девушку, Гуго, — сказал монах.

— Да, это так. Но как же вы догадались? — спросил рыцарь.

— Догадаться не трудно. Если бы это было не так, вы бы не стали прижимать икону к сердцу. Но я вижу также, что ваша любовь несчастлива и мысли о ней причиняют вам душевную боль, потому что на глазах у вас в свете луны блестят слезы.

— Вы правы. Мне очень больно вспоминать эту девушку. Несколько лет назад она погибла в огне пожара, запертая врагами в собственном доме. И эта икона единственная ее вещь, единственная память о ней, которую я смог найти на пепелище.

— Дайте, пожалуйста, ее мне, — попросил монах.

— Зачем? — не понял Гуго.

— Возможно, я смогу сказать вам что-нибудь интересное.

— Возьмите, — Гуго передал монаху икону, и тот осторожно принял ее.

Взяв икону из рук рыцаря, брат Адамус положил ее на одну ладонь и накрыл другой. Какое-то время монах стоял неподвижно, держа икону между ладоней и устремив взор в небо. Потом произнес:

— Она не погибла.

— Кто? — спросил Гуго.

— Ваша девушка, хозяйка иконы, — сказал монах.

— Откуда вы знаете? — спросил рыцарь.

— Она блондинка с золотистым отливом волос, с небольшим, чуть вздернутым, носиком и с яркими голубыми глазами. Верно? — вместо ответа спросил монах.

— Верно. Но каким образом вы узнали? — спросил потрясенный рыцарь.

— Внутренним взглядом я вижу ее отпечаток на этом предмете. И это живой отпечаток. Она жива.

— Но как же она избежала гибели? И где она сейчас?

— Этого я не знаю, но, во всяком случае, она далеко отсюда. Но, не расстраивайтесь, возможно, вы еще встретитесь со своей девушкой, — сказал брат Адамус, возвратив икону недоумевающему де Пейну.

Гуго молча смотрел на пожилого человека, стоящего перед ним. Неужели кто-то способен вот так запросто, просто прикоснувшись к вещи, описать прежнего ее владельца, которого не видел ни разу? Верить ли этому странному монаху, слушающему в ночи голоса звезд? Но, как же не верить, если сам аббат Мори рекомендовал положиться на брата Адамуса во всем? Да и ведь брат Адамус доверенное лицо аббата. Странного аббата не похожего на обычного иерарха церкви, человека дважды спасшего ему, Гуго де Пейну, жизнь и изменившего его судьбу. И все же, не спросить Гуго не мог. Наконец он задал давно уже мучающий его вопрос.

— Кто же такой аббат Мори? — спросил молодой рыцарь у брата Адамуса, которого такой вопрос, казалось, нисколько не удивил. Он был готов ответить и ответил сразу:

— Он один из немногих хранителей древних знаний. Он один из тех, кто помнит Истинное Христианство. Он страж Правды Христовой.

— И что это значит?

— Боюсь, что никто из ныне живущих иерархов церкви не скажет точно. Разве что сам папа римский, ибо тот, кто носит сан понтифика, посвящается во многое. Когда-то, очень давно, задолго до воцарения императора Константина, когда устои церкви только-только закладывались, существовала некая братия, именующая себя общиной Сионской горы. Эти братья были там еще до первого патриарха. И происходила эта община из самого ближайшего окружения Иисуса Христа. Они не желали подчиняться создающейся церкви, потому что, как они утверждали, церковь строится неправильно, во многом даже вопреки тому, что завещал Спаситель. Себя же они именовали истинными христианами, стражами Правды Христовой. Ибо истинная церковь, созданная Иисусом Христом есть община народов, братство людей, соединенных между собою через Христа и во Христе.

И во времена Апостолов не было ни обрядов, ни церковной иерархии, вера и храм были в сердцах, и каждому христианину в равной мере разрешалось наставлять и увещевать народ. Ибо все люди равны перед Господом, и каждый человек должен иметь свободу для слова своего. Но эта свобода христиан истинных начала стеснять церковных старшин. Вскоре, после ухода из мира последних Апостолов, внутри церкви разгорелась борьба за власть. Многие люди, увы, слабы перед влиянием дьявола, когда он искушает, такие не могут противостоять. И через этих себялюбивых и корыстных людей проник дьявол в лоно недавно рожденной церкви. И с тех самых пор внутри церкви начались злоупотребления и глупые споры по самым незначительным поводам. Соблазненные дьяволом дорывались до власти над другими христианами. И этим властолюбцам казалось, что уж они то самые выдающиеся в нравственном отношении и глубже других ознакомлены с учением Христа и Его Апостолов, поэтому все остальные христиане должны им подчиняться, наделять их благами и выполнять их волю. Так, не без помощи Сатаны и образовалось духовное сословие.

А дерево церкви, между тем, бурно росло вверх и вширь, ибо семена, посеянные Христом и Апостолами, дали обильные всходы. Но сорняки дьявольские душили молодое дерево церкви все больше, и поэтому оно развивалось неправильно. Но не все христиане Первоначальной Общины смирились со слугами дьявола. Были и такие, кто не желал подчиняться. Из последователей первейших учеников Христа выделилась группа самых верных, отвергающая все искажения и все позднейшие, утвержденные после Апостолов, установления церковных иерархов, как и самих этих иерархов. В канун сотого года от Рождества Христова собрались они на втором этаже синагоги на горе Сион. В той самой комнате над могилой царя Давида, в которой проходила тайная вечеря. И поклялись они, что не допустят искажения Учения Христова. Так возникло братство Сиона.

Но этих людей преследовали. Братьев Сиона не хотели слушать и изгоняли из церкви. Их пытались уничтожить и многих из них уничтожили. И вынуждены они были скрываться. Ибо говорили они правду и правды требовали от иерархов церковных. Вот тогда то и случился самый первый церковный раскол, и он то и был самым ужасным, потому что с тех пор вся церковь пошла по пути ошибок, по пути, нашептанному дьяволом возгордившимся священнослужителям. Начались бесконечные споры по поводу мнений о личности Христа, о его появлении в мире, об установлении догматов веры и обрядов в храмах, приведшие только к отклонениям от истины. В подтверждение своих слов, церковные правители не гнушались уничтожать древние тексты и составлять из их обрывков новые по своему разумению, бессовестно добавляя отсебятину. Увы, так было и с Евангелиями и с Ветхим Заветом.

И, конечно, чем дальше, тем истина искажалась все больше. На вселенских соборах признавалось за истину вовсе не то, что являлось ею, а только то, что навязывала сильнейшая из противостоящих друг другу церковных партий. Принцип свободы слова человеческого был забыт церковными иерархами окончательно. Несогласных теперь преследовали как еретиков, а церковные должности стали предметом купли-продажи. Так, постепенно, церковь погрязла во грехе и пришла к тому, что мы сегодня видим. Но те, не смирившиеся, из христиан первой Общины существовали все это время и существуют до сих пор.

Когда, сразу после провозглашения, на общину Сиона обрушились гонения и, подстрекаемая патриархом, разгневанная толпа напала на них, они бежали к Мертвому морю и укрылись там. Они нашли приют в общине ессеев и узнали от них многое о самом Христе. Ведь именно от ессеев пришел Иисус к Иоанну Крестителю, да и сам Креститель происходил из тех же ессеев. Ибо несла их община тайные знания со времен Моисея. Возвратившись из странствий в далекие земли, три года провел Христос среди ессеев перед началом Проповеди. Там, у ессеев, в укрытиях пещер над Мертвым морем оставил Он на хранение святые реликвии древности, обретенные Им в странствиях Его. Там же оставил Он и тайные тексты Знания. «Для верных, что придут с Сиона», — заповедовал Христос ессеям. И они передали все заповеданное общине Сиона. И с тех пор хранит сионское братство величайшие тайны мира. И узнали братья Сиона из заповеданного, что есть Свет, и что есть тьма. И узнали, кто такой дьявол и как он действует. И узнали они способы для борьбы со злом. И не боялись они теперь ненавистников своих, и перестали скрываться, ибо срок настал. И обратились они к Святой Елене, матери императора Константина, которая была в то время в Иерусалиме. И предъявили они ей некоторые из священных реликвий. И предоставила она им право именоваться христианской равноапостольной общиной на горе Сион, избирать себе настоятеля самостоятельно и не подчиняться ни земному и ни церковному властителю, а осуществлять надзор за высшими иерархами церковными и наблюдать, чтобы не попадали они под влияние Сатаны.

Так и утвердилась община Сиона на Сионской горе. Но вскоре святая Елена умерла, и высшие иерархи церкви поспешили забыть про миссию общины на Сионской горе. И тогда начали братья Сиона бороться с тьмой на путях тайных. И сделалась община Сиона тайным орденом Стражей Правды Христовой. И долгие века существовало братство на Горе, до тех пор, пока не навалились неверные на обитель и не уничтожили ее.

Закончив говорить, брат Адамус пожелал молодому рыцарю доброй ночи и отправился к палатке укладываться, а Гуго де Пейн все стоял на том же месте, словно завороженный, не в силах двинуться с места, ибо от сказанного монахом весь мир закружился теперь перед ним. В таком смятении чувств де Пейн никогда еще не был. Чтобы отогнать слабость, он поднял голову и взглянул на небо. Полуночные звезды сверкали в вышине, переливаясь алмазными и сапфировыми гранями, и Гуго показалось, что оттуда, откуда-то из звездных глубин неба, он тоже слышит какие-то звуки, какой-то шепот, а может быть, это говорило что-то внутри него самого. И он прислушался к этому шепоту. «Монах Сиона прав, Кристина не погибла. Она далеко и в опасности, но жива и ждет тебя», — сказал безумный звездный голос и затих.

Но как она может быть жива, если она сгорела в замке? А вдруг не сгорела? А вдруг она действительно каким-то чудом спаслась? Раньше Гуго даже не помышлял о такой возможности, ведь ему подтвердили несколько благородных рыцарей, что все обитатели той деревянной крепости погибли в огне, да и сам он побывал на пепелище и расспросил местных крестьян. Неужели монах прав? А, может быть, это он сам просто сходит с ума от тоски, и слова монаха ему пригрезились? Гуго не знал, что и думать. А вдруг, действительно, Кристина жива? Но, где же она может быть, в таком случае?

Вдруг, у молодого рыцаря возникла странная уверенность, что, если Кристина жива, Господь обязательно приведет его к ней. И эта мысль сама по себе очень взбодрила его. Благодаря словам монаха, огонек надежды загорелся в душе Гуго де Пейна. Он промокнул глаза краем плаща, спрятал иконку и несколько раз бодро обошел лагерь. И только, когда луна ушла к горизонту, а звезды начали бледнеть в светлеющей вышине, он разбудил своего оруженосца Джеральда, а сам лег на его место в палатке и быстро заснул.

Ему снилась Кристина. Она находилась словно за какой-то полупрозрачной занавесью, сквозь которую девушка тянула к нему руки и громко звала его. Гуго проснулся. Оруженосец Джеральд легонько толкал его, желая разбудить. Нужно было двигаться дальше. Новое утро вставало над миром.

Погода благоприятствовала походу. Небо оставалось безоблачным, и солнце постепенно просушивало влажную весеннюю почву. Шампанские рыцари благополучно миновали границу владений графского дома Блуа. Довольно быстро продвигался отряд на юго-восток. Первые несколько дней пути прошли спокойно. Без каких бы то ни было неприятностей удалось миновать земли герцогства Бургундии, вассальные французской короне.

Командир отряда Гуго де Пейн вел всадников осторожно, стараясь в точности следовать указаниям графа Шампанского. С помощью проводников заставы и замки, во избежание лишних вопросов, по возможности старательно обходили стороной. Англичанин Джеральд Хромой Джек умел отлично ориентироваться на незнакомой местности и почти всегда выбирал самый короткий путь. Молодой травник Яков, как оказалось, тоже неплохо владел навыками следопыта. По характеру растительности он мог сказать, луг перед ними или скрытая топь, далеко ли до воды, хорошее ли место для ночлега или плохое. Оба проводника умели находить стороны света по звездам, по солнцу и даже по коре деревьев. Но больше всего удивляли способности монаха. Когда оба проводника сбивались с пути, теряя тропу в лесной чаще, брат Адамус останавливался, на миг закрывал глаза и указывал верное направление своим посохом. И пока он ни разу не ошибся.

Города они обходили, а в деревни заходили лишь изредка, и то только для того, чтобы как следует накормить лошадей и пополнить припасы. В полдень шампанские рыцари делали привал и давали коням небольшой отдых, с наступлением темноты разбивали лагерь, выставляли караул и ужинали, с первыми проблесками рассвета завтракали, сворачивали лагерь и ехали дальше. Встречающиеся на пути небольшие сторожевые разъезды местных мелких властителей, видя перед собой многочисленных и хорошо вооруженных рыцарей, едущих на войну за христианскую веру в далекую Испанию, пропускали отряд без лишних пререканий, а волки и разбойники разбегались, едва лишь завидев их.

Неприятности начались возле Шалона. По дороге, в лесу, Хромой Джек, ехавший впереди всех, заметил сквозь ветви придорожного кустарника что-то подозрительное. Немедленно оруженосец спешился и решил проверить, что же там скрывается за кустами. Почки на ветках давно полопались, но листва еще только пробивалась, позволяя видеть сквозь заросли подлеска. Через мгновение обнаружилось, что в кустах лежит мертвый гнедой рыцарский конь. Он был под седлом, но без седока.