Тамплиеры: зарождение ордена. Том 1

Пролог

«Праведен Господь во всех путях Своих

и благ во всех делах Своих».

(Псалом)

Во второй половине одиннадцатого века в Европе заканчивалось время «темных веков», время невежества и безвластия, порожденное гибелью старого имперского Рима и продлившееся столетия. Предпринятая в начале девятого века, попытка Карла Великого возродить былое величие Европы завязла в распрях потомков императора. Потому к одиннадцатому столетию от былого величия династии Каролингов мало что осталось, кроме живущих в народе воспоминаний, обращенных в легенды, да развалин старых дворцов.

Королевская Франция того времени представляла собой страну, находящуюся в состоянии феодальной раздробленности и экономической разрухи. А с тех пор, когда в 1058 году король Генрих-первый Капет потерпел сокрушительное поражение при Варавилле от герцога Нормандии Вильгельма Незаконнорожденного, более известного впоследствии как Вильгельм Завоеватель, королевская власть ослабла чрезвычайно. Следующий французский король Филлипп I (1053-1108) был отлучен от церкви за его распутный образ жизни и скандальное поведение. В 1092 году он, вопреки всем церковным и мирским законам, расторг свой брак с Бертой Голландской и похитил Бертрану де Монфор, жену герцога Анжуйского. Погрязщий в своих личных проблемах, король Филлипп I в политике действовал вяло и потому, в сущности, непосредственное влияние французского короля ограничивалось только Парижской и Орлеанской областями, в то время, как со всех сторон королевский домен окружали земли влиятельных и опасных вассалов французской короны.

Сын Генриха I Капета и Анны Ярославны Киевской, французский король Филипп I не отличался ни сильной волей, ни храбростью и правил страной нерешительно, не рискуя прогневать своих сильнейших вассалов. Лишь изредка король пытался производить какие-то активные действия в своем королевстве, наиболее заметными из которых были распря с Вильгельмом Завоевателем из-за сюзеренитета над Бретанью и конфликт с графом Анжуйским из-за Бертраны де Монфор. Долгие сорок восемь лет правления Филиппа-первого не принесли почти никакой пользы Франции, если не считать земельных прибавлений к собственным владениям короля (графства Вермандуа и Гатинэ). Но именно такая политика вполне устраивала наиболее могущественных королевских подданных, ставящих свои личные интересы гораздо выше интересов короны.

Король не обладал большой армией и администрацией, и могущественные вассалы французской короны, герцоги Нормандский, Бургундский и Аквитанский, графы Фландрский и Анжуйский во многих случаях проводили полностью независимую от короля политику. Тулузский граф подчинил себе почти всех соседей на юге, сделавшись чуть ли не единовластным правителем Лангедока и большей части Прованса, а влиятельный графский дом Блуа, владевший огромными территориями, был в то время настолько богат и силен, что могуществом и великолепием своим превосходил королевскую власть. Все эти и другие, подобные им, властители французских земель, оставаясь формально вассалами короля Франции, на деле часто игнорировали свои обязанности «людей короля» и под малейшим предлогом были готовы восстать против своего государя, о чем король хорошо знал и чего опасался, боясь прогневать своих грозных поданных.

Следуя примеру графов и герцогов, малые вассалы, которых насчитывалась не одна сотня, тоже старались отстаивать свою независимость, насколько это позволялось расстоянием от крепостей крупнейших сеньоров и короля, прочностью собственных укреплений и количеством подчиненных рыцарей. Причем, два последних фактора напрямую зависели от количества золота в казне феодала. Именно поэтому все эти мелкие князьки, пользуясь своей безнаказанностью и не считаясь с законами, отбирали у своих подданных почти все, что могли, и зверски расправлялись с недовольными.

Те из притесняемых, кто не считал возможным далее терпеть феодальный гнет, в свою очередь, собирались в банды и выходили на большие дороги, где грабили и убивали тех, кто был слабее их. Беззаконие, грабеж и насилие сделались самым обычным жизненным условием того времени. Безвластие и произвол царили на землях Франции почти повсеместно. Старые, кое-как укрепленные дома феодалов, обнесенные частоколом, и с деревянной башней посередине, уже не спасали своих хозяев от разгула преступности и повсеместно сменялись мощными каменными замками, прячась за высокими стенами которых, местечковые властители могли держать себя вызывающе даже с королем.

Помимо остальных жизненных невзгод, в последние пятнадцать лет одиннадцатого столетия долгая череда эпидемий и неурожайных «тощих лет» постигла запад Европы. Сотни тысяч крестьян умирали от голода и моровых болезней, и даже многие феодалы жили почти что впроголодь. Доведенные до отчаяния люди собирались в вооруженные шайки, убивая себе подобных уже даже не из жажды наживы, а из элементарного чувства голода. Некоторые, подобно шакалам, не гнушались раскапывать могилы своих ближних и съедать мертвецов. Дороги Франции в это время таили в себе смертельную опасность для любого путешественника, отважившегося отправиться в путь без многочисленной и хорошо вооруженной охраны, но и охрана спасала далеко не всегда.

Такое положение сильно осложняло торговлю. Многие владельцы поместий, окончательно разорившись, но будучи искушенными в военном деле, предлагали свои услуги тем, кто в это тяжелое и голодное время еще был в состоянии за них заплатить. Но предложение сильно опережало спрос, и такие «странствующие рыцари», «солдаты удачи» по сути, часто воевали на собственный страх и риск, захватывая чужие земли, замки, людей и имущество. Королевская власть почти бездействовала, и только великие князья Франции оставались способными поддерживать в эти тяжелые годы на своих собственных территориях какую-то видимость порядка и законности.

Обнищавший, страдающий от напастей народ в поисках исцеления души и тела продолжал уповать на веру в Господа, и церковь пользовалась этими народными чаяниями для укрепления собственной власти. В то же время, католическая церковь не могла помочь слишком многим, и тысячи людей искали утешения в других религиозных течениях. Появилось немало странствующих монахов, проповедующих мистические учения, и, как говорили, сведущих не только в целительстве, но и в магии.

Зародившееся в глубине «темных веков» рыцарство входило в ту пору в период своего расцвета: внешняя символика и обряды посвящения постепенно приобретали все большую значимость. Но рыцарские турниры, пиры и празднества требовали огромных затрат, и лишь немногие феодалы в это скудное материальными благами время были в состоянии устраивать подобные развлечения. Да и нравы самих рыцарей еще отнюдь не отличались той изысканной утонченностью и куртуазностью, которая появилась только пару столетий позже.

Закон майората жестко устанавливал первенство старшего сына при получении наследства, и младшие мальчики в семье с малолетства готовились либо к жизни странствующего воина, либо к карьере священнослужителя. Многие младшие сыновья после смерти своих знатных отцов не получали ничего, кроме боевого коня, доспехов и оружия. Такие люди полностью зависели от воли и милости старших братьев и без их разрешения не имели права даже официально жениться. Именно в этой среде странствующих рыцарей, возмужавших младших отпрысков благородных семейств, и сложилось романтическое отношение к прекрасной даме, как постоянное стремление к идеалу возвышенному, но, увы, почти недостижимому в реальной жизни.

На деле же, среди подавляющего большинства этих воинственных, часто неграмотных и совершенно некультурных людей процветал дикий разгул. Захватывая селения они массовым образом насиловали беззащитных женщин и пили спиртное до помутнения рассудка, а покоренные города и замки, согласно обычаю, отдавались победителям на трехдневное разграбление, что тоже считалось обыденным явлением той эпохи, и ни у кого, кроме самих потерпевших, не вызывало возмущения. Времена были суровыми, и право сильного господствовало безраздельно.

Глава 1

Долгий спуск заканчивался. Заснеженные вершины и последний перевал оставались за спиной всадника. Впереди и ниже по склону сплошной полосой вставал хвойный лес, а узкая дорога терялась в нем. Все что угодно могло таиться там, под пологом вековых елей, но проезжий был готов к неожиданностям и решительно пришпорил лошадь.

Лес предгорий встретил всадника неверными тенями колышущихся на весеннем ветру ветвей, запахом хвои и прелой земли. Поначалу деревья обступали дорогу плотной стеной, но вскоре впереди показался просвет, и проезжий выехал на большую поляну, которую лесная дорога пересекала от края до края. Странная тишина повисла здесь. Тревожная тишина. Не было слышно ни птиц, ни ветра. Пегая лошадь дернула ушами, захрапела и остановилась. В прошлогодней сухой траве, чуть в стороне от дороги, проезжий заметил белеющие кости. Кому они принадлежали, зверю или человеку, он не успел разглядеть, потому что его внимание привлекло нечто иное: на другом конце поляны, впереди, там, где дорога опять исчезала в лесу, произошло какое-то движение, и из-за деревьев выехал всадник на громадном черном коне.

Крупный, широкий в плечах мужчина лет тридцати с густыми усами и черной окладистой бородой уверенно держался в высоком седле. Голову его прикрывал стальной шлем. Одет всадник был в добротную длиннополую кольчугу, перепоясанную золоченным рыцарским поясом с заткнутым за него изогнутым мавританским кинжалом, а поверх кольчуги на плечи всадника был наброшен плащ бурого цвета, и из-под плаща выглядывали ножны меча. В левой руке воин держал большой продолговатый щит с незамысловатым гербом, состоящим из широкой косой красной полосы на зеленом поле, а в правой — поднятое кверху копье.

Следом за первым всадником на поляну выехали еще трое конных, но, судя по их более скромному вооружению, все они были не более чем оруженосцами рыцаря.

— Эй, слезай с лошади! Дальше для тебя пути нет! — вместо приветствия прокричал чернобородый на иберийском наречии, и это сразу выдало, что рожден он был по другую сторону Пиренеев, в Испании.

— Кто ты такой и почему пытаешься меня задержать? — спросил проезжий на том же языке, и в голосе его не было робости.

— Я рыцарь Арчи де Веро. Я хозяин этого леса и Лесного замка и вправе задерживать всех на этой дороге, потому что это моя дорога, — раскатисто произнес рыцарь, выехавший из леса.

— Но, дороги не принадлежат никому, кроме королей, — возразил проезжий.

— Отсюда до ближайшего короля далеко, — усмехнулся де Веро, ничуть не смутившись.

И добавил:

— А в отсутствие королей я охраняю эту лесную дорогу и не допускаю проезда по ней вооруженных людей со стороны гор.

— Но здесь уже не испанские земли, и ты не имеешь права задерживать в этих краях данников короля Франции! — возмутился проезжий.

На что де Веро сказал, надменно выпятив вперед подбородок:

— Еще как имею. Ты же не станешь отрицать, что вооружен, и что на твоем лбу не написано, чей ты данник, ведь верно? Мой отец и мой дед тоже охраняли эту дорогу. В предгорьях Пиренеев всегда неспокойно, а я опоясанный христианский рыцарь и не тебе меня учить, как мне жить и кого останавливать. Ты, невежа, даже не назвал мне своего имени, хотя по всем знакам я вижу, что ты тоже, вроде бы, человек военный.

— Я подданный короля франков Филиппа Капета, мое имя Гуго де Пейн, и родом я из Шампани, — представился проезжий. Он скользнул взглядом по «хозяину леса» и добавил:

— Я не собираюсь поучать тебя. Я еду из Арагона. Два года честно служил я доблестному королю Санчо Рамиресу, к которому на помощь в войне с врагами христиан послал меня мой сюзерен, граф Шампанский. И вот теперь я возвращаюсь на родину, чтобы почтить прах моих покойных родителей. Цель моей поездки весьма мирная, а вооружен я лишь ради защиты. Так что, сделай милость, дай мне спокойно проехать.

— Ты складно рассказываешь. Но почему я должен верить тебе? Давай подорожную. А если у тебя ее нет, то ты спокойно проедешь по этой дороге только в двух случаях. Либо, заплатив пошлину за проезд через эти лесные угодья, либо через мой труп, — пробасил де Веро.

— У меня нет подорожной. Покидая Арагон, я не запасся ею, полагая, что поеду на родину по христианским землям, где братья во Христе встретят меня как друга. Не думал я, что такие как ты промышляют на лесных дорогах наподобие гнусных разбойников.

— Я не разбойник. Я пограничный страж. И не советую меня оскорблять, — возвысил голос испанец.

— Если ты и вправду страж границы, у тебя должен иметься указ с королевской печатью. Так предъяви же его, и я подчинюсь, в том случае, если требования твои законны, — сказал де Пейн.

Испанец побагровел и, почти рыча от злости, прокричал:

— Строишь из себя умника? Лучше не шути со мной! Предупреждаю: заплати пошлину и проезжай или мой меч и мое копье станут тебе последним указом.

— И какова же плата? — тихо спросил де Пейн.

— Одна из твоих лошадей, –– недобро усмехнувшись, рявкнул испанец.

— Но это бесчестная плата. Ты же видишь, что у меня и так всего одна лошадь, и я не могу отказаться от нее в начале дальней дороги.

— Ты назвал пошлину за проезд через границу бесчестной платой. Или, быть может, я ослышался? — с вызовом в голосе произнес Арчи де Веро.

— Ты понял верно мои слова, — без эмоций сказал проезжий.

— Ах, вот как! Только что ты оскорбил меня на глазах у моих оруженосцев, посчитав бесчестным, и я, как и подобает христианскому рыцарю, вызываю тебя на бой! — прокричал чернобородый.

— Но я не хочу ссориться с тобой, я такой же христианский рыцарь, как и ты, но я считаю, что не гоже добрым христианам драться друг с другом, — все еще не повышая голоса, произнес де Пейн.

— А я думаю по-иному. И, если ты действительно рыцарь, то я предлагаю тебе биться на копьях, а не хочешь биться, –– тогда слезай с лошади и отдай мне меч! — громовым басом прогудел испанец.

— Я не смогу биться с тобой на копьях, потому что у меня нет ни копья, ни щита. Последнее свое копье я недавно сломал в бою с маврами по ту сторону гор. Там же мне разбили и щит, — оставаясь спокойным, произнес француз.

— Раз у тебя нет ни копья, ни щита, то предлагаю тебе сдаться без боя и отдать мне, как сильнейшему, свою лошадь, упряжь и вооружение, в противном случае, я заполучу все это ценой твоей жизни! — прокричал Арчи, все более распаляясь и уже опуская свое копье в боевое положение.

— Может, ты уберешь щит и копье, и мы сразимся на мечах в честном бою? Или прикажи своим людям дать и мне копье и щит, — предложил Гуго де Пейн, глядя прямо в злые, налитые кровью глаза де Веро.

— Еще чего! Если испугался моего копья, тогда сдавайся! — взревел испанец.

— Ты дерзок непомерно, но не в правилах рыцарской чести нападать, имея заранее преимущество, и ты нарушаешь обычай. Подумай, какая дурная слава пойдет о тебе! — все также внешне спокойно произнес шампанский рыцарь, и лишь бешенный блеск его карих глаз выдавал сильное внутреннее волнение.

— Но, кажется, здесь нет свидетелей, кроме моих верных людей, и ничто не мешает мне пощекотать тебя острым железом, если ты, сейчас же, не заплатишь пошлину, либо не повернешь назад! — ухмыльнулся Арчи, поднимая щит и явно намереваясь атаковать.

Разительная перемена в один миг произошла с шампанцем. Лицо его побледнело. Он выпрямился в седле, а правая рука его легла на рукоять меча. Ясно и громко он произнес:

— Ты поступаешь как гнусный лесной разбойник, а не как честный христианин! Но знай, дерзкий человек, что я не отступаю до тех пор, пока число врагов троекратно не превосходит мои силы, но и тогда я пытаюсь сделать все возможное для победы. Ибо настоящий рыцарь не тот, кто похваляется своей силой и доблестью, а лишь тот, кто несет в мир Божию справедливость и отстаивает правое дело ценой своей жизни.

— Что ж, сейчас мы увидим насколько ты тянешь на настоящего рыцаря, недоносок! Защищайся! — прокричал Арчи, и, ударив шпорами, решительно направил своего тяжелого боевого коня наперерез поджарой кобыле де Пейна.

Но пегая лошадь последнего, хоть и выглядела гораздо слабее и меньше огромного скакуна испанца, прошла трудный боевой путь в испанских горах. Резвая и выносливая кобыла оказалась проворнее коня и, повинуясь своему седоку, выручила его, легко отпрыгнув в сторону в самый последний момент. И как раз вовремя для того, чтобы де Пейн смог, приподнявшись на стременах, нанести встречный удар кончиком меча точно по шлему атакующего, в тот самый миг, когда копье последнего прошло всего в паре дюймов от шлема француза.

От удара мечом голова испанца загудела под стальным шишаком, как медный колокол, и, оглушенный, он всплеснул руками, выпустил поводья и, уронив копье, слетел в траву со своего боевого коня. Гуго де Пейн тут же спешился, убрал меч в ножны и, наклонившись к упавшему, подал руку, желая помочь поверженному наземь противнику подняться на ноги. Но Арчи де Веро уже пришел в себя и с такой неожиданной силой потянул де Пейна за руку вниз, что тот упал на испанца, и вместе они покатились по земле, сцепившись, и схватив друг друга за горло.

Свободной рукой Арчи де Веро выхватил свой большой изогнутый кинжал и пару раз ткнул им француза в бок, но места для размаха не было, и двойная кольчуга из черненой стали, захваченная де Пейном на войне с маврами, не пропустила лезвие. Тем временем, шампанский рыцарь ударил противника по лицу кулаком, освободился от хватки и вскочил на ноги. Одновременно то же самое, не обращая внимания на разбитый нос, сделал и его противник.

Теперь они стояли друг против друга как два разъяренных льва, отстаивающих каждый свою территорию. В руках у обоих противников сверкали смертоносные стальные клинки. Арчи отпрыгнул назад и, ловко заткнув за пояс кривой мавританский кинжал, выхватил из ножен широкий нормандский меч, левой рукой прикрываясь своим большим щитом, который он уже успел подобрать с земли после падения с лошади. Гуго де Пейн в правой руке сжимал узкий, но более длинный, чем у противника прямой обоюдоострый испанский меч, а в левой мизерикордию, рыцарский кинжал с тонким, но очень прочным лезвием.

— Последний раз предлагаю прекратить эту бессмысленную драку, — сказал Гуго.

— Не дождешься! — прорычал его противник и перешел в наступление.

Прикрываясь щитом, он принялся с таким остервенением рубить своим тяжелым мечом воздух, что все вокруг них загудело, и, как показалось де Пейну, даже поднялся ветер. Нечего было и думать парировать столь мощные удары. Гуго всякий раз приходилось с трудом уворачиваться и отпрыгивать в сторону.

Только теперь француз понял, насколько его противник силен и опасен. Де Веро был и заметно плотнее, и шире в плечах, и выше шампанца почти на целую голову. Такого одолеть очень непросто. Рубить мечом в ответ смысла не имело: у Арчи де Веро был надежный щит, и рубящие удары означали бы для Гуго лишь пустую потерю сил на разбивание этого прочного, окованного железом, препятствия. Единственное, на что можно было надеяться шампанцу, так это на точный укол мечом или кинжалом в лицо или горло, поскольку все остальное тело противника было надежно укрыто сталью.

Они дрались уже долго. Рыцари обливались потом под своими кольчугами и тяжело дышали, но оба еще были достаточно проворны, и никто пока не получил ни серьезных ран, ни увечий. Но Арчи уставал чуть быстрее: наверное, сказывалась тяжесть щита и, быть может то, что в пылу схватки испанец, в отличие от франка, не подумал снять с себя длинный плащ, который теперь только мешал ему драться.

Движения противника чуть-чуть замедлились, когда вдруг, изловчившись, Гуго де Пейн удачно, ловким приемом, подставил меч под очередной удар, проворно поднырнул под правую руку испанца и левой рукой воткнул свой длинный кинжал тому в горло под самый подбородок так стремительно, что Арчи де Веро не успел отбить быстрый клинок своим тяжелым щитом. Испанец издал громкий хлюпающий звук, серые глаза его широко раскрылись от боли и изумления, а изо рта хлынул алый поток. Не в силах более сражаться, он уронил меч, зашатался, откинул свой большой тяжелый щит и упал на траву, руками пытаясь остановить кровь из ужасной раны на шее. Но кровь продолжала хлестать, проходя сквозь пальцы и стекая на землю.

Через несколько страшных минут, в течение которых лесной рыцарь безуспешно боролся со смертью, все было кончено. Де Веро забился в агонии и скончался. Трое его людей в поединок не вмешивались, не были они, все же, настоящими бандитами и соблюдали обычаи чести. Не встревали в бой рыцарей без приказа. Они давно спешились и теперь молча стояли над своим хозяином, неподвижно лежащим вниз лицом в окровавленной траве. Никто из них даже не пытался напасть на де Пейна. Оруженосцы убитого были подавлены и растеряны, по всей видимости, не ожидали они такого исхода дела. Скорее всего, погибший неизменно выходил победителем из подобных стычек. Да и в этом случае, все обстоятельства, казалось бы, предвещали легкую победу над проезжим одиноким всадником.

— Господи, прости меня, если можешь, за эту смерть, ты знаешь, что я не желал ее, но иного выбора ты мне не оставил. Прости, что я убил брата своего во Христе! — молился де Пейн перед крестовиной своего, воткнутого в землю, меча, стоя на коленях над мертвым телом.

Затем француз взял оружие убитого, поймал его коня, бродившего чуть поодаль, и начал привязывать уздечку к своему седлу. Гуго де Пейн уже пару лет ездил и воевал на кобыле по кличке Босеан. Это была молодая, но уже крепкая, выносливая и хорошо обученная лошадь, послушная своему хозяину, хотя чистота ее породы оставляла желать лучшего, а непритязательная пегая расцветка не давала возможности ее владельцу, проезжая, обращать на себя внимание знатных особ. Поэтому, осмотрев добычу, де Пейн остался доволен: прекрасно обученный рыцарский конь черной масти представлял собой крупное, хорошо ухоженное животное чистых иберийских кровей в расцвете сил и стоил один целого состояния. Еще совсем недавно о таком коне Гуго, будучи весьма небогатым, мог только мечтать.

— Справедливый сеньор, сделайте милость, оставьте хотя бы этого коня, ради пропитания вдовы и пятерых детей покойного, — неожиданно взмолился седеющий оруженосец, старший из людей погибшего рыцаря.

— А я думал, что ваш хозяин богач, раз он назвался владельцем Лесного замка, –– сказал француз.

— Этот «замок», на самом деле, всего лишь ветхая хижина, в которую мы все перебрались после бегства из Испании, когда проклятые мавры отобрали наше имущество и изгнали нас с наших земель, — поведал ветеран.

— И многих путников порешил ваш патрон на этой дороге? — спросил рыцарь.

— Это был его единственный заработок, но он всегда вызывал противников на бой и сражался с ними один на один, как честный рыцарь, –– проговорил оруженосец.

— Как сегодня, например? Своими манерами он показался мне, скорее, разбойником. Где это видано, нападать с копьем и щитом, когда у противника имеется только меч? –– произнес француз.

— Простите его, сеньор. Он уже заплатил жизнью за свою ошибку, –– сказал пожилой оруженосец, опустив глаза.

— И то верно. Что ж, я не возьму ни его коня, ни меч, ни доспехи. В память об этом поединке я оставлю себе только щит и копье, и надеюсь, чтобы везти трофеи вы дадите мне хоть какую-нибудь лошаденку? Мне предстоит долгий путь, и запасная лошадка будет весьма кстати, –– сказал Гуго, легко отказываясь от лучшей доли законной добычи, ибо алчность и мелочность всегда были противны этому человеку, и уж, тем более, ему не хотелось наживаться на несчастье сирот.

Оруженосцы убитого молча подвели де Пейну одну из своих лошадей, такую же пегую и некрасивую, как и собственная кобыла Гуго, хотя вовсе не такую высокую, и привязали к ее седлу копье и щит поверженного лесного рыцаря.

— Передайте вдове мои соболезнования. Господь свидетель, я не желал этого убийства, но, если бы я не проткнул ему горло, сейчас сам лежал бы вместо него, — сказал победитель оруженосцам покойного.

И с этими словами он отпустил черного коня и бросил захваченный в бою меч рядом с телом убитого.

Глава 2

Привязав к своему седлу уздечку неожиданно обретенной в бою запасной лошади, Гуго де Пейн тронулся в путь. Вскоре он углубился в лесную чащу. На душе его было тяжко. В который уже раз он размышлял о том, что профессия воина сродни профессии мясника. Так же хорошо нужно обращаться с острым инструментом и уметь пускать кровь. Только, в отличие от мясника, воин имеет дело с кровью человеческой. И жизни он отнимает тоже людские. Какое он имеет право отнимать жизнь у других? Говорят, что сила и удача даются богом, но значит ли это, что удачливый и сильнейший всегда поступает справедливо, побеждая других, более слабых и менее удачливых? А, может, наоборот, силу и везение дает дьявол, ввергая человека в искушение, заставляя служить себе?

Но Гуго не видел в своем поступке ничего дьявольского. Скольких путников погубил тот рыцарь, убитый им сегодня на лесной поляне? А не одолей он его, лежать бы ему самому там, а скольких бы добрых христиан лесной убийца еще заколол своим длинным копьем? Так кто же действовал по наущению дьявола? Да, остались сиротами дети, безутешна вдова, но разве лучше было бы, если бы убийства на лесной дороге продолжались? Разве у тех, кого убивал Арчи де Веро не оставались дома матери, вдовы и дети?

Конечно, был и иной выбор. Можно было, наверное, развернуть лошадь и поискать другую дорогу в нужном направлении, но Гуго де Пейн не был уверен, что в этом случае де Веро не напал бы на него со спины. Да и разве имеет право христианский рыцарь на трусливое отступление? Разве мог он бежать от опасности? Нет, наверное, это сам Господь привел его, де Пейна, на эту поляну. Привел, чтобы восторжествовала справедливость…

Рассуждая так, Гуго немного успокоился. Теперь он не чувствовал за собой вины. Просто было тягостно и противно, и стыдно. Стыдно за этого Арчи де Веро, за этого бессовестного человека, убивавшего себе подобных на лесной дороге во имя пропитания своей семьи. Чем же он тогда отличался от кровожадного зверя, поедающего своих сородичей ради прокорма? Или некоторые люди от зверей отличаются только внешне? Что ж, может оно и так. Во всяком случае, жизнь самого де Пейна говорила об этом многими примерами. Повсюду видел он торжество права силы и мести, глупые кровопролитные ссоры, страшные казни. Где же она, христианская добродетель? Где они, добрые люди? Почему их так мало вокруг? Почему на белом свете так много жестокости и крови? Неужели все это угодно богу? Но чем же тогда бог отличается от дьявола? Гуго де Пейн часто и много размышлял над этими вопросами, но ответов не находил никогда.

Вскоре шампанский рыцарь получил новую почву для продолжения своих размышлений. Через два дня пути, проезжая по землям Лангедока, де Пейн остановился на постоялом дворе в окрестностях небольшого городка Альби. Внезапно в трактир, где он обедал, вошел оборванный нищий старик, опирающийся на сучковатую палку.

— Подайте ради Христа и спасения души! — просил он милостыню, протягивая тощую, костлявую руку.

Но люди, сидящие в трактире, двое проезжих купцов со своей наемной охраной, состоящей из дюжины провансальских вояк, не спешили подавать просящему, делая вид, что вовсе не замечают его. Гуго пожалел старика. Он отдал ему несколько мелких серебряных монет и сверх того попросил трактирщика накормить нищего.

Старик не отказался, он уселся подле де Пейна на грубо сколоченную деревянную лавку и внимательно смотрел на молодого рыцаря, но съел нищий совсем немного. К мясу и вину он не притронулся, хотя и казался на вид очень голодным. Старик съел только две небольших лепешки, запив их простой водой, а еще три таких же взял про запас, завернув их в грязную тряпицу.

— Откуда вы, отец? И как дошли до жизни такой? — спросил Гуго.

— Я из павликиан, добрый юноша, но в этих краях нас охотнее называют катарами. Я родился здесь, но происхожу из последователей святого Павла, Апостола Иисуса Христа. Мои предки пришли с востока, из Болгарии. Двести лет назад проклятые греки вместе с их нечестивым патриархом прогнали нас из наших родных мест. И вот, давно уже ходят братья наши по землям Лангедока, наставляя людей на путь истинный, на путь спасения души, –– поведал старец.

— А разве церковь не делает то же самое? –– спросил молодой рыцарь.

— Церковь погрязла во грехе. И попали служители ее под власть дьявольскую. И забыли служители ее то, к чему предназначены были. И не учат они людей Спасению, а лишь набивают закрома свои, отбирая у бедных добро последнее, –– сказал старик.

Старый павликианин говорил тихо, но твердо, с такой великой убежденностью, что от слов его по спине Гуго де Пейна даже побежали мурашки:

— Запомни, юноша, есть бог, и есть дьявол. Есть свет, и есть тьма. И изначально дух человеческий чист, как свет солнечный. Ибо каждая душа есть частица бога. И раньше мир весь состоял из света, и населяли его ангелы бестелесные. Но потом дьявол выстроил свой мир. И ты видишь результаты трудов дьявола вокруг себя. Ибо весь этот грубый мир выстроен дьяволом с единственной целью: заключить души людские в тюрьму плоти, чтобы мучить их соблазнами и искушениями. Посему вся материя греховна. Ибо вся материя исходит от дьявола. А все дьявольское есть тьма, и эта тьма всюду.

— Так значит, по-вашему, мы живем в мире дьявола? –– спросил Гуго.

— Конечно, –– подтвердил старец.

— Но в Священном Писании сказано, что мир создал бог, –– сказал рыцарь.

— Бог создал истинный мир, но не этот. А этот — лишь отражение мира настоящего. Грубое отражение, искаженное дьяволом. И даже священные писания здесь искажены. Посмотри, сколько вокруг несправедливости и боли. Разве может быть такое сотворено богом? –– произнес старик.

— Так что же, по-вашему, отец, получается, что все мы живем в аду? –– спросил рыцарь.

— Да, добрый юноша, говорю тебе истинно, этот мир и есть преддверие ада. Но те, кто грешит, кто поддается соблазнам дьявольским, после смерти опустятся еще ниже, в самое пекло. И только души праведников смогут вырваться и подняться к Богу. Ибо Иисус Христос, Спаситель наш и Утешитель, научил людей, как спасаться от дьявола, –– поведал катар.

Гуго де Пейн осмыслил слова старика, затем спросил:

— Но, если весь этот мир так уж плох, зачем же тогда жить? Не лучше ли сразу покончить с собой?

— Не все так просто. Дьявол только того и ждет. Зверь зла ждет, чтобы человек сдался. Он питается слабостью человеческой. Питается душами слабых, всех тех, кто отступил перед ним. И потому перед ним нельзя отступать. Нужно бороться и принимать все мучения до конца. Преодолевая соблазны дьявольские, нужно закалять свою душу, делать душу чистой и сильной. Такой, чтобы после смерти тела смогла она пробиться через все сети бесовские и спастись, возвратясь к Господу. И смысл жизни человеческой в преодолении дьявола, в спасении своей души, и в том, чтобы помогать спасаться другим людям. А чтобы спасти свою душу нужно все время смирять гордыню и умерщвлять плоть. Поэтому следует жить как можно беднее, а работать так тяжело, как только позволяют силы. Ибо сказал Апостол Павел: «Кто не работает, да не ест!» Вот и мне пора возвращаться к работе. Ибо проповедую я от рассвета и до заката. Хожу пешком от селения к селению в любую погоду и рассказываю людям правду Божию, пока силы не оставляют меня, и тогда я засыпаю под каким-нибудь кустом. Добрые люди подают мне на пропитание. Так и живу. И другого мне не надо, ибо везде в этом мире властвует дьявол. А ты, юноша, запомни мои слова и подумай о них, –– произнес старик.

Он поднялся со скамьи, оперся на свою клюку, взял узелок с едой и заковылял прочь из трактира. Он был неприятен на вид: грязен, космат и оборван, его руки покрывали язвы, а желтоватые глаза гноились. Да и пахло от него скверно. Но какая же внутренняя сила была в этом человеке! И слова старого катара хорошо запомнились де Пейну, задели какую-то потаенную струнку, нашли отклик в глубинах души шампанского рыцаря.

Он ехал из Лангедока дальше на север. Миновав владения графа Тулузы, рыцарь Гуго де Пейн въехал в герцогство Аквитанское, двигаясь по направлению к Сиенским горам, за которыми лежали земли его родной Шампани. Объезжая горы с запада, он снова размышлял по дороге. В сознании рыцаря то и дело всплывали слова старого павликианина. Свет и тьма… Он уже много раз слышал эти слова раньше. И не только церковные пастыри произносили их. Язычники тоже делили мир на свет и на тьму, на доброе и на злое. И вот теперь этот оборванный катар со своим учением…

«Но что же тогда получается? — думал Гуго, — если дьявол тоже способен построить целый мир, то, значит, он ни в чем не уступает самому Господу Богу? Выходит, что бога два: одного зовут Господь, а имя второго Сатана или Дьявол. Один представляет добро, а другой — зло. Но вряд ли. Скорее всего, старик ошибается. Нет, не создан этот мир дьяволом, а создан богом. Не может все окружающее исходить от дьявола, ибо мир все же прекрасен. Красивы деревья, трава, цветы, небо, вода. А разве способно зло порождать красоту? И дьявол, хоть и творит произвол повсюду, все же, слабее Бога. Не случайно же священники святой церкви говорят, что Сатана всего лишь падший ангел. Значит, зло намного слабее, и добро, в конце концов, восторжествует. Но вот только, где же свидетельства этому, если повсюду господствует именно зло? Может быть, старик не так уж и не прав, и мир действительно давно попал под власть Сатаны?»

Был Великий Пост. Благовещение уже прошло, а Пасха еще не наступила. Весеннее утро 1094 года выдалось в Шампани сырым и холодным. С затянутого облаками неба время от времени накрапывал мелкий дождь. Резкий северный ветер налетал порывами и трепал зеленый плащ всадника. После долгой зимы земля уже оттаяла, снег сошел, и высокая пегая лошадь шла неровно, то и дело проваливаясь копытами в наполненные жидкой грязью рытвины старой дороги. Гуго де Пейн въезжал на родную землю медленно. За ним на привязи плелась усталая запасная лошадка такой же масти, как и первая, с притороченным к седлу большим продолговатым щитом, длинным копьем и еще какой-то поклажей.

Сразу было видно, что всадник — человек военный и в пути давно. Он ехал один. Кроме запасной лошади, никто не сопровождал его. И это обстоятельство само по себе наводило на мысль, что человек этот бесстрашного нрава и, должно быть, умелый боец, раз он пустился один в дальний путь в такое неспокойное время, когда грабежи на дорогах стали обычным делом, а любой куст мог таить засаду.

Всадник отнюдь не выглядел могучим великаном, он не казался слишком широким в плечах, да и роста был, скорее, среднего, но, по-видимому, отличался завидной выносливостью и неприхотливостью. Черненый металл кольчуги, шлем и длинный меч в ножнах, похоже, нисколько не тяготили его.

На первый взгляд костюм всадника, его оружие и лошадиная упряжь были весьма просты и не слишком дороги. Ни один предмет снаряжения не блистал ни серебром, ни золотом, ни самоцветами, и люди, не искушенные в военном деле, крестьянин, ремесленник или монах, запросто могли принять этого всадника за простого дружинника. Но внимательные глаза сразу заметили бы на латных сапогах воина рыцарские шпоры, забрызганные дорожной грязью и оттого не блещущие желтым металлом, а на талии, под распахнутым плащом, поверх кольчуги –– потертый широкий пояс, обтрепанный и полинялый, но с сохранившейся еще местами узорчатой вышивкой из золотых нитей. Для человека сведущего эти два знака неопровержимо свидетельствовали, что проезжий не только благородного происхождения, а посвящен в рыцарство. Просто этот рыцарь был скорее беден, нежели богат.

По обеим сторонам раскисшей дороги простирались, упираясь у горизонта в темные полосы леса, пустые, брошенные поля, заросшие уже кое-где кустарником. Усталый и промокший всадник вспомнил, как когда-то, еще и не так давно, здесь, в этих плодородных угодьях Шампани, золотились хлебные колосья и зрели тяжелые гроздья винограда. Сердце его сжалось от нахлынувшей тоски по прежним временам, по временам детства и юности, а на душе у него сделалось мрачно и тягостно.

Несколько лет назад вдоль этой дороги, по которой проезжал рыцарь, возвращаясь домой, был цветущий край, работали люди, двигались в обе стороны много пеших и конных. Теперь же и дорога, и местность вокруг нее опустели. На пути, ведущем в родной замок, он не встретил ни повозок, ни верховых. Деревеньки с ветхими домишками, разбросанные вдоль этой дороги, были сильно запущены и почти безлюдны. Везде: в сыром воздухе, в безрадостном пейзаже, в хмурых лицах немногих, бредущих по грязной дороге, крестьян чувствовалось какое-то уныние, и, несмотря на то, что отсутствовал всадник всего неполных семь лет, ему казалось, что прошла целая вечность: настолько разительны были перемены в родном краю. Последние несколько лет во Франции выдались неурожайными, к тому же, ужасная коса чумы прошлась по стране. Эти страшные «тощие годы» довели крестьян до лютого голода, а держателей феодов до существования почти нищенского.

Хмурое утро уже начало переходить в тусклый пасмурный день, когда всадник, наконец, увидел впереди единственную башню замка Пейн. В небольшом селеньице, расположенном чуть в стороне от дороги, ведущей к замку, казалось, не было никого. До едущего не доносилось никаких звуков, свидетельствующих о близости человеческого жилья. Не слышал он ни голосов людей, ни мычания скотины, ни лая собак. На месте, где раньше стояла харчевня с маленьким постоялым двором, оказалось пепелище, да и от старой винодельни остались только несколько обгорелых бревен. Создавалось впечатление, что жители давно покинули свою деревеньку.

Вдруг, чуть впереди, из-за ветхой скособочившейся хозяйственной постройки показалась какая-то старая женщина в серых шерстяных лохмотьях. Уныло сгорбив спину, молча шла она под дождем по направлению к обветшалым домам. Всадник догнал ее и окликнул:

— Мамаша, что случилось, почему у вас тут такая разруха?

Старуха обернулась, остановилась в замешательстве и внимательно посмотрела на всадника, неожиданно появившегося перед ней. В одетом по-военному темноволосом молодом человеке с небольшой бородкой, восседающем на высокой пегой кобыле, она с трудом узнала сына покойного хозяина поместья Пейн, — Гуго, много лет назад уехавшего из дома по воле отца, отправившего единственного наследника на службу к своему сюзерену графу Шампанскому.

— Простите, монсеньер, что я, старая, сразу с вами не поздоровалась. Я помню вас ребенком, а теперь вы так возмужали, что трудно и узнать, — пожилая женщина еще раз смерила де Пейна взглядом, быстро скользнув выцветшими от возраста, но все еще очень внимательными голубыми глазами от простого стального шлема, прикрывающего голову воина, до его забрызганных грязью латных сапог с золотыми рыцарскими шпорами. И продолжила:

— После вашего отъезда Господь обрушил на нас много несчастий. Из-за неурожайных лет мы здесь все время голодали. Сначала умер ваш батюшка. Потом, два года назад, пришел страшный мор. Многих мы схоронили после него. И ваша матушка тоже скончалась. А в прошлом году появились разбойники. Они взяли замок, перебили дворовых людей ваших родителей, из тех, кто после смерти хозяев еще оставался здесь, разрушили Пейн и разграбили всю округу, забрали весь скудный урожай, сожгли окрестные виноградники, а нас, бедных крестьян, обложили тяжелой данью. Много семей умерло. Некоторые погибли от голода, другие — от болезней, третьи — от холодной зимы, а кто-то — от рук разбойников.

Глава 3

Только теперь Гуго обратил внимание, что и с его родовым замком что-то не так. Вглядевшись, сквозь пелену дождя он заметил, что бревна частокола на невысоком холмике почернели после пожара, а наверху, вместо кровли родительского дома торчали обугленные остовы стропил. И только потемневший от копоти, но не тронутый пламенем каменный донжон по-прежнему гордо возвышался над пепелищем.

Сердце Гуго сжалось от горя. Хотя он и был уже извещен, — полгода назад в Испании ему передал горестную весть один из французских рыцарей, славный молодой человек, прибывший из родных краев на службу в Арагон. Рыцарь рассказал, что родители де Пейна умерли, и замок теперь совсем заброшен. Это известие и было причиной, по которой Гуго де Пейн оставил службу арагонскому королю и пустился в долгий и опасный путь домой. Разные мысли о родном поместье приходили в голову де Пейну по дороге, но все равно Гуго не ожидал увидеть такую разруху в конце пути.

— Сколько человек осталось в деревне? — спросил он женщину.

— Остались всего пять дворов из двадцати: мы с Аделией, семейство Норгов, шесть человек из рода Готье, трое Крайонов и старый Лустиньян, — ответила она.

— А сколько людей у Норгов? — задал вопрос Гуго.

Он вспомнил, что старый Норг — это деревенский кузнец, к тому же здешний староста, и семья у него самая большая в Пейне.

— Их в доме всего четверо теперь, — ответила женщина, — старик пережил почти всех своих детей. Сейчас с ним только младший сын Эндрю и дочка Стефания. Остальных Господь забрал и жену старика тоже. Еще у них живет прислуга, какая-то пришлая девка Аглая.

— А есть ли припасы? — поинтересовался рыцарь.

— Прошлым летом собрали мы небольшой урожай овощей, да и зерна немного. А еще гусей разводим. Этим и питались всю зиму, питаемся и сейчас. Больше ничего у нас нет.

Дождь неожиданно кончился, и небо чуть прояснилось, сквозь серые клочья облаков блеснуло солнце, осветив местность яркими золотыми лучами. И при этом весеннем освещении Гуго де Пейну, вдруг, что-то показалось знакомым в облике оборванной крестьянки, стоящей перед ним. Рыцарь проворно соскочил с лошади и внимательно посмотрел на пожилую женщину в грязных лохмотьях. Он узнал ее. В прежние времена Симона служила экономкой у его матушки. Но, подумать только, что делают с людьми нужда и время! А ведь, кажется, не так давно она была опрятной моложавой женщиной, бодрой и всегда при деле, помогала матери Гуго вести хозяйство...

Гуго де Пейн знал, что Симона происходила не из этих краев. Родилась она в Англии. Не казалась Симона и обычной крестьянкой, потому что умела читать и писать, а черты ее лица были тонкими и правильными. По замку ходили слухи, что она дочь какого-то саксонского эрла, всю семью которого вырезали враги. Но отец, как только слышал подобные разговоры, сразу весь делался красным и кричал «молчать!» так громко, что, казалось, все стены замка дрожали. В разговорах слуг маленький Гуго слышал, будто бы отец привез эту женщину в Пейн в качестве военной добычи и сначала использовал ее как наложницу, а потом, когда ее красота угасла, назначил прислугой в замок. Правда ли это, или нет, Гуго не знал до сих пор. Хотя в пользу первого косвенно свидетельствовало некоторое сходство ее единственной дочери Аделии с покойным родителем Гуго де Пейна. Сама Симона никогда ни на что не жаловалась и не говорила с Гуго о своем положении, а если он изредка и спрашивал, всегда уклончиво отвечала, что судьбы человеческие в руках Господних.

Когда Гуго был совсем еще маленьким, Симону назначили ему нянькой, и она часто рассказывала малышу об Англии, о стране за морем, о большом, гораздо больше Пейна, замке в котором она когда-то жила. Еще на всю жизнь Гуго запомнил ее удивительные сказки о короле Артуре, о волшебнике Мерлине и благородных рыцарях Круглого стола.

— Боже! Симона, как я рад тебя снова видеть! Как же я сразу тебя не узнал! — воскликнул молодой человек и заключил пожилую женщину в объятия.

— Я сильно постарела, Гуго, –– тихо произнесла крестьянка.

— Ну что ты! Просто прошло столько лет! И бедный наш Пейн окончательно пришел в упадок, но я постараюсь что-нибудь предпринять. А сейчас я назначаю тебя, Симона, своей экономкой. Вот тебе деньги, — сказал рыцарь.

Гуго отвязал от пояса и передал Симоне небольшой мешочек с серебряными монетами.

Потом дал указания:

— Завтра же пошли сына кузнеца в город за припасами. И купи себе и Аделии новое платье. А теперь скажи старине Норгу, что я вернулся, пусть он придет и позаботится о моих лошадках. Я буду в замке. Надеюсь, там меня не поджидают разбойники?

— Нет, сударь, замок сейчас совсем пуст. Можете ехать спокойно. Хоть иногда разбойники и останавливаются в башне, но долго находиться здесь они не рискуют. Люди графа Шампанского давно уже разыскивают их, а до столицы графства, сами знаете, отсюда недалеко. Говорят, что разбойники прячутся в непроходимых чащах Восточного бора, где их найти почти невозможно, — сказала Симона.

— А разве в замке нет стражи? Неужели новый граф Шампанский так плохо охраняет свои земли? — спросил Гуго.

— После кончины вашей матушки, в башне несколько месяцев жили трое солдат и прево, но их зарезали совсем недавно, перед Рождеством, а новых граф еще не прислал. Поэтому башня сейчас пуста, — поведала пожилая женщина.

— А ты, случайно, не знаешь, кто они, эти дерзкие разбойники? — спросил рыцарь.

— Говорят, что их вожак младший сын барона де Бовуар. Говорят, братья не ладили, а когда умер их отец, старший брат не дал младшему ни крохи от наследства и прогнал вон из своего замка. Молодец остался без средств, а времена сейчас тяжелые. Вот он и взялся за мщение брату и разбой, — проговорила Симона.

— Ну, уж, Симона, не думаю я, что бедность для молодого рыцаря может послужить поводом к разбою. Честный рыцарь, даже будучи бедным, всегда имеет возможность поступить на военную службу или стать священником, или, скажем, сделаться странствующим рыцарем или трубадуром. Да мало ли путей открыто перед отпрыском такого знатного рода, как семейство Бовуар? Нет, скорее всего, этот баронский сынок просто самый обычный негодяй, — сказал Гуго.

— Наверное, так оно и есть, монсеньер. Сейчас я велю Аделии убрать верхнюю комнату в башне, больше, боюсь, вам негде будет разместиться, — сказала Симона.

— Отлично, Симона. В башне я и остановлюсь. Но не называй меня монсеньером. Какой уж из меня монсеньер? — с деланной улыбкой сказал Гуго де Пейн пожилой женщине.

Хотя на душе у него, после рассказа Симоны о разбойниках, исчезли все остатки спокойствия. Как любой человек хорошо знакомый с военным делом, Гуго вполне сознавал всю опасность внезапного появления превосходящих сил неприятеля. Но, будучи рыцарем, считал недостойным этого звания как-либо выказывать внешне свой страх.

— Не забывай, что ты теперь моя экономка! — бросил напоследок де Пейн Симоне.

Он привычным легким движением запрыгнул в седло и поскакал к замку.

— Не беспокойтесь, сударь. Все ваши повеления я исполню! — прокричала Симона вслед всаднику и улыбнулась беззубым ртом.

Было заметно, что пожилая женщина очень рада приезду нового молодого хозяина поместья и весьма довольна своим назначением.

Маленький замок Пейн являлся одним из тех многочисленных опорных пунктов, которые в одиннадцатом веке во множестве возводились власть имущими Западной Европы для поддержания порядка. В ту пору большинство подобных сооружений строились по старинке на земляной насыпи и огораживались деревянным частоколом с рвом перед ним, да и сами башни таких укреплений часто еще оставались деревянными. Поэтому отец Гуго де Пейна очень гордился своими каменными постройками: пусть и не слишком толстой, но достаточно высокой и массивной аркой ворот с караульной площадкой наверху, единственной башней замка и новыми палатами, возведенными из гладко обтесанных известковых глыб, взятых с развалин какой-то древней римской постройки. А еще отец мечтал построить вокруг замка каменную стену вместо старой деревянной, но так и не построил.

Теперь же взору де Пейна-младшего предстали одни лишь безрадостные руины отцовского гнезда. Стены крепости, сделанные больше века назад из сосновых стволов, обмазанных смолой и глиной, сильно обгорели и частично обвалились, а в уцелевшей их части зияли пробитые топорами бреши — крестьяне постепенно растаскивали не пострадавшее от огня дерево. Обуглившиеся доски разбитого подъемного моста, словно черные непогребенные кости, торчали из засыпанного почти до самого верха неглубокого рва. Проточную воду, которая поступала в этот ров из маленького, впадающего в Сену, ручья, по-видимому, отвели перед осадой, и теперь на дне рва образовалось дурно пахнущее болото, а по земляной насыпи, сделанной штурмующими и перегородившей ров, можно было свободно подъехать к воротам.

Массивная каменная арка ворот сохранилась, но тяжелые, окованные железными полосами, створки были сорваны. Правая слегка обгорела и лежала на земле, а левая сгорела почти вся, железный каркас ее перекосился и висел на одной петле, чем-то напоминая почерневший скелет. В тесном внутреннем дворике тоже виднелись следы бушевавшего пламени. Повсюду валялись обгорелые остатки сломанной грубой деревянной мебели и глиняные черепки разбитой нехитрой домашней утвари.

Гуго слез с лошади и вошел в зал замка через разрушенный дверной проем. Похоже, парадную дверь вышибали тем самым тяжелым сучковатым бревном, которое сейчас загораживало порог. Внутри было светло: при пожаре вся кровля провалилась, и только две не догоревшие до конца дубовые балки еще каким-то чудом держались, в любой момент, угрожая обрушиться. По углам закопченные каменные стены поросли черной плесенью. Везде толстым слоем лежала зола. Остался цел только огромный камин. Все остальное сгорело, либо было украдено или разбито. Не лучше обстояло дело и с другими замковыми постройками и помещениями. Огонь не пощадил ни конюшню, ни кухню, ни коморки прислуги, ни казарму маленького гарнизона. Все эти деревянные сооружения сгорели дотла.

Более или менее уцелел только донжон — главная башня, которая была единственной в этом маленьком замке. Эту башню на месте старой, деревянной, двадцать лет назад построил отец Гуго де Пейна, и, если не считать того, что почти целиком башня была сложена из камней, обтесанных еще рабами Великого Рима, и взятых из каких-то развалин, она могла считаться довольно новым сооружением. Правда, на первом ее этаже сейчас тоже царили запустение и разгром, но в верхнем помещении, расположенном под самой дозорной площадкой, куда вела узкая каменная лестница без перил, выложенная вдоль внутренней стены, сохранились длинный стол, два тяжелых дубовых кресла, большой, хотя и опустошенный грабителями, сундук и широкая скамья.

После того, как Симона с ее дочерью Аделией прибрали эту единственную комнату, в ней действительно сделалось возможным разместиться. Особенно, если не обращать внимания на бурые пятна от засохшей крови на полу и стенах, ведь именно здесь, в башне, недавно разбойниками был убит прево, назначенный в Пейн графом Шампанским.

Гуго снял большие кожаные сумки с поклажей, привязанные к седлам, и, расседлав усталых лошадей, самостоятельно отнес все свое походное имущество и оружие в башню. Ни оруженосцев, ни другой прислуги у молодого рыцаря не было, но он с детства привык все делать сам и не нуждался ни в чьих услугах.

Вскоре Симона привела в замок седого длиннобородого кузнеца Норга. Гуго тепло поздоровался со стариком, разделил с ним скудную трапезу, поговорил с кузнецом о деревенских делах и передал на его попечение своих усталых лошадок.

Весь день де Пейн осматривал руины своего замка, пытаясь отыскать среди пепелища хоть какие-нибудь уцелевшие, знакомые с детства, вещи. Но все было тщетно. А когда начало темнеть, молодой рыцарь, приложив немало усилий, поднял с пола и кое-как привалил к разбитому проему массивную, окованную железом дверь башни, сорванную с петель грабителями, и подпер ее изнутри тяжелой доской. Только после этого, освещая себе путь маленьким огоньком свечи, он поднялся наверх, помолился Господу перед крестом рукояти своего меча, как привык это делать в походах, расстелил на широкой деревянной скамье свой дорожный плащ, и, положив, по возникшей за время опасных путешествий привычке, кинжал под голову, прилег отдохнуть.

Снаружи опять шел дождь, холодный ветер свободно гулял между бойницами, но долгое путешествие верхом настолько утомило Гуго де Пейна, что он быстро заснул. Ему снова, уже в который раз, снился непонятный, повторяющийся сон.

Он скакал по песку. Воздух вокруг был пыльным, густым и невероятно горячим. На западе за край горизонта в желто-серой песчаной дали садилось кроваво-красное солнце. Его закатные лучи окрашивали необычным золотисто-огненным цветом зловещего вида горы, торчащие повсюду. Впереди, вдали, там, куда скакал Гуго, виднелись высокие стены хорошо укрепленного города на каменистом холме.

Гуго был не один. Множество других всадников неслись к городу слева и справа, позади и немного впереди него. Вместе они составляли большое конное войско. Всадники были закованы в тяжелые доспехи. Над их головами на высоко поднятых копьях развивались узкие вымпелы и боевые знамена. И на всех знаменах присутствовал знак креста. А на небе до горизонтов протянулись две пересекающиеся гряды перистых облаков, тоже напоминая гигантский крест.

Ночью дождь прекратился, и утро оказалось ясным, но промозглым из-за непрерывно дующего холодного ветра. Гуго проснулся рано и, закутавшись в плащ, поднялся на смотровую площадку башни. Он с младенчества помнил, открывающийся отсюда, прекрасный вид. Земли Шампани лежали перед взором молодого рыцаря. Под ярким голубым весенним небом во все стороны от замка Пейн распростерлись земли родной Шампани: поля, виноградники, дремучие вековые леса, озера и речки с разбросанными то там, то здесь между ними пятнышками замков, деревушек и маленьких городков.

Но самая цветущая и плодородная провинция Франции теперь отнюдь не выглядела таковой. Чума, прошедшая по стране страшной косой смерти, вместе с засухой и неурожаями последних лет опустошили эти, еще совсем недавно такие богатые, угодья. Множество хозяйств разорились. И теперь во многих местах, там, где еще пару лет назад были виноградники и поля, простирались никем не обрабатываемые пустые пространства, на которые постепенно наступал лес.

Гуго обратил взгляд на юго-восток. Там, недалеко, всего в восьми милях, лежала столица края — город Труа, где находился двор графа Шампанского, и куда молодому рыцарю предстояло поехать в самое ближайшее время. Как и всякий дворянин, вступающий в права наследства, Гуго де Пейн обязан был дать вассальную присягу своему сюзерену. Только тогда он сможет рассчитывать на помощь и покровительство.

Разглядывая эту панораму, Гуго пытался осознать себя в новой роли хозяина Пейна. После смерти родителей он являлся единственным прямым наследником феода: ни родных братьев, ни сестер у него не было. Правда, у отца был двоюродной брат, но вряд ли он станет требовать какую-либо долю наследства: Гуго слышал, что двоюродный дядя весьма преуспел при дворе герцога Нижней Лотарингии Готфрида Бульонского. Так что дележа Пейна Гуго не опасался. В то же время, он не мог еще до конца свыкнуться с тем, что опасные, но интересные странствия юности кончены, и впереди его ждет обычная рутина владетеля небольшого, к тому же разоренного, поместья.

Глава 4

Заботами о хозяйстве Гуго еще никогда не приходилось заниматься. Но он отлично понимал, что положение унаследованного владения было весьма плачевным. Многие крестьяне умерли в эпидемию, и земли почти никто не обрабатывал. Замок был разграблен и выжжен, а продовольственные запасы отсутствовали.

Но самое главное, что вызывало наибольшее беспокойство молодого де Пейна, — разбойники или просто какие-нибудь недоброжелательные соседи могли ворваться в любой момент и захватить Пейн окончательно. Непонятно было, почему они не сделали этого до сих пор: замок не охранялся. Противостоять злой силе здесь было некому.

В своих путешествиях Гуго постоянно видел на живых примерах, какие злоба, жестокость и грубость нравов свирепствуют в современном ему мире. Он вспомнил, как всего три месяца назад в горах Арагона стал свидетелем захвата отрядом мавританских грабителей маленького слабо укрепленного замка Ла Каталина. Мало того, что захватчики разграбили и сожгли этот замок до основания и забрали в рабство всех его жителей, выживших при штурме, они долго издевались над хозяином, престарелым доном Раменсо. Выкололи ему глаза, отрубили ступни и кисти рук и так бросили умирать. Когда, с опозданием, на помощь прискакал отряд рыцарей арагонского короля, в котором тогда служил Гуго, дон Раменсо истекал кровью, но был еще жив и умолял прибывших прервать его страдания быстрой смертью, что и было сделано посредством мизерикордии, рыцарского кинжала с тонким клинком, часто называемого милосердником. А грабители, тем временем, благополучно скрылись в горах с добычей. От этого воспоминания Гуго внутренне содрогнулся.

А скольким еще зверствам он стал свидетелем за годы странствий! Он вспомнил и совсем недавние стычки по дороге домой. Мрачный осадок в душе оставило нападение рыцаря де Веро и последовавшая смерть задиры. Но вторая стычка на дороге была гораздо опаснее, когда его, одинокого всадника, в землях герцогства Аквитания окружила в лесу целая толпа разбойников. Только серьезный боевой опыт, приобретенный в битвах с маврами, и решительность помогли Гуго де Пейну не растеряться, вырваться из рук бандитов и пробиться вперед. Он и сейчас, вспоминая, явственно ощущал удары стрел о свою кольчугу, слышал крики этих страшных людей и видел брызги крови и мозга из разрубаемых лезвием его меча нечесаных, засиженных вшами, голов. Как там говорил старый павликианин? Тьма, она всюду…

Гуго постарался отогнать неприятные воспоминания и начал мысленно взвешивать несколько вариантов исправления своего положения. Самым простым решением была бы продажа замка и земли, но де Пейну эта идея не нравилась. Во-первых, замок находился в таком скверном состоянии, что на сколько-нибудь приличную сумму при его продаже рассчитывать не приходилось. Во-вторых, сейчас Гуго не был готов терять опору на родной земле: он только что вернулся из далеких краев в место, где прошли первые одиннадцать лет его жизни, и где были похоронены его родители.

Другой вариант предполагал восстановление хозяйства. Замок можно отстроить заново, а землю отдать арендаторам. У де Пейна была довольно приличная денежная сумма, заработанная за время службы, но для восстановления замка ее, все-таки, недостаточно. К тому же, даже если бы удалось сдать землю в аренду, и, таким образом, изыскать еще какие-то средства на ремонт замка, то откуда взять деньги на содержание дружины? Да и как найти надежных дружинников? А без дружины владетелю поместья невозможно существовать в мире, где вокруг свирепствуют столько жадных и коварных подданных Сатаны, да и просто убогих и голодных людей, падких на чужое добро.

Можно, конечно, попытаться занять некоторую сумму, но Гуго не любил брать в долг. Или оставить все так, как есть, снова отправиться в рискованный поход, продолжить службу, заработать еще немного, а уж потом браться за восстановление Пейна? Но тогда, очень может статься, восстанавливать будет уже нечего. Так и не придя к определенному решению, Гуго спустился во двор.

После обеда, подкрепившись тощим жареным гусем, принесенным ему доброй старой Симоной, Гуго вышел из замка и направился в сторону небольшого деревенского кладбища с намерением поклониться праху родителей. Фамильный склеп рода де Пейнов примыкал к старинной часовне, заложенной на окраине Пейна почти три века назад, как рассказывали, по распоряжению проезжавшего мимо Карла Великого. Иные уверяли, что часовня еще древнее и стоит на этом месте уже шесть веков, со времен правления первого христианского короля франков Хлодвига из династии Меровингов, которому здесь будто бы явилась Дева Мария. Как бы там ни было, время, войны и вандалы каким-то чудом пощадили это небольшое каменное строение, скромное и, вместе с тем, исполненное таинственного величия и строгой красоты.

Через много лет злые языки скажут, что основатель ордена Храма шампанский рыцарь Гуго де Пейн был вероотступником и безбожником, что он был тайным приверженцем манихейства или иудаизма, или ислама, или что он был катаром, или что он продал свою душу дьяволу, но все это вовсе не соответствует истине. Всю свою жизнь Гуго де Пейн верил в Господа христиан. Просто он верил по-своему. Может, не совсем так, как это было предписано канонами Римской католической церкви. Но он свято верил в Иисуса Христа и всю жизнь нес эту веру в сердце своем.

Когда Гуго вошел в древний, пропахший сыростью зал склепа и увидел в полу, рядом с могилами дедов, две новые плиты с высеченными именами родителей, сработанные из грубо отесанного камня местными не очень искусными мастеровыми монахами из ближайшего монастыря, он не заплакал, но невероятная тяжесть вдруг сдавила ему грудь и сжала сердце. Это была и тяжесть утраты, и боль скорби. Но, в то же время, это было и сожаление. Гуго сожалел о напрасно прожитой, утопленной в пристрастии к винопитию, никчемной жизни отца, равно как сожалел и о закончившейся в сером фанатизме слепой веры скупой жизни матери, так и не понявшей его, своего единственного сына.

Отец запомнился Гуго вечно навеселе, с красным носом, с постоянно недовольным выражением на лице и с выпученными от злости глазами. Ребенком Гуго старался лишний раз не попадаться ему под руку, иначе неминуемо происходила какая-нибудь неприятность. Когда в долгие зимние месяцы де Пейн-старший безвылазно сидел дома, словно невидимая грозовая туча нависала над замком. Отец мог ударить малыша за малейшую шалость, мог придраться к самой незначительной неопрятности костюма мальчика и потом долго кричать, мог просто навязать сыну любое ненужное дело, которое Гуго, боясь наказания, должен был делать беспрекословно. Старый вояка не терпел возражений.

Свою матушку Гуго помнил искренне верующей благочестиво-смиренной женщиной. Будучи благородной по рождению дочерью рыцаря, родившейся недалеко от Труа в маленьком замке возле деревни Монтиньи, она рано потеряла родных. Ее отец и два брата пали в сражениях, а мать ее умерла, когда она была совсем еще девочкой. Под предлогом опеки, земли ее родителей захватили дальние родственники, и ее саму неминуемо отправили бы в монастырь, или же просто избавились по-тихому, если бы отец Гуго де Пейна не взял ее в жены почти без приданного, за одну только ее красоту. Правда, женившись, он приобрел титул сеньора Монтиньи, который потом перешел и к Гуго. Но звание это оставалось, скорее, номинальным, потому что после большого пожара, вызванного боевыми действиями, во время которых отец Гуго со своими людьми пытался выгнать с земель жены ее наглых родственников, деревянный замок сгорел, а от самой деревни Монтиньи почти ничего не осталось, кроме нескольких крестьянских дворов, обнищавших, еле сводящих концы с концами, и не приносящих сеньору Монтиньи никакой прибыли. После своего возвращения Гуго еще даже не заезжал в ту деревушку.

Любовь матери отец не ценил. В сырых стенах мрачного небогатого замка ее женская красота увяла быстро, а любовь грубого и не в меру пьющего рыцаря вскоре прошла, оставив после себя только разочарование. Матушка Гуго была несчастна, наверное, поэтому ее благочестие и смирение с годами делались все более суровыми и безрадостными. Ее красивое когда-то лицо оставалось одинаково грустным при любых обстоятельствах, и улыбка никогда не касалась его. Казалось, что она давным-давно разучилась улыбаться. Да и умела ли? Во всяком случае, сын не помнил ее улыбок. Зато он хорошо запомнил ее слезы. Мать часто, ни с того ни с сего, впадала в молитвенный экстаз. Она опускалась на холодный каменный пол перед иконами, часами рыдала и просила Деву Марию о заступничестве.

С благоговейным трепетом слушал маленький Гуго рассказы матери о жизни святых мучеников, которые сама она слышала от своей матери и от бабушки. И, почему-то, эти святые, погибающие за веру в ужасных муках, представлялись мальчику больше героями страшных сказок, нежели реальными людьми.

С самого раннего возраста мама постоянно заставляла сына молиться по любому поводу и запирала в темный сырой чулан, если мальчик осмеливался ослушаться. И она говорила, что делает это во имя Господа Иисуса Христа. Но, почему-то, маленькому Гуго всегда казалось, что на самом деле Господь добрый, только люди понимают его неправильно, и, потому, постоянно делают всякие глупости от Его имени, например, запирают своих детей в чуланы, ошибочно думая, что так хочет Господь. А он, на самом деле, хочет совсем не этого.

Постояв некоторое время посреди фамильного склепа, Гуго вышел наружу, но, вместо того, чтобы сразу идти в часовню, медленно проследовал на противоположный край кладбища, к неухоженной, покрытой сухими прошлогодними сорняками могилке с небольшим покосившимся полусгнившим деревянным крестом. Здесь тринадцать лет назад был похоронен наставник Гуго де Пейна, ученый монах Аквиор.

В те времена считалось, что дворянин должен хорошо владеть оружием, а все остальное, славу, земли, золото и власть, он, при отсутствии таковых, завоюет себе в бою. Поэтому его родители, люди необразованные, не намеревались специально учить мальчика грамоте. Но случай решил дело иначе.

Отец Гуго, хоть и был доблестным и много повидавшим за свою жизнь рыцарем, не умел ни читать, ни писать, и был, как и подавляющее большинство воинов того времени, человеком грубым и недалеким. В молодости он сражался, как простой наемник, то под знаменами герцога Вильгельма Нормандского, прозванного впоследствии Завоевателем, и в 1066-м вместе с ним покорял Англию и даже участвовал в знаменитой битве при Гастингсе, то под знаменами Филиппа, короля Франции шел усмирять своего бывшего господина, присвоившего Бретань, то неожиданно вставал на сторону графа Анжуйского против двух первых. Но немало послужил де Пейн-старший и графу Шампанскому.

За время службы разным хозяевам отец Гуго де Пейна участвовал в нескольких больших войнах и в великом множестве крупных и мелких вооруженных стычек. В боях он получил тяжелые раны, долго болел, растерял былую силу и, в конце концов, с четырьмя верными своими солдатами, такими же инвалидами, как и он сам, в начале 1069-го, за год до рождения сына, вынужден был вернуться в родное поместье. По возвращении из странствий, он сразу вступил во владение Пейном, поскольку его старший и единственный брат незадолго до этого погиб, защищая интересы графа Шампанского и не оставив после себя наследников.

Прослужив без малого четверть века сильным мира сего, де Пейн-старший, будучи храбрым рубакой на поле боя, но пьяницей в обычной жизни, не завоевал для себя ни новых земель, ни титулов и вернулся домой почти таким же небогатым рыцарем, каким был в самом начале своей военной карьеры. Правда, он все же привез кое-какие трофеи: несколько хороших нормандских лошадей, оружие, ткани и серебряную посуду. А еще, в качестве трофея, он привез молодую наложницу Симону. Что, впрочем, не помешало ему, почти сразу же после возвращения, жениться на «соседке» из Монтиньи. Он полюбил ее, как только увидел. И взял в жены с очень скромным приданным, состоящим из одной только ее одежды, сложенной в двух сундуках.

Отношения у супругов не сложились, и суровый воин, и без того всю жизнь пьющий без всякой меры, начал окончательно спиваться. Когда Гуго едва исполнилось пять лет, его отец был уже совсем плох. Его лицо приобрело землистый оттенок, а разрушенная вином печень болела так, что он кричал по ночам. Вот тогда кто-то из окрестных священников и подсказал матери Гуго взять к себе одного старого пилигрима, ведающего, как говорили, тайны врачевания.

Маленький Гуго не знал, из какого монастыря пришел его наставник, и как звали того служителя церкви, который привел старика к больному рыцарю. Гуго запомнил только, как изменилось состояние здоровья его отца. Уже через месяц после начала лечения отварами каких-то таинственных высушенных трав, запасы которых оказались у монаха Аквиора, хозяин замка перестал кричать от боли, поднялся с постели, и обычное самодовольное выражение лица постепенно вернулось к нему.

С тех пор старый монах неотлучно находился в замке на полном содержании хозяев. А, поскольку его крохотная комнатка-келья примыкала к, отгороженному от зала полинялым гобеленом, закутку маленького Гуго, получалось, что монах почти все свое время проводил рядом с наследником Пейна. Обоим было скучно. И очень быстро старик и ребенок привязались друг к другу и придумали себе занятие: много узнавшему и повидавшему на своем веку старому человеку не хотелось, чтобы накопленные им знания бесследно ушли вместе с ним в могилу, а ребенку было интересно все, что лежало за пределами маленького мирка родительского поместья.

Родители почти не уделяли сыну должного внимания. Мать молилась, а отец пил. Мальчик рос отдельно от сверстников. С крестьянскими детьми ему строго запрещали общаться, а в маленьком замке не было других малышей, и, лишь изредка, во время конных прогулок, ему удавалось встретиться с сыновьями владетелей соседних земель.

Отец, несмотря на болезнь печени, постоянно устраивал попойки со своими дружинниками, а в редкие моменты протрезвления уезжал на охоту. Мать же все время молилась. Правда, отец рано научил Гуго ездить верхом на лошади, а мать научила сына творить молитвы, но этим все родительское воспитание, в основном, и ограничилось. Всеми остальными знаниями и умениями, за исключением военных искусств, Гуго был обязан старому монаху Аквиору. Несмотря на то, что ученый монах временами бывал, как казалось Гуго, излишне раздражителен, строг и требователен, ребенок за годы учения привязался к старику сильнее, чем к родному отцу.

Старик не был обычным монахом. О своем прошлом учитель говорил очень мало, но Гуго постепенно узнал, что этот сухощавый седой человек долго жил в одном ирландском бенедиктинском аббатстве, а затем покинул его, то ли отправившись в паломничество, то ли будучи изгнанным, то ли ударившись в бега, то ли просто в поиске приключений. Аквиор объездил множество стран, и даже некоторое время провел в Святой Земле. И судьба распорядилась так, чтобы этот ученейший человек на обратном пути из своих странствий оказался именно в Пейне.

За пять лет обучения учитель поведал маленькому мальчику многое из своих знаний, накопленных за долгую жизнь. Два древних языка, латынь и греческий, преподавал ему старый монах. Еще он учил мальчика читать и понимать на слух арабский. И даже пытался познакомить с таинственным алфавитом иудеев. «Ты должен освоить этот язык, потому что именно он и есть родной язык Спасителя нашего Иисуса Христа», — незадолго до смерти говорил Аквиор своему единственному ученику.

Но маленький Гуго оказался учеником не слишком усидчивым. Он был еще слишком мал и, хотя, будучи смирным от природы, он и мог часами внимательно слушать лекции учителя, но, когда дело доходило до написания букв или до заучивания наизусть, он, как и большинство детей его возраста, начинал хныкать и отлынивать.

Но не только языки изучал Гуго с помощью своего учителя. Основы математики, географии, истории и даже философии ученый монах старался сделать доступными пониманию мальчика. Постепенно ребенок развивался и проявлял все более хорошие способности, и, если бы у учителя хватило времени их по-настоящему развить, возможно, из маленького ученика вырос человек редчайшей для своего времени учености. Но, когда Гуго исполнилось одиннадцать, старый монах вдруг сильно простудился холодной зимой и через неделю умер.

Таким образом, знания, полученные Гуго за пять лет обучения, остались, во многом, неполными. Он научился латыни, свободно писал и читал, но изъяснялся на ней довольно бедно, так как не был обучен искусству риторики. Он понимал греческий алфавит, кое-как читал, с трудом писал, но связно сказать мог лишь некоторые заученные фразы. Он различал арабский и еврейский языки на письме, но ни читать, ни изъясняться на этих языках не мог, хотя и запомнил с десяток арабских и пару еврейских слов. Из остальных наук наилучшие познания оказались у него по истории, правда, последовательность событий он помнил не твердо. Учитель много рассказывал ему о древних греках и римлянах, о древних войнах, о походах Александра Македонского, о торжестве Юлия Цезаря и о его гибели от руки Брута, о древнем Египте и о красавице Клеопатре, о Иудейской войне и избиениях первых христиан римлянами, о походах варваров на Рим и о разграблении вечного города, об императоре Константине и о его святой матушке Елене, о нашествии мавров на Испанию и об империи Карла Великого.

Но не успел всего рассказать учитель. Внезапная кончина монаха Аквиора поставила крест на образовании Гуго и явилась первым признаком скорого бесповоротного разрыва с детством. И действительно, не прошло и полгода, как отец отправил сына на службу к своему сюзерену графу Шампанскому. А там началась военная муштра.

Глава 5

Пробыв какое-то время у могилы своего учителя, молодой хозяин Пейна, наконец, направился к часовне. В детстве Гуго часто приходил сюда. Его мать любила молиться здесь. А в церковные праздники монах Аквиор проводил службы в часовне. И тогда сюда собирались крестьяне из всех окрестных деревень, было шумно и весело.

Гуго помнил каждый камень, каждую трещинку древнего, потускневшего и выкрошившегося местами мрамора, каждую деталь облупившейся от времени мозаики, изображающей Деву Марию и волхвов, несущих дары младенцу Иисусу. Но больше всего Гуго любил тишину и уединенность этого места, возможно, потому, что, как ему казалось в детстве, часовня была такой же одинокой и грустной, как и он сам.

Гуго сейчас хотелось даже не столько помолиться Деве Марии и Господу Иисусу Христу, сколько просто снова, как в далеком детстве, постоять посреди тишины старинных стен, посмотреть на удивительную, чудесным образом сохранившуюся, мозаику и послушать, как гудит ветер в узких прорезях окон под самым сводом. Вот сейчас он войдет внутрь и ничто не помешает ему опять, как когда-то, услышать знакомый звук…

Но в часовне уже кто-то был. Посередине часовни стоял высокий мужчина в длинном монашеском одеянии с капюшоном из грубой серой шерсти. Человек повернулся на звук шагов, и новый хозяин Пейна сразу узнал странника. Гуго встретил его лет пять назад в Испании, в высоких горах, через которые он пытался бежать, преследуемый мавританскими разбойниками после разгрома ими того самого торгового каравана, идущего из Арагона в Кастилию, в котором, волею случая, неопытный еще юноша, оказался одним из охранников.

Следуя договору о помощи Арагону в борьбе с маврами, граф Шампанский время от времени направлял свои отряды в Арагон. Война с маврами в Испании не прекращалась веками, а договор о помощи тоже был старинным, заключенным еще во времена Карла Великого. И по этому договору Франция помогала христианским королевствам Испании в их священной борьбе с мавританским халифатом. И молодой Гуго де Пейн по воле своего сюзерена уже трижды отправлялся с отрядами, идущими на помощь в Испанию. Граф Шампанский считал помощь испанцам в войне против мавров богоугодным делом. А как использовать рыцарей, присланных из Франции, испанские правители решали сами. Например, отправляли их сопровождать караваны.

Гуго вспомнил, как в тот страшный час, лишившийся всего, потерявший надежду на спасение и загнанный страхом смерти за границу вечных снегов в Пиренеях, изнемогая от полученных в стычке ран, он уже не мог идти и замерзал насмерть в беснующейся пурге на ледяном перевале, и странный монах, появившийся словно из-под земли, спас его, проведя по тайной тропе к удивительному горному монастырю. Монастырь тот был весьма необычным, не похожим на все другие монастыри, какие де Пейн видел до этого. Гуго пробыл там достаточно долго, но того, что происходило с ним в стенах той обители, как, впрочем, и то, какому святому она была посвящена, Гуго не запомнил. Он тогда впал в какое-то странное болезненное состояние, и сознание его помутилось. Должно быть, то были лихорадка и бред, вызванные потрясением от потери друзей, ранами и переохлаждением. Но добрые монахи выходили его, и в одно прекрасное утро он смог добраться до столицы Арагона Хаки, где был зачислен в другой отряд, идущий на этот раз не с караваном, а прямиком на битву с маврами…

Гуго хорошо запомнил только то, что сказал тогда странник, спасший его. «Для тех, кому предназначен путь горний, случайностей не бывает. На их дорогах все происходит к сроку. Не раньше и не позже. Помощь Божия никогда не опережает события, но никогда и не опаздывает». И вот сейчас этот странный монах снова стоял перед ним в тишине древней часовни.

За прошедшие несколько лет странник почти не изменился. Та же стройность фигуры, те же правильные черты чуть смуглого, обветренного лица, не выдающего возраст: можно дать от сорока до шестидесяти. Все тот же серый плащ с капюшоном и того же мышиного цвета монашеская одежда под ним, та же небольшая дорожная сумка через плечо, тот же самый добротный деревянный посох в руке. Тот же небольшой серебряный крест на груди поверх рясы из грубой шерсти. И тот же алмазный отблеск затаенного огня в голубой глубине ясных глаз. Разве только в аккуратной бороде и в темных волосах монаха появилось чуть больше седины? Впрочем, Гуго и в этом не был уверен.

Казалось, что время над монахом не властно. Он весь был каким-то удивительно опрятным, подтянутым и ухоженным и этим совершенно не походил ни на других странствующих монахов, грязных и дурно пахнущих, ни на оборванного проповедника катара, совсем недавно встреченного Гуго де Пейном в Лангедоке. Не похож был пилигрим и на приходских священников, носящих выбритую макушку-тонзуру чуть ли не во весь череп, утративших радость жизни и с потускневшим взглядом. Осанка странника была гордой, глаза блестели, и всем своим видом, правильной речью и манерами этот «божий человек», стоящий сейчас перед молодым рыцарем, напоминал, скорее, некогда могущественного дворянина, удалившегося от мира, нежели простого монаха. Как бы там ни было, де Пейн никак не ожидал увидеть этого человека здесь, почти за тысячу миль от места их прошлой встречи.

— Приветствую вас, добрый рыцарь, — первым поздоровался монах и слегка поклонился.

— Приветствую и вас, добрый странствующий брат. К сожалению, я не запомнил вашего имени, но хорошо помню, как вы выручили меня в горах Испании, — так же вежливо, с поклоном, поприветствовал пилигрима Гуго.

— Зовите меня братом Мори. Или просто Мори, если угодно, — сказал странник.

— Какими путями оказались вы здесь, любезный брат Мори? — спросил де Пейн, не сумев сдержать своего любопытства.

— Вообще-то, я прибыл из Труа, чтобы встретиться с вами, шевалье Гуго де Пейн, — просто ответил брат Мори.

— А я думал, что вы живете где-то там, в Испании, — проговорил рыцарь.

— Я много путешествую по разным краям, — сказал странник.

— Но, как вы узнали мое имя, ведь тогда, в горах, я, кажется, так закоченел, что даже не представился? Я назвался уже потом, в монастыре, когда пришел в себя, но вас тогда там уже не было, — удивился Гуго.

— Вас хорошо знает один ваш тезка, Гуго де Блуа, граф Шампанский, который и послал меня в ваше поместье с небольшим поручением, — сдержанно улыбнувшись, произнес монах.

— Как, вы знакомы с моим сюзереном!? Но я даже не успел заехать к нему! — не переставал удивляться молодой рыцарь.

— И, тем не менее, граф уже осведомлен о вашем возвращении в родные края. Ибо, Господь посылает нам вести вовремя, — сказал брат Мори.

— Что ж, тогда по праву хозяина этого места приглашаю вас воспользоваться кровом и угощением замка Пейн! — Предложил Гуго первое, что подсказывало сердце, хотя ни хорошего крова, ни, тем более, вкусного угощения, у него на самом деле не было.

— Спасибо, буду рад, — произнес монах, которого не пришлось долго уговаривать.

И вместе они направились в замок. По дороге они говорили о том, о чем обычно всегда говорят мало знакомые люди: о погоде, о суровой для Франции прошедшей зиме, о неурожайных «тощих» годах, о недавней вспышке чумы и о разбое на дорогах.

— Так какое же поручение дал вам граф? — поинтересовался Гуго, когда гость и хозяин поднялись в башню.

— Он просил передать вам вот это.

Монах достал из-под серого шерстяного плаща небольшую дорожную сумку из толстой кожи, извлек из нее и протянул де Пейну запечатанный воском пакет из грубого коричневого пергамента. Потом извлек из своей сумы и положил на стол небольшой, но тяжелый мешочек.

Гуго быстро взглянул на большую восковую печать с гербом графов Шампанских и тотчас распечатал пакет. Внутри оказалось коротенькое послание от графа и грамота на владение поместьем Пейн. Написано было на норманно-французском.

«Настоящим повелеваем рыцарю Гуго де Пейну владеть замком Пейн с прилежащими к нему землями на условиях службы нам. Милостью Божьею, граф шампанский Гуго де Блуа», было написано на дорогом тонком пергаментном листе с гербовой печатью графа, а в письме говорилось следующее:

«Любезный Гуго! Извещен, что вы возвратились домой, а посему, посылаю с надежным человеком грамоту о законном владении феодом и сто золотых безантов на восстановление хозяйства. Жду вас у себя, как только сочтете возможным приехать».

Сто безантов! Какая огромная сумма! Ведь каждую из этих золотых византийских монет можно обменять на пятнадцать французских серебряных су! За восемь су можно купить барана, за двадцать — корову, за тридцать — лошадь! Первым порывом обрадованного таким внезапным подарком судьбы молодого шампанского рыцаря было отблагодарить почтенного монаха, уже второй раз принимающего столь доброе участие в его судьбе, и Гуго искренне протянул пилигриму несколько золотых.

Но монах решительно отвел его руку и произнес:

— Я достаточно обеспечен, друг мой, все необходимое у меня есть, хвала Господу, а лишнего мне не нужно.

— Но, вы так добры ко мне, в горах вы спасли мою жизнь. Если бы тогда вы не появились прямо передо мной из той страшной метели, и не подали конец своего посоха, проведя меня, раненого и беспомощного, к горному монастырю, вряд ли бы мы сейчас беседовали. Так позвольте же сделать и мне хоть какой-то скромный жест в ответ, — проговорил рыцарь.

— Нет, друг мой, я не возьму денег, — решительно проговорил монах.

— Но, вы же служите графу…

Гуго замолчал, поскольку понял, что сказал что-то лишнее. Он заметил, как светлые глаза монаха в одно мгновение потемнели и стали очень внимательными, как сверкнули в них колючие голубые искорки. Взгляд монаха сделался пронзительным, казалось, он прожигает собеседника насквозь.

— Вы не за того меня принимаете, мессир. Так знайте, молодой человек, я не служу никому, кроме Господа! — наконец, после паузы, твердо произнес Мори, и голос его отразился от толстых стен башни неожиданно резким эхом.

— Простите, если обидел вас, но я не нарочно. Я действительно просто хотел… Ну, знаете, пилигримы, обычно, очень бедны, — промямлил Гуго.

Взгляд Мори неожиданно смягчился, он улыбнулся и промолвил:

— У вас доброе сердце, шевалье, и это хорошо, ибо Господь милостив к добрым сердцам.

За разрушенными стенами замка Пейн сгущалась вечерняя мгла. С ближних болот дул холодный ветер. Тучи, идущие с севера, наползали на бледную убывающую луну. Тусклый огонек в верхнем этаже башни едва ли был заметен снизу. В довольно большой комнате с четырьмя узкими окнами-бойницами, около очага, в старых, грубо сработанных дубовых креслах, сидели двое. Справа, вытянув к огню ноги, расположился хозяин. Слева, напротив него, сидел гость — таинственный странствующий монах Мори в своем неизменном дорожном одеянии.

Гуго де Пейн время от времени протягивал руку к аккуратно сложенным поленьям, которые он сам нарубил днем из сучковатого бревна-тарана, наполовину сгоревшего, найденного в замковом дворе, и подбрасывал одно из них в огонь. Молодой рыцарь только что рассказал монаху свой странный повторяющийся сон о всадниках и двух скрещенных грядах облаков, надеясь, что брат Мори, может быть, подскажет, как толковать кресты на знаменах и крест в небесах.

В старом очаге пылал огонь, дым от которого уходил через отверстие в потолке. Багровые отсветы ложились на предметы, непонятными и зловещими тенями плясали на стенах. Монах Мори смотрел прямо в центр огня, широко раскрыв глаза и почти не мигая, как будто видел там, в сердце пламени, нечто, подсказывающее ему странные фразы. Гость говорил медленно, с паузами, как бы дожидаясь, пока в глубине очага появится следующее предложение. Приятный густой голос монаха словно зачаровывал Гуго, так, что хотелось слушать, не отрываясь, и с нетерпением ожидать каждого нового слова:

— Мне многое понятно в твоем сне, добрый рыцарь, и я могу истолковать его. Во сне ты смотрел на небо, а небо означает благодать Божью. Облака на небе являют препятствия на пути твоем к Благодати, а знак креста, в который во сне твоем облака сложились, кроме всего прочего, обозначает перекресток Путей. И ты сейчас стоишь перед таким перекрестком, ибо, вскоре предстоит тебе сделать важный выбор и выбрать направление пути твоего. Во сне тебе была приоткрыта дверь в будущее, и в этом сне ты видел картину из предстоящего тебе на пути твоем. Ты избран для великого и угодного Богу дела. Ты один из тех, кому выпала честь зажечь свет истины во тьме и нести его к цели Возрождения Знаний. Ты сильный, но станешь неизмеримо сильнее. Путь светлого рыцаря лежит перед тобой. И этим путем тебе предстоит идти в земной жизни. Готовься. Впереди ждут тебя великие труды и страшные битвы. Перемены близятся. Скоро соберется огромное войско под знаком креста и уйдет на Восток, в Святую Землю. Реки крови прольются. И ты, сын мой, будешь там.

Гуго де Пейн, выслушав, высказал монаху свое мнение:

— Но, для чего нужно проливать реки крови? Для чего и какие знания нужно возрождать? С кем биться? С неверными? Но это только для нас они неверные, а для них неверные, напротив, мы, христиане. Я путешествовал и воевал. Пять лет назад, в 1089-м году, будучи в Барселоне, по призыву папы я принял крест на свой щит и в Испании сражался против мавров в королевском отряде Санчо Рамиреса, но война есть война, и она жестока с любой стороны. А до этого, совсем еще юношей, благодаря покровительству и рекомендации графа Тибо Первого Шампанского, я отправился на помощь испанцам в священной войне против мавров. Я охранял торговые караваны, идущие из Шампани на юг, до самых мавританских владений. Я был юн и жаждал приключений. Я учился жить у купцов и у опытных седых воинов, охраняющих их, у людей бесстрашных, умудренных большим опытом и готовых на все ради торговли. Готовых даже вести дела с магометанами ради выгоды. И, несмотря на то, что наш караван на пути в Кастилию все же разгромили разбойники, и я тогда, зимой, в конце 1088-го года, чуть не погиб в незнакомых заснеженных горах, где спасся только чудом, благодаря вашей помощи, добрейший брат Мори, я говорю «спасибо» судьбе, потому что с теми караванами я повидал места вовсе неведомые франкам. Я научился говорить на иберийском языке. На базарах в Валенсии, в Кордове, в Гранаде и в Толедо я мирно беседовал и с маврами, и с арабами, и с турками, и с персами, и с последователями пророка Мухамеда, и с приверженцами учения Зороастра и даже с манихеями. И я убедился, брат Мори, что все они такие же люди и имеют право на выбор своих путей, пусть даже они и не верят, как мы, в божественность Иисуса Христа.

Монах выслушал рыцаря внимательно. Потом произнес:

— Да, ты молод, Гуго, но видел и слышал уже немало, хотя и понял пока немногое. Поэтому сначала ты должен усвоить, что мир разделен надвое, и научиться различать, что есть Свет и что есть Тьма, что есть Добро и что есть Зло. И только поняв причины, ты сможешь сделать сознательный выбор, сможешь решить, хочешь ли ты противостоять злу открыто и тайно? Хочешь ли ты выйти из-под власти привычного и познать мир таким, каким он является на самом деле? Решишься ли ты отбросить внешнее во имя Истины?

— О чем это вы? — недоуменно спросил де Пейн.

— О твоем выборе. О выборе между Господом Богом и Сатаной. Сделал ли ты его, человече? Отверг ли ты Сатану? — Мори пристально взглянул на собеседника, и в глазах монаха Гуго увидел странный огненный блеск.

Глава 6

— Разумеется. Мне не нравится Сатана, — ответил рыцарь.

— И только поэтому ты отвергаешь его? А вдруг, ты ошибаешься? Ведь говорят, что Сатана — это падший ангел. Причем, ангел прекраснейший и сильнейший! — Мори казался явно заинтересованным этой темой.

«И к чему он задает такие вопросы, если ответ на них ясен для любого христианина?» — подумал Гуго. И ответил:

— Пусть говорят что угодно, но раз Господь отверг его, то и я отвергаю.

— Что ж, в таком случае, твой выбор зиждется на авторитете Господнем. Но, не на понимании, — сказал брат Мори.

«Какой странный этот монах!» — подумал рыцарь.

И произнес:

— Но вера и не требует понимания. Главное — верить. Разве не так говорят отцы церкви?

— А имеют ли они право говорить так? — после этой фразы монаха Гуго опешил.

Несколько долгих мгновений он не знал, что и ответить, потом вымолвил:

— Вы монах, брат Мори, у вас на груди поверх одежды висит крест, а значит, вам и виднее. Вы гораздо ближе к церкви, чем я. Я же мирянин, простой рыцарь и мало что смыслю в церковных делах.

— И неужели ты никогда не задумывался об основах этого мира? — спросил монах.

— Об основах? — удивленно переспросил де Пейн.

— Да, да, об основах. О началах и причинах сущего, о цели каждой человеческой жизни и о пути развития всего человечества, о добре и зле, о боге и дьяволе? — произнес монах.

— Я полагаю, что об этом все написано в Священном Писании, — сказал рыцарь.

— И что же ты понял из него? Для чего живет на земле человек? Что такое добро и зло? Кто такие бог и дьявол? — задал монах очередной странный вопрос.

— Ну, человек живет, чтобы плодиться и размножаться. Добро — это христианство, а зло — язычество. Дьявол есть павший ангел, а Господь Бог наш — Иисус Христос.

После этих слов молодого рыцаря монах улыбнулся и проговорил:

— Что ж. Ты ответил так, как ответит, наверное, любой обычный христианин, непосвященный в тайны устройства мира.

— О каких тайнах вы говорите, брат Мори? — спросил Гуго.

— Я говорю о тех величайших тайнах, что сокрыты в седой глубине времени, о тайнах, что спрятаны за словами Священного Писания, я говорю о вещах, давно забытых людьми и недоступных, к сожалению, давно уже, пониманию большинства. И причин тому много! — страстно произнес монах, и в глазах его вновь сверкнули огненные искры.

— Позвольте же узнать, что это за тайны? — спросил де Пейн.

Мори пристально посмотрел на него и произнес:

— Всему свое время, друг мой. Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе, как зарождался этот мир, как произошло Разделение Сил, как впервые случилась Великая Битва, как в огне минувших эпох бился Свет с Тьмой, как наступали полчища ужаса, как падали ангелы, как погибали в страшных муках величайшие воители прошлого, как уходили в пучину океанов Благословенные Земли.

— Но откуда вам известно все это? — спросил рыцарь.

— Из истории, — просто ответил монах.

— Но меня тоже учил истории один пожилой отшельник, и он говорил, что история началась с правителей Вавилонских и с фараонов Египетских. А до этого у людей не было ни знаний, ни государств, — сказал Гуго.

Монах кивнул и проговорил:

— И твой учитель был прав. История нынешнего человечества начиналась именно так. Но это не первое человечество на Земле. До него были и другие.

— Как же так? — недоуменно спросил рыцарь.

И монах ответил:

— С тех пор, когда на Земле в первый раз появились люди, мир изменялся в результате противостояния сил Света и Тьмы уже не однажды, и тьма, к сожалению, победила в последней Великой Битве. Баланс был нарушен, и мировая гармония исчезла. И именно потому сейчас мы все живем в мире, управляемом силами зла. А великое и светлое прошлое забыто, ибо память о светлом мире тьма вытравляла тысячелетиями. И лишь единицы передавали из поколения в поколение память о прошлом и пронесли крупицы светлого знания через века. И я один из тех, кто еще кое-что помнит и знает. Возможно, даже, когда-нибудь я расскажу тебе все, что знаю сам о тех далеких событиях, но сейчас время это еще не пришло. Лучше поговорим о тебе.

— Да, что уж обо мне говорить! Я только что вернулся из Испании с жестокой войны, где честно воевал, а не занимался сбором трофеев, как многие бессовестные стяжатели, которые мародерствуют и отбирают у крестьян в завоеванных деревнях последнее добро, лишь бы набить свою мошну. Хотя и называются христианскими рыцарями. Я же никогда не поступал подобным образом. Потому не нажил на войне ничего, кроме довольно скромного жалованья. И вот я очутился в родных краях. И что я вижу? Родители мои мертвы, а замок и земли разорены. И я даже не представляю, что делать дальше! И, если бы граф не послал мне в награду за службу те деньги, которые вы мне любезно передали, я и вовсе пропал бы, потому что непонятно мне, как жить дальше! — воскликнул Гуго.

— Вот об этом я и хочу сказать тебе. Ибо дано мне провидеть, что путь Рыцаря Света лежит перед тобой. Но путь этот тернист, суров и опасен. Ибо зло повсюду. Глаза и уши властелина тьмы смотрят и слушают из мрака ночного, из коры деревьев, из старых стен, сквозь тела недобрых тварей и злых людей. Смотрят и слушают отовсюду, где есть почва для темных ростков. Ведь все сущее в нашем мире несет в себе как свет, так и тьму, как добро, так и зло, как Господа, так и Сатану. И там, где того или иного больше, создается определенная почва, определенная атмосфера, светлая или темная. И каждый человек в своей жизни обязательно делает выбор между богом и дьяволом, — произнес монах Мори.

— Значит, и дьявола можно выбрать? — спросил рыцарь.

Монах кивнул и проговорил:

— И многие, к сожалению, выбирают. Чаще неосознанно. Посмотри на тех, кто убивает невинных, вероломствует, обирает себе подобных, развратничает и богохульствует, издевается над слабостью и глумится над бедностью. Эти люди не дают себе отчета в своих деяниях, они не ведают, что творят, тьма застилает им глаза. Они называют себя христианами, молятся в храмах, разбивая лбы, думают, что выбрали свет и закон, а, на самом деле, ими, как марионетками, напрямую руководит князь тьмы, и хаос разрушения является для них законом. Они думают, что грехи можно отмолить. В церкви можно, конечно, заплатив определенную сумму, отмолить все, что угодно. Но Господь неподкупен. Потому идут такие люди, сознательно творящие произвол, прямо во врата ада. Душам их уже не спастись.

— Но, даже самым закоренелым грешникам церковь отпускает грехи. Разве не так? — спросил рыцарь.

— Церковь отпускает грехи на земле. Но отпущены ли они на небе? Ты можешь это проверить? — вопросом на вопрос ответил монах.

— Но, Христос прощал даже тех, кто распинал его, — проговорил Гуго.

Монах снова кивнул.

— Ты прав. Христос простил тех, кто делал это, лишь выполняя чужую волю. Но простил ли Христос Каифу, простил ли Иуду? Можно простить многих, но не всех. Те, в душе коих не осталось света и доброты, не могут быть прощены, и с таковыми нужно сражаться во Имя Божие. Потому что добро должно побеждать зло, а не капитулировать перед ним.

Так говорил странствующий монах Мори. И все, что он говорил, навсегда запечатлевалось в памяти Гуго. Они беседовали долго. Речь пилигрима была пропитана глубоким знанием Святого Писания и философии отцов церкви, но были в ней и моменты, сильно напоминающие учения зороастрийцев, манихеев и катаров о добре и зле, хотя в его устах все это звучало совсем по-другому и гораздо более убедительно.

И в ту ночь молодой де Пейн впервые за долгое время спал спокойно. Он понял, что, каким-то необъяснимым образом, монах знает о его, Гуго де Пейна, тайных размышлениях и исканиях, но Гуго не удивлялся и не боялся этого. Он чувствовал, и почему-то даже был уверен, что загадочному страннику можно полностью доверять. Более того, с появлением монаха, Гуго не покидало странное чувство, что он находится под защитой, и пока монах рядом, не может произойти ничего плохого.

Но следующий день, понедельник, начался с неожиданностей. Не успели Гуго с монахом проснуться и спуститься вниз с башни по естественным надобностям, как Симона принесла из деревни плохие вести.

— Сударь, в деревню вернулись разбойники. Они сейчас забирают последнее добро у Норгов, и я боюсь, что скоро они будут здесь! — взволнованно говорила старая женщина сквозь слезы.

— Сколько их? — спросил Гуго, чувствуя, как неприятный холодок забирается под одежду.

— Я видела семь всадников, — проговорила пожилая женщина.

— Похоже, нам придется сражаться за свою жизнь. Вы сможете обороняться, брат Мори? — спросил де Пейн монаха.

— Значит, будем сражаться. Ибо, добро должно уметь побеждать, — спокойно ответил монах, так, как будто ничего не случилось.

Гуго спешно поднялся обратно в башню, облачился в кольчугу, надел свой простой стальной шлем, пристегнул к поясу кинжал и меч в черных кожаных ножнах. Затем, взяв большой щит покойного Арчи де Веро, снова спустился во двор. Брат Мори уже невозмутимо стоял посреди двора. Вместо оружия он держал за середину так, как держат копье, свой увесистый деревянный посох. Гуго вышел из башни как раз вовремя: четверо всадников уже подъезжали к развороченным воротам замка.

Две черные точки быстро спустились с небес и, обратясь двумя большими старыми воронами, уселись на верхней кромке арки ворот. Де Пейн выхватил из ножен клинок, поднял щит и приготовился к битве. Два ворона, сидящие наверху, зловеще закаркали, словно предвещая скорую гибель молодого хозяина Пейна и странствующего монаха.

Гуго знал, что шансов одолеть пешим четверых хорошо вооруженных всадников свирепого вида, ухмыляющихся в предвкушении легкой победы, у него нет совсем никаких, но сдаваться на милость злодеев рыцарь не собирался. К тому же, рядом был брат Мори, хотя на его помощь молодой воин не слишком рассчитывал. Ну, что монах сможет сделать деревянной палкой против мечей? Конечно, можно было бы остаться в башне, попытаться завалить изнутри дверь, но без припасов осаду все равно не выдержать. Гуго предпочитал погибнуть на поле боя.

Разбойники только что въехали под арку ворот, когда произошло неожиданное: внезапно монах поднял над головой посох, закатил глаза и раскатисто, не своим голосом, произнес какую-то короткую фразу, значение которой Гуго не понял. Но результат был потрясающим: мгновенно поднялся ветер, из безоблачного неба грянул гром, сверкнула ослепительная молния, дрогнула земля, и тяжелая каменная арка рухнула прямо на головы проезжающих, полностью завалив всадников вместе с их лошадьми. Причем, все случилось так быстро, что лошади даже не успели заржать перед смертью.

Несколько мгновений обескураженный Гуго стоял в недоумении, глядя, как оседает серая пыль над местом завала, и как, громко и истерично каркая, улетают прочь две зловещие птицы.

— Как вам это удалось? — наконец, обретя дар речи, спросил он монаха.

— Сила молитвы способна творить чудеса. Разве ты никогда не слышал об этом? — сказал странник, и глаза его сверкнули.

— И кому же вы помолились сейчас, брат Мори? На каком языке? Почему я не понял ни слова? — с явным недоверием в голосе спросил де Пейн.

— Эта молитва на тайном языке нашего братства, и обращена к Господу Богу, друг мой, ибо властен Он как создать, так и разрушить во имя добра. Как, например, волею Его разрушились сейчас эти ворота ради спасения от слуг дьявола нас с тобой, — проговорил монах.

— Ну вот, теперь и ворота, и арку над ними придется строить заново, — пробормотал, все еще не пришедший в себя, Гуго, первое, что пришло ему на ум.

Подождав, когда осядет пыль, рыцарь и монах подошли к завалу. Из-под упавших камней вытекала тонкими струйками еще горячая кровь поверженных врагов, и холодный воздух над ней дымился.

— Женщина сказала, что разбойников семеро. Но пока Господь наказал только четырех негодяев, — сказал брат Мори, осторожно взбираясь на камни завала.

— Я почти уверен, что остальные трое все еще потрошат беднягу Норга. Кстати, у него обе мои лошади, — проговорил Гуго, бросив тяжелый щит и взбираясь на завал следом за монахом.

— Так поспешим, ибо, мой конь тоже остался у этого кузнеца, — произнес странник, проявивший неожиданное проворство при преодолении препятствия и первым выбравшийся из замка через образовавшийся на месте ворот завал.

Чтобы не быть заранее обнаруженными, они быстро взяли в бок от дороги и припустили почти бегом сквозь невысокий кустарник к усадьбе кузнеца. Монах и рыцарь успели вовремя. Два дюжих молодца в кольчугах уже нагружали награбленным добром пегих лошадок де Пейна и красивого белого жеребца пилигрима. А третий ходил вокруг стен деревянного дома и поджигал факелом аккуратно сложенные охапки хвороста.

На этот раз брат Мори не стал молиться. Он дал знак рыцарю, и они одновременно выскочили из-за кустов. Атака монаха была стремительной. Одним огромным прыжком он преодолел расстояние, отделяющее его от ближайшего противника, и точным движением опустил свой тяжелый посох на голову грабителя. После чего тот рухнул без сознания, не успев даже вскрикнуть. Не давая врагам опомниться, монах бесстрашно кинулся на человека с факелом, и, несмотря на то, что тот выставил впереди себя большой кинжал, ударом посоха поверг наземь и его.

Гуго повезло меньше. Выбираясь из кустов, он зацепился за ветку и чуть-чуть замешкался, что дало его противнику время выхватить меч. С гулким металлическим звоном клинки встретились. Рыжебородый грабитель был старше, выше и тяжелее де Пейна. К тому же, он мастерски владел мечом, что выдавало благородное происхождение этого человека, поскольку в те времена только люди из властвующего сословия имели право носить оружие и могли позволить себе с детства серьезно упражняться в боевых искусствах.

Но и Гуго, будучи потомком старого франкского рода, предки которого служили еще Карлу Великому, хорошо управлялся с длинным обоюдоострым клинком. Сколько он себя помнил, его учили обращаться с оружием. С шести лет с ним каждый день занимался Жофруа Олеран, старый солдат, ветеран дружины отца. Сначала маленький Гуго освоил детский деревянный меч, потом настоящий кинжал, потом маленький, почти игрушечный, лук. Когда же, к девяти годам, мальчик научился уже уверенно ездить верхом, его стали приучать к тяжести доспехов и к владению коротким копьем. С десяти лет он также начал осваивать небольшую палицу. В одиннадцать у него появился новый учитель Арнольд де Валиньи, настоящий, хотя и безземельный рыцарь, побывавший во многих битвах.

Длинное копье, короткий меч и тяжелого боевого коня де Пейну доверили только в четырнадцать лет, когда Гуго стал одним из оруженосцев старого графа Теобальда Шампанского. Но настоящий рыцарский меч де Пейн получил, как и все рыцари, вместе с поясом и золотыми шпорами в момент посвящения. Произошло это в его шестнадцать лет. А потом последовали годы приключений: походы с караванами в Испанию, служба при дворе короля Арагона, да и много чего еще…

А противник, между тем, уверенно наступал, нанося своим тяжелым мечом мощные рубящие удары, от которых Гуго, так же, как и в поединке на лесной дороге с Арчи де Веро, едва успевал уворачиваться. Хотя у противника на этот раз и не было щита, но, помимо роста, массы и мышечной силы, он обладал и другим заметным преимуществом над Гуго де Пейном: у рыжебородого поверх кольчуги был надет прочный панцирь в виде перехлестывающихся металлических пластин, пришитых на прочную основу из грубой кожи. Такой панцирь пробить мечом было почти невозможно.

Глава 7

Но, опыт, полученный в опасных приключениях, не пропал для де Пейна даром. На войне с маврами он научился нескольким хитрым приемам боя на мечах, один из которых и применил. Улучив момент, Гуго сделал молниеносное круговое движение своим мечом, результатом чего явилось выпадение оружия из руки противника. И острие клинка рыцаря тут же уперлось в незащищенный доспехом кадык грабителя. Кольчуги в то время еще делались, по большей части, без капюшона, панцири — без защитного стального воротника, а многие шлемы изготавливались без забрала. Поэтому рыцарь во время боя мог прикрывать лицо и шею только щитом.

— Сдавайся, разбойник, или отправишься в ад! — сурово произнес де Пейн.

— Я не разбойник. Я такой же рыцарь, как и вы, сударь. Перед вами барон Бертран де Бовуар, — хрипло проговорил побежденный.

— Грабить мирных людей недостойно рыцаря, а тем более, барона. Вы опозорили это звание. И будете наказаны! — Гуго говорил жестко, и в его голосе не чувствовалось и тени жалости к этому закованному в доспехи верзиле, похожему на огромного рыжего кабана.

— Надо их связать, — сказал подоспевший брат Мори, уже раздобыв где-то длинную веревку.

Монах тут же заломил, стоящему перед де Пейном и с ненавистью глядящему на него детине, руки за спину и туго стянул их несколькими узлами. В это время один из разбойников, оглушенный посохом пилигрима, начал приходить в себя. Гуго убрал клинок в ножны и помог монаху связать всех троих грабителей вместе, спиной к спине и обыскать их, чтобы отобрать все, спрятанное под одеждой, оружие. Оставив обезоруженных разбойников привязанными к коновязи, Гуго с братом Мори затушили, начавший уже разгораться, хворост, сложенный около бревенчатых стен, и вошли в дом кузнеца, откуда все это время слышались крики о помощи.

В просторной избе Норгов царил страшный беспорядок. Перевернутые деревянные скамьи, разбросанная домашняя утварь и разбитая глиняная посуда устилали пол комнаты. Старый кузнец, его младший сын Эндрю и служанка Аглая были жестоко избиты и заперты в чулане, откуда и раздавались их крики, а дочка Стефания в непотребной позе была прикручена веревками к ножкам стола. Гуго с братом Мори быстро освободили этих несчастных, плачущих людей в изодранных одеждах.

— Этот изверг забрал все мое добро и изнасиловал мою дочь! Я убью его! — едва освободившись, возопил старый Норг и, увидев связанного Бертрана де Бовуар, схватился за толстую ржавую кочергу, прислоненную к притолоке.

Но его, уже занесенную для удара, руку вовремя перехватил, оказавшийся рядом, монах Мори.

— Успокойтесь, любезный, не берите грех на душу! Ваше добро не успело уйти далеко. Оно смиренно покоится в тюках, которые мы с благородным сеньором де Пейном только что отобрали у разбойников. А что касается этого преступника, то божья кара настигнет его очень скоро, вот увидите. Его будет судить сам граф Шампанский. А он справедливый правитель, — успокоил кузнеца странствующий монах.

Тем временем, Гуго пытался как-то утешить дочку Норга, худенькую светловолосую девочку лет пятнадцати, которая теперь сидела на грязной ступеньке крыльца, кутаясь в лохмотья, и громко рыдала, захлебываясь слезами. Ему было до глубины души жалко невинно пострадавшего ребенка. Глядя на нее, Гуго вспомнил совсем другую, хотя благородную и знатную, но такую же худенькую и светловолосую девочку с большими голубыми глазами, встреченную им однажды в юности. То была Кристина де Селери, первая любовь де Пейна. Да, когда-то сердце юного рыцаря пылало от любви...

Но то время безвозвратно прошло. Несколько лет назад ему сообщили, что Кристина вместе со всеми своими родственниками погибла во время осады одним из могущественных соседей, маркизом Идрабаньо, замка ее отца, славного, но небогатого рыцаря Ангерана де Селери, трубадура из Лангедока.

По дороге домой Гуго побывал на развалинах того небольшого деревянного замка. Среди выжженных руин он нашел только маленькую иконку Девы Марии, обгоревшую по краям, и берег ее теперь, как единственную память о погибшей любви. Он хотел отомстить маркизу, хотел вызвать его на поединок, но, к тому времени, когда Гуго получил страшное известие о гибели любимой, маркиз Идрабаньо уже вместе с женой и детьми пал жертвой чумы, и мстить стало некому.

Расчувствовавшись и поддавшись порыву жалости, Гуго вытащил из кошелька, присланного графом Шампанским, и протянул дочке кузнеца несколько золотых монет. Увидев блеск золота, она удивилась щедрости своего господина и даже сразу перестала плакать.

Голос брата Мори неожиданно раздался возле самого уха Гуго де Пейна:

— Сюда, кажется, едет кто-то еще.

Рыцарь взглянул на дорогу. По ней быстро приближалась к Пейну новая группа конных. На этот раз это был довольно большой отряд. Четыре десятка всадников на свежих ухоженных лошадях были хорошо вооружены. Их кольчуги сверкали недавно начищенной сталью. На раздвоенных флажках, которые развивались над кавалеристами на концах поднятых копий, четко выделялся герб Шампани: косая лазурная полоса на синем фоне. Вне всяких сомнений, это были ратники сеньора всех окрестных земель графа Шампанского из могущественной династии Блуа. Воины быстро подъехали к кузнице и окружили ее со всех сторон вместе с де Пейном, с семейством старого Норга и с тремя пленниками. А монах Мори куда-то исчез, словно провалился сквозь землю.

Подъехав, но не слезая с лошади, подняв правую руку, человек с волосами цвета зрелой пшеницы, еще молодой, но, судя по манере держаться, уже бывалый суровый воин, командир отряда, четко произнес:

— Я Эдуард де Монбар, капитан стражи Труа. По повелению графа Шампанского мы преследуем этих людей, которых вам, доблестный рыцарь, вижу, удалось задержать. Мне поручено доставить этих разбойников на суд графа. Люди Бертрана де Бовуар бесчинствуют в землях Шампани и наводят ужас на крестьян уже второй год. Что еще они натворили здесь? И нет ли, случайно, среди ваших пленников самого Бертрана де Бовуар, младшего сына ныне покойного барона Робера де Бовуар? Простите, с кем имею честь говорить?

— Вон тот рыжий громила и есть тот самый Бертран. Но я победил его в честном бою, и он теперь мой пленник. А говоришь ты с шателеном Гуго де Пейном, хозяином замка Пейн. Так что к вашим услугам, — сказал Гуго и повернулся лицом к командиру отряда.

Он давно знал Эдуарда де Монбара. Баронство Монбар располагалось довольно близко, в тридцати милях южнее Пейна. Хотя и считалось, что Монбар находится уже за пределами Шампани, на землях герцогства Бургундского, но издавна владетели Монбара присягали на верность только графам Шампанским, поэтому Монбар представлял собой как бы маленький шампанский анклав на земле соседней Бургундии и не был подвластен Бургундскому герцогу.

Родители Гуго очень мало общались с соседями, но отец Гуго де Пейна изредка наведывался в гости к хозяину Монбара, Бернару, с которым их связывали общие воспоминания о военных походах. Иногда старый рыцарь брал единственного своего сына с собой. Таким образом, маленький Гуго просто не мог не познакомиться с сыновьями барона де Монбара, владельца феода гораздо большего, чем Пейн. Старшие братья, конечно, мало общались с маленьким Гуго, но Эдуард де Монбар был старше наследника Пейна всего на полтора года, и они с Гуго довольно часто играли вместе.

Потом, уже при дворе графа Шампанского, Эдуард де Монбар не раз помогал юному Гуго, тогда еще пажу графа, избегать многих неприятностей, связанных с его плохим знанием придворных порядков. Ведь наставник Гуго, старый монах Аквиор, совсем не учил мальчика поведению при дворах сильных мира сего, а Эда, напротив, обучали, в основном, именно этому. В играх и боевых занятиях Эд всегда был сообразительнее, сильнее и быстрее, чем Гуго, наверное, поэтому теперь он сделался военачальником, капитаном городской стражи столицы Шампани.

— Да неужели же это ты, славный Гугон! Дай же я посмотрю на тебя, дружище! Сколько лет прошло! Прости, что не узнал тебя сразу, но с этим испанским загаром и бородой ты, ей богу, больше похож на мавра, чем на шампанского рыцаря! — воскликнул Эд, узнав друга.

Капитан соскочил с лошади и заключил де Пейна в свои объятия, как в железные тиски.

— Думаю, мне представляться не нужно? — скромно сказал де Монбару брат Мори, неожиданно возникнув из тени кузницы старика Норга, причем, де Пейну показалось, что монах появился даже не из самой тени, а вышел из затененной стены кузни, хотя никакой двери в той стене никогда не было.

— Рад встрече, аббат! Не ожидал увидеть вас здесь! — узнав монаха, воскликнул капитан, тут же отпустил Гуго и улыбнулся брату Мори, как старому доброму знакомому, обнажив белые крепкие зубы. Они вдвоем отошли в сторону, за угол кузни, и некоторое время о чем-то говорили там с глазу на глаз.

Затем Мори подошел к молодому хозяину Пейна и сказал:

— Любезный Гуго, мне придется покинуть тебя. Срочные дела торопят в дорогу.

— Простите меня, ваше высокопреосвященство, я и не подозревал, что вы аббат и обращался с вами как с простым монахом, — проговорил смущенный де Пейн.

— Нет причин оправдываться, сын мой. Я доволен твоим гостеприимством, славный рыцарь, и, надеюсь, что скоро наши пути вновь пересекутся. Ибо ты найдешь меня в Труа, при дворе графа Шампанского. А сейчас тебе необходимо позаботиться об этих бедных людях.

Движением руки аббат Мори указал на уже собравшихся вокруг кузницы немногочисленных жителей деревни. И продолжал:

— Пока опасность открытого нападения тьмы миновала. Какое-то время Пейн будет в безопасности. К тому же, капитан оставит здесь нескольких ратников для охраны. А в самое ближайшее время я пришлю сюда из Труа обоз с продовольствием и толкового управляющего.

— Вы очень добры, но сколько же я буду должен за такие услуги? — спросил де Пейн и полез в кошелек. Но аббат остановил его порыв, сказав громко и твердо:

— Ты ничего не должен мне, добрый рыцарь. Ибо, мы — братья во Христе, а помогать голодающим людям — это обязанность святой церкви. Прошу лишь об одном одолжении. Приезжай в Труа за пару дней до Пасхи. Ты узнаешь много интересного. К тому же, граф Шампанский был бы рад видеть тебя.

— В таком случае, передайте мою огромную благодарность графу Шампанскому и скажите, что я обязательно прибуду в Труа перед праздником.

Они попрощались, и аббат отошел к своему прекрасному белому жеребцу.

Тем временем, ратники еще раз обыскали плененных грабителей, а затем подняли их с земли. Главаря разбойников, поскольку он был знатного происхождения, со связанными руками посадили на коня, а его людей привязали к седлам на длинных веревках, так, чтобы они имели возможность самостоятельно следовать пешком за лошадьми. Наконец, воины Шампани вновь заняли свои места на спинах коней, и напоследок Эдуард де Монбар еще раз обратился к Гуго де Пейну:

— За эти годы я почти ничего не слышал о тебе, но я всегда с радостью вспоминаю те времена, когда мы были детьми, посему не пропадай. Бог даст, мы скоро встретимся в Труа, и ты расскажешь старому другу о своих подвигах. Я квартирую в Сторожевом замке. Буду ждать тебя, приезжай.

— Я уже пообещал аббату быть в Труа до Пасхи. И обязательно приеду, — сказал Гуго.

— Вот и славно. Надеюсь, ты навестишь меня сразу же по приезде? А пока, от имени графа Шампанского я благодарю за поимку преступников и оставляю тебе для охраны феода четырех человек. И до встречи! — Произнес капитан перед тем, как лошади ратников тронулись медленным шагом, уводя за собой на привязи грабителей. По приказу капитана четверо всадников отделились от отряда и, спешившись, подошли к де Пейну, чтобы представиться.

Гуго вместе со всеми своими немногочисленными поданными вышел на дорогу, чтобы посмотреть, как уезжают ратники де Монбара. Окруженный четырьмя оставленными капитаном воинами и дюжиной полуголодных оборванных крестьян, молодой хозяин Пейна стоял и смотрел на удаляющийся отряд дружинников. Через некоторое время всадники и их лошади сделались уже совсем маленькими, серым пятнышком приближаясь к горизонту. И на фоне этого пятнышка еще долго четко выделялся белый конь аббата Мори, пока и он окончательно не растворился в дали на границе леса.

«Кто же этот таинственный странник, проповедующий учение о добре и зле, словно катар, но оказавшийся даже не просто странствующим монахом, а аббатом и доверенным лицом самого графа Шампанского? Почему этот аббат, да и сам граф так прониклись заботой о никому не известном, небогатом и не очень знатном рыцаре, каким, в сущности, являлся он, Гуго?» — задавал себе вопросы де Пейн и не находил ответов ни на один из них.

Сразу же после отъезда отряда де Монбара на Гуго де Пейна навалились все хозяйственные заботы. Набег разбойников действительно причинил его, и без того обнищалому поместью, серьезный ущерб. Арка ворот развалилась. Замок окончательно разрушен. Теперь, чтобы проникнуть во двор, нужно каждый раз перелезать через высокий завал, из-под которого уже доносится трупный запах. Вдобавок ко всему, в деревне разбойниками почти полностью уничтожены и весьма скромные продовольственные запасы, а малочисленное население запугано.

Молодой рыцарь заночевал в доме пастуха Лустиньяна, ветхая хижина которого находилась на самом краю деревни. Жилище оказалось совсем убогим. Старые бревна прогнили, в соломенной кровле зияли дыры. На грязном земляном полу стояла грубо сработанная простая мебель: две лавки, старый сундук и стол. Тут же бегали куры, жили две козы и тощая корова — все, что осталось от некогда большого деревенского стада. К тому же, весьма дурно пахло. Но неудобства не смущали Гуго. За время военных походов он научился спать и не в таких условиях. Конечно, с большим удовольствием он разместился бы у Норга или у Симоны с Аделией, но там место уже было занято, поскольку де Пейну пришлось расквартировать в деревне четырех ратников, оставленных капитаном стражи Труа для охраны Пейна.

К радости Гуго, уже на следующий день после обеда под охраной еще из пяти воинов из столицы Шампани прибыл, обещанный аббатом Мори, продовольственный обоз. В нем оказалось столько всякой снеди, что теперь голод не грозил обитателям Пейна, по крайней мере, до следующего урожая. Силами вооруженной охраны, которой Гуго заплатил золотом, припасы были сгружены с телег и временно сложены в два больших старых сарая. Вместе с обозом приехал и новый управляющий, пожилой человек по имени Жером Дюбуа. Он передал де Пейну записку от графа Шампанского о своем назначении и привет от капитана де Монбара, и повторил приглашение приехать в Труа. Де Пейну стало приятно: он ощутил, что здесь, на родине, несмотря на его семилетнее отсутствие, несмотря на смерти близких и плачевное состояние поместья, у него есть друзья, и друзья весьма влиятельные.

Несколько дней Гуго сам раздавал припасы крестьянам и только убедившись, что никто не обделен, в начале новой недели он поручил все дела поместья новому управляющему, Симоне и кузнецу Норгу, которого крестьяне избрали деревенским старостой, оставил замок под охраной четырех дружинников де Монбара, собрался в дорогу и выехал в Труа. Начинался ясный день. По лазурному небу, подгоняемые легким ветерком, плыли редкие облачка, красивые и белые, Гуго поднял голову и взглянул на них. И на какой-то миг ему показалось, что его жизнь по-настоящему еще и не началась, что все светлое и хорошее ждет впереди.

Глава 8

Весеннее солнце уже слегка припекало, когда молодой всадник на пегой лошади подъехал к Труа. За время его отсутствия старый деревянный частокол вокруг города был частично заменен каменной стеной с башенками. Конечно, эта не очень высокая стена не шла ни в какое сравнение с другими городскими стенами, виденными Гуго де Пейном в путешествиях: с могучими, сложенными из огромных блоков, стенами Альгамбры, с двойными стенами Барселоны, с тройными стенами Толедо, с мощными укреплениями Каркассона и Тулузы или даже с высокими, заново отстроенными, стенами столицы Арагона Хаки. Но для столицы Шампани и эти не слишком прочные стены с невысокими башенками являлись вполне достаточной защитой: мало кто сейчас решится пойти войной против могущественного графского дома Блуа.

Правда, в прошлом осталось и то время, когда дом Блуа сам осмеливался открыто воевать с королями, как делал это дед нынешнего графа, Эд-второй де Блуа, когда-то бросивший вызов сразу двум могущественнейшим монархам Европы: королю Франции Роберту Благочестивому и императору Германии Конраду. Теперь же, времена изменились, после череды неурожаев и гибельных эпидемий центральная Франция, а вместе с ней и Шампань не обладала уже былой силой, и дом Блуа давно не искал ссор с королями. С другой стороны, за прошедшие десятилетия и королевская власть ослабла настолько, что королю Филиппу не было никакого смысла ссориться со своими ближайшими соседями-вассалами, обладающими, к тому же, значительно большей военной силой.

Молодой рыцарь не захотел сразу въезжать в город через главные ворота. Вместо этого Гуго направился в Сторожевой замок, примыкающий к углу городской стены, и серой четырехбашенной громадой возвышающийся на берегу реки Сены, которая возле столицы Шампани не отличалась полноводностью. Сторожевой замок исполнял роль местной тюрьмы и здесь же размещался городской гарнизон, который и теперь, в голодное, но относительно мирное время, представлял собой достаточно грозную силу. Как помнил Гуго де Пейн, наемные солдаты и однощитные безземельные рыцари всегда имелись под рукой у графов Шампанских в достаточном количестве. А жалование воякам в Труа всегда платили исправно.

Подъемный мост через ров был опущен, ворота открыты, но у дозорной башенки барбакана перед самым мостом стояли неулыбчивые стражи.

Толстый сержант длинной алебардой преградил дорогу пегой лошади Гуго.

— Кто таков? Куда едешь? — рявкнул он.

— Я шателен Гуго де Пейн, сеньор Монтиньи и прибыл в Труа, чтобы присягнуть на верность моему сюзерену, графу Шампанскому, по его приглашению, а также по приглашению аббата Мори и капитана городской стражи Эдуарда де Монбара.

Когда де Пейн назвал себя и цель своего приезда, сержант сразу же пропустил его, убрав алебарду и даже учтиво поклонившись. Во дворе замка Гуго слез с лошади и сдал ее на конюшню, попросив одного из стражников доложить капитану о его приезде. В ожидании друга детства, де Пейн осматривал замковый двор. Когда-то в юности, будучи оруженосцем старого графа Тибо, он постоянно бывал здесь, но с тех пор в замке многое изменилось. Конюшню расширили, к казарме пристроили второй этаж, стену над воротами увеличили в высоту на целый человеческий рост, а над смотровыми площадками башен появились островерхие шатровые навесы из сшитых вместе кож для защиты несущих службу людей от непогоды.

Во дворе Сторожевого замка царило заметное оживление. Гуго даже удивился тому, что в относительно спокойное для Шампани время, объявленное церковью «миром Божиим», здесь, накануне Пасхи, явно готовились к какому-то военному предприятию. Грохоча тяжелыми молотами и изрыгая дым, в разных углах двора работали три кузни, из которых прислуга то и дело выносила исправленное или вновь изготовленное оружие. Конюшня была заполнена почти полностью, и около дюжины конюших чистили лошадей и задавали им корм. В дальнем конце двора с десяток лучников упражнялись в стрельбе, подвесив на стену, в качестве мишени, большой деревянный щит красного цвета.

Гуго де Пейн тоже захватил с собой щит. Тот самый, который раньше принадлежал покойному испанскому рыцарю с лесной дороги. Трофейный щит оказался довольно новым и не слишком тяжелым. Он был изготовлен из прочного дерева, с наклепанными по всему краю стальными полосами. В ожидание друга, порасспросив солдат, Гуго тут же во дворе замка отдал этот щит в мастерскую красильщика. Он не собирался носить на щите цвета своего поверженного врага. Рано или поздно на его пути мог попасться кто-то, кому эти цвета были бы слишком хорошо знакомы, например, родственник или друг убитого, жаждущий отомстить, и тогда не избежать нового кровопролития. Да и к чему на щите носить чужой герб, если имеется свой?

Сделав необходимые распоряжения о покраске щита и, заплатив вперед половину оговоренной суммы, Гуго вышел из красильни. Постояв еще пару минут в замковом дворе, он увидел, наконец, Эда де Монбара, спускающегося со стены. Когда капитану стражи доложили о приезде друга детства, он как раз проверял посты и потому появился не сразу.

По внешней лестнице де Монбар спускался во двор, и у Гуго была возможность хорошо рассмотреть своего друга детства. Эдуад здорово изменился и возмужал, что не удивительно: больше семи лет прошло со дня их прощания в день, когда де Пейн навсегда, как ему казалось тогда, покидал родную Шампань, отправляясь в интересное, но очень опасное путешествие на юг, в загадочную Испанию. И теперь, в новеньком синем плаще из тонкого сукна, наброшенном поверх блестящей короткой кольчуги дорогой итальянской работы и скрепленном золотой фибулой на груди, в черных обтягивающих штанах из телячьей кожи, заправленных в мягкие сапоги-шоссы, и с длинным мечом в обшитых синим бархатом ножнах на боку, де Монбар выглядел очень внушительно. Этот бравый боевой командир сейчас мало чем напоминал прежнего нескладного русоволосого юношу, которого помнил Гуго.

После медвежьих объятий и похлопывания друг друга по плечам, рыцари поднялись на стену и по верху ее, по дозорному пути, прошли в самую большую башню, где на третьем из четырех уровней находилось помещение начальника городской стражи.

— Присаживайся, дружище! — предлагая де Пейну сесть, Эдуард подвинул к столу перед камином тяжелое дубовое кресло с высокой спинкой, а сам уселся напротив в точно такое же.

— Гот, две кружки сюда, кувшин красного вина и угощение! — крикнул капитан кому-то в темную глубину башни. Тотчас откуда-то снизу послышались быстрые шаги, скрип открываемой двери и еще какая-то возня. Кто-то со всех ног бросился исполнять приказание. Через короткое время, благодаря стараниям оруженосца капитана де Монбара, широкоплечего светловолосого парня по имени Гот, на столе появились головка сыра, тушеная капуста в большой миске, теплый хлеб, вяленая рыба и большой глиняный кувшин с вином.

— Наш стол, как видишь, не богат. Но, сам знаешь, сейчас Великий Пост, — немного смущенно произнес де Монбар.

— С каких это пор здешние дружинники сделались такими набожными? — спросил Гуго.

—На самом деле, Пост здесь даже и не при чем. Просто теперь это обычная трапеза шампанского воина. Народ во многих деревнях и вовсе голодает. Так что прости меня, дружище, что в вверенном мне замке даже не могу как следует тебя угостить! — сказал Эд, разливая вино в глиняные чарки, и начал рассказывать, как нелегко пришлось родному краю в эти последние распроклятые «тощие годы».

Затем де Монбар попросил Гуго рассказать о странствиях. Капитан внимательно слушал друга детства. Больше часа Гуго кратко описывал нравы испанцев, путешествия с купцами вглубь мусульманских земель, красоты Альгамбры и Кордовы, трудности войны против испанских мавров и свою службу при дворе в Арагоне. Закончив рассказ, де Пейн, в свою очередь, не удержался от любопытства и все же спросил, как Эду удалось так быстро дослужиться до должности капитана городской стражи.

— Ничего особенного. Просто в чуму прежний капитан умер, и граф Гуго Шампанский вместе со своим коннетаблем Жозе де Баром и с сенешалем Атольдом де Шаторенаром долго не могли решить, кого же назначить, пока аббат Мори не порекомендовал назначить меня, — ответил де Монбар.

— Почему же именно тебя? Наверное, ты уж чем-то да отличился? — спросил де Пейн.

— Да не особо. Ну, участвовал в четырех военных походах, победил в двух небольших турнирах, но и другие парни сложа руки не сидели. Помнишь, Франсуа де Пелье? Он был таким же, как я или ты оруженосцем старого графа Тибо. Так вот, он сейчас при дворе в Париже. Служит коннетаблем у графа Гуго де Вермандуа, родного брата самого короля Филиппа! Просто, наверное, у нас была хорошая школа.

— Да, жаль, что старый граф Тибо умер! — проговорил Гуго.

— Жаль, конечно, достойнейший был старик, — согласился Эдуард.

И добавил:

— А знаешь, он, ведь, очень справедливо разделил свои земли между сыновьями. Никого из них не обделил даже после смерти, как обычно это делают владетельные отцы, оставляя все только старшему сыну. А Тибо оставил старшему, Этьену-Анри-Стефану, графство Блуа, Гуго — Шартр, а Эду — Шампань. Самому младшему, Филиппу, досталось баронство Шалон.

— Так почему же сейчас Гуго правит Шампанью? Куда же подевался Эд де Блуа? –– поинтересовался де Пейн.

— Эда унесла чахотка год назад. Согласно завещанию Тибо, в случае смерти Эда, Гуго должен был унаследовать Труа и Шампань, а Этьену-Стефану де Блуа — отойти Шартр. Как видишь, мудрый родитель предусмотрел очень многое, поскольку знал, что Эд всегда был болезненным ребенком. Но Стефан не был бы Стефаном, если бы не попытался оспорить завещание. И он, конечно, после смерти Эда все же пытался, опираясь на свое старшинство, прибрать к рукам и Шампань, но тут молодой Гугон неожиданно проявил твердость и не отдал. И не думаю, что лишь из-за того, что доходы Шампани больше. Мне кажется, причина в том, что Гуго де Блуа единственный из детей, кто был по-настоящему привязан к отцу, а здесь, в Труа, очень многое до сих пор напоминает о старике.

— И все равно, без Тибо прежней Шампани нет больше! — воскликнул де Пейн. Друзья помолчали и осушили по чарке вина за упокой души славного графа.

— Может, все-таки расскажешь, почему аббат указал графу на тебя? — после следующего тоста продолжил Гуго свои расспросы.

— А вот именно так просто и указал. Я служил в замке начальником стражи ворот. Помнится, в тот день я проверял вооружение своих солдат. Ну, все как обычно. Построил бойцов во дворе, кому-то из-за нечищеной кольчуги разнос учинил, а тут вдруг вышли молодой граф Шампанский с аббатом. Остановились чуть поодаль, и я видел, как Мори что-то сказал нашему Гугону и указал в мою сторону. На следующий день граф вызвал меня к себе и в присутствии коннетабля и сенешаля пожаловал должность капитана городской стражи. Вот и вся история, — поведал де Монбар.

— А что, аббат Мори имеет такое большое влияние на нового графа Шампанского? — спросил Гуго де Пейн.

— Да. Огромное влияние. Во-первых, наш граф еще слишком молод: ребенком его, конечно, уже не назовешь, но он часто ведет себя, как наивный ребенок и нуждается в наставниках и советчиках. Во-вторых, в отличие от своего достойного родителя, Гуго де Блуа человек, хотя, наверное, и не менее умный, но слишком уж нерешительный и, порой, суетливый в делах. Во всяком случае, граф перестал принимать скоропалительные решения и сильно переменился с тех пор, как Мори появился при его дворе. Граф на глазах возмужал и сделался серьезнее, — сказал Эдуард.

— И давно аббат прибыл в Труа? — поинтересовался де Пейн.

— Скоро год, — сообщил де Монбар.

— Это не слишком большой срок. Почему же слова этого человека весят так много? — спросил Гуго.

— Вообще-то, между нами, наш нынешний граф слишком еще молод для управления Шампанью, он неопытен, и, наверное, поэтому подвержен влиянию других людей. Особенно тех из них, кого он считает гораздо умнее себя. А уж этот аббат для него просто воплощение мудрости. Я слышал, что аббат Мори прибыл в Европу из Святой Земли, после того, как сарацины разгромили там его аббатство. Про него говорят, что сам великий папа Григорий-седьмой был его другом, и что он также близок и к нынешнему папе римскому Урбану, и, более того, поговаривают, что папа ему чем-то сильно обязан. Поговаривают, что это именно аббат Мори остановил войну между императором Священной империи Генрихом и святым престолом, — поведал Эдуард.

— Каким же образом? — поинтересовался де Пейн.

Эдуард рассказал:

— Ходят слухи, что этот аббат каким-то чудом обратил в истинную веру закоренелого богохульника и гонителя церковников Готфрида, герцога Нижней Лотарингии, который опустошил Рим огнем и мечом, убил во имя императора его главного противника Рудольфа, «короля патеров», и выгнал папу из священного города, заслужив этим от Генриха бесконечные похвалы. Так вот, как я слышал, аббат Мори заставил этого кровавого Готфрида каяться и идти в Иерусалим замаливать грехи у Гроба Господня! И, если бы не это, воинственный герцог мог бы уже давно стереть папу в порошок. А, лишившись такого мощного союзника, как герцог Нижней Лотарингии, император Генрих притих и пошел на попятную, и война на несколько лет прекратилась.

— Надо же, вот так аббат! — Изумился Гуго.

Оруженосец Гот принес еще один кувшин с вином, разлил в опустевшие кружки, и разговор друзей продолжился.

— Да, аббат человек не простой, родом он, вроде бы, из Италии, младший сын какого-то герцога, посвятивший жизнь служению Господу. Мори богослов и политик, и я рад, что именно такой мудрый человек сейчас духовный наставник нашего молодого графа. И указом графа Мори недавно назначен капелланом при графском дворе, — сказал Эдуард.

— Да, очень интересный человек, — подтвердил Гуго.

— А ты-то чего аббатом так интересуешься? — в свою очередь спросил де Монбар.

— Понимаешь, он мне жизнь спас два раза! — прямо ответил де Пейн.

И Гуго рассказал другу детства о неожиданной помощи от аббата в горах Испании и в недавнем столкновении с разбойниками барона Бертрана де Бовуар.

— Пресвятая Дева! Да, этот аббат творит чудеса не хуже самих апостолов! — воскликнул молодой капитан, потрясенный рассказом Гуго де Пейна.

— Воистину. Кстати, когда же этого барона Бертрана будут судить? — Гуго перевел разговор на другую, впрочем, не менее интересующую его, тему.

Эдуард уточнил:

— Ты хотел сказать, «этого самозваного барона», который не имеет никакого права даже на титул, поскольку он не вступал в права наследства.

— Я слышал, что ему помешал в этом родной брат, — проговорил де Пейн.

— Ну да. Ведь титул покойного родителя, как и все его имущество, по закону майората может наследовать только старший из братьев, если другое не завещано, и, если, конечно, отец еще при своей жизни не решил по-другому. И уж потом старший брат вправе решать, что из наследства выделить младшим братьям или другим родственникам. Но он вправе и совсем не выделять ничего, чем старший брат Бертрана и воспользовался, — объяснил другу де Монбар.

— Я знаю про майорат. Но, где же в этом обычае справедливость? По-моему, такой закон лишь порождает неприязнь между братьями, –– сказал Гуго.

— Да уж, какая там справедливость? Ты вот, единственный сын у отца, и потому не испытал на себе всего этого, и даже не задумывался об этом особенно. А я третий ребенок и в полной мере вкусил все прелести такого кутюма. Мне ничего, кроме коня и оружия, не досталось и не достанется. Я, по сути, нищий, безземельный однощитный рыцарь. Вот я и подался на военную службу, потому что гол, как сокол. Но я не такой человек, чтобы из-за этого пойти войной на родных братьев и сестру, — поведал другу Эдуард.

— Извини, что я не подумал о твоем положении, — проговорил Гуго.

Де Монбар отмахнулся:

— Оставим, дружище. Какие могут быть извинения? Я сейчас, благодаря неожиданному покровительству все того же аббата Мори, вполне неплохо устроился. Должность у меня теперь хорошая. Еда, кров и даже оруженосец за счет графа. Что же до разбойника Бертрана, то, думаю, его осудят теперь только после Пасхи. Пока что граф Шампанский слишком занят другими делами.

— Я видел во дворе какие-то приготовления. Уж, не на войну ли граф собирается? — спросил Гуго.

Эд ответил:

— Нет, не на войну. Сейчас на северо-востоке Франции действует «Божий мир», а в пределах Шампани мятежников не замечено. Да и на границах все тихо.

— А как же этот рыжий разбойник Бертран? Или такие, как он не в счет? — поинтересовался де Пейн.

На что Эдуард сообщил:

— Почти что, не в счет, потому что у таких, как он нет возможностей для вооружения сколько-нибудь серьезной армии. Это, скорее, обычный грабитель, только хорошо обученный военному делу и благородного происхождения. С такими мы беспощадно боремся, хотя с ними совсем не просто справляться. Подобные грабительские отряды пусть и малочисленны, но способны быстро передвигаться, ловко прятаться и устраивать засады в самых неожиданных местах. Они нападают на проезжих, грабят слабо защищенные замки и опустошают деревни. Долго я гонялся за этим вот Бертраном и его людьми. Спасибо, что задержал этого поганца, дружище!

— Благодарить не за что. Ведь он пришел пакостить на моих землях. Лучше скажи, в какой поход вы теперь собрались? Может, и моему мечу найдется подходящее дело в рядах рыцарей Шампани? — спросил владелец Пейна.

— Нет, дорогой Гугон, в поход мы пока не идем. Тем более, какой же поход накануне Пасхи? Просто готовимся достойно отпраздновать и принять гостей, — сказал де Монбар.

— Что еще за гости в такое унылое и голодное время? — полюбопытничал Гуго.

— Как, разве ты не видел лагерь блуасцев у Северных ворот? — удивился Эд.

— Нет, я еще в город и не въезжал, а направился с дороги прямо к тебе. А что там за блуасцы? — поинтересовался Гуго.

— Там охрана и прислуга графа Блуа лагерь разбили. Ведь приехал старший брат нашего графа Этьен-Анри-Стефан, которого все зовут просто Стефаном. Говорят, он всегда оставляет свой дворец в Блуа и едет к брату, когда в очередной раз поссорится с женой, — поведал Эдуард другу.

Де Пейн отпил из кружки и проговорил:

— Бедняга, видно, жена у него строгая. И часто она его прогоняет?

— Раза два за год, это точно. Адель Нормандская весьма своенравная дама. Она же дочь самого Вильгельма Завоевателя. Вот и гоняет своего муженька, время от времени. Но Стефан вовсе не бедняга. В Труа он хорошо развлекается. Здесь живет его любовница, вдовствующая баронесса Алисия де Шоне, недавно Стефан построил ей новый манор на другом берегу реки, чтобы было, где уединяться. К тому же, граф Блуа старается контролировать дела своего младшего сводного брата, то есть нашего графа. Стефан же, если ты забыл, от первой жены графа Тибо Герсенды Мэнской, а наш Гуго Шампанский — сын покойного Тибо от Аделаиды де Валуа. Потому они не особенно друг друга любят. Хорошо еще, что пока не воюют и даже прилюдно, вроде бы, не ссорятся. В этот раз Стефан прибыл не один. С ним вместе в Труа пожаловали папский легат и посол графа Фландрии Роберта Второго. Но это еще не все, сегодня ожидаются новые знатные гости из Лотарингии. Сюда направляется тот самый герцог Готфрид Бульонский, о котором мы с тобой сегодня уже говорили. Думаю, скоро ты сам всех их увидишь, наверное, лотарингцы прибудут в Труа еще до обеда, — рассказал Эдуард.

— У вас тут, я смотрю, на эту Пасху намечается особенно пышное празднование! — воскликнул де Пейн.

— Да, все потому, что будет рыцарский турнир, в котором, кстати, можешь поучаствовать и ты, если захочешь. И, кроме того, в Труа намечается одно важное собрание, — сказал де Монбар.

— Какое еще собрание? — удивился де Пейн обилию предстоящих мероприятий.

Эдуард хитро прищурился, прямо как в детстве, допил все вино из кружки и поднялся из-за стола.

Затем сказал с иронией в голосе:

— Ишь, ты, дружище, какой любопытный! Я что же, за раз должен выложить тебе все государственные секреты? Я и так уже тут с тобой совсем заболтался, а меня, между прочим, ждут двести человек городской стражи. Кстати, тебе следует немедленно навестить аббата Мори. Вчера вечером я видел его у графа. Аббат вспомнил о тебе в разговоре и попросил, чтобы, как только ты появишься в Труа, тебя сразу проводили к нему. Думаю, про предстоящее собрание тебе расскажет сам Мори, потому что оно, как раз, по духовной части.

Глава 9

После того, как друзья распрощались, Гот, оруженосец де Монбара, провел Гуго к большому, недавно построенному, длинному каменному двухэтажному зданию, расположенному на площади, рядом с городским собором. Оказалось, что здание это представляет собой гостиницу. В просторном помещении первого этажа, которое служило одновременно и харчевней, и гостиничным холлом, собралось множество самых разных людей. Здесь были и бенедиктинские монахи в черных рясах, и странствующие проповедники в серых плащах из грубой шерсти, и купцы в дорогих разноцветных одеждах со своей прислугой, и даже опоясанные рыцари с оруженосцами из разных европейских стран.Весь этот пестрый народ собрался вокруг большого обеденного стола, забравшись на который, какой-то человек духовного звания, с крестом поверх одежды, что-то с пылом опытного оратора вещал этой разнородной толпе. Подойдя ближе, Гуго с удивлением обнаружил, что это аббат Мори.

По-видимому, он уже заканчивал свою проповедь:

— …Да, я еще раз говорю и утверждаю, что нам нужно сейчас привлекать всех, кому не безразлична судьба церкви Христовой. И мы поддержим папу в его стремлении избавиться от продажных епископов, от симонии и от разврата внутри церковного организма. И все те, которые призывают церковь к очищению, к возвращению к истокам христианства и к возрождению, есть наши соратники, и вы обязаны признать их, независимо от того, как они называются, и протянуть им руку! Ибо говорил Иисус: «по плодам их судите»! И да будет так, братья!

Аббат закончил проповедь, проворно слез со стола и сквозь толпу, не обращая внимания на задаваемые ему вопросы слушателей, направился прямо к де Пейну. Посреди удивленной толпы они поздоровались.

— Ваше высокопреосвященство, большое спасибо! Я получил продовольственный обоз и невероятно признателен за заботу и помощь, — сказал Гуго, кланяясь.

— Не стоит благодарности, сын мой, ибо все это сделано во имя Господа нашего, во славу которого мы, люди, должны помогать ближним своим. Я ждал тебя, Гуго. Пойдем же! — произнес аббат.

Потом повернулся к толпе и сказал:

— Мне необходимо уйти, но на все ваши вопросы, ответит брат Адамус.

Мори взял рыцаря за локоть и повел его к выходу прямо сквозь ряды своих недавних слушателей, с любопытством взирающих на де Пейна, но почтительно расступающихся перед аббатом, а какой-то седой человек в серой рясе уже занял его ораторское место на столе.

Оказавшись снаружи, священник и мирянин направились в сторону, противоположную от гостиницы. Там, на другом краю городской площади, заполненной народом в этот ясный весенний день, находился дворец графа Шампанского, представляющий собой массивное четырехугольное здание с остроконечной, покрытой свинцовыми пластинами, крышей и узкими окнами, очень похожими на обычные крепостные бойницы. Сходство с крепостью усиливала и высокая четырехгранная башня донжона посередине и мощная каменная ограда вокруг уютного сада. Обнесенный широким рвом с водой, соединенным с рекой Сеной, и, поэтому, расположенный как бы на островке, этот дворец был надежно отделен от остального города и более всего походил на крепость в крепости, чем, в сущности, он и являлся.

— Я не знал, что вы проповедуете, ваше высокопреосвященство, — сказал аббату де Пейн по дороге.

Священник проговорил:

— Это не проповедь в обычном смысле, друг мой, там были только свои, и меня попросили разъяснить некоторые вопросы, касающиеся предстоящего собрания.

— А, что за собрание? — поинтересовался Гуго.

Аббат ответил:

— Ах, да, ты же не знаешь. Дело в том, что в эти дни в Труа съезжаются заинтересованные люди со всех концов Европы, и здесь должно состояться большое собрание представителей нашего братства. Собрание состоится в полдень в Страстную Пятницу во дворце графа Шампанского. И тебя там тоже ждут.

— Кто ждет? — недоуменно спросил рыцарь.

— Хотя бы я, — просто ответил Мори.

— Спасибо, ваше высокопреосвященство, сочту за честь. И меня действительно пустят? Ведь я лицо не духовное, — удивленно произнес де Пейн.

— Среди наших братьев далеко не все имеют отношение к клиру. Очень много у нас и мирян, — поведал аббат.

— И что же это у вас за братство такое? — спросил рыцарь.

— Христианское братство. Увидишь и услышишь, когда придешь. Обещаю, что на собрании тебе будет интересно, узнаешь много новостей, — сказал священник.

Рыцарь кивнул и произнес:

— Спасибо за приглашение. Я приду, но, вообще-то, ваше высокопреосвященство, я собирался сначала повидать графа Шампанского. Я хотел поблагодарить его за щедрость и присягнуть на верность, как моему законному сюзерену. Я же отправлялся в Испанию, когда в Шампани еще правил родитель нынешнего графа. И что теперь мне прикажет граф нынешний, я не ведаю. А, вдруг, молодой граф пошлет меня куда-нибудь с поручением? И тогда я не смогу присутствовать на вашем собрании.

— Боюсь, мой добрый рыцарь, что молодой граф вряд ли скоро выберет время, чтобы принять тебя. Уже два дня у графа гостит его старший брат Стефан, владетель Блуа и Шартра, и, вместе с ним посол графа Фландрии Роберта. К тому же, сегодня в гости к графу Шампанскому приезжают и другие весьма важные особы. Посему, думаю, граф Гуго де Блуа будет очень занят и всю предстоящую неделю. Впрочем, кто знает? Может, пара минут у графа для тебя все же найдется, ибо я напомню ему о тебе. Иди в гостиницу, назови хозяину пароль «меч и крест», и тебе бесплатно дадут комнату. Оставайся там, наберись терпения и жди. Я же переговорю с графом, и, надеюсь, вскоре он пришлет за тобой. А сейчас прости, мне тоже надо подготовиться к приему гостей, — сказал аббат.

И, оставив рыцаря на площади, быстро подошел к воротам невысокого барбакана перед дворцовым мостом, перекинулся парой слов со стражниками и исчез внутри за глухими, оббитыми полосами железа створками. А Гуго пересек площадь в обратном направлении и вернулся в гостиницу, где, назвав пароль «меч и крест» пожилому грузному хозяину, получил крошечную комнатку на втором этаже, единственное узкое окно которой выходило прямо на площадь.

На площади дружинники разгоняли народ, освобождая место, чтобы по всему периметру расставлять копья с вымпелами Шампани, Блуа и Шартра. Несколько слуг большими метлами подметали мощеную булыжником главную городскую улицу. Другие, забравшись на лестницы, вешали на деревянную ограду собора разноцветные драпировки. Через некоторое время со всех сторон послышались восторженные крики городской детворы: «гости едут с востока!», «скорей на стены!».

Гуго спустился из комнаты и вышел на площадь. Многие горожане спешили к стенам, но стражники не пускали их, создавая тем самым изрядную давку, когда задние напирали на передних. Гуго решил наблюдать въезд гостей в город с башни, находящейся справа от восточных ворот. Тем более, что к этой башне еще можно было пройти между домов, по узкому переулку, не опасаясь попасть в центр давки. Но двое стражников в переулке не желали пропускать его. И только, когда Гуго дал каждому из них серебряный су, солдаты молча отошли в сторону.

Поднявшись на смотровую площадку, де Пейн застал там троих лучников в полном вооружении. У каждого был короткий меч в ножнах и длинный лук на плече. Но стрелять они сегодня, похоже, не собирались. Их тяжелые, полные стрел колчаны лежали на полу, сваленные в кучу, возле зубчатого каменного ограждения площадки. Выглядели лучники празднично: на каждого поверх кольчуги был надет новенький синий сюрко с нашитой на груди косой лазурной полосой — цвета герба Шампани. Каждый из воинов держал в руках большой рог. Выглядывая из-за защитных каменных зубцов площадки, лучники внимательно смотрели вниз, где явно происходило что-то интересное, и они были, по-видимому, полностью захвачены этим зрелищем. Если бы Гуго де Пейн был вражеским лазутчиком, то без труда перебил всех троих, даже не вынимая меча из ножен, одним только кинжалом, и те не успели бы дотянуться до своих коротких мечей, а уж, тем более натянуть тетивы луков.

Стражи башни заметили рыцаря только тогда, когда он тоже подошел к краю площадки и, опершись об один из зубцов, заглянул вниз. День выдался безветренный, небо — ясным, а воздух — прозрачным, поэтому с башни можно было без труда наблюдать, как с северо-востока, со стороны леса, приближалась к городу длинная вереница всадников.

Заметив, наконец, присутствие постороннего на смотровой площадке, один из лучников спросил у другого:

— А это кто еще тут?

Их командир, седой сухощавый человек высокого роста подошел к Гуго, внимательно оглядел его, особое внимание уделив рыцарским шпорам и золотому поясу.

Потом проговорил, не слишком дружелюбно:

— Мессир, я сержант Готье Ронвальд и отвечаю перед графом Шампанским за охрану этой башни. Посторонних на башню без распоряжения начальника караула я не могу допустить. Поэтому прошу вас немедленно спуститься вниз.

Рыцарь представился:

— Я шателен Гуго де Пейн, сеньор Монтиньи. Я прибыл в Труа по приглашению графа Шампанского и капитана городской стражи Эдуарда де Монбара. Вряд ли кто-то из них станет возражать против моего присутствия здесь.

— Но, господин рыцарь! У меня все равно будут из-за вас неприятности, если я позволю вам здесь находиться, поскольку мне никто не приказывал пускать вас. А мой долг никого не пускать на башню без приказа, — произнес командир лучников.

— Думаю, это можно уладить, если, конечно, ваши товарищи не доносчики, — сказал Гуго.

Он вынул из кошелька серебро и протянул по монетке двум лучникам и три монетки дал их начальнику.

— Что ж, смотрите, господин рыцарь, коли на то пошло. Но предупреждаю, что в обед караул на башне меняется, — сказал сержант Готье, запихивая серебро в маленький кармашек своих кожаных штанов.

После чего сержант отошел обратно к краю площадки, предоставив Гуго полную свободу наблюдать приезд гостей.

Богатые горожане, из тех, до кого раньше других дошли слухи о приближении к городу гостевого кортежа из Нижней Лотарингии, заранее заняли лучшие места на стенах и башнях, заплатив за это стражникам хороший куш. Вокруг пестрели одежды купцов, зажиточных ремесленников и их женщин. Кое-где Гуго замечал и детей. На двух соседних башнях стояли какие-то праздные рыцари и их дамы. Знать из окружения графа Шампанского расположилась, в основном, на широкой дозорной площадке над самими воротами, потому что именно там, напротив ворот, должна была начаться церемония встречи.

Гуго с интересом наблюдал, как гостевой кортеж подъезжает к городу. Впереди, на украшенных попонами лошадях, ехали знаменосцы, трубачи и герольды, что прямо указывало на большую знатность подъезжающих. Знаменосцы высоко держали флаги герцогства Нижнелотарингского и хоругви епископа Лютехского, а в руках у трубачей были, начищенные до блеска, длинные медные трубы с широкими раструбами на концах, что тогда еще представлялось диковинной редкостью: трубили, по большей части, в рога. Тут же по бокам на небольших лошадках ехали нарядные молоденькие пажи.

Позади знамен, хоругвей и труб на белой лошади восседал сам епископ, пожилой немец с большим посохом в правой руке, а рядом с ним, на высоком черном коне ехал маркграф Антверпенский, герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский. Он же потомок королевского рода Каролингов по матери и грозных викингов по отцу; сын Евстафия Второго Бульонского и Иды Лотарингской, дочери герцога Верхней и Нижней Лотарингии Готфрида Бородатого; родной племянник Готфрида Горбатого, герцога Нижней Лотарингии и Сполето, от которого он, с соизволения императора Священной Римской империи Генриха Четвертого, унаследовал герцогскую корону Нижней Лотарингии. Когда герцог Нижней Лотарингии, проделав неблизкий путь от своего неприступного замка в Арденах, въезжал в столицу Шампани, ему шел тридцать пятый год.

Епископ, сопровождающий герцога в поездке, этот располневший, тяжелый на подъем человек, привыкший к покоям своей резиденции, сидел в седле сгорбившись, и, казалось, дремал. Было видно, что дорога очень утомила и измучила его. И только весьма важное дело могло подтолкнуть этого человека оставить уют епископских хором и пуститься в столь дальний путь. Герцог, напротив, с гордым видом, сверкая на солнце алмазами своей герцогской короны, озирался по сторонам, возвышаясь в седле над всеми сопровождающими не только из-за своего высокого роста, но также благодаря приподнятому рыцарскому седлу и могучему коню немецкой породы.

Герцога сопровождали несколько рыцарей, по-видимому, очень знатных, в сверкающих позолотой шлемах. За этими важными особами следовала многочисленная и хорошо вооруженная охрана, состоящая из однощитных рыцарей, оруженосцев и стрелков, вооруженных арбалетами, сзади ехали длинный обоз и запасные лошади, а замыкал колонну арьергард из легких кавалеристов-кнехтов. На лошадиных попонах, на узких флажках, трепещущих на поднятых копьях, и на десятках щитов красовался белый лебедь на синем фоне — родовой герб герцога Бульонского. Также, на одеждах, на щитах и знаменах присутствовало множество белых орлов на красном фоне, символизирующих Нижнюю Лотарингию. Белых орлов и лебедей было так много, что несколько красных епископских флажков с золотыми овцами совершенно терялись в этой белой стае.

Зажиточные зрители на городских стенах, и простолюдины из городских предместий, издали завидевшие приближение кавалькады и высыпавшие к дороге из своих убогих домишек, замерли, раскрыв рты. Ведь перед ними проезжал не обыкновенный человек, и даже не обыкновенный герцог, а самый знаменитый после императора Священной Римской империи Генриха Четвертого противник римского папы, самый неистовый разоритель монастырей и епископств, самый кровавый палач священников и монахов, про которого еще совсем недавно говорили, что он и есть сам дьявол во плоти, помогающий великому грешнику Генриху Четвертому воевать против святой римской католической церкви. Ведь все знали, что это именно он, кровавый Готфрид, своими руками отправил на тот свет короля Германии Рудольфа, утвержденного папой римским в противовес Генриху Четвертому и, разумеется, главного, после папы, врага императора Священной Римской империи! Будто бы, Готфрид Бульонский в битве при Хоэнмельзене, 15 октября 1080 года, прорвался к Рудольфу, отрубил ему правую руку и нанес смертельную рану в живот.

Но, говорили и о том, что в последнее время этот герцог Готфрид, с младых ногтей запятнавший себя монашеской кровью, сильно переменился. Странные вещи рассказывали. Говорили, что какой-то святой странствующий монах изгнал из Готфрида дьявола. Что, мол, сразу после этого Готфрид, уподобившись своему сюзерену Генриху Четвертому в Каноссе, приполз на коленях к папе римскому и, рыдая, три дня подряд молил понтифика о прощении. А затем один, без охраны, в рубище отправился инкогнито в опасное паломничество в Иерусалим, где, распластавшись перед Святым Гробом, почти целый год вымаливал прощение у Господа. Правда ли все это или нет, никто из горожан не знал точно. Но зато все знали, что герцог прекратил войну против папы, и, более того, принял его сторону. Из яростного гонителя, он неожиданно превратился в поборника власти понтифика. Хотя, против императора герцог все-таки открыто не выступал, но свое участие в военных походах против церкви прекратил навсегда.

Никаких средств сообщения, кроме гонца на быстрой лошади на суше, да посыльного суденышка с веслами и парусом, называемого галерой, на море, в ту пору еще не существовало. Но, странное дело, слухи все равно доходили быстрее любых официальных посланий, хотя порой, впрочем, как и по сию пору, слухи искажали действительность до неузнаваемости, и, поэтому, все то, что говорили горожане Труа о приезжем герцоге, не представлялось возможным проверить, кроме как расспросив его самого. Но известно, что герцоги разговаривают лишь с равными себе, а, значит, горожанам оставалось только гадать, где в историях про Готфрида Бульонского правда, а где вымысел.

Глава 10

В пятнадцать лет пройдя рыцарское посвящение и унаследовав титул от деда, еще неискушенный в политике молодой маркграф Антверпенский Готфрид сразу оказался вовлеченным в затянувшуюся распрю между императором Священной Римской империи Генрихом Четвертым и папой Римским за инвеституру, за право распределять государственные должности. Потомок Карла Великого, воспитанный в лучших рыцарских традициях, как верноподданный вассал, юный Готфрид посчитал для себя делом чести встать в этом конфликте на сторону своего сюзерена. Тем более, что те монахи и священники, которых ему с детства приходилось лицезреть в окружении его матери, Иды, особы набожной, на деле были весьма далеки от того благого идеала духовной чистоты, который внушался пастве. Многие пастыри, которых он видел в ту пору вокруг себя, были людьми корыстолюбивыми, лицемерными, чревоугодниками и развратниками. Служба Господу являлась для них лишь поводом потуже набить кошелек, посытнее поесть и получше развлечься за счет своей паствы, в то время, как эта самая паства едва сводила концы с концами, голодала, пребывала в ужасном невежестве и в отвратительной грязи.

К концу одиннадцатого столетия от Рождества Христова христианская церковь подошла расколотой надвое амбициями своих лидеров. Византийская ветвь церкви окончательно отделилась от римской. Конечно, этот раскол ослабил церковь в целом, разорвав пополам ее организм, но великая схизма породила и ряд событий, в результате которых власть папы Римского в Европе достигла своего апогея. Путем упорной борьбы, не только политической, но и вооруженной, монах по фамилии Гильдебранд, вышедший из бенедиктинского аббатства Клюни и сделавшийся известным как папа Григорий Седьмой, добился небывалого до сих пор могущества церкви, претендуя на титул государя над государями, открыто посягнув на роль вершителя судеб европейских держав.

Конечно, европейские монархи отнюдь не походили на овечек, безропотных и покорных своему пастуху. Король немцев Генрих Четвертый, носящий в ту пору громкий титул императора Священной Римской империи, никак не желал покоряться воле понтифика, силой оружия отстаивая свое право по собственному усмотрению назначать церковных иерархов. Таким образом, в последнюю четверть столетия вражда между папским и имперским престолами резко обострилась.

Детство будущего герцога Бульонского проходило в горах Арденах за неприступными стенами замка Бульон, воздвигнутого его дедом над чудесной горной долиной. Ида Бульонская всю свою любовь отдавала детям, и авторитет ее у сыновей был очень велик. Будучи набожной, но мудрой и образованной женщиной, она предавала большое значение обучению детей грамоте и христианским добродетелям. У юного Готфрида наставником был бенедиктинский монах из обители святого Вааста в Аррасе. Ида пожаловала этому монастырю обширные земельные наделы из своего приданного, впрочем, будучи весьма щедрой, одаривала она и другие приходы. А военным воспитанием детей Иды до самой своей гибели занимался ее родной брат герцог Готфрид Горбатый, прозванный так из-за увечья позвоночника. В детском возрасте неожиданно взбесившаяся лошадь сбросила его спиной на камни. Герцог долго болел, но выздоровел, хотя с тех пор он не мог уже полностью разогнуть спину. Но, несмотря на физическое уродство, это был великодушный и добрый человек. Его привязанность к детям сестры, возможно, объяснялась еще и тем, что своих детей у пожилого герцога никогда не было. Он оплачивал лучших учителей военного дела для обучения племянников.

Готфрид Бульонский рос смелым и решительным от природы мальчиком. Но, бескорыстный и не расчетливый, лишенный жадности и жажды обладания властью, — богатство и власть у него уже и так имелись с рождения, — он выше всего ставил не свои личные интересы, а интересы своего сюзерена, которому и служил много лет верой и правдой. Он не плел интриг и никогда не скрывал свои истинные чувства, мысли и намерения от приближенных. Готфрид был храбрым воином и умелым командиром на поле боя, но по природе своей не был он ни мстителен, ни жесток. Казни, изредка все же совершавшиеся по его приказанию, всегда оказывались для него мерой тяжелой и вынужденной. Он не относился к тем «рыцарям», которые бросаются на свою жертву только тогда, когда она полностью попадает под их власть. Он смело шел в бой и действовал всегда открыто, но ловко и стремительно, и, как правило, добивался своей цели, часто побеждая противников, превосходящих числом и силой, хотя, ведя военные действия скорее порывисто, нежели планомерно, даром великого стратега он не обладал.

Прирожденная щедрость Готфрида позволяла ему иметь верных друзей и преданных людей у себя на службе. Ничто не могло отвлечь этого человека от строгого исполнения взятых им на себя обязанностей рыцарского служения. Ибо, он очень серьезно относился к своей рыцарской клятве и долгу. Он не любил пустые развлечения, был скромен с женщинами, не особенно интересовала его даже охота — любимейшая забава знатных сеньоров. Готфрид всегда старался понять окружающих людей, к какому бы слою общества они ни принадлежали. Он не был ни высокомерен, ни заносчив и судил о людях более по делам их, нежели по происхождению. Обычно, он умел выбирать надежных соратников и редко в них ошибался, но иногда Готфрид все же слишком опрометчиво полагался на прямодушие и честность других, попадая, порой в расставленные врагами сети интриг.

Красивый мужчина, широкоплечий, стройный и высокого роста, похожий на мать голубым цветом глаз и русым цветом волос, и унаследовавший, как говорили, благородные черты лица своего далекого предка Карла Великого, в личной своей жизни герцог Нижней Лотарингии был глубоко несчастен. Первая его жена, Маргарита Баварская, которую он любил безумно, и с которой прожил шесть счастливых лет, пала жертвой чумы. Но от первого брака Бог не послал ему детей, и через три года после смерти первой жены Готфрид женился на Эльзе Бременской. Но через полтора года после свадьбы она умерла во время родов. С тех пор устроить личную жизнь Готфрид более не решался.

В самом начале своей военной карьеры Готфрид едва не пал под натиском врагов. Желая отомстить за то, что он, тогда еще совсем юноша, поддержал законного своего сюзерена, императора Генриха Четвертого, несколько мятежных немецких баронов Саксонии выступили войной против Нижней Лотарингии. Предводители этих мятежников собрали многочисленное войско и осадили замок Бульон. Но Готфрид и его братья не испугались их и под стенами своего замка дали врагам решительное сражение. Лотарингцы сражались отчаянно. Силы были неравными, и исход битвы чуть не погубил юного маркграфа Антверпенского. Но, когда положение уже казалось совсем безвыходным, неожиданно пришел на помощь сам император.

На всю жизнь Готфрид запомнил то страшное поле боя, усеянное трупами лотарингских и саксонских рыцарей и простых кнехтов. Их окружили. Тогда семнадцатилетний мальчик собрал вокруг себя всех рыцарей, оставшихся от лотарингского войска и повел их в последнюю безнадежную атаку на стену, ощетинившейся длинными копьями панцирной пехоты саксонских баронов, с единственной целью — погибнуть достойно. И в тот самый момент, когда гибель казалась Готфриду уже неизбежной, из леса в тылу врагов затрубили боевые рога, и из чащи вышли имперские отряды, обратив противника в бегство. А во главе войска в золоченом шлеме и со сверкающим на солнце высоко поднятым мечом в правой руке, верхом на огромном белом коне, перед юным Готфридом предстал сам император Генрих. И саксонцы бежали перед ним в ужасе. Сквозь эту беспорядочно бегущую толпу, бросающую оружие, император подъехал к Готфриду и по-отечески обнял его. Саксонский мятеж был разгромлен. За ту помощь в труднейший момент жизни Готфрид был искренне признателен своему сюзерену. Поэтому, когда вскоре вспыхнула война Генриха с папой римским, Готфрид ни секунды не колебался на чью сторону встать. И долгие годы длилась эта война, в которой главными врагами Генриха Четвертого выступали папа Григорий Седьмой, маркграфиня Тосканская Матильда, мятежные правители немецкого юга и итальянского севера.

Папа римский Григорий Седьмой всю свою жизнь боролся с обмирщением церкви: с симонией, с назначением епископов и священников светскими властями за мзду и с нарушением канонических правил. Он требовал строгого запрещения духовенству вступать в брак, что, как он заявлял, ведет к созданию «духовных династий» и к растаскиванию церковного имущества.

Молодому Готфриду Бульонскому казалось, что этот жадный папа борется не столько за духовное преображение церкви, а, как и все другие высокопоставленные «духовные лица», известные ему, в первую очередь жаждет власти и безраздельного права распоряжаться церковными богатствами, что, конечно же, не могло вызвать у Готфрида никаких симпатий. В подтверждение этого предположения говорило хотя бы то, что раньше, не будучи еще папой, вышедший из монастырской братии клюнийских бенедиктинцев, Гильдебранд занимал должность казначея при папском дворе.

В конце концов, после долгих лет препирательств папы с Генрихом IV из-за права назначать епископов и архиепископов, в 1076 году, в Вормсе, император объявил о низложении надоевшего ему папы. Но папа не остался в долгу и, в свою очередь, объявил императора отлученным от церкви, низложенным с императорского трона, а его подданных — свободными от присяги и повиновения. Подстрекаемые папой, мятежные немецкие герцоги собирались судить Генриха на рейхстаге в Аугсбурге. Со дня на день назревала война, а Генрих еще не собрал достаточного количества войск: денег в казне не хватало. Чтобы выиграть время, Генриху Четвертому ничего не оставалось, как только попытаться примириться с папой.

В январе 1077 года император был вынужден пойти на покаяние к папе в замок Каносса, находящийся в северной Италии. Зимой Генрих преодолел горы. И без оружия, взяв с собой, в надежде разжалобить папу, жену и маленького ребенка, преодолев страшные кручи и перевалы, в сопровождении нескольких стариков-епископов появился император у стен папской крепости. Сняв все знаки королевского достоинства, голодный, босой, в одной власянице, с непокрытой головой, три дня стоял и мерз император на снегу перед замком. Все это время епископы, древние старики, пришедшие с Генрихом, пытались уговорить папу пустить Генриха в замок. Наконец, папа сжалился над ним и приказал открыть ворота. В присутствии седого аббата Клюни, олицетворявшего преданное папству монашество, и красавицы-маркграфини Матильды Тосканской, самой могущественной правительницы средней Италии и, как говаривали, любовницы понтифика, папа заставил Генриха, стоя на коленях, признать себя неправым, отказаться от гордыни и смириться перед церковью. Генрих исполнил все это, но того «покаяния» никогда уже не простил папе.

И, конечно, конфликт не мог закончиться таким унижением одной из сторон. Более того, папа упорно продолжал его разжигать, подбивая мятежных немецких баронов избрать себе вместо Генриха нового короля. И весной, 15 марта 1077 года, на соборе в Форхайме они избрали-таки своим королем родственника Генриха, Рудольфа Рейнфельденского, герцога Швабии. Мятежные немецкие бароны поставили условие, что выборы епископов должны стать свободными, да и королевский сан не должен переходить по наследству. А назначать нового короля тоже будут выборщики из самих баронов.

Уже 26 марта, выбранный король Рудольф, которого противники с пренебрежением называли «антикоролем», как назначенного мятежниками в качестве альтернативы Генриху IV, короновался в Майнце, а папа утвердил коронацию Рудольфа. Что вскоре привело к началу военных действий. Возвратившись из Италии, Генрих IV спешно собрал армию своих сторонников, в которую тут же вступил и Готфрид Бульонский со своими отрядами. И они выступили против антикороля, который тоже, не теряя времени, собирал свое войско. 7 августа 1078 года между враждующими сторонами состоялась битва при Мильрихштадте. Впрочем, первое столкновение армий завершилось вничью, как и второе, состоявшееся при Флахейме 27 января 1080 года.

Пытаясь объединить свои разрозненные силы из южной и западной Германии с войсками герцога Богемии Вратслава II и маркграфа Эдгеберта Мейсенского, Генрих прошел всю Тюрингию. Для этого императору пришлось обойти по дуге саксонских союзников Рудольфа. Но, таким образом, Генрих успешно оттянул силы саксонцев к Гослару, а его главная армия подошла к Эрфурту, двигаясь в восточном направлении вдоль южной границы Саксонии. Армия Генриха взяла Эрфурт штурмом и разграбила его. После чего Генрих двинул войско в Наумбург, в попытке соединиться с другой своей армией возле реки Эльстер.

Рудольф не собирался давать противнику возможность объединить силы. Он направил свои войска для постоянного преследования Генриха. Силы Рудольфа догнали армию императора на западном берегу реки Эльстер, возле Хоэнмельсена. Баварская дружина успела присоединиться к императору, но отряды из Богемии и Мейсена были еще достаточно далеко, на другом берегу реки, когда битва началась. Под ударом авангарда Рудольфа, Генрих вынужденно отступил в заболоченную низину с названием «Груна». Но это не означало немедленного поражения.

Войско Генриха прочно держалось на полосе твердой почвы между рекой и болотом, уверенно отбивая атаки и ожидая прибытия помощи с противоположного берега по мосту через реку Эльстер, который располагался совсем недалеко. Но этот мост обороняли против людей Генриха сторонники Рудольфа, жители города Цайц, расположенного на другом берегу. И, таким образом, чтобы объединится с другими своими отрядами, Генриху нужно было либо взять этот мост штурмом, либо форсировать реку вброд.

Разумеется, Рудольф не собирался давать Генриху возможность переправиться. Долгая погоня ослабила кавалерию обеих сторон. Но особенно устали лошади под рыцарями Рудольфа, которые вынуждены были скакать со всей возможной скоростью, чтобы догнать врагов. Потому, догнав армию противника и загнав ее в болото, по приказу Рудольфа лошадей расседлали, а всадникам приказали усилить пехоту. Узкую полоску между рекой и болотом, где укрепился противник, атаковать верхом смысла все равно не имелось. Небольшая ширина по фронту давала возможность биться только пешими лицом к лицу.

Рудольф решил нанести удар с двух сторон. В то время, как саксонский барон Отто фон Нордхейм повел пехоту в лобовой штурм позиций армии Генриха на узком перешейке, рискуя угодить в реку и болото на флангах, другой отряд Рудольфа попытался обогнуть болото по дуге и зайти с противоположной стороны в тыл противника. Заметив этот маневр, Генрих IV снял часть сил с болотистого перешейка и направил их для парирования атаки на свой арьергард. Но, он, тем самым, ослабил оборону авангарда. Это привело к тому, что барон Отто со своим отрядом в яростной атаке смог проломить оборону на перешейке, смять авангард Генриха и прорваться к лагерю императора. Боевые порядки смешались, и битва быстро начала превращаться в избиение людей Генриха, а он сам вместе с приближенными вынужден был бежать на другой берег реки вплавь, где, к счастью для него, почти сразу же встретился с теми своими отрядами, с которыми на соединение он и направлялся.

В это же самое время, арьергардный бой завершился плохо для Рудольфа. Его рыцари, посланные в обход болота, напоролись на лотарингцев Готфрида Бульонского и на него самого. А на поле битвы Готфрид к тому времени был уже опытен, силен и страшен, разрубить всадника острым мечом от шеи и до седла для него являлось обычным делом.

Быстро разгромив атакующий вражеский отряд, Готфрид со своими рыцарями перешел в контратаку и прорвался к самому Рудольфу. В коротком бою один на один Готфрид отрубил ему кисть правой руки, держащей меч, и, пробив своим клинком доспехи, распорол живот. Затем, видя, что император перебрался на другой берег, Готфрид со своими людьми отступил и переправился через реку вброд, следом за своим сюзереном. Смертельно раненый Рудольф скончался на следующий день. Восстание немецких баронов против императора потеряло своего лидера и начало затухать.

Глава 11

Но смерть антикороля не остановила войну совсем. Генрих и Готфрид продолжали осаждать и штурмовать оставшиеся замки сторонников погибшего Рудольфа. В самый разгар военных действий Готфриду донесли, что мятежники во главе с графом Намурским осаждают его родовой замок Бульон, желая отомстить за смерть Рудольфа. Получив это известие, со своими рыцарями Готфрид был вынужден покинуть армию своего сюзерена и поспешить на выручку собственной семьи.

Проделав тяжелейший зимний переход через Альпы, отряды герцога подоспели как раз вовремя, чтобы разбить войска графа Намурского. В осажденном замке Бульон уже кончались припасы. Летом Готфрид продолжил военную кампанию на стороне Генриха. Та война, как и, наверное, война любая, была беспощадной, и в той войне Готфриду Бульонскому пришлось поднять оружие против своей двоюродной тетки маркграфини Матильды Тосканской, при дворе у которой три года, до тех пор, пока ему не исполнилось четырнадцать лет, юный Готфрид когда-то служил пажем. В 1084-м они с императором Генрихом, наконец, преодолели сопротивление армии маркграфини Тосканской, вошли в Рим и изгнали папу. Правда, и это событие не стало окончательной победой для императора, который, будучи не в силах простить папе Григорию своего унижения в Каноссе, добивался полного торжества над понтификом.

Будучи в Риме, Генрих все-таки успел посадить на папский трон епископа Равеннского Гвиберта, принявшего имя папы Климента Третьего, и короноваться короной Священной Римской империи из его рук. Но с юга Италии Григорий призвал себе на помощь грозных нормандских воителей, потомков викингов, захвативших юг Италии и Сицилию. С их предводителем Робертом Гвискаром (Хитрым) папа заранее заключил союз. Перед этими свирепыми потомками северных воителей армия императора оказалась бессильной, и даже лотарингцы Готфрида Бульонского вынуждены были отступить из Рима.

Правда, папа несколько переусердствовал. Явившиеся в Рим по его зову, норманны, прогнавшие антипапу Климента и императорские войска, предали заодно разгрому и грабежу весь Рим. Теперь уже и возмущенное римское население поднялось против понтифика, и папа Григорий вынужден был снова бежать к норманнам за помощью. Но, не получив на этот раз от Роберта Гвискара ничего, кроме гарантий безопасности своей персоны, понтифик через год умер в Салерно. Только тогда император Генрих смог, наконец-то, перевести дух.

Избранный на юге Италии в 1086 году преемником Григория Седьмого, смиренный папа Виктор Третий вернулся в хорошо укрепленный монастырь-замок Монте-Кассино, где, правда, спустя несколько месяцев скоропостижно скончался. Только через полгода после смерти папы Виктора, в 1088 году, под именем Урбана Второго папой был избран некий Одон, епископ Остии, тоже, как и папа Григорий Седьмой, выходец из аббатства Клюни и, как оказалось, достойный приемник политики Гильденбрандта. И вскоре императору опять пришлось взяться за оружие. В 1090 году он снова двинул свои войска в Италию против нового папы. Но Готфрид Бульонский в этом походе уже не участвовал. Готфрид к тому времени сильно изменился.

Император Генрих очень уважал доблесть своего верного вассала Готфрида и всячески превозносил его на словах, на деле же, многие годы, никак особенно не оценивая его заслуги. Только в 1089 году, через тринадцать лет после смерти своего бездетного дяди, Готфрид, наконец, получил из рук императора герцогскую корону, оставаясь до этого момента маркграфом Антверпенским, и то, только благодаря наследованию титула от отца. Но, и теперь герцогская корона была дана ему не в собственное владение, а лишь на правах бенефиции. Император Генрих был жаден.

Сразу же после коронации герцогской короной Готфрид вернулся из Ахена в родной замок и застал свою матушку тяжело больной. «Вряд ли она поправится, это неизлечимая болезнь,» — говорили ему постоянно кормящиеся в замке странствующие монахи и лекари-шарлатаны. Не жалея золота, Готфрид немедленно послал за лучшими врачами Европы. Приехал даже сам придворный целитель императора далекой Византии, глубоко образованный старый грек, знающий девять языков и изучивший от корки до корки сотни инкунабул по медицине, но помочь больной не смог и он. Больная, между тем, все слабела. Наступил день, когда она даже не смогла приподнять голову, чтобы выпить очередной лечебный отвар. Ида Бульонская умирала, она впала в забытье и два дня уже лежала неподвижно, почти не обнаруживая признаков жизни.

Мрачная атмосфера царила в замке. Готфрид и его младший брат Балдуин по очереди дежурили у постели больной. С каждым днем надежда на выздоровление матери таяла, и Готфрид не находил себе места, предчувствуя скорую смерть самого близкого человека. Он простаивал часами перед иконами и молился, но молитвы его не были смиренными. Стоя на коленях перед распятием, герцог говорил Всевышнему: «Боже, как же ты жесток! Ты уже отнял у меня отца, родного дядю, двух жен и младенца! Неужели же, Господи, этих жертв Тебе недостаточно? Неужели Тебе так трудно послать исцеление моей бедной матушке? Или Ты не в силах? Но этого не может быть, раз Ты сотворил весь этот мир. Может, Ты не желаешь помочь, потому что хочешь очередной жертвы во Имя Твое? Назови, и я принесу эту жертву Тебе. Неужели Ты корыстен? Но тогда, чем же Ты лучше дьявола?»

Вдруг, хмурым осенним вечером, когда надежда на выздоровление матери совсем покинула герцога, какой-то незнакомый человек средних лет, довольно высокого роста, по виду духовного звания, в сером плаще поверх монашеской рясы и с крестом из светлого металла на груди, подъехал на белой лошади к воротам замка. Он назвался странником из Святой Земли, сведущим в исцелении. Его впустили без лишних вопросов, не столько потому, что кто-то верил в способности этого никому неизвестного человека исцелить безнадежно больную мать герцога, а просто потому, что в замке Бульон издавна было заведено принимать пилигримов. Но этот странник не походил на простого нищенствующего монаха. Он был опрятен. От него приятно пахло. Его дорогой породистый конь, чистая одежда, его осанка и манера держаться и говорить, его уверенная походка и твердый взгляд выдавали в нем человека благородного и даже, как будто, обличенного властью. Войдя, он, не востребовав провожатых, сразу же нашел путь в покои больной, ни на секунду не заплутав в извилистых замковых коридорах, где и опытные слуги часто блуждали, не находя с ходу нужных лестниц и поворотов. Беспрепятственно прошел странник наверх в покои донжона, и ни один стражник не остановил его.

Словно внезапный сильный порыв ветра, пилигрим распахнул тяжелую дубовую дверь и предстал перед глазами Готфрида и его ближайшего окружения, собравшихся в небольшом зале, примыкающем к спальне больной. Здесь были родственники, приглашенные лекари, духовные лица, многочисленные придворные и прислуга.

В помещении было душно и мрачно. Множество свечей на железных перекладинах грубых люстр, подвешенных на цепях в центре зала и стоящих по углам масляных ламп, чадя, выбрасывали копоть на сводчатый потолок. Но то ли от резко распахнутой двери, то ли от пронесшегося по залу сквозняка, большая часть свечей и чадящие лампады вдруг погасли. Сразу же смолкли, словно оборвались, и все разговоры. И в наступившей тишине только три свечи перед иконой Девы Марии продолжали гореть ровным пламенем. Но пламя этих трех свечей вдруг стало таким ярким и чистым, что света в зале оказалось не меньше, а, напротив, гораздо больше. И это освещение отчего-то сделалось мягким и золотистым, подобным утреннему свету летнего солнца. Все присутствующие были потрясены, когда, вместо приветствия, вместо того, чтобы пасть ниц перед знатными особами и назвать себя, влетевший в зал человек в монашеском платье раскатисто произнес, обратившись к одному только герцогу:

— Прикажи, чтобы вышли все! Ибо, время дорого.

Никто из присутствующих в замке Бульон не знал вошедшего. Но, судя по его манере не церемониться с грозным властителем Нижней Лотарингии, многие подумали, что Готфрид с этим человеком, по крайней мере, знаком. Эти двое и роста были почти одинакового, и фигуры их были похожи, и даже в лицах было что-то общее, похожие черты и одинаковый цвет глаз. Поэтому со стороны легко могло показаться, что двое этих людей близкие родственники.

На самом же деле, Готфрид Бульонский никогда прежде не видел ворвавшегося в покои своего замка человека, и никто еще не успел доложить ему о прибытии незнакомца. В любое другое время, и при любых других обстоятельствах, Готфрид, наверное, приказал бы схватить наглеца немедленно и запереть в подземелье замка, но сейчас он не мог этого сделать, ибо что-то внутри, что-то очень сильное и повелительное, заставляло доверять этому человеку и подчиняться ему безоговорочно. Странная робость охватила герцога. Готфрид в тот момент почувствовал за этим человеком такую великую власть, перед которой его герцогская корона вдруг показалась ему смехотворной игрушкой.

— Выйдите все. Время дорого! — проговорил герцог, повторяя слова странника, и сам первым направился к выходу.

— Нет. Ты один должен остаться. Только ты один, — тихо, но твердо сказал странник, положа герцогу на плечо руку.

И от руки пилигрима шло необычное сильное тепло, наполняя тело герцога удивительной легкостью. Тогда герцог впервые заглянул этому человеку в глаза, и ему показалось, что глаза странника из своей глубины излучают теплый огонь, на который хотелось смотреть и смотреть. Взгляд этих глаз завораживал, словно приковывая к себе. Как будто две широкие дороги, сходясь в одну, уходили куда-то вдаль сквозь голубые глаза монаха. И, странное дело, там, в глубине глаз странника, Готфрид увидел себя самого, исхудавшего, оборванного, в одном лишь, забрызганном кровью, исподнем, бредущего босиком на фоне странных зданий неизвестного города с безумным выражением глаз и с окровавленным мечом в руке. Видение было необычайно четким и поглотило Готфрида целиком, так, что все мысли его остановились. Ибо, в тот момент он почему-то точно знал, что видит свое будущее. Ему казалось, что несколько минут он простоял как вкопанный, сосредоточившись на открывшемся ему видении, не в силах сдвинуться с места. Он даже не заметил, как все люди, бывшие в зале, покинули помещение, и как он сам, вместе с пилигримом, прошел в соседнюю комнату и оказался за драпировками перед постелью Иды Бульонской.

Накрытая теплыми меховыми пледами, умирающая лежала на спине неподвижно, лишь хриплое прерывистое дыхание говорило о том, что эта женщина все еще жива. Ее лицо, когда-то красивое, теперь более всего напоминало желтый восковой слепок.

— Встань в головах своей матери и проси Господа о помощи! — властно сказал монах.

— Я давно потерял веру в Господа, — тихо произнес герцог.

— Тогда призови на помощь всю свою любовь к матери. Думай о ней и не мешай мне молиться об ее исцелении, — сказал монах.

От этого целителя, завораживающего взглядом, Готфрид ожидал сейчас любых способов лечения, каких угодно чудодейственных пиявок, трав, микстур и мазей, но то, что произошло, в ожидания герцога никак не укладывалось. Незнакомец вплотную приблизился к постели больной и, вытянувшись во весь свой высокий рост, распростер над ней руки ладонями вниз. Сначала он как бы ощупывал что-то в воздухе, а затем, закатив глаза, запел странную молитву на неизвестном языке. В молитве этой преобладал звук «О», переходящий в звук «М».

Никогда прежде герцог не слышал подобного пения. Целитель пел молитву таким низким гортанным голосом, и такой мощью был наполнен этот голос, что задрожал весь воздух в комнате, мало того, явственно задрожали все камни стен, пола и потолка. Готфриду, человеку вовсе не робкому, не однажды уже смотревшему прямо в глаза смерти, стало страшно, и возникло сильнейшее желание выбежать из спальни, но, непрерывно думая о матери, и всей душой желая ей исцеления, он преодолел свой страх и продолжал наблюдать за действиями пилигрима.

Тот, между тем, повернул ладони вверх и, о чудо! С закопченных камней арочного потолка в руки монаху потекли струйки золотистого света. Крохотные язычки золотистого пламени выходили из камня и накапливались в воздухе между руками странника, свиваясь в ослепительно яркий клубок золотого огня. И вид этого огненного сгустка, висящего без опоры, поражал герцога. Монах продолжал петь свою молитву, и камни башни по-прежнему дрожали, а сгусток пламени все увеличивался. Наконец, странник напрягся, и, казалось, тело его натянулось как струна: тронь и зазвенит. В этот момент он больше напоминал каменную статую, нежели человека.

Но вот, пилигрим повернул ладони навстречу друг другу, и огненный шар между его руками начал вращаться и засветился настолько ослепительно, что герцог невольно зажмурил глаза. Но, к удивлению Готфрида, он и закрытыми глазами продолжал так же явственно видеть происходящее. Невероятный золотой свет слепил его мозг, прожигая, казалось, все его существо насквозь.

Огненный шар в руках монаха теперь вращался так стремительно, что превратился в вихрь пламени. Внезапно странник прекратил петь свою, сотрясающую стены, молитву, и повернул ладони вниз. И Готфрид увидел, как огненный вихрь устремился вниз и вошел в тело его матери. Страшная судорога исказила ее лицо, все члены ее задергались, и герцогу показалось, что она умирает в ужасной агонии. Но тут герцог заметил, как черная текучая тень вытекла из-под больной на пол и быстро исчезала в щелях между каменных плит пола. Затем волны золотого света пробежали по телу его матери, и она затихла, а дыхание ее сделалось ровным. Волшебный свет погас, и в комнате снова наступил полумрак, рассеиваемый тусклым пламенем камина и единственной свечей, зажженной перед большим серебряным распятием в углу. Монах опустил руки и, покачнувшись, грузно сел в ногах больной.

— Кончились мои силы, — произнес он, и голос его звучал глухо и слабо, и это был голос очень вымотанного человека.

Только тогда герцог снова обрел дар речи.

— Что с ней? — спросил герцог о матери.

— Она теперь просто спит. Скоро она проснется здоровой. Но слабость оставит ее лишь через несколько недель, — сказал монах.

— Кто вы, странник? Вы волшебник, вроде Мерлина? Или вы из рода Нибелунгов, о которых ходят легенды? Как вы держите пламя голыми руками? Кто дал вам власть над миром огненным? Может, вы демон? — тихо спросил Готфрид, садясь рядом с монахом.

— Я тот, кто пришел помочь именем Иисуса Христа и Отца Его, — последовал ответ.

— Но я не верю… не верил в Бога, — пробормотал Готфрид.

— Зато Бог верил в тебя, сын мой. И раз ты сейчас видел свет в руках моих, то путь служения Господу не закрыт для тебя. Иначе ты либо ничего не узрел, либо не выдержал бы этого света. Ибо то, что ты видел, есть Свет Господа и не всем дано видеть его, — сказал пилигрим.

— Но я всю жизнь шел против Бога. Я воевал с ним, — проговорил Готфрид.

— Ты воевал с папой римским. С человеком, стремящимся к власти. Ведь именно так ты думал, верно? — сказал монах, глядя с укором на герцога.

Герцог кивнул, а монах добавил:

— Да, ты совершил много грехов и много крови на руках твоих, но ты не монах, а воин. И для покаяния у тебя еще есть время, ибо путь к Господу лежит не через внешнее, а лишь через сердце.

— Как же зовут вас, святой отец? — спросил Готфрид.

— Зови меня братом Мори, — ответил монах.

— Как мне отблагодарить вас, брат Мори? — спросил герцог.

— Я очень устал. Предоставь мне кров, отдых и пищу, большего мне не нужно, — тихо произнес странник.

Так герцог Готфрид Бульонский познакомился с человеком, изменившим всю его дальнейшую жизнь. Как только его мама поправилась, герцог дал обет служить отныне только Господу и карать врагов Его. И теперь герцог подъезжал к воротам Труа с огромным желанием увидеть удивительного монаха Мори еще раз. Его известили, что монах находится именно в столице Шампани.

Глава 12

Кортеж герцога приблизился к городским воротам Труа на расстояние полета стрелы и остановился. Вперед выехал лотарингский герольд, а за ним — три трубача и два знаменосца. Знаменосец герцога Вальтер и знаменосец епископа Лютехского Герман. Напротив ворот медные трубы протрубили, и герольд громко объявил о прибытии герцога Нижней Лотарингии и его родственника епископа Лютехского. Тут же в ответ множество рогов дружно грянули со стен города, ворота распахнулись настежь, и навстречу герцогу для почетной встречи высоких гостей выехал кортеж правителя Шампани, заранее приготовленный, и дожидающийся только сигнала.

Сначала из городских ворот выехали знаменосцы. Их было трое. Один нес знамя Шампани, второй — знамя Блуа, а третий — Шартра. Следом, в сопровождении пажей и придворных выехали сами владетельные графы — сводные братья из дома Блуа.

Справа на красивом черном жеребце выступал Гуго, граф Шампанский, хозяин Труа. Слева на большом гнедом коне восседал Этьен-Анри-Стефан, граф Блуаский и Шартрский. Братья выглядели очень разными. Молодой граф Гуго де Блуа, которому совсем недавно исполнилось двадцать лет, был облачен в строгий темно-синий камзол, обшитый серебряной нитью, и наброшенный на плечи плащ такого же цвета. Никаких украшений, кроме трех колец, на нем не было.

Стефан, возраст которого неумолимо приближался к пятидесяти, напротив, был одет броско и вызывающе. Одна штанина обтягивающих жирные ляжки графа рейтузов была красная, а вторая — белая. Таким же двухцветным был и камзол, расшитый золотом. Толстую шею графа украшало ожерелье с огромными граненными самоцветами, на руках сверкали массивные золотые браслеты, а кольцами был украшен почти каждый палец.

Насколько первый из братьев был худ, бледен и застенчив, настолько второй был тучен, краснощек и заносчив. Такими не похожими братья казались не только с виду, а и по самому своему складу. И, если бы не некоторое внешнее сходство черт лица и формы носа, доставшейся каждому из них от отца, можно было бы решить, что братья они лишь по названию. Действительно, матери у них были разные. Стефан был рожден от первой супруги графа Тибо Шампанского, Жерсенды Мэнской, а Гуго –– от второй жены Тибо, Алисии де Валуа. Поэтому братья походили друг на друга так незначительно. Характер и манеры их были и вовсе совершенно различными. Гуго был застенчив, говорил тихо, тонким голосом, строя фразы обдуманно и деликатно, а Стефан — громко, низким басом, не стесняясь в выражениях.

— Рад приветствовать вас, славный герцог, и вас, многоуважаемый епископ на земле Шампани. Добро пожаловать в столицу нашего края! — очень учтиво приветствовал прибывших граф Гуго.

— Приветствую гостей от имени дома Блуа! — гаркнул Стефан просто и ясно.

— Приветствую достойных графов от всей Нижней Лотарингии! — ответил герцог на хорошем норманно-французском. А усталый епископ вместо приветствия сказал «Во имя Христа!», поднял руку и осенил графов крестным знамением.

На этом церемония встречи завершилась, знатнейшие шампанцы и лотарингцы смешались, и все вместе въехали в городские ворота. Основная же часть охраны герцога, как и весь его обоз, кроме пары закрытых повозок, остановились вне пределов городских стен, разбив палаточный лагерь. Под восторженные приветственные крики горожан кортеж знати быстро проследовал по главной улице Труа и скрылся за оградой дворца.

Зрелище для народа закончилось. Праздные горожане неохотно разбредались по домам, а незнающий отдыха рабочий люд снова брался за дело. Не считая того, что город был нарядно украшен разноцветными флажками, а церковные служки в честь приближающейся Пасхи и приезда гостей щедро раздавали милостыню возле церкви, ничего интересного в тот день до самого вечера не происходило. Не было на площади ни ярмарки, ни клоунады. Город затих и загодя готовился к предстоящим послезавтра пасхальным торжествам.

Гуго де Пейн еще некоторое время наблюдал, как лотарингские воины и обозники расставляют шатры, устраивают свой лагерь подле городских стен, а затем тоже спустился с башни и пошел в гостиницу. Здесь его уже ждало известие. Его искал судебный пристав. Завтра утром должен был состояться суд над Бертраном де Бовуар, и Гуго вызывали в качестве свидетеля.

Де Пейн нашел себе место в углу гостиничной харчевни и заказал обед. Пока не слишком шустрые гарсоны накрывали на стол, Гуго рассматривал публику. Кого только здесь не было! Справа от него расположилась компания бенедиктинских монахов в черных рясах. Напротив них четверо купцов с жадностью поглощали обильный обед, а за дальним столом несколько бродячих проповедников в серых шерстяных плащах ели весьма скромную пищу. Слева обедали военные люди из далекой Испании, а дальше сидели несколько рослых рыцарей из Фландрии и Нормандии. Гуго разглядел даже двух людей короля Франции с золотыми лилиями на одежде. Публика казалась совершенно разнородной, но что-то этих людей явно объединяло. От Гуго не укрылось, что эти люди приветствуют друг друга особым образом. Все они прикладывали правую руку к сердцу, слегка наклоняли голову и говорили: «во имя Христа!». К тому же, Гуго видел среди них многих из тех, кто не так давно жадно внимали наставлениям аббата Мори. «Видимо, это и есть члены того самого братства, о котором говорил аббат», — решил де Пейн.

Едва он закончил трапезу и направился в свою комнату, как какой-то мальчик в синем плаще с лазурной полосой на груди окликнул его. Оказалось, что это посыльный паж из дворцовой челяди графа Шампанского. Граф самолично приглашал Гуго во дворец на аудиенцию. Гуго расплатился за обед, и паж проводил его во дворец, который в этот день усиленно охранялся не только рыцарями графа, но и людьми приезжего герцога. В старой деревянной галерее, где не было никого, его попросили подождать. Паж нырнул в низенькую боковую дверь и исчез. Де Пейн остался один.

Уже полчаса Гуго де Пейн в одиночестве, дожидаясь аудиенции, прохаживался по галерее в резиденции графов Шампанских. Рассматривая старинные гобелены на стенах, он вспоминал, и тени прошлого вставали перед молодым рыцарем из небытия. Когда-то здесь, под кровом этого огромного здания, в маленькой сырой комнатенке, больше похожей на сырую монастырскую келью, начиналась его служба. Здесь в свои одиннадцать лет он оказался совсем один. Отец Гуго де Пейна был очень доволен, что, благодаря случаю, сумел ловко пристроить сына пажом ни к кому-нибудь, а к могущественному Теобальду де Блуа, графу Блуаскому, Шартрскому и Шампанскому, земли которого сильно превосходили размерами собственные земли самого короля Франции.

Гуго вспомнил, как в один из теплых летних дней 1081 года в Пейн прибыл большой отряд. Таких красивых всадников маленький Гуго тогда еще никогда не видел. Словно бы ожили его любимые сказки, и сам король Артур со своими блистательными рыцарями въехал в забытый всеми Пейн. Прекрасные кони, яркие дорогие одежды, сверкающая сталь оружия и доспехов, золото и разноцветные драгоценные камни на шлемах, рукоятях мечей и даже на конской упряжи — все это великолепие присутствовало в избытке в многочисленной свите приехавшего графа. Теобальд де Блуа, владетель Блуа, Шартра и Шампани, остановился в Пейне всего на один вечер. В поездке по стране графа сопровождал его гость, иностранный епископ, приехавший в Шампань из далекой Италии.

Как теперь понимал Гуго, священник этот представлял интересы папы Григория Седьмого. Поверх красной шелковой сутаны у него на груди на массивной золотой цепи висел большой, усыпанный крупными бриллиантами, крест, сверкающий на солнце так ослепительно, что даже трудно было смотреть. На голове церковного иерарха громоздилась высокая, украшенная самоцветами, шапка, а в руках был позолоченный посох.

За ужином священник сидел рядом с графом, и они беседовали на латыни. Маленький Гуго в это время находился возле отца, поскольку де Пейн-старший хотел представить сюзерену единственного сына, в надежде, что граф, быть может, из милости возьмет ребенка к себе на службу. Действительно, вскоре мальчика подвели к Теобальду де Блуа, и отец представил мальчика, как горячо любимого единственного наследника.

Гуго сначала очень растерялся. Он впервые видел так близко от себя столь знатного и влиятельного человека и не знал точно, как себя следует вести в присутствии подобных особ. Мальчику казалось, что чуть ли не сам сказочный король Артур находится перед ним. Подумать только! Этот человек, этот граф, управляет огромной территорией, даже большей, чем домен короля Франции, распоряжается тысячами жизней и имеет право карать и миловать любого! От страха и смущения маленький Гуго только низко поклонился и пробормотал что-то невнятное, какую-то случайно запомнившуюся фразу из сказок про рыцарей Круглого Стола. Он сказал какую-то нелепицу, вроде: «Весь к вашим услугам от пяток до кончиков ушей, монсеньер». Когда он поднял голову, граф улыбался, а его большие серые глаза пристально смотрели на Гуго. Но взгляд этот не был тяжелым. Напротив, мальчик почувствовал в глубине этих серых глаз участие и теплоту. И страх его перед графом сразу прошел.

— Что вы можете сказать, святой отец, об этом ребенке? — обратился на латыни граф Шампанский к своему гостю.

И итальянский священник, в свою очередь, стал внимательно рассматривать Гуго. Но Гуго не боялся этого старика в роскошном одеянии. Карие глаза священника излучали доброту. Он ответил графу:

— Я вижу, что из этого мальчугана вырастит хороший воин. Мальчик крепкий и развит физически.

— Пожалуй, — согласился граф, — в Шампани много физически развитых мальчиков, из которых получаются хорошие воины. Жаль только, что они невежественны и, вырастая, часто начинают драться между собой. Я мечтаю о просвещении, святой отец. Было бы чудесно преподавать этим детям, например, латынь. Ведь это древний язык Великого Рима. Но наша церковь, боюсь, никогда этого не позволит. Ведь ей нужна паства. Овцы. Бараны. А если эти бараны станут умными, то как же их пасти? Они тогда и без пастухов обойдутся.

— Вы не правы, граф. Церковь была бы рада, если бы паства ее умела хотя бы самостоятельно читать Священное Писание. Но, к сожалению, уже много веков народы Европы пребывают во тьме варварства, и очень мало рождается людей, наделенных искрой Божией и желающих приобщиться к знаниям. После того, как погибло величие Рима, повсеместно исчезли и образовательные учреждения. Варвары не желали ничего знать и разрушали все непонятное им. И в наше время, пожалуй, остатки знаний сохранились лишь в монастыре Клюни, при дворе папы, и в двух-трех отдаленных аббатствах Ирландии и Англии, чудом уцелевших в страшные годы нашествий. Поэтому, даже если бы интерес к знаниям вдруг возник, просвещение для всех просто немыслимо из-за отсутствия достаточного количества образованных людей, способных передавать свои познания другим, и, посему, большинству детей суждено оставаться невежественными всю жизнь.

Почему-то последняя фраза ужасно обидела маленького Гуго, и он, вдруг, к удивлению всех присутствующих, выпалил на латыни:

— Я совсем не невежественный, я знаю латинский алфавит!

Граф и священник очень удивились этой неожиданной реплике ребенка. Но, нисколько не обиделись. Наоборот, оба заулыбались, и священник спросил:

— Кто научил тебя, мальчик, латинскому языку, забытому ныне в землях Галии?

Гуго смутился, но ответил четко:

— Мой учитель, странствующий монах Аквиор, ваше высокопреосвященство.

Священник заинтересовался и сказал:

— А можно мне переговорить с ним, где он?

Гуго грустно проговорил:

— Он умер, ваше высокопреосвященство.

— Как жалко! А чему еще он учил тебя? — спросил священнослужитель.

Гуго ответил:

— Греческому, немного арабскому и чуть-чуть иудейскому, а еще истории, географии и математике, только вот я ничего почти не запомнил.

— А откуда был твой учитель? Из какого монастыря? — продолжил интересоваться священник.

—Он был из бенедиктинского монастыря в Ирландии, ваше высокопреосвященство, — поведал мальчик.

— Вот, граф, что я говорил вам? Не все безнадежно в Европе. Не все еще погибло, раз в Ирландии бенедиктинцы до сих пор хранят древние знания! — произнес священник.

— Да, похоже, вы были правы, святой отец. Надежда на лучшее еще есть! — произнес граф.

Потом граф потрепал мальчугана по голове и сказал де Пейну старшему:

— У вас замечательный сын, шевалье! Надеюсь, вы не будете против, если я возьму его к себе на службу?

Граф Теобальд был уже пожилым человеком. Возраст его неумолимо приближался к семидесяти годам, и граф, как никогда раньше, нуждался в уединении и покое. Наверное, поэтому последние годы жизни Тибо проводил в Труа, куда он перебрался из городка Блуа, столицы своих владений, после разрыва отношений со второй женой, Алисией Валуа, которая была на два десятка лет моложе и строила рога престарелому мужу.

Около двух лет Гуго пробыл одним из шести пажей графа. Поскольку пожилой граф выезжал мало, пажи, в основном, прислуживали ему за столом: расставляли посуду, разливали вино и приносили еду из кухни. Конечно, и военным упражнениям в воспитании юных пажей уделялось много внимания, но эти занятия, все же, еще очень походили на игры.

Как и положено детям, пажи много резвились, скакали и бегали, размахивая учебным деревянным оружием, и эти игры, пожалуй, были единственной радостью: маленьким пажам при графском дворе, где любили строгий порядок, жилось нелегко. Поднимались они еще затемно — старшие товарищи, оруженосцы, будили их, не давая малышам залеживаться в постели. Позже, когда де Пейн сам сделался оруженосцем, у него уже сформировалась привычка, и он всегда просыпался очень рано.

В оруженосцы де Пейна произвели в четырнадцать лет. То тоже были трудные годы. Обязанностей у юных оруженосцев графа хватало с избытком. Ежедневно нужно было накормить и подготовить коня, почистить оружие и доспехи, успеть наскоро позавтракать самому. А потом приходил военный наставник, безземельный рыцарь Арнольд де Валиньи, человек суровый, грубый и безжалостный, побывавший во множестве сражений, и начинались изнурительные упражнения с лошадьми и оружием. В любую погоду Де Валиньи заставлял начинающих оруженосцев бегать по окрестным холмам в доспехах и при полном вооружении, сражаться друг с другом железными тупыми мечами, метать дротики, кинжалы и топоры, пешими и конными преодолевать препятствия, соревноваться в стрельбе из луков и арбалетов, состязаться в бешеных скачках. И так до обеда. А на самом обеде Гуго, вместе с двумя другими оруженосцами и несколькими пажами, должен был прислуживать графу и находиться все время за его спиной для охраны и на случай возможных поручений. Потом, обычно, следовала небольшая передышка, во время которой юный Гуго де Пейн, как и другие оруженосцы графа, успевал пообедать остатками блюд с графского стола.

Гуго не любил все эти свои обязанности прислужника, но такое обучение дворян было принято в ту пору повсеместно, и он мирился с этим, а потому, исполнял все порученное прилежно. От старших он слышал не раз, что обучение дворян у графа Шампанского еще очень мягкое, по сравнению с дворами других государей, более молодых и энергичных. Например, Тибо не требовал от оруженосцев спать на полу поперек входа в его покои, потому что покои графа всегда, и днем, и ночью, охраняли несколько седых опытных ветеранов, преданных старому графу еще с его молодости.

Глава 13

После обеда старый граф Тибо почти всегда занимался делами: он судил подданных, принимал просителей и посланцев знатных сеньоров, своих и чужих вассалов, иностранцев, а то и гонцов самого Филиппа, короля Франции. Правда, застарелый конфликт между Капетингами и домом Блуа до сих пор мешал налаживанию хороших отношений с короной. Еще отец Тибо, граф Эд-второй де Блуа был серьезно обижен на короля Роберта Благочестивого и выступал против монарха с оружием в руках. Да и сам Тибо в молодости не избежал открытого противостояния с королем Генрихом-первым. Поэтому в старости граф Тибо вел самостоятельную политику, подчиняясь королю лишь формально. Он сам принимал решения, взимал налоги и устанавливал законы на своей территории. Будучи обученным грамоте, он самостоятельно писал указы на норманно-французском языке, всегда заранее обсуждая их содержание с советниками.

Граф сразу заметил что единственный сын владетеля Пейна обладает смирным от природы нравом и, к тому же, обучен грамоте. Постепенно пожилой граф начал использовать эти качества мальчика себе во благо. Поэтому юного Гуго де Пейна часто заставляли присутствовать во время деловых занятий его господина. Мальчику приходилось подавать сюзерену то чистую бумагу, то чернильницу, то чинить перья для письма. В последние годы Теобальда де Блуа начало подводить зрение. Он видел все хуже и все больше нуждался в толковом помощнике. Граф все реже отпускал от себя мальчика, все чаще просил его читать неясные места в документах и в старинных книгах из своей библиотеки. А еще граф все чаще диктовал ему свои указы и письма или повелевал переписывать бумаги.

В то время, как его сотоварищи по военной учебе спали после обеда, а потом упражнялись во дворе замка с булавами или тяжелыми копьями, Гуго все чаще стал проводить вторую половину дня подле графа. Товарищи, конечно, подсмеивались над ним, называя де Пейна книжным червем. Но, на самом деле, они просто завидовали ему, поскольку исключительное положение Гуго объяснялось просто — его сверстники, хотя и преуспевали в военном искусстве, не были способны прочесть даже несколько слов на своем родном языке. Писать они, кроме Эдуарда де Монбара, тем более не умели, а уж латынь и греческий не знали не только пажи и оруженосцы, но и многие взрослые заслуженные рыцари шампанского двора. Самому же юному де Пейну переписывать бумаги нравилось гораздо больше, чем без толку махать булавой, хотя вольная военная жизнь всегда казалась ему гораздо более привлекательной, нежели скучное однообразное существование церковных сановников и ученых монахов.

К исходу каждого дня мальчик очень уставал. А длинными зимними вечерами одиночество наваливалось на Гуго, и он спасался только чтением книг, которые украдкой брал из библиотеки графа, редчайшего собрания для того времени, когда неграмотными, почти поголовно, были даже самые знатные люди.

Старый граф прожил бурную жизнь. Но, в отличие от многих сильных мира, Теобальд де Блуа в пожилом возрасте предпочел ведение дел развлечениям и поэтому почти никуда не выезжал из своей резиденции. Даже соколиная охота — излюбленное занятие почтенных сеньоров — случалась на удивление редко. Но если какие-то выезды все-таки и происходили, то и они диктовались лишь политическими и деловыми интересами графа, а отнюдь не его прихотями. Например, если возникала опасность войны, граф, несмотря на свой возраст, выступал во главе войска, и сам следил за состоянием почти что каждого своего солдата. Люди его всегда были хорошо вооружены и вовремя накормлены. Наверное, поэтому армия графа непременно побеждала во всех конфликтах на границах Шампани, Блуа и Шартра. А к завоеваниям чужих земель старый граф Шампанский, казалось, и не стремился: его владения и так были весьма обширны.

Вообще, в понимании мальчика, граф Теобальд де Блуа был олицетворением благородства. Именно таким по мнению Гуго де Пейна — строгим и справедливым, занятым судьбами своих поданных — и должен был быть настоящий знатный сеньор. Высокая и стройная, несмотря на годы, фигура графа излучала спокойное достоинство. Даже без парадных одежд и произнесения громких титулов по манере держаться и говорить все видели, что этот пожилой человек хорошего воспитания, незаурядного ума, умудренный большим жизненным опытом и, к тому же, обличенный властью и знающий себе цену. Правда, военный наставник де Пейна, рыцарь Арнольд де Валиньи такое мнение не разделял. Он считал, что их сюзерену не хватает мужества по-настоящему выступать против соседей, когда их давно следовало бы как следует проучить за постоянное нарушение границ и наглые набеги на приграничные земли. И вообще, граф уже слишком старый и немощный, ему тяжело ездить верхом, вот он и сидит почти безвылазно в своем дворцовом замке.

С каждым годом граф видел все хуже и тем больше нуждался в услугах помощников. Гуго исполнилось пятнадцать лет, и за те четыре года, которые он к тому времени уже провел в резиденции графа, де Пейн освоил все премудрости секретарской работы, помогая шамбеллану и нотариусу графа, пожилому итальянцу Альберту Габано. Вот где пригодились знания, полученные в детстве от ученого монаха Аквиора! Много читая графу вслух, переписывая документы, составляя вместе с нотариусом указы и письма, Гуго дополнял и свое собственное образование.

Во дворец графа постоянно наведывались очень разные люди. Среди посетителей встречались и монахи, закутанные в серые плащи с низко надвинутыми капюшонами, скрывающими лица, и богато одетые иноземные купцы, и обедневшие дворяне, и представители высшей церковной власти, и суровые воины из дальних краев, и звездочеты-астрологи в странных колпаках, и странствующие проповедники, на вид совершенно нищие и оборванные, и, даже, еврейские мудрецы — знатоки древних писаний. Всем им отводили гостевые комнаты, всех их кормили, и со всеми ими граф обходился весьма любезно и беседовал наедине в своих личных покоях. Юному Гуго было очень любопытно узнать, о чем же говорит Теобальд де Блуа со своими таинственными гостями. И однажды ему удалось случайно услышать отрывок весьма непонятного, но очень интересного диалога.

Накануне в резиденцию графа прибыл очередной гость. Это был пожилой важный еврей в черном плаще и в огромной медвежьей шапке, под которой находилась совсем маленькая черная шапочка, прикрывающая только макушку, и эту маленькую черную шапочку приезжий никогда не снимал. За обедом и за ужином он ел какую-то особую, специально для него приготовленную, пищу.

После ужина граф пригласил гостя к себе в библиотеку. Когда Гуго уже собрался лечь спать, в его комнатенку неожиданно явился один из доверенных слуг Теобальда де Блуа, старый кравчий Этьен, и передал, что граф требует его к себе. Этьен провел юношу мимо охраны к личной библиотеке графа, и пропустил Гуго внутрь, сам, при этом, оставшись снаружи.

Гуго всегда поражался роскоши этой комнаты, выпадающей из общего простого убранства графского дворца-замка, полы в котором были, как и всюду в рыцарских жилищах того времени, застланы тростником, а мебель казалась вырубленной топором нетрезвого лесоруба. Но здесь, в библиотеке, присутствовал маленький кусочек какого-то другого, неведомого еще Гуго мира. Вдоль одной из стен, той, в которой была дверь, тянулись высоченные полки из благородного красного дерева, снизу доверху уставленные тяжелыми фолиантами и деревянными коробочками с пергаментными свитками внутри. Напротив, между двух высоких узких окон висели огромные гобелены со сценами из жизни Карла Великого, а сами окна были остеклены кусочками разноцветного стекла. В углу, около одного из каминов, направо от входа, размещался большой письменный стол, покрытый зеленым сукном, всегда заваленный свитками пергамента и раскрытыми книгами.

Второй камин, находящийся напротив первого в противоположной стене, был окружен диковинными предметами. Справа и слева на полу стояли позолоченные мавританские кувшины с узкими горлышками, высокие подставки для свечей, засушенные пальмовые ветки в расписных вазах. Стояли здесь и чудесный маленький изящный столик, доставленный из Византии, и два не слишком удобных, но украшенных затейливой резьбой высоких кресла черного дерева. Главной же гордостью старого графа был, без сомнения, огромный ковер на полу, когда-то отбитый у мавров шампанскими рыцарями, сражавшимися в Испании.

Сейчас граф с гостем сидели в высоких резных креслах у дальнего от входа камина и беседовали, не замечая появления юноши. Гуго в нерешительности остановился на пороге библиотеки. Встревать в разговор двух почтенных сеньоров ему казалось невежливым, и он решил дождаться хотя бы конца фразы. Но то, что он услышал, настолько заинтриговало его, что некоторое время он стоял как вкопанный, напрягая слух: помещение библиотеки было весьма просторным, а двое людей на противоположном конце разговаривали совсем негромко.

— …Неужели вам не хочется вернуть свой народ на исконную землю, Эфраим? Пусть даже с помощью христиан, — слышался голос графа.

— Но, граф, прибытие на землю Израиля такого количества фанатично настроенных вооруженных людей из Европы может угрожать самому существованию моего народа, — говорил еврей.

— Вам нечего бояться, Эфраим, — говорил граф Тибо, — не мне вам объяснять, что фанатизм в любой форме — это проявление бесовской одержимости. Слепая вера выгодна только тьме. Поймите, та партия благородных рыцарей, которую я возглавляю, прекрасно понимает, что догмы веры церковь навязывает сознательно для управления огромными массами ограниченных людей. Мир, к сожалению, разрезан дьяволом на куски. Но, поверьте, только христианская идея может сплотить в данный момент достаточно большое число людей, способных противостоять растущей силе исламского фанатизма, и, говоря о походе в Святую Землю, папа Григорий просто собирается направить одних фанатиков против других. То есть, если хотите, руками самой тьмы бороться с ее же воинством. Но давайте оставим в стороне нашу церковь — не о ней сейчас речь. Неужели же вы считаете, что мусульманские фанатики лучше христианских? Разве не мусульмане уничтожают сейчас ваших собратьев в Палестине? Разве не они насильно заставляют их принимать ислам? Мы же не хотим ничего никому навязывать. Но мы ограничены в выборе средств.

— Но евреям все равно от этого легче не станет. Какие выгоды получим мы? Даже если предположить, что христиане победят мусульман, на земле Израиля лишь одна чуждая нам власть сменится другой. И я не уверен, что христиане отнесутся к местным евреям лучше, чем мусульмане. Так почему же мы должны все это финансировать? Вы меня не убедили, граф.

— Поймите, Эфраим, нам, христианам, на Святой земле нужно только одно –– святыни нашей веры. Мы ни в коем случае не собираемся мешать вашему народу жить своей жизнью, более того, мы желаем полностью освободить землю Израиля от мусульман, а на их место переселить евреев Европы. Тем самым будет положен конец вашему рассеянию по миру и вы вновь обретете свою страну. Разве не об этом мечтаете вы, Эфраим, и те, интересы кого вы представляете.

— Ваши планы грандиозны, дорогой граф. И они несбыточны именно в силу своей грандиозности. Поэтому, уж простите, но я не могу верить вам.

— У вас есть причина, Эфраим. Сам папа Григорий-седьмой тайно поддерживает эту идею. И подумайте о том, что за готовящимся предприятием стоит не только папа римский, а стоят весьма значительные силы, непроявленные до срока, но обладающие влиянием и военной мощью, и заинтересованные в создании государства Иерусалимского, независимого ни от римской, ни от византийской церквей. Скажу больше. Это будет государство благородных рыцарей, в котором не будет рабов, и где, наконец, получат свободу и равные права представители разных религий.

На какое-то время толстый еврей задумался, а потом, после паузы, сказал:

— Возможно, в ваших словах и есть здравый смысл, но разве церкви добровольно откажутся от своих привилегий? Боюсь, что даже построив такое военное рыцарское государство, о котором вы говорите, вам придется вести войну со всем остальным миром. Ибо многие не примут вашу сторону просто в силу своей ограниченности. И едва ли многие пойдут за вами.

— Пойдут многие. Мы соберем войско, равного которому еще не было, — проговорил граф.

— И все же, позвольте узнать, кто это «вы», кроме вас лично? — поинтересовался еврей.

— Неужели вы не верите, что союз властителей, вроде меня, обладающих обширными землями и множеством подчиненных людей способен собрать грозную силу? — ответил граф вопросом на вопрос.

— Вы не могли бы назвать имена?

— До срока, нет. Но я назову титулы. Восемь графов, три герцога, пятьдесят пять баронов из разных концов Европы и папа Римский со своими войсками. Мало вам? — произнес граф.

— Действительно, впечатляет.

— Так как насчет ста тысяч? — перешел граф к делу.

Еврейский купец сделал паузу, явно, что-то обдумывая, затем сказал:

— Хорошо. Для подготовки похода мы дадим вам ссуду на пять лет. Наши условия: если вы добьетесь своего и освободите Святую землю, мы хотим для евреев привилегию беспошлинной торговли, власть над Храмовой горой, право возвращения нашего народа в Эрец Исраэль и свободу нашей веры. А пока оформим кредит под десять процентов годовых. В случае поражения вашей партии и провала предприятия, вы просто заплатите нам долг со всеми процентами. Если же вы действительно установите свою власть в Иерусалиме, проценты с вас мы не возьмем в обмен на выполнение наших условий, а ссуду вы возвратите не деньгами, а лучшими земельными участками вокруг Храмовой горы. В случае вашей смерти, граф, эти условия должны будут выполнить ваши наследники.

— Но мне не нужны ваши деньги прямо сейчас. Я пока не выступаю в поход...

— Так к чему же весь этот разговор, в таком случае? — перебил графа ростовщик.

— Вы не дослушали, Эфраим. Мне необходимо знать, что в момент, когда деньги понадобятся, а в течение нескольких ближайших лет они нам понадобятся наверняка, я, или мой наследник, сможет их получить от вас на оговоренных условиях. Иными словами, мне нужны гарантии займа.

— Знаете ли, граф, человеческая жизнь столь изменчива и скоротечна, что никто не в силах знать точно, что будет завтра. Возможно, что через год, или даже завтра, умру или разорюсь я, возможно, — вы. Кто же это знает? Так какие же гарантии на будущее я могу вам дать? Поэтому лучше берите ссуду прямо сейчас.

— Вы хитрец, Эфраим. Если я возьму ваши деньги прямо сейчас, то и проценты начнут насчитываться вами прямо сейчас, а я этого не желаю. Зачем мне деньги, лежащие мертвым грузом, да еще за присутствие которых в своей кладовой я должен платить?

— Ну, знаете ли, граф! За всю мою жизнь еще ни один человек вашего сословия не отказывался от сиюминутных денег, да еще в таком количестве.

— Вероятно, то были люди, находящиеся в стесненных обстоятельствах. Я же, слава Господу, пребываю в достатке. Поступления от моих владений покрывают все мои расходы.

— Тогда, если вы настолько богаты, я не понимаю, к чему вам вообще брать ссуды? Вы могли бы и сами собрать деньги.

— Конечно. Именно так я и поступаю. Но вы, очевидно, не представляете себе до конца размеров планируемого мероприятия. Против мусульман выступят сотни тысяч христианских воинов. И финансирование этого полчища потребует таких огромных средств, которых нет ни у меня, ни у вас по отдельности. Время еще не пришло, но я предвижу, что решающий час настанет уже скоро, возможно, уже через год. Именно поэтому я хочу заранее знать, на кого и в каком объеме можно будет рассчитывать, когда понадобится быстро собрать необходимые суммы.

— Ладно, граф, я дам вам ссуду на ваш поход, если буду жив и не разорюсь. Когда деньги потребуются, пошлите за мной. Но, думаю, вы поймете меня правильно, все в мире меняется, и процентная ставка тоже, — ростовщик поднялся со своего места, тем самым, давая понять, что разговор окончен.

— Нет уж, Эфраим, так просто вы от меня не отделаетесь. Я старый человек и знаете, почему дожил до старости? Одна из причин такова: я никогда не верил обещаниям, данным на словах. Поэтому я хочу закрепить ваши обязательства на добротном пергаменте чернилами и печатями и при нынешней процентной ставке.

— Помилуйте, граф! Я не обязан выдавать вам ссуду. Это исключительно мое доброе сердце подсказывает мне помочь вам ради, затеянного вами, благого дела...

— Не продолжайте, Эфраим! Будьте честны хотя бы с самим собой! Вы прекрасно знаете, что при моих связях я могу обратиться и к другим представителям вашего народа. Многие ваши соплеменники благодаря мне процветают и, уверен, рады будут помочь.

— Но, граф, ни у одного из них нет и десятой доли этой суммы!

— Ничего, любезный Эфраим, не забывайте, что я могу обратиться и к двадцати разным заимодавцам. К тому же, как вам хорошо известно, многие владетельные сеньоры охотнее поджаривают ростовщиков на медленном огне, чем выплачивают какие-либо проценты. Я же заключаю с вами уже не первую честную сделку. Я не обманывал вас никогда и впредь буду верен договоренностям. Так вот, если ваши обязательства относительно ссуды будут сохранены на бумаге, я со своей стороны, естественно, тоже буду их соблюдать, и не стану действовать в обход вас. Таким образом, в недалеком будущем вы наверняка получите хорошую прибыль от этой сделки, а сейчас вы ничего не теряете, подписав бумагу. Так не упускайте же свою удачу!

—Ладно. Договорились, — внимательно выслушав графа, сказал еврей.

И тут, неожиданно, дверь за спиной Гуго отворилась, и в библиотеку вошел тощий человек в синем одеянии. Это был Альберт Габано, шамбеллан, нотариус и личный секретарь графа Шампанского. Войдя, Габано сразу шаркнул ногой и притворно откашлялся, чтобы привлечь к себе внимание. Говорящие умолкли и обернулись.

А, вы оба уже здесь! Как раз вовремя. За работу! Несите письменные принадлежности. Будем составлять гарантийный договор на ссуду в сто тысяч безантов золотом, — сказал граф вошедшим.

Глава 14

Гуго де Пейн продолжал вспоминать. Через полтора года, осенью 1086-го старый граф сильно занемог. У него отнялись ноги, и он уже не мог ходить. Но, даже лежа в постели, он не переставал принимать посетителей и вести дела, и все это время Гуго, вместе с лекарем и Альбертом Габано почти неотлучно находился подле больного.

Юному де Пейну шел семнадцатый год, когда, как-то раз, граф вызвал его к себе и сказал:

— Ты хорошо помогал мне, Гуго. Я рад, что не ошибся в тебе. Ты умный и добрый мальчик, и я позабочусь о твоем будущем. Ты будешь посвящен в рыцари. Ибо, ты заслужил это. Я скоро все устрою.

После таких слов графа, Гуго не нашел ничего другого, как опуститься на колени и поцеловать руку больного старика. Он искренне был благодарен своему господину за теплые слова.

И все, что сказал тогда Теобальд де Блуа Гуго де Пейну, было исполнено в точности. В середине лета ко двору графа прибыл архиепископ Реймский Леопольд. В честь его святейшества устроили пышные торжества, и трое юношей, воспитанников графа Шампанского, были посвящены в рыцари. Среди них оказался и Гуго де Пейн.

Первый и последний раз видел де Пейн подобное великолепие при дворе старого графа. Десятки знатных гостей пировали в большом зале дворца. Их развлекали акробаты и шуты. Пели менестрели. Множество красивых женщин, разодетых в роскошные наряды, сверкали драгоценностями. Сотни слуг сновали во все стороны, поднося угощения…

Посвящение в рыцари состоялось на главной площади Труа, перед собором. Посвящал молодых людей в рыцари сам граф. Ноги его уже не держали, но он распорядился посадить себя в почетное кресло на деревянном помосте и одеть подобающе случаю. Увенчанный графской короной, в тяжелых парчовых одеждах, вышитых золотом, со сверкающим начищенной сталью мечом в правой руке, сидящий в высоком кресле седой граф походил на величественного древнего короля на троне. А оттого, что по правую его руку стоял архиепископ Реймский, высокий человек с посохом с усыпанной алмазами тиарой на голове и с золотым распятием на груди, а по левую — коннетабль Шампани, грозный седой ветеран при полном вооружении, это сходство с королем еще больше усиливалось. Каждый посвящаемый юноша опускался перед графом на колени, граф трижды касался его плеч плашмя своим клинком и напутствовал, архиепископ благословлял, а коннетабль пристегивал золоченые шпоры и опоясывал мечом. Из напутствия и сейчас, через столько лет Гуго помнил каждое слово.

— Много зла в мире, и много сил у слуг дьявола, но превыше всего сила Божия, и не одно злодеяние волею Божьей без возмездия не остается. Великая слава ждет тех, кто совершает добрые дела и подвиги во имя справедливости, ибо свет справедливости исходит от Господа. И ты, юноша, бейся за торжество справедливости и добра не щадя жизни и здоровья, ограждай слабых от произвола, служи верой и правдой спасителю нашему Иисусу Христу, будь верен королю, своему сюзерену и своей избраннице. Карай вероломство, защищай слабых, детей и женщин, не допускай предательства, не грози оружием беззащитным и будь милосерден к побежденным. С этого момента я, Теобальд де Блуа, граф Блуа, Шартра и Шампани, барон Шалона, Труа, Омали, Шатодена, Бри и Клермона нарекаю тебя рыцарем. Отныне ты будешь ходить с мечом на поясе и с золотыми шпорами на ногах. Но помни о том, что настоящий рыцарь не тот, кто похваляется своей силой и доблестью, а лишь тот, кто несет в мир Божию справедливость и отстаивает правое дело до конца, даже ценой собственной жизни. Так носи достойно сии знаки, и пусть они всегда напоминают тебе о рыцарском долге, и да прибудет с тобой свет Господа!

Таким образом, в шестнадцать лет, гораздо раньше большинства своих сверстников, Гуго сделался рыцарем. И уже как рыцарь дал он вассальную присягу графу Шампанскому. И теперь он, с согласия отца, даже получил от матери титул владетеля Монтиньи и на помолвке юного Гуго, сына графа Теобальда, подписался уже этим именем: «рыцарь Гуго де Пейн, владетель Монтиньи». А вскоре он получил должность одного из пяти рыцарей, сопровождающих торговый караван купцов, посылаемый каждый год из Шампани в Испанию, приключения в которой впоследствии едва не стоили ему жизни.

Да, старый граф был славным человеком. Как жаль, что он умер! Теперь владения графа были поделены между сыновьями, и в Труа уже два года правил молодой человек, тезка де Пейна, Гуго де Блуа. Де Пейн мало общался с ним. Гуго де Блуа воспитывался матерью в родовом замке графского дома и за время службы де Пейна в Труа появлялся в столице Шампани всего пару раз, будучи в совсем еще детском возрасте. Причем, во второй раз, когда сыну Теобальда исполнилось двенадцать лет, как раз и произошла та самая помолвка. А невеста наследника Шампани была настоящей принцессой. Ее звали Констанция Французская, и была она дочерью короля Филиппа от брака с Бертой Голландской.

Де Пейн знал из дворцовых сплетен, что Гуго да Блуа единственный из четырех сыновей старого графа, — один из которых, Эд, через год после кончины отца отправился за ним следом, — кто разделял взгляды своего отца. И вот, этот малознакомый молодой человек, совсем еще юноша, которому едва исполнилось двадцать лет, почему-то покровительствует ему, шлет золото и приглашает в свой дворец на аудиенцию, в тот самый день, когда к нему в гости приехал знатнейший лотарингский герцог. Что бы все это могло означать?

Словно в ответ на эти мысли молодого шевалье, один из великолепно вышколенных и красиво одетых пажей графа, мальчик лет двенадцати, приблизился к нему и спросил:

— Мессир Гуго де Пейн, не так ли?

И, когда тот ответил утвердительно, паж сообщил ему, что граф вскоре примет его в своей библиотеке.

До назначенной встречи с графом оставалось еще немного времени, и Гуго решил пока побродить по дворцовому саду. Весна только начинала набирать силу, и, хотя первая зелень уже показалась в траве и на деревьях, но весь сад выглядел еще совсем голым, садовые дорожки размокли, и здесь в это время года никто пока не гулял. Но Гуго все это не смущало. Ему, погруженному в воспоминания, сад казался чудесным, ведь таким он помнил его. Он помнил, как этот сад был красив летом, когда сумерки уже наступали, а на небе появлялись первые звезды. Он помнил, как во времена графа Тибо результаты труда и заботы умелых садовников чувствовались здесь на каждом листике.

Но не только очарование аккуратно подстриженных газонов, цветов на клумбах и тенистых деревьев влекло его тогда в этот сад. Тогда, в далекой юности, его манили в сад такие сладкие и, вместе с тем, такие грустные грезы первой любви. Какое несчастье, что Кристина де Селери умерла!

Ах, как же им было хорошо вдвоем в этом саду той далекой весной! Вокруг все цвело. Кристина улыбалась, легкий ветерок колыхал ее локоны, и от этого волосы девушки переливались на солнце волшебным золотым блеском, а в прекрасных ее глазах, обрамленных длинными ресницами, отражалась синева ясного неба. Такой он ее и запомнил… Ему было тогда шестнадцать, и он готовился стать рыцарем, а она была на год младше, восхитительно пела и играла на арфе. Они целовались возле кустов шиповника и обещали друг другу никогда не расставаться…

В резиденции графа Шампанского в Труа Кристина гостила вместе со своим отцом, рыцарем Ангераном де Селери, трубадуром из Лангедока, героические баллады которого о славных ушедших временах обожал слушать старый Тибо Блуа. Трубадур пел, а его прекрасная дочь играла на арфе и иногда подпевала. И вот, ни графа Тибо, ни талантливого трубадура, ни его милой дочери уже давно нет в живых. Кристина погибла страшной смертью при осаде замка ее отца, погибла в огне пожара, в котором погибли все, кто оставался в том деревянном маленьком замке, и он, Гуго де Пейн, даже не знает, где находится могила девушки, и существует ли таковая! Даже братской могилы не нашел он на месте сожженного до тла замка…

Да, воспоминания причиняют боль, но эти печальные воспоминания, причиняющие острую душевную боль, — все, что у него осталось от любви. Боже! Мир так жесток и несправедлив! Его невеселые размышления прервал звонкий голос маленького пажа, приглашающий мессира Гуго де Пейна проследовать за ним. Пора было идти к графу.

Войдя в библиотеку, по старинному рыцарскому обычаю, Гуго сперва поклонился юному графу, затем опустился перед сюзереном на одно колено, вложил свои руки между ладоней графа и поцеловал крупный золотой перстень с печатью на правой его руке — фамильный символ власти дома Блуа. Таким образом, Гуго де Пейн совершил оммаж — вассальную присягу на верность новому сюзерену. Одна из любимых собак графа, по кличке Давид, при этом зарычала, а вторая, по кличке Голиаф, заскулила. И, чтобы псины замолчали, графу пришлось притопнуть на них ногой.

Графу Гуго де Блуа, несмотря на свой молодой возраст, он уже больше года правил Шампанью. И хотя это правление происходило, по большей части, под присмотром старшего брата Стефана, юный граф Шампанский чувствовал себя настоящим властителем. Два года назад он был посвящен в рыцари и с гордостью носил золоченный пояс, на котором в синих бархатных ножнах висел любимый меч его отца, славный старинный клинок, побывавший во многих сражениях.

Несмотря на свою юность, граф вовсе не был красив. Вечно взъерошенные прямые и жесткие черные волосы, небольшие карие глаза под густыми бровями, длинный с горбинкой фамильный нос, темно-синий бархатный камзол без каких-либо украшений. В отличие от могучего, с хорошо развитой грудной клеткой и бычьей шеей отца, фигура которого даже в старости излучала почти физически ощутимую мощь, угловатая фигура нового графа своей худобой производила впечатление болезненности и немощности, которое еще усиливалось высоким ростом и тем, что граф сутулился и постоянно покашливал. А выступающий вперед подбородок, маленький рот и поджатые тонкие губы придавали его лицу весьма неуверенный вид. В отличие от многих своих ровесников, граф был довольно смирного нрава, не по годам умен и весьма неплохо образован, хотя в душе он все еще оставался обычным мальчишкой, жаждущим приключений. Он обожал собак, любил охоту и военные упражнения.

— Покорнейше благодарю, монсеньер, за оказанную мне честь и помощь, но, признаться, не понимаю, чем обязан такой милости со стороны вашей светлости? — сказал Гуго де Пейн юному графу.

— Давайте присядем, шевалье, — вместо ответа предложил граф. Говорил он тихо, но голос его был высоким и с хрипотцой.

Когда они уселись в высокие резные кресла из черного дерева напротив большого камина, между которыми был сервирован местными нехитрыми сладостями и вином все тот же маленький, резной, старой византийской работы столик, так напоминающий де Пейну прежние времена старика Тибо, граф Гуго Шампанский начал с расспросов:

— И как же вы оказались при дворе короля Арагона? Ведь, право, после получения известий о разгроме нашего торгового каравана, все считали вас погибшим. Один из солдат рассказал много позже, будучи выкупленным из мавританского плена, что вы проявили героизм в сражении с обезумевшей толпой разбойников, храбро защищая караван до последнего, и пали, не отступив и не сдавшись, как и подобает христианскому рыцарю. И вот, через два с половиной года до нас доходят известия, что вы живы и, более того, славно воюете в Арагоне против мавров. Каким же чудом нужно объяснять ваше спасение?

— Никакого чуда и не случилось. Просто тот солдат несколько приукрасил события. Никакого особого героизма с моей стороны, поверьте, не было. Просто я выполнял свой долг, вместе с моими товарищами пытаясь защитить караван от бандитов. Несмотря на все наши усилия караван не удалось спасти. Ценности были захвачены, а люди почти все вырезаны. Наемники разбежались, как тот солдат, который рассказал вам эту неточную историю о моей гибели. Я же сражался, пока была возможность, пока не увидел, что все мои товарищи по оружию погибли, и я остался один. Тогда я поступил не лучшим образом, но я был зеленым юнцом и хотел жить, и потому я под напором врагов бежал с поля боя. Они преследовали меня, но непогода помогла мне скрыться в вечных снегах Гваддарамы. Один добрейший монах, милостью Господней, спас меня и выходил. Он же помог мне добраться до Барселоны и снова вернуться в строй. В Барселоне, не имея средств, мне пришлось наняться добровольцем, простым солдатом, на войну с маврами. И только спустя некоторое время, когда я смог завоевать в тяжелых боях на границе кое-какие трофеи и восстановить свое рыцарское достоинство, я поступил на службу к королю Арагона.

— А почему же вы покинули Испанию, шевалье?

— Мне нечего скрывать, монсеньер. Я получил сведения, что родители мои умерли, и замок Пейн пустует.

— От кого вы получили известие о кончине родителей?

— От молодого рыцаря из Бар-Сюр-Сен, прибывшего в прошлом году в Арагон добровольцем на войну с маврами. Его звали Альберт де Бар. Он погиб этой зимой в стычке на берегу реки Тахо возле Толедо. Мавританская стрела попала ему в правый глаз.

— Досадно. Слишком много добрых христиан гибнет…

— Война жестока, монсеньер.

В комнате на минуту повисло молчание. Затем граф Шампанский произнес:

— Я знаю об этом. Отец готовил меня к войне. Пусть мое детство и прошло в замке матушки, но отец всегда значил для меня много больше, чем мать. Знаете ли вы, что последние полтора года жизни отца я неотлучно провел подле него, и он умер у меня на руках? Мы постоянно общались, и он научил меня многому. И знаете, отец всегда советовал мне брать на службу людей, проверенных в деле, надежных и преданных. И я пытаюсь следовать советам отца. Ваши предки честно служили дому Блуа, а вы сами были в курсе дел моего отца, не так ли? К тому же, вы хорошо зарекомендовали себя на службе. И, что тоже немаловажно, у вас имеется боевой опыт, полученный в отряде личной гвардии арагонского короля на войне с неверными. Поэтому у меня есть все основания доверять вам. Сегодня я беседовал с моим гостем, герцогом Готфридом Нижнелотарингским. Так вот, мы заключили с лотарингцами союз и вместе собираемся готовить большую военную экспедицию. Для этого, разумеется, придется приложить немало усилий, ожидается много работы, и мне понадобятся надежные и опытные люди для особых поручений. Итак, сударь, я хотел бы спросить вас. Готовы ли вы поступить ко мне на службу?

— Да, монсеньер, с радостью. Что же касается моей службы графу Тибо, светлая ему память, то я лишь помогал ему писать и читать, потому что он плохо видел. Но я тогда был почти что ребенком и о его политике имел весьма смутное представление. Что же касается моей службы в Испании, то мой боевой опыт не столь уж велик. Поэтому я не могу считать себя очень уж опытным воителем.

— Что ж, скромность украшает рыцаря. И все же, надеюсь, шевалье, ваших способностей хватит с избытком. Обязанности вашей службы будут разъяснены вам ко времени. Вы человек грамотный и все поймете. Ведь вы обучены латыни, не так ли?

— Да, монсеньер. Волею Господа я могу говорить, читать и писать на норманно-французском и на латыни. А еще я говорю и читаю на испанском, немного знаю греческий язык и слегка понимаю арабский.

— У вас прекрасное образование, шевалье! Поверите ли вы, что во всем моем графстве, включая меня и вас, едва ли наберется больше десятка рыцарей, умеющих читать и писать? А греческий и арабский языки в северной части Франции и вовсе ныне не знает никто, даже монахи. Кроме клюнийских, наверное. Поскольку, кажется, нет в мире такого предмета, с которым не были бы знакомы эти хитроумные бенедиктинцы. Итак, сударь, скоро такие люди, как вы мне очень понадобятся. Так согласны ли вы выполнять мои особые поручения?

— Да, монсеньер, если только ваши поручения не будут противоречить рыцарской чести.

— Отлично. Сейчас я распоряжусь, и шамбеллан запишет вас в реестр моих людей, как офицера для особых поручений. А еще, поскольку вы поступаете ко мне на службу, я распоряжусь, чтобы позаботились о вашем феоде. Мне доложили, что он находится в весьма плачевном состоянии. Это так?

— Да, так и есть. Грабители Бертрана де Бовуар разрушили и сожгли почти весь замок. Уцелела лишь башня. Многие крестьяне были убиты, и земли обрабатывать теперь некому.

—Что ж, для восстановления вашего замка я отправлю в Пейн строителей, а на земли переселю несколько крестьянских семей из других мест. Так что вам не нужно беспокоиться по этому поводу. Оставайтесь в Труа, на том самом месте, где вы остановились, и ждите моих распоряжений, — произнес юный граф своим высоким голосом.

Аудиенция была окончена.

Глава 15

Следующее утро выдалось промозглым, и знамена на площади громко хлопали под немилосердными порывами ветра. Наскоро позавтракав, Гуго навестил свою лошадь в конюшне Сторожевого замка, сам задал ей корм и убедился, что с ней все в порядке, а затем пешком отправился на суд в находившееся неподалеку деревянное здание городской ратуши.

Поскольку судили не простого разбойника, а разбойника весьма знатного, младшего сына барона де Бовуар, суд был закрытым. Несмотря на то, что подсудимый являлся, фактически, безземельным бедняком, не унаследовавшим ни крохи от отцовских владений, по обычаю того времени в зале присутствовали только местные дворяне и иерархи церкви, высшие представители светской и церковной властей.

Рано утром граф Шампанский уехал со своими гостями, с герцогом Нижнелотарингским, с послом графа Фландрского и с приближенными рыцарями на охоту, и теперь в суде интересы правителя Шампани представлял старший брат юного графа Стефан, властитель Блуа и Шартра, и гостивший в Труа на правах отнюдь не гостя, а хозяина, поскольку титул барона Труа тоже принадлежал ему, и городок являлся именно его частной собственностью. Таким образом, с юридической точки зрения выходило, что младший сводный брат Стефана Гуго хоть и получил по завещанию отца титул графа Шампанского, жил в городе Труа лишь из милости графа Стефана.

Граф Стефан был человеком экстравагантным. Один из ближайших друзей короля Филиппа, одевался он всегда ярко и вызывающе, говорил громко, перебивая всех остальных, и не терпел при этом, когда ему начинали возражать, поскольку считал, что все на свете он знает лучше других. Пожалуй, только самого короля он еще был способен внимательно выслушать.

Действительно, стараниями отца, Стефан де Блуа получил весьма хорошее образование. Сначала в Нарбонне, а затем в Париже он изучал юриспруденцию, риторику и высокую латынь. И теперь, будучи равным по богатству монархам и обладая повышенным самомнением, Стефан считал себя величайшим знатоком законов во всем Французском королевстве, и всегда, где бы он ни находился, просил предоставить ему право ведения судебных дел. Он говорил, что считает своим долгом сделать суд справедливым, а уж справедливее его во Франции судьи не существует. Рассказывали даже анекдоты, что у себя в Блуа Стефан только и делает, что судит своих подданных.

На самом же деле этот богатый бездельник из процедуры суда давно сделал для себя определенного рода забаву: он просто обожал чувствовать свое превосходство над другими людьми и упиваться своей властью над ними. Приговоры, вынесенные им, редко бывали мягкими, хотя никаких противоречий с законами и обычаями того времени в них не было. Просто Стефан обожал приговаривать людей к разного рода мучениям, а потом, ради развлечения, наблюдать, как эти мучения происходят. Так, мило развлекаясь, граф Стефан приговаривал подсудимых, часто невиновных, к отрезанию ушей, вырыванию ноздрей, ослеплению, к отсечению рук или половых органов, не говоря уже о изощренных смертных казнях, совершаемых по велению графа достаточно часто.

И вот сейчас, находясь в гостях у своего младшего брата, которого Стефан де Блуа считал слабохарактерным юнцом, слюнтяем и недотепой, неспособным вести дела, граф предпочел судебный процесс охоте в компании герцога из Лотарингии, казавшегося ему неотесанным немецким солдафоном. Вести дело мятежного баронского сына, напротив, Стефану представлялось весьма утонченным развлечением. Поэтому, сославшись на недомогание, он отказался от поездки на охоту, но, чтобы «помочь брату в несении нелегкого бремени власти» попросился быть судьей на этом процессе. Брат же, граф Шампанский, как всегда, не смог ему отказать, поскольку, во-первых, он был сильно младше и вовсе не столь богат, а во-вторых, ссориться со Стефаном он не собирался ни в коем случае. Напротив, в угоду политической и военной поддержке со стороны Блуа и Шартра, а значит, и короля Филиппа, граф Гуго всегда был готов забыть вечно раздражающие его качества своего старшего брата. И, разумеется, Гуго де Блуа не мог возражать против странных юридических развлечений Стефана. «Конечно же, брат приговорит разбойника к мучительной смерти, что ж, на все воля Божия, наверное, разбойник этого заслужил», — простодушно думал граф Шампанский по пути на охоту, совершенно не подозревая, как, стараниями брата, может обернуться все дело.

В зале суда, расположенном на первом этаже деревянного двухэтажного здания городской ратуши, было сыро и холодно. Большой камин в углу не прогревал помещение, но зато давал много дыма и копоти. Слуги, подбрасывающие в него поленья, то и дело давились от кашля. Из людей, знакомых де Пейну, здесь присутствовал, пожалуй, только капитан стражи Эдуард де Монбар. Когда Гуго де Пейн вошел в зал суда и поздоровался с другом детства, список обвинений уже начали оглашать. За столом президиума суда сидели трое. В центре своей массивной фигурой и здоровым цветом лица выделялся граф Стефан, по левую его руку сидел сенешаль графа Шампанского, барон де Шато-Неф, а по правую обвинения зачитывал старый епископ Труаский.

—…А еще Бертран де Бовуар обвиняется в том, что пять месяцев назад, напав ночью, ограбил замок шателена Гвидо де Монсареля, убил его, а его супругу и двух дочерей обесчестил и продал в рабство. И также обвиняется Бертран де Бовуар в том, что три месяца назад он ограбил и сжег две деревни во владениях барона Жирома де Ларюша, а самого его зарубил насмерть, вероломно напав со спины на лесной дороге. И еще обвиняется Бертран де Бовуар в том, что не далее понедельника он со своими людьми разграбил феод шателена Гуго де Пейна, где был разрушен замок, расхищено продовольствие и учинено насилие над местными крестьянами, за которым занятием Бертран де Бовуар и был схвачен, а за месяц до этого его люди убили в Пейне прево и троих солдат графа Шампанского.

Но, несмотря на множество обвинений, подсудимый держался вызывающе и, злобно сверкая маленькими свиньячими глазками, нагло отрицал все свои преступления.

— Как вы, благородные люди, можете верить свидетельствам каких-то крестьян? — возмущался он, потрясая рыжей бородой, — если какие-то разбойники, пусть даже прикрываясь моим именем, совершили все эти преступления, то почему я должен отвечать за их действия? Я таких распоряжений не давал. Слово чести. Неужели меня там видели? Если есть свидетели благородного происхождения, пусть их вызовут в суд. А мужичье я свидетелями не признаю. Я даю им заранее отвод. Любого серва или виллана[i] можно запугать или купить, и они скажут все, что ни попросишь, а мои враги вполне способны напугать и подкупить кого угодно, лишь бы опорочить меня.

— К сожалению, ни шевалье Гвидо де Монсарель, ни его супруга, ни его дочери, ни барон Жиром де Ларюш не могут присутствовать на суде в силу выше названных причин, — сказал обвинитель.

— Ну и где же доказательства у уважаемого суда? — обрадовался Бертран де Бовуар.

— Мне доложили, что только что прибыл свидетель, шателен Гуго де Пейн, владелец Монтиньи, — сказал епископ.

Лицо баронского отпрыска при этом известии сразу помрачнело, а все взгляды обратились в сторону молодого рыцаря. По просьбе судьи, Гуго подошел к столу президиума, поклялся на Евангелии в правдивости своих слов и подробно рассказал присутствовавшим о происшествии в Пейне.

— Ну, признаете ли вы себя виновным, Бертран де Бовуар? — обратился судья к подсудимому после рассказа де Пейна.

— Ни коим образом, ваше высокопреосвященство, — ответил баронский сын епископу, — да, кое-что из того, о чем рассказал шевалье, действительно имело место, но, я не совершал никаких преступлений. Напротив, я действовал согласно законам и обычаям.

— Зачем же тогда вы и ваши люди незвано явились в поместье Пейн и стали отбирать имущество у жителей? — спросил обвинитель.­­

— Все очень просто. Дело в том, что отец означенного шевалье задолжал мне пятьсот безантов золотом, и я пришел получить хоть что-то после смерти бедняги.

— Но вы обязаны были сначала известить шателена Гуго де Пейна, как законного наследника, предъявить доказательства долга, и только после того имели бы право требовать уплаты, — сказал епископ.

— Дело в том, уважаемый судья, что наш договор с покойным де Пейном был заключен на словах, как это принято между благородными рыцарями. Знаете ли, слово чести. А что наследник вернулся из далеких странствий после стольких лет отсутствия, я и понятия не имел, иначе я взял бы с собой гораздо больше людей.

— А я утверждаю, что этот человек лжет! — возмутился Гуго, — мой отец никогда не имел и не мог иметь с ним, и с такими как он, ничего общего. Посмотрите, Бертрану едва ли тридцать пять лет, а мой отец умер в шестьдесят четыре. К тому же, мой отец умер пять лет назад. Почему же Бертран не требовал уплаты долга раньше, пока еще была жива моя матушка? Он врет!

— Но, тем не менее, все это правда, любезнейший шевалье. Пока ваша матушка была жива, я не хотел огорчать ее требованием уплаты этого долга. Тем более, что тогда я еще не бедствовал. Еще был жив мой батюшка, и старший брат не смел выгонять меня из замка. А теперь вот, уже два года, как я скитаюсь, и положение мое сделалось весьма стесненным. Но, клянусь своей честью рыцаря, ваш батюшка на самом деле был не дурак выпить, и мы с ним действительно часто пивали за одним столом, — ехидно ухмыляясь, произнес подсудимый.

— Как, вы осмеливаетесь публично оскорблять честь моего покойного родителя! — ужаснулся де Пейн, и пальцы его сжались на рукояти меча. На что подсудимый только рассмеялся.

— Успокойтесь, свидетель. Слово предоставляется защите, — сказал епископ.

— Защита просит принять во внимание бедственное положение обвиняемого… — начал было свою речь сенешаль графа Шампанского, но его перебили.

— А как вы, Бертран де Бовуар, объясните тот факт, что в деревне Пейн вы изнасиловали малолетнюю дочь кузнеца и отдали приказ своим людям поджечь дом вместе с жильцами? — неожиданно сказал только что вошедший человек в сером плаще с капюшоном, спадающим на лицо, но Гуго сразу узнал его по голосу.

— Не было такого. Вы лжете! — быстро ответил Бертран, и его маленькие свинячьи глазки суетливо забегали во все стороны.

— Но я сам видел.

— Да кто вы такой, черт возьми! — вскричал взбешенный подсудимый.

— Аббат Мори к вашим услугам, — назвался вошедший и сбросил с лица капюшон.

— Ну что ж, при наличии двух свидетелей благородного происхождения можно считать вину обвиняемого доказанной, — сказал епископ.

— Возражаю, ваше святейшество! Шевалье де Пейн — заинтересованная сторона, ведь его отец задолжал мне! — возопил барон, страшно сверкая глазами.

— А чем вы докажете, что отец де Пейна был вам должен? — спросил аббат Мори.

— А разве слова благородного рыцаря недостаточно? — вскричал подсудимый.

— Благородные рыцари служат Богу и своему государю, а не насилуют детей, — сказал аббат.

— Я никому не позволю возводить на меня напраслину! — возопил Бертран де Бовуар.

— Успокойтесь, подсудимый! Суд считает вашу вину доказанной. И после совещания приговор будет оглашен, — сказал епископ.

— Это несправедливо! — завопил обвиняемый голосом резаной свиньи, — я требую суда Божьего! Да, да, я требую Божьего суда! Я имею такое право требовать Божий суд! Я требую судебный поединок с этим щенком де Пейном! Пусть Господь Бог направит руку того, кто прав, и покарает преступника! Я требую поединок до смерти на тяжелых булавах!

— Суд выслушал все стороны и удаляется на совещание, — неожиданно объявил граф Стефан. После чего судьи встали и вышли в соседнее помещение. Конечно, граф Стефан мог объявить решение ни с кем не совещаясь, как это и делалось в то время почти повсеместно власть имущими, но, его образованность и любовь к самой процедуре суда пересиливали.

В маленькой комнате, примыкающей к залу суда, повисло молчание, и все взгляды устремились на председательствующего Стефана Блуа, поскольку окончательное решение зависело сейчас от него. Стефан пользовался огромным авторитетом. Он считался одним из самых богатых людей Франции, его земельные владения были обширнее, чем домен самого французского короля, а число замков превышало три сотни. Его отец, граф Тибо, дал сыну великолепное для своего времени образование. Он читал на трех языках, изучал юриспруденцию, владел искусством риторики. Но, как было известно многим из присутствующих, в отличие от своего младшего брата Гуго, обладающего врожденным чувством справедливости, граф Стефан Блуа часто принимал решения весьма далекие от сего понятия. К тому же, Стефан не обладал даром мгновенной реакции на события, был ленив и никогда особо не углублялся в скучные подробности разбираемого дела, зато очень любил всевозможные зрелища, рыцарские турниры и поединки.

— Что вы скажете, господин председатель? — обратился к нему епископ.

Но граф молчал, а затем сказал, что в деле для него все уже ясно…

Довольно скоро судьи вышли из комнаты для совещаний и вновь заняли свои места. Во время долгой паузы в помещении повисла тишина, и все взоры устремились на властителя Блуа и Шартра. Все ждали его речи. В такие моменты Стефан чувствовал себя на вершине славы: все трепетали перед ним, предоставляя одному ему, словно Господу Богу, решение человеческих судеб. И всем казалось, что в напряженной тишине перед вынесением приговора граф усиленно думает и перебирает в своей большой лысеющей голове многочисленные известные ему законы, выискивая единственное справедливое решение.

На самом же деле все это время граф праздно наблюдал, как по столу перед ним бежит крошечный паучок. И, конечно, граф даже не трудился вникнуть в суть судебного вопроса: он с самого начала казался ему пустяшным. В эту минуту его гораздо больше занимало, кто из этих двоих столь непохожих друг на друга рыцарей победит в сражении один на один: шустрый молодой рыцарь Гуго де Пейн, или неповоротливый громила Бертран. Во всяком случае, решил он, поединок обещает быть интересным. А что касается судебной справедливости, она на самом деле мало интересовала графа Стефана. Да и о чем беспокоиться? Если погибнет баронский отпрыск, то одним негодяем станет меньше. Но, поскольку Бертран де Бовуар и так уже находился в полной власти графа, устранение этого Бертрана было возможно в любой момент, стоило лишь дать команду верному человеку. А если погибнет де Пейн — невелика беда. Прямых наследников у этого шателена нет, а значит, его маленький замок и деревенька Монтиньи отойдут к графу Шампанскому, то есть к дому Блуа. Ведь юный граф Гуго Шампанский был не более, чем послушной марионеткой в руках Стефана…

Наконец, Стефан медленно поднялся с председательского кресла и произнес достойно и торжественно, как, во всяком случае, казалось ему самому:

— Я, Этьен-Стефан-второй Блуаский, граф Блуа и Шартра, барон Труа, Бри, Омали и Шатодена, также представляющий в этом суде интересы моего младшего брата, графа Шампани Гуго-первого, на чьих землях были совершены, рассматриваемые нами, преступления, оглашаю сей приговор перед Господом и людьми. Итак, суд принял решение не возражать против требования подсудимым суда Божьего. Поединок для решения этого запутанного спора делает честь обеим сторонам и не противоречит кутюмам[i]. Пусть до поединка каждая из сторон остается при своем статусе. Бертран де Бовуар под стражей, а Гуго де Пейн на свободе. И пусть судьба их решится в честном бою, достойном этих двух рыцарей. И да будет так!

— Да будет так, — тихо повторил старый епископ после тяжелой паузы, сочувственно посмотрел на де Пейна, и объявил громко:

— Согласно обычаям и законам Шампани, и по решению ее государя графа Шампанского, высказанному его старшим братом и уполномоченным представителем в этом суде графом Блуа и Шартра и бароном Труа Стефаном, подсудимый имеет право на судебный поединок, и пусть на следующее утро после праздника Пасхи Господь покарает неправого рукой праведника.

[i] Кутюм — обычай, заменяющий закон в феодальном обществе.

[i] Сервы и вилланы –– названия простолюдинов в средневековой Франции. Серв –– слуга, виллан –– крестьянин.

Глава 16

На этом суд кончился, и стражники увели очень довольного Бертрана де Бовуар. Гуго де Пейн оказался в весьма затруднительном положении. Подумать только! Еще чего не хватало: драться с этим рыжим кабаном на тяжелых булавах! И это при том, что противник явно хорошо владел этим оружием, раз сам выбрал его, в то время, как Гуго совсем не был к нему привычен, предпочитая обычный меч. Неужели ему предстоит так глупо погибнуть? Но тут кто-то положил руку ему на плечо, прервав мрачные мысли.

— Успокойтесь, друг мой, все будет хорошо, — произнес знакомый голос аббата Мори.

Подошел и Эдуард де Монбар.

— Не раскисай, ты справишься, ты всегда был славным воякой, Гугон! — подбодрил друга детства молодой капитан.

— Откуда вы знаете? — Гуго грустно обвел взглядом этих двоих, столь разных, но чем-то явно связанных друг с другом людей, аббата и капитана, — Думаю, у этой рыжей свиньи есть все шансы на победу. Посмотрите насколько он массивней меня.

— И все же, еще раз повторю, все будет хорошо, шевалье. Забудьте на время о Бертране. Лучше возьмите вот это, — Аббат протянул Гуго небольшой отрезок пергамента с выдавленными инициалами графа Шампанского и надписью «крест и меч».

— Что это? — удивился де Пейн.

— Это приглашение на собрание во дворец графа Шампанского о котором я говорил вам. Оно откроется завтра в полдень. Обязательно приходите.

— Приду, раз я теперь до гроба обязан благодарить графа за благодеяния, но лучше бы я вовсе не приезжал в Труа, — довольно неучтиво сказал Гуго, которому после неожиданного судебного решения Стефана Блуа почему-то совсем расхотелось посещать дом графа Шампанского.

— Не обижайтесь на графа, друг мой. Конечно, из Стефана получился никудышный судья, и если бы председательствовал Гуго Шампанский, я уверяю, решение было бы справедливым.

— Так почему же он не пришел на суд? Он что, неожиданно заболел? — Спросил Гуго.

— Слава Господу, граф здоров. Но сегодня рано утром он отправился на охоту с герцогом Готфридом Бульонским и с послом Фландрии.

— На охоту, говорите? Наверное, охотничьи забавы важнее справедливого суда над преступником. Но мне совсем не легче от всего этого. — Удрученно опустив голову, проговорил Гуго.

— И все же, все будет хорошо, вот увидите. Жду вас завтра на собрании. — Сказал аббат, словно не замечая дерзкого тона молодого человека. После чего они попрощались, и Мори скрылся в коридорах замка, а де Пейн вместе с капитаном де Монбаром отправились на поиски подходящей таверны, чтобы немного развеяться и перекусить.

Рекомендованное другом детства заведение, как и большинство подобных ему, называлось довольно нелепо «Красный гусь». Над низким арочным входом на деревянном щите выделялось намалеванное красным непритязательное изображение жирного гуся. Поскольку подавляющее большинство жителей и гостей столицы Шампани в то время не умели ни читать, ни писать, вся вывеска представляла собой только одну эту картинку. Правда, внутри заведение выглядело довольно опрятно. Простые деревянные столы, лавки и дощатый пол светились чистотой. Да и пахло вполне приятно — свежим горячим обедом. Хозяева де Пейну тоже понравились. Располневшие, то ли от возраста, то ли от пристрастия к обильной жирной пище, хозяева и, в большинстве своем, такой же комплекции их слуги и посетители, казались милыми и добродушными людьми.

Эдуард де Монбар выбрал уединенный стол в дальнем углу зала. После того, как они заказали гусиное жаркое с сыром, свежий хлеб и доброе вино, мрачное настроение де Пейна немного развеялось, и постепенно друзья разговорились. Гуго расспрашивал друга о его семье, о старших братьях и сестре, которая, как выяснилось, давно уже вышла замуж за дворянина из Дижона и растила сына. Постепенно разговор перешел на воспоминания о службе у старика Тибо. Вспомнили придворных старого графа. Заговорили и о знакомых девушках. Де Пейн спросил, не слышал ли Эдуард каких-нибудь подробностей о гибели семьи де Селери. Оказалось, что около года назад капитан встретил в Труа одного рыцаря с юга Франции, который сражался вместе с Ангераном де Селери в последней битве покойного.

— Так вот, этот рыцарь сам тогда чудом остался жив, и то, только потому, что был ранен стрелой в бедро и свалился в ров. Все же остальные защитники замка сгорели заживо в огне пожара, когда люди барона Идробаньо окружили крепость и подожгли деревянные стены со всех сторон.

— Как жаль, что там не было меня!

— И что бы ты сделал? Сгорел бы вместе с Ангераном?

— Я собрал бы всех бойцов и пошел на прорыв. Лучше погибнуть в открытом бою, чем прятаться за деревянными стенами.

— Ангеран тоже был не из робких. Трижды выводил он людей в атаку и трижды вынужден был отступать за стены. Силы были слишком не равными. У Идрабаньо было сорок рыцарей с оруженосцами и триста пехотинцев, а у Ангерана только два десятка всадников и тридцать пять лучников. Когда замок загорелся, почти все уже были перебиты. За стенами оставалось, в лучшем случае, полтора десятка защитников. У них не было шансов, — сказал де Монбар.

— Господи, за что ты послал Кристине такую ужасную смерть! — воскликнул Гуго и закрыл лицо ладонями. Он не хотел, чтобы друг увидел, как слезы выступили из глаз рыцаря.

В этот момент в таверну вбежал оруженосец капитана, и что-то сказал ему на ухо. Командир в ответ дал какие-то указания подчиненному, после чего тот тут же бросился их исполнять. Вид у де Монбара теперь был весьма озабоченный.

— Как ты думаешь, о чем мне сейчас доложили? — сказал он Гуго де Пейну.

— Судя по выражению твоего лица, мавры прорвались в Шампань, — пошутил Гуго, но Эдуард пропустил его шутку мимо ушей.

— Граф Блуа и Шартра Стефан приказал устроить к утру воскресенья площадку для рыцарского турнира в честь встречи гегцога Готфрида Бульонского и графов дома Блуа.

— Но ты же уже говорил мне, что будет турнир.

— Да, но предполагалось, что он начнется почти на неделю позже и пройдет за счет города.

— Да какая, в конце концов, разница? Ведь и весь Труа теперь тоже принадлежит Стефану. Так какая разница когда и из какого своего кармана Стефан вытащит деньги? Не понимаю, почему ты так разволновался.

— А потому, что первым поединком турнира назначен твой бой с Бертраном.

— Ну, так не забудь приготовить для меня гроб, — промолвил Гуго.

— Почему ты смотришь на дело так мрачно? Я знаю, что ты вполне справляешься с булавой, — сказал капитан.

— Раньше справлялся, быть может, когда мы с тобой были оруженосцами старика Тибо. Но я не держал в руках этой штуки с тех пор, как стал рыцарем. Давно уже я предпочитаю меч любому другому оружию.

— Так потренируйся, пока есть время.

— Бесполезно. За один день опыт не придет, ты же сам знаешь. Мне никогда особенно не нравился старший сын покойного Тибо. Он совсем не похож на нашего старика. Откуда такая несправедливость? Своим решением этот граф Стефан не только оправдал преступника, но и подставил меня под реальную опасность быть убитым или покалеченным! Может, все же можно оспорить такое решение у его брата Гуго?

— Не, думаю. Наш граф в хороших отношениях со своим старшим братом, к тому же, как ты правильно понял, он живет в Труа по милости Стефана и потому вряд ли станет ссориться с ним из-за твоего дела.

— Подумать только! Еще вчера вечером я встречался с графом. Он сам пригласил меня и во время аудиенции уверял, что я ему чуть ли не позарез нужен, как верный человек, и, на тебе! Даже не пришел сегодня на суд. Хорош же у меня сюзерен!

— Граф Гуго мог и не знать, что дело Бертрана связано с тобой лично. Но, возможно и другое. Например, Гуго обо всем договорился со Стефаном, чтобы, скажем, испытать тебя в деле.

— Значит, я пропал.

— Почему же? Разве ты не рыцарь? Разве ты не умеешь биться один на один? Ты же сам недавно уже одолел в схватке этого верзилу.

— Тем более, теперь он будет драться со мной гораздо яростнее. Говорю тебе, я не чувствую в себе сил победить на булавах этого Бертрана..

— Но ты можешь сделать вид, что булава выпала из твоих рук и с полным правом вытащить меч.

— Будет ли это честно?

— Во всяком случае, не менее честно, чем судебное решение графа Стефана.

Гуго де Пейн грустно усмехнулся, а Эдуард де Монбар поморщил лоб, что-то вдруг вспомнил и воскликнул:

— Господи! Надо уже идти отдавать распоряжения.

И наскоро простившись с другом детства, капитан стрелой выскочил из таверны «Красный гусь». А Гуго остался доедать в одиночестве и расплачиваться за трапезу. И мысли его снова сделались мрачными. Он думал о том, что, быть может, совсем скоро ему предстоит погибнуть в судебном поединке с преступником. Но стоит ли цепляться за свою жизнь, если там, на небесах, он встретится с Кристиной? Но все равно, умирать почему-то не хотелось.

Поразмыслив, рыцарь всецело положился на судьбу. «В конце концов, будет так, как угодно Богу», — решил Гуго де Пейн и, выйдя из теплой духоты таверны на свежий воздух, немного успокоился от этой мысли.

На следующий день наступила Страстная Пятница. С самого утра Гуго вместе с другими обитателями Труа слушал мессу в соборе. Затем перекусил в маленькой дешевой харчевне. Ближе к полудню де Пейн вспомнил о предстоящем собрании и поспешил ко дворцу графа Шампанского, куда, впрочем, прибыл вовремя.

Шагах в десяти перед воротами, у деревянного ограждения, стояла дополнительная охрана — дюжина рядовых латников, трое молодых оруженосцев и один пожилой рыцарь в синем плаще, наброшенном поверх длинной кольчуги. У рыцаря в руках был свиток пергамента с именами приглашенных, и, прежде, чем пропустить человека, он проверял по этому списку его имя. А чуть дальше, шагах в пятнадцати, при входе в сами ворота, находился второй кордон. Там стояли еще двое оруженосцев, несколько сержантов и с ними еще один рыцарь, который спрашивал у пришедших пароль.

Имени Гуго де Пейна в списке не оказалось, да и пароль он не знал, но, когда Гуго назвал себя и предъявил отрезок пергамента, выданный ему аббатом Мори, его пропустили без лишних вопросов.

Собрание как раз начиналось. Мальчик лет тринадцати, один из пажей графа Шампанского, проводил де Пейна внутрь просторного зала с очень узкими высокими окнами и со множеством массивных арок, поддерживающих сводчатый потолок.

Здесь собралось весьма разнородное общество, но Гуго уже понимал, что на самом деле все собравшиеся в зале люди были объединены чем-то важным, хотя и не мог пока уяснить, чем именно. Среди собравшихся в зале де Пейн узнал многих постояльцев гостиницы, добрая половина из них носила мечи и золотые шпоры, почти всю другую половину составляли священнослужители различных церковных званий, купцов же присутствовало всего несколько, но и они здесь находились. Это само по себе уже становилось интересным: какие общие интересы могут быть у столь разной публики? Какими могут быть цели и задачи такого странного сообщества? Гуго де Пейн был заинтригован, он еще не знал ответов на эти вопросы, но надеялся в скором времени их получить.

Гуго сразу обратил внимание, что в зале отсутствовали верхние и нижние столы для рассаживания гостей по старшинству их общественного положения, как это в ту пору было принято повсеместно. Через весь зал протянулся один очень длинный стол, состоящий из длинных досок, уложенных на козлы и накрытых простыми белыми скатертями. Такой стол, по-видимому, призван был подчеркнуть равенство всех сидящих за ним.

Некоторое время в зале ощущалась суета. Пажи графа Шампанского развешивали по стенам драпировки и разжигали пламя в каминах. Народ рассаживался. Пажи и оруженосцы графа указывали гостям места, определенные заранее для каждого приглашенного. Рассевшись, многие приглашенные тихо беседовали между собой.

Де Пейн искал взглядом аббата Мори, но его нигде не было. Хотя, по-видимому, ждали еще и других участников предстоящего собрания: не случайно же четвертая часть мест во главе стола до сих пор оставалась пустой. Наконец, приглашенные постепенно затихли, все разговоры среди них прекратились, а все взгляды обратились в дальний конец зала, куда уходила арочная колоннада. Там происходило какое-то движение.

Все почтительно встали, когда с дальнего конца арочной анфилады показалась процессия. Неторопливо, в окружении придворных, в зал входили властители: граф Шампанский Гуго де Блуа, его брат граф Стефан и герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский с сопровождающими их баронами, знатными рыцарями и высокопоставленными представителями духовенства. Шелестели парча и бархат, сверкали самоцветы и золото. И среди этого блестящего окружения государей скромностью одежды выделялся аббат Мори в своей простой серой сутане и с серебряным крестом на груди.

Во главе стола сел законный хозяин Труа — владетельный граф Стефан. По правую руку от него расположился самый знатный гость, герцог Готфрид Бульонский со своими приближенными. По левую –– его младший сводный брат молодой граф Гуго Шампанский, а следующим — посол Фландрии барон Адальберт Лоранский. Далее вдоль стола разместились духовные лица: архиепископ Шартрский, епископ Лютехский, епископ Труаский, аббат Мори. Дальше сидели: коннетабль Шампани, сенешаль и за ними — капитан стражи города Труа Эдуард де Монбар, а рядом с ним расположились трое каких-то неизвестных рыцарей.

Эти трое сразу привлекли внимание де Пейна. Они были весьма странно одеты и, скорее, походили на сарацин, чем на христианских рыцарей: на плечи их были наброшены белые плащи, и под плащами одежды их тоже были белыми. Сходство с сарацинами усиливалось еще и тем, что лица их покрывал сильный южный загар. О том, что это все-таки рыцари, а не простые воины, говорили добротные сапоги с золотыми шпорами и пояса, прошитые одной единственной золотой нитью, к которым были подвешены одинаковые мечи в простых ножнах без всяких украшений.

Один из этих незнакомцев оказался на длинной скамье рядом с де Пейном. Гуго вежливо представился. Рыцарь в белом тоже.

— Аршамба де Сент-Иньян, — назвался тот и тут же замолчал. По виду его нельзя было сказать, насколько этот человек старше де Пейна, хотя в том, что тот старше, Гуго не сомневался. Широкое загорелое лицо де Сент-Иньяна покрывали шрамы, и сразу было понятно, что человек этот — опытный боец, закаленный во многих битвах. Голова его была обрита налысо, что по моде того времени выглядело довольно диковинно, хотя монахи и брили себе макушки. Но самыми странными казались, пожалуй, желтые глаза рыцаря, постоянно прищуренные в узкие щели. Вряд ли этот рыцарь родился в местечке Сент-Эньян — к народу франков он, во всяком случае, отношения не имел. Гуго не знал, что и думать. Может, расспросить этого Аршамбу откуда он родом? Но, что-то останавливало. То ли странный взгляд желтых глаз рыцаря, то ли его неподвижность и неразговорчивость, но Гуго почему-то не решался спросить, а просто молча сидел с ним рядом.

Гуго внимательно рассматривал присутствующих: вокруг него сидело множество совершенно незнакомых людей, и народ был самый разнородный. В зале собрались представители разных уголков Франции и других стран Европы. Одни были роскошно одеты, на их одеждах поблескивало золото и драгоценные камни, а лица выдавали благородство происхождения и привычку к власти, другие, напротив, выглядели более чем скромно, почти как нищие с рыночной площади. Всего в зале собралось около ста человек. Гуго обратил внимание, что среди собравшихся нет ни одной женщины, будто все происходящее здесь — военный совет.

Глава 17

Какое-то время с разных концов длинного стола слышны были перешептывания. Наконец, улучив момент, когда все затихли, архиепископ Шартрский, как самый старший из присутствующих по возрасту и положению в духовной иерархии, встал, произнес благословляющую молитву, и начал речь:

— Мы собрали вас, братья, в эту Страстную пятницу во Имя Иисуса Христа. И я рад приветствовать тех, кто смог прибыть, ибо всех нас объединяет Свет Господа и праведное дело. Сегодня среди нас впервые, кроме лиц духовного звания, присутствуют владетельные сеньоры: графы славного рода Блуа; наш благороднейший гость, могущественный правитель Нижней Лотарингии герцог Готфрид Бульонский; посол графа Фландрии Роберта барон Адальберт Лоранский. Впервые присутствуют на нашем собрании и влиятельные люди купеческого сословия, представители торговых домов Генуи, Венеции, Флоренции, Тулузы, Барселоны и Парижа. Поэтому, думаю, излишне напоминать о том, что решения, которые мы здесь примем, могут повлиять на расклад сил во всей Европе.

По залу прокатился гул голосов, но, впрочем, почти сразу же голоса стихли, и архиепископ продолжал:

— Итак, мы собрались в этом зале, чтобы обсудить то, что давно волнует любого из нас. Плохие вести идут с Востока, из места поистине бесценного для каждого христианина, из Святой земли. После разгрома Византийских армий при Монцикерте, полчища неверных захватили не только все сухопутные, но и все морские пути в Святую землю. Уже не пройти паломникам к Гробу Господню. Уже не приблизиться к Вифлеему, не подойти к Назарету. И уже сам император Византии Алексей Комнин взывает о помощи ко всем нам, к христианам Запада. Посол графа Фландрского, барон Адальберт Лоранский привез письмо императора Алексея. Прошу вас, мессир Адальберт, зачитайте письмо присутствующим.

Поднялся человек высокого роста в красном плаще, достал пергаментный свиток и, откашлявшись, начал:

— Вот послушайте, любезные сеньоры, что пишет византийский правитель нашему славному графу Роберту Фландрскому.

Барон развернул свиток тонкого дорогого пергамента и стал читать громко, так, чтобы слышали все:

«Святейшая империя христиан греческих сильно утесняется печенегами и турками; они грабят ее ежедневно и отнимают ее области. Убийства и поругания христиан неисчислимы и так страшны для слуха, что способны возмутить самый воздух. Почти вся земля от Иерусалима до Греции, — не исключая и Фракии, — подверглась их нашествию. Остается один Константинополь, но они угрожают в самом скором времени и его отнять у нас, если не подоспеет быстрая помощь верных христиан латинских. Пропонтида уже покрыта двумястами кораблями, которые принуждены были выстроить для своих угнетателей греки. Таким образом, Константинополь подвергнется опасности не только с суши, но и с моря. Я сам, облеченный саном императора, не вижу никакого исхода, не нахожу спасения: я принужден бегать перед лицом турок и печенегов. Итак, именем Бога умоляем вас, спешите на помощь мне и греческим христианам. Мы отдаемся в ваши руки; мы предпочитаем быть под властью латинян, чем под игом язычников. Пусть Константинополь достанется лучше вам, чем туркам и печенегам. Пусть будет для вас также дорога та святыня, которая украшает город Константина, как она дорога для нас. Священные предметы не должны достаться язычникам, ибо это будет великая потеря для христиан и их осуждение. Если, сверх ожидания, вас не воодушевляет мысль об этих христианских сокровищах, то я напомню вам о бесчисленных богатствах и драгоценностях, которые накоплены в столице нашей. Сокровища одних церквей в Константинополе могут быть достаточны для украшения всех соборов мира. Нечего говорить о той неисчислимой казне, которая скрывается в кладовых прежних императоров и знатных вельмож греческих. Итак, спешите со всем вашим народом, напрягите все усилия, чтобы такие сокровища не достались в руки турок и печенегов. Ибо, кроме того бесконечного числа врагов, которые находятся в пределах империи, днями ожидается прибытие новой шестидесятитысячной толпы. Мы не можем положиться и на те войска, которые у нас остаются, так как и они могут быть соблазнены надеждой общего расхищения. Итак, действуйте, пока есть время, дабы христианское государство и что еще важнее — Гроб Господень не были для вас потеряны, дабы вы могли получить не осуждение, но вечную награду на небесах»[i].

Зачитав письмо императора, посол Фландрии грузно опустился обратно на свое место, а архиепископ снова поднялся и окинул взглядом присутствующих, словно ожидая их реакции. Возгласы негодования наполнили воздух, когда они стихли, архиепископ Шартрский вновь взял слово:

— Я знаю, что все описанное в этом письме соответствует истине. Наши братья в тех землях сообщают то же самое. Бесчинства неверных не знают пределов. Недавно мусульмане разрушили наш последний опорный пункт в Иерусалиме и предали страшной смерти братьев древнейшего монастыря на горе Сион. Только нескольким монахам чудом удалось спастись. Но об этом лучше расскажет сам настоятель Сионской общины.

И аббат Мори встал и заговорил:

— Все вы знаете, что с некоторых пор христианских паломников перестали пускать в Святой город. Более того. За последние годы те последователи пророка Мухамеда, за которыми стоит тайная власть Сатаны, превратили почти все храмы христовы в мечети, а в самое последнее время изгнали из города даже милосерднейших братьев госпиталя Святого Иоанна. Наше аббатство на горе Сион долгое время оставалось единственным островком сил света в море тьмы, захлестнувшем землю Израилеву. И мы знали, какая участь, в конце концов, ожидает и нас, и мы были в готовности. Мы почувствовали волну наступающего мрака заранее. Но противостоять атаке сатанинского воинства мы, будучи в одиночестве, не смогли. На нас напали ночью. Фанатики из мечети Аль-Акса, подстрекаемые магами из Магриба, с согласия и при попустительстве местных властей окружили аббатство и прорвались за стены. Мы защищались до последней возможности, но нас было слишком мало. И ужасной была смерть товарищей наших. Их, даже поверженных, неверные продолжали остервенело рубить до тех пор, пока тела не превращались в кровавые лоскуты. Только я и несколько братьев сумели пробиться к подземному ходу и спастись благодаря милости Божьей. Остальные погибли. Помещения общины, а среди них имелась и священная комната, в которой когда-то собрались на тайную вечерю Апостолы и Христос, были захвачены и осквернены, а все содержимое их подверглось разграблению и огню. Утрачены безвозвратно древнейшие реликвии, рукописи и архивы нашего братства. Пропали труды многих веков. Сгорели летописи и бесценные документы первой христианской общины. Темный огонь поглотил все. И теперь нет больше у христиан оплота в Иерусалиме.

Скорбная тишина повисла в зале. Кто-то даже заплакал. Но аббат Мори продолжал:

— Зло наступает, братья. Новая волна мрака катится с Востока. Еще одно подтверждение этому вы все получили только что из письма императора Византии. И если мы будем и дальше бездействовать здесь, спокойно сидя в Европе, то скоро силы тьмы, используя исламскую религию, турок, сарацин и магов Магриба, стоящих за ними, уничтожат единственный поток, идущий от Великого Источника. Тот самый поток Тончайшего Огня, когда-то почти закрытый уже Сатаной, но открытый вновь Иисусом Христом, Тайный Ручей[ii], который проходит через Иерусалим и берет начало свое в Кладезе Света Божественного, питающем добром души людские. А если тьма добьется своего в этот раз и перекроет русло Свету, наш мир погибнет.

Когда аббат закончил свою речь, на минуту снова воцарилось тягостное молчание, а потом со всех сторон, с разных концов длинного стола, послышались реплики:

— Хватит ждать, братья! Сколько времени мы можем терпеть осквернение святынь наших? Пора действовать! Настало время переходить от слов к делу! Нужно собирать войска и идти на Иерусалим! — кричали одни.

— Но у нас не хватит сил для большой войны с турками и сарацинами! Мы и мавров-то в Испании до сих пор победить не можем! — кричали другие.

— Истинные Христиане должны сражаться духовно, но не силой оружия! –– Кричали третьи.

Присутствующие заспорили. Но председательствующий, громко постучав по столу ладонью, прервал их.

— Все мы, кто собрались здесь, желаем одного и того же: освобождения святынь наших из рук неверных. Церковь думает об этом со времен папы Григория-седьмого, представители рыцарства — с битвы при Залакке, люди торговли — с момента схизмы, когда рынки Византии оказались почти что потерянными для Запада. Для того мы и пригласили всех вас сегодня, чтобы окончательно объединить наши усилия. Любой, из вас, находящихся сейчас в этом зале, как нам известно, поддерживает идею борьбы за освобождение Святого Гроба. А посему, предлагаю уладить разногласия, выработать план действий и именоваться отныне братством Воинов Христовых.

В ответ зал одобрительно загудел.

— Ну, что скажет духовенство? — спросил председатель.

Тут же какой-то незнакомый де Пейну священник поднялся со своего места, представился дьяконом собора в Клермоне, и произнес:

— Нужно поднимать на борьбу народы, а для этого необходимо задействовать всю силу проповеди и использовать весь авторитет церкви. Но лишь именем понтифика можно сейчас объединить христиан стран Европы, чтобы поднять их на битву. А дальше следует попытаться добиться объединения и с византийским христианством. Только тогда мы станем сильны и сможем победить.

— Объединение с греками невозможно! Они — схизматики, раскольники и предатели! — послышались несколько голосов с разных сторон, но сразу затихли, когда над столом поднялась могучая фигура в герцогской короне.

— Я полностью поддерживаю предложение объединяться. Объединение христиан необходимо, — неожиданно для всех сказал Готфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии, больше всего известный до недавнего времени нетерпимостью к Святой церкви, своим военным союзом с императором Священной Римской империи Генрихом Четвертым против папы Римского, взятием Рима и походами на монастыри. Говорили, что его люди разгромили множество христианских общин Германии и Италии и перевешали сотни монахов. И вдруг такое неожиданное заявление об объединении христиан!

Все взгляды устремились на герцога, и Годфрид Бульонский продолжал:

— Мы живем в великое время, сеньоры. Мир меняется. Прошлое отступает. Мы не можем больше проводить свою жизнь в распрях с соседями и родственниками из-за власти и наследства. Мы должны поумнеть, разорвать порочный круг глупой повседневной суеты, и обратить, наконец, свои взоры на наши святыни. Я сам долгое время был слеп сердцем и разумом, сражался за власть, воевал против церкви. Но я прозрел. Я просил прощения у папы, тайно отправился я в Святую Землю под видом нищего пилигрима и много недель провел в молитвах в Иерусалиме у Святого Гроба. И я говорю вам, если мы не сплотимся сейчас перед лицом угрозы с Востока, которую я узрел своими собственными глазами, завтра может быть слишком поздно. Посмотрите вокруг. Испания под властью мавров. По Средиземному морю невозможно плавать без риска погибнуть или попасть в рабство — настолько оно кишит сарацинскими пиратами. Более того, они уже давно открыто нападают и на южные побережья Италии и Франции. В Святую Землю пути закрыты. Я, с помощью Господней, совсем недавно вернулся из Иерусалима, и знаю, какие бесчинства творятся там неверными. Они силой насаждают повсюду свою религию, убивают христиан, рушат древние святыни. Но я был бессилен помешать им. И никто не сможет противостоять полчищам тьмы в одиночку. А что будет дальше? Мавры, сарацины и турки захватили уже весь Восток, скоро все они объединятся под знаменем ислама и тогда непременно двинутся на христианские страны. Сначала они покончат с Византией, которая день ото дня слабеет, а потом, окрепнув окончательно, дойдут и до нас. Они улучат момент, когда мы будем разобщены и заняты обычной бессмысленной грызней между собой. Мы даже не заметим, как их кривые сабли отрубят наши беспечные головы. А посему, нам следует немедленно начинать объединение всех христиан на борьбу с общим врагом. Сеньоры, призываю вас: внемлите голосу разума, прекратите споры, объединитесь хоть на время, во имя Господа и во благо наших детей, и выступайте в поход. Врагов нужно упредить хорошим ударом, а то завтра может быть уже слишком поздно, и тьма поглотит мир.

После такой неожиданной речи, которую мало кто ожидал услышать от этого сурового герцога, опять воцарилась тишина, которую нарушил председательствующий:

— Кто еще желает высказаться?

Встал какой-то человек неопределенного возраста в дырявом шерстяном плаще, по виду странствующий монах. Он назвался Петром из Амьена и произнес целую речь:

— Братья мои! То, что мы только что слышали — ужасно. Опасность небывалая нависла над всем христианским миром. Быть может, не все из нас еще осознали ее полностью, но медлить и вправду нельзя. Я тоже бывал в Святой земле, в Иерусалиме. Я тоже молился у Святого Гроба и видел все ужасы, творимые там сарацинами. И, уверяю вас, эти варвары не имеют ни крупицы доброты в сердцах своих, ибо они дети Антихриста. А сам Антихрист уже давно пришел в мир очень далеко на востоке, но прямая власть тьмы пока не распространяется дальше границ владений пресвитера Иоанна, ибо он с войсками своими сдерживает легионы Антихриста там, где тянется через пустыни на тысячи лиг огромная каменная стена, и где великие неприступные горы превращены в крепости духа. Не будь его воинства, тьма поглотила бы давно уже и Византию, и Европу. Но гнусные орды огибают владения пресвитера Иоанна[iii] с севера и наносят постоянный урон Византии, которая уже много лет подвергается нашествиям турок. А само распространение магометанства тоже есть дело рук Антихриста, сделанное им через своих посыльных. И если Европа станет и дальше бездействовать, Антихрист победит и воцарится повсюду. Мы, простые странствующие монахи уже давно проповедуем поход в Святую Землю среди бедных людей. На них можно опереться в битве с неверными, ибо осталась еще в их душах чистая вера, которой, увы, не в обиду присутствующим будет сказано, нет ныне у многих сильных мира сего. Я уже больше трех лет подряд открыто призываю христиан Европы к походу против неверных, к великому походу во славу Господа. Потому что еще папа Григорий седьмой призывал к этому. И наш долг выполнить его завет. Я, и сподвижники мои, неустанно творим об этом проповедь нашу и вас всех призываем к тому же самому. И я уверен, что многие уже понимают опасность, и стоит только Римскому папе сказать хоть слово о походе, простой народ с радостью пойдет к Иерусалиму, потому, что беднякам терять нечего. Стоит им показать цель, пообещать новые наделы, и они двинутся в Святую землю великим человеческим потоком. И никакое войско сарацинское не сможет остановить их.

— А что скажут рыцари? — спросил председательствующий.

С дальнего конца стола поднялся богато одетый воин. Рыцарь назвался бароном Санчо Альвадересом из Кастилии. Гуго никогда не видел этого человека раньше, но слышал о его мужестве. В Испании, во время крестового похода 1089-го года против мавров Санчо Альвадерес командовал сильным отрядом рыцарей. И не один раз этот отряд приходил на помощь осажденным христианским крепостям. Говорили, что в 1087-м году, в страшной битве при Залакке, когда христианская армия была разгромлена маврами, этот рыцарь снискал себе великую славу тем, что в одиночку сразил 14 мавританских витязей и, таким образом, сумел спасти королевское знамя. Барон не был еще старым, но седина уже покрывала большую часть его головы. Он не был высоким, но выглядел широкоплечим и сильным, а говорил твердым голосом человека, привыкшего командовать на поле боя:

— В том, что нужно проповедовать поход против неверных, я согласен, но нужно опираться не на простолюдинов, и не на монахов, а на обученных воинов. Ибо все эти неверные мавры, турки и сарацины великолепно владеют оружием, в бою они словно демоны и любого, кто не умеет постоять за себя, при встрече с ними ждет либо неминуемая смерть, либо вечное рабство. Говорю это потому, что сам я не первый уже год воюю против неверных в Испании. И посему, речистые братья наши монахи пусть проповедуют наперво среди знатных сеньоров, рыцарей и воинов. Только люди военные обладают необходимым боевым опытом и средствами для столь дальнего похода. Конечно, нужно построить временные лагеря и обучать искусству боя тех простолюдинов, кто захочет идти в поход, но, уверяю вас, и все рыцари это знают, чтобы хорошо владеть оружием и боевым конем нужно обучаться с детства. Поэтому из бедняков мы сможем подготовить только пехотинцев. А если они пойдут в Святую землю раньше рыцарей, то все неминуемо погибнут или попадут в рабство.

В таком же духе высказались еще многие из присутствующих. И все, как один, поддерживали идею военного похода в Святую землю и призывали немедленно начинать подготовку к нему. Спорили только о том, кто должен идти в этот поход. Одни, как проповедник Петр из Амьена, призывали опереться на простое христианское население, другие, как барон Санчо Альвадерес — на знатную часть общества. Наконец, возобладало мнение призывать к походу, в первую очередь, людей военных и обладающих властью.

[i] Текст письма цитируется по изданию: Серебряный Леопард. –– М.: ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс, 1999. Вступительная статья. С. В. Русанов, 1998 –– стр.14-15.

[ii] Тайный Ручей или Тайная Река — согласно средневековым легендам, мистический источник, питающий жизнь на Земле, некоторые исследователи связывают его с Граалем.

[iii] Легенда о далекой восточной христианской стране, управляемой неким пресвитером Иоанном, была очень популярна в средние века.

Глава 18

В конце концов, собравшиеся приняли решение именоваться отныне братством воинов Христовых, выработать единый план военного похода и искать поддержки у папы римского, для чего к понтифику посылались делегаты. После последней благословляющей молитвы архиепископа Шартрского, графы и герцог удалились, а в зал подали легкий постный обед.

На собрании Гуго де Пейн чувствовал себя лишним и не знал, о чем следует говорить с этими странными людьми, готовящимися к великому походу. Сама по себе идея подготовки экспедиции для освобождения Святой земли ему нравилась. Но такая идея не была для де Пейна новостью. Он хорошо помнил, как еще покойный граф Тибо около десяти лет назад говорил о том же. Да и от многих рыцарей не однажды слышал он подобные разговоры. Но с какими невероятными трудностями должны столкнуться войска в таком походе!

Гуго знал на своем опыте, насколько опасными противниками могут быть мавры и сарацины. Путь в Испанию труден и не близок, а уж в Святую землю большой армии дойти почти невозможно: сколько же понадобится запасных лошадей и припасов на столь долгий путь? И где же взять эти припасы для большой армии на все время похода? Ведь, если двигаться по суше, то потребуются долгие месяцы. Нет, лучше об этом не думать, тем более, что пока, как он понимал, дальше благих намерений дело не шло. А если уж и в самом деле дойдет до похода, то сильные и умные вожди, вроде архиепископа Шартрского и герцога Бульонского, обо всем позаботятся.

Утолив голод за общим столом, Гуго вышел в сад.

День неумолимо подходил к концу, но до заката было еще далеко, и, после недавно прошедшего дождя, лужи блестели под послеобеденным весенним солнышком. Внезапно его окликнул какой-то незнакомый человек из свиты герцога Нижнелотарингского.

— Здравствуйте. Мессир Гуго де Пейн, не так ли?

Шампанский рыцарь кивнул, и незнакомец продолжал:

— Я Рене де Ленжент, один из оруженосцев герцога Нижнелотарингского. Я послан сказать, что вас ждут, сударь, — сказал молодой оруженосец.

— Но какое может быть дело до меня могущественному герцогу? — спросил де Пейн.

— За вами послал не сам герцог, а его виночерпий, рыцарь Гуго де Сент-Омер.

— Ах, вот оно что! Так это же мой родственник, которого я не видел с малолетства. Я слышал, что он служит где-то в Лотарингии, но никак не подозревал, что он прибыл в Труа вместе с герцогом. Что ж, ведите меня к нему, — сказал Гуго де Пейн и послушно последовал за оруженосцем к противоположному крылу дворца, в котором разместились лотарингские гости.

Самого Готфрида Бульонского граф шампанский устроил в просторных залах второго этажа, а на первом этаже в залах поменьше разместились люди из свиты герцога. Везде были расставлены часовые в синих плащах с белым лебедем, но, кроме них, в коридорах этой части дворца не было никого. Большинство гостей все еще обедало. И вот Гуго де Пейн оказался перед дверью в покои одного из лотарингцев. Его провожатый постучал, и их впустили. Дверь им открыл широкоплечий немецкий воин почти в полном вооружении, только без шлема и щита. Впрочем, и щит и шлем лежали совсем рядом на грубо сколоченном табурете.

— Это Ганс, оруженосец мессира де Сент-Омера, — сказал Рене де Ленжент, а затем на немецком представил Гансу де Пейна.

— Очень, очень быть рад! Хозяин есть уже ждать вас, — улыбнувшись, произнес Ганс, нещадно коверкая слова родного для Гуго норманно-французского языка.

Они прошли через дверь, и взору Гуго предстала небольшая, но все же довольно просторная зала, правда, обставленная без особой роскоши, но все необходимое здесь имелось. Камин, хотя и не слишком большой, зато и почти не дымящий, давал достаточно тепла. Факелы на стенах немного коптили, но освещали помещение вполне сносно. Бородатый пожилой слуга в кожаной куртке, сидя на большом, окованном железными полосами, сундуке, длинной кочергой ворошил угли в камине, время от времени подбрасывая в огонь новые поленья. Каменный пол, за отсутствием драгоценных в ту пору ковров, был застелен свежим тростником. Посередине находился широкий дубовый стол, а вокруг него стояли два тяжелых деревянных кресла и две длинные скамьи. В углу, на соломенном тюфяке, положенном поверх дощатого ложа, сидели две моложавые служанки в длинных шерстяных платьях и что-то терпеливо вышивали, а, напротив, у узкого высокого окна, возились еще двое слуг, к вечеру закрывая тяжелые ставни, чтобы не допустить внутрь помещения холод. Оконных стекол в Европе тогда еще делать не научились, а привозимые из Византии небольшие кусочки стекла стоили настолько дорого, что хозяин замка должен был выбирать между застеклением одного единственного окна или содержанием десятка рыцарей из своего гарнизона за целый месяц. Естественно, в те опасные времена многие предпочитали последнее. И даже во дворце графа Шампанского только некоторые окна были застеклены маленькими кусочками стекол в свинцовых переплетах.

— Эй, Мадлен, позови-ка сюда хозяина. Скажи, что его племянник уже здесь, — сказал Рене де Ленжент одной из женщин. Та тотчас отложила свое шитье и без лишних слов скрылась за тяжелыми огромными гобеленами, отгораживающими половину залы. Сам же Рене распрощался с Гуго и удалился.

Через пару минут драпировки приоткрылись, и из-за них вышел мужчина средних лет. Но старость еще не коснулась этого человека. На его лице Гуго увидел два небольших шрама и всего несколько морщин, а в длинных русых волосах, которые завивались и лежали на плечах волнами, седина почти не замечалась. Роста и сложения он был примерно такого же среднего, как и сам Гуго. На богатой черной одежде вошедшего горделиво плыли вышитые белые лебеди герцога Нижнелотарингского. Но Гуго сразу узнал этого человека, поскольку нижней частью лица он сильно напомнил ему отца. Только взгляд был совсем другим. Большие серые глаза смотрели внимательно и лучились теплом.

Перед рыцарем стоял его двоюродный дядя Гуго де Сент-Омер, пожалуй, единственный близкий родственник де Пейна. Все остальные либо пали в сражениях, либо умерли естественной смертью. Молодой рыцарь уже видел этого человека в свите приехавшего герцога, но тогда де Пейн еще вовсе не был уверен, что один из блестящих рыцарей из ближайшего окружения Готфрида Бульонского, и есть его дядя.

— Рад встрече, племянник! — приятным голосом произнес де Сент-Омер, обнимая Гуго де Пейна, — я случайно узнал, что ты в Труа и вот послал за тобой. Но, сколько же лет прошло! Я помню тебя еще совсем маленьким мальчиком. А сейчас ты сам давно уже рыцарь.

— Я тоже очень рад, дядя!

— Ну, давай же я представлю тебя семье! — и дядя увлек племянника за гобелены, во вторую часть зала, которая оказалась меньше первой, но тоже была достаточно просторной.

Здесь также горел огонь в еще одном камине, и висели коптящие факелы на стенах, но на пол, вместо тростника был постелен довольно большой, хотя и местами обтрепанный, ковер. В просторной нише, на высокой кровати под бархатным темно-бордовым балдахином, на постели, застеленной сафьяновым покрывалом, сидели две миловидные особы. Судя по их нарядам, это были весьма знатные дамы. Старшая, голубоглазая брюнетка лет тридцати пяти с легкой проседью в волосах, но все еще стройная и свежая лицом, и младшая, лет шестнадцати, сероглазая шатенка с волнистыми волосами, пухленькими розовыми щечками и маленьким, чуть вздернутым, носиком. Обе были одеты в невероятно дорогие по тем временам длинные шелковые платья блио, а в прическах их, на шеях и пальцах, переливаясь в свете факелов, сверкали драгоценные камни в золотых и серебряных оправах. Обе дамы при появлении Гуго поднялись и грациозно двинулись в сторону гостя, учтиво кланяясь ему.

— Это моя жена Маргарита и дочка Розалинда, — представил их дядя.

— Они великолепны, словно принцессы! — не смог скрыть своего восхищения молодой рыцарь, кланяясь в ответ и целуя ручки благородным дамам.

— Ты не далек от истины. В жилах моей достойной супруги течет кровь потомков Карла Великого. Она приходится дальней родственницей нашему герцогу, — гордо заявил де Сент-Омер и представил дамам де Пейна. А затем провел гостя в противоположную часть комнаты, где недалеко от камина уже был накрыт стол, на котором стояли постные, по случаю Страстной Пятницы, угощения. Прочитали молитву, затем все четверо расположились вокруг стола, и за скромной трапезой потекла обычная беседа давно не видевшихся родственников. Вдруг, прервав всех на полуслове, в комнату вбежал светловолосый сероглазый мальчик лет десяти.

— Где ты пропадал, сорванец? — спросил мальчика де Сент-Омер.

— Мы играли во дворе, папа.

— Разве ты не помнишь, что я сказал тебе с наступлением темноты идти домой?

— Слышал, но мы с пажами графа Шампанского играли в разбойников.

— Так почему же ты не бросил игру?

Мальчик молчал, опустив глаза.

— Вот этот сорванец мой сын Жофруа. Недавно я пристроил его пажом к герцогу, — представил дядя де Пейну своего младшего отпрыска.

Наконец, суета, вызванная появлением мальчика, улеглась, и прерванная беседа потекла дальше. Конечно, первым делом, дамы начали расспрашивать Гуго де Пейна о его путешествиях, об Испании и о маврах. Не скрывал своего интереса и де Сент-Омер. Затем разговор зашел о родителях де Пейна. Оказалось, что тогда, когда еще пятилетним ребенком Гуго де Пейн впервые увидел дядю, тот приезжал в Пейн, будучи в очень затруднительном положении. Накануне в стычке с соседом погиб его отец, а мать умерла еще раньше. К тому же, все тот же злобный сосед выиграл тяжбу в графском суде и отобрал почти все земли. И дядя, тогда еще неопытный восемнадцатилетний оруженосец, искал поддержки от своего двоюродного брата, но, так и не найдя ее у де Пейна-старшего, был вынужден оставить родные края и искать удачу на стороне. Ему повезло. После череды несчастий он устроился на службу к молодому маркграфу антверпенскому, тому самому, который впоследствии сделался нижнелотарингским герцогом. И вместе с этим герцогом он прошел трудный жизненный путь воина и, во многом, политика, потому что, как понял из разговора Гуго де Пейн, его двоюродный дядя, занимая должность виночерпия при герцогском дворе, на самом деле являлся чуть ли не главным герцогским советником. После рассказа де Сент-Омера о себе, дамы заговорили о предстоящем рыцарском турнире.

— А вы, мессир де Пейн, будете участвовать? — спросила супруга дяди.

— Да, я буду драться до победы, — сказал Гуго, опустив глаза. Про себя же, вспомнив предстоящий поединок с Бертраном де Бовуар, он грустно добавил: «а, скорее, до моей смерти».

— А вы выберете меня дамой своего сердца на турнире? — с детской непосредственностью сказала его троюродная сестра Розелинда.

Он хотел ответить, что сердце его навек отдано одной бедной погибшей девушке, но, посмотрев в лучащиеся восторгом большие светло-серые глаза Розелинды, не смог отказать, и пробормотал: «да, конечно».

— А я подарю вам свой самый большой вышитый платок! — воскликнула, не скрывая своей радости, девушка, не обращая никакого внимания на сдвинутые брови отца.

Незаметно за разговорами пролетело время. Соборный колокол уже давно прозвонил к вечере, когда Гуго начал прощаться. Дамы остались за драпировками, а дядя вышел его проводить.

Когда они спустились в длинную дворцовую галерею первого этажа, дядя строго сказал де Пейну:

— Не придавай значения болтовне моей дочки, племянник. Я видел, как ты смущался под ее взглядом, но учти, она помолвлена с бароном Вальдемаром Гессенским, и с твоей стороны было бы опрометчиво ухлестывать за ней.

— Я и не собираюсь, — угрюмо сказал Гуго, опустив глаза, и рассказал дяде про гибель в горящем замке Кристины де Селери, и о предстоящем судебном поединке, который граф Стефан Блуа решил сделать первым номером турнира.

— Что же ты до сих пор молчал! — воскликнул Гуго де Сент-Омер, — нужно немедленно идти к герцогу!

— Почему к герцогу? Ваш герцог здесь совсем не при чем.

— Он не имеет отношения к твоей тяжбе, но ведь весь турнир устраивается для него. И он может помочь хотя бы отложить этот нелепый поединок. Или, он может переговорить с графом Гуго и убедить того изменить решение брата. Как правитель Шампани Гуго де Блуа имеет такое право, тем более, что преступления Бертрана де Бовуар происходили на землях Шампани, а на суде сам граф Шампанский не присутствовал.

— Бросьте, дядя. Участь моя, думаю, уже решена. Глупо, конечно, получилось с этим разбойником. Выходит, для меня было бы гораздо лучше прирезать его тогда прямо на месте, около домика кузнеца, а я, как последний дурак, понадеялся на справедливый суд графа.

— Ты поступил по чести, племянник.

— Единственное, на что я теперь надеюсь, так это на то, что перед боем с меня не потребуют отстегнуть меч и кинжал. Булавой я владею неважно, но уж мечом и кинжалом сумею за себя постоять.

— И все же, ты недооцениваешь герцога. Это не какой-нибудь тебе зажравшийся граф Стефан. Готфрид, прежде всего, рыцарь в высшей степени доблестный, благородный и справедливый, потому я и служу ему верой и правдой столько лет. И не думай, что я при его дворе мало значу. Ты же видел драгоценности моих женщин и мой замечательный ковер? Так вот, я приобрел все это на службе у герцога. Открою тебе один секрет. Вот, видишь это красное пятно на моей левой руке? В детстве я играл на кухне, и кухарка случайно обварила меня кипятком. Она снимала котелок с огня, а я как раз пробегал мимо и чуть не сбил ее с ног. Мне тогда было шесть лет. Кипящая вода попала мне на руку, и я орал так, что сбежался весь замок. Несчастную кухарку засекли насмерть, а я от боли долго не мог толком ничего объяснить. После того случая на левой руке у меня на всю жизнь осталось это пятно. Так вот, с тех пор я стал очень чувствительным ко всему. К еде, к вину, к людям, к погоде. Ко всему, понимаешь? Не знаю, как объяснить тебе это, но я могу определить доброе угощение или нет, могу предугадать перемену погоды, могу чувствовать даже плохие и хорошие намерения людей. Думаю, эти способности я унаследовал от своей бабки со стороны матери. Говорят, что она была колдунья и могла останавливать кровь из ран заговорами.

— А при чем же здесь тогда ваше пятно на руке, дядя?

— Именно после того, как оно появилось, я и начал все чувствовать. Теперь, если что-то нехорошо, оно краснеет и начинает зудеть. И герцог очень доверяет мне. Он вверяет мне свою жизнь. Где бы и чем бы ни угощали Готфрида, я пробую все угощения первым и только потом разрешаю или нет подавать ему, смотря по тому, как ведет себя мое пятно и по разным другим ощущениям. Думаю, тебе все это трудно понять, но знай, что я у герцога не только разливаю вино и пробую пищу. Я спасаю его от врагов.

— И что же, у герцога много врагов?

— Хватает. Во-первых, почти все немецкие бароны Швабии и Саксонии, которых он приструнил вместе с императором, во-вторых, хоть он и помирился с папой римским, многие епископы, против которых он воевал, до сих пор жаждут мести, да и еще толпа всяких недоброжелателей помельче. Так что, если бы не я, герцога могло бы уже не быть на этом свете. И он это хорошо знает. Герцог ценит мои услуги. А я не хочу, снова обретя племянника через двадцать лет, потерять его навсегда уже завтра из-за дурацкого умысла какого-то тупоголового графа. Уверен, что герцог мне не откажет и постарается помочь.

— Нет, дядя. Спасибо, конечно, за ваше желание помочь мне, но, боюсь, будут затронуты правила рыцарской чести. С моей стороны жаловаться на брата своего сюзерена немыслимо никому, кроме как, разве что, самому сюзерену. Но вряд ли из-за меня братья станут ссориться. Да я и не хочу этого, – обреченно произнес Гуго де Пейн.

— И все же, я настаиваю на разговоре с герцогом. Впрочем, вот он и сам сюда идет.

Глава 19

По широкому, коридору, освещенному факелами, шли несколько человек. Даже издали Готфрида Бульонского невозможно было не узнать по сверкающей бриллиантами герцогской короне. Перед предстоящей вечерней встречей с графами де Блуа, одет он был торжественно, и все знаки его герцогского достоинства были при нем. Шел герцог широким шагом, спина его была прямая, левой рукой он придерживал меч в черных с золотом ножнах. Это был любимый клинок Готфрида. Великолепный старинный меч особой выделки, выкованный, как говорили, еще Нибелунгами, один из мечей, принадлежавших когда-то самому Карлу Великому. Наброшенный на плечи красивый плащ из темно-синего бархата с небольшим белым лебедем, искусно вышитым над сердцем серебряными нитями, развевался за спиной Готфрида от быстрой ходьбы.

На шаг позади за герцогом следовали его неизменные оруженосцы и телохранители братья-близнецы Летальд и Энгельберт Турнейские. Оба широкие в плечах и огромного роста, чуть ли не на целую голову выше самого Готфрида. Они были почти что при полном вооружении, только без шлемов. После недавнего покушения на жизнь герцога в Кельне, когда наемник, подосланный его кровными врагами, метнул отравленный кинжал из толпы, Готфрид вынужден был постоянно держать при себе охрану. Кинжал тогда попал герцогу острием прямо в грудь, но, к счастью, под бархатным камзолом на нем в тот день была надета тонкая кольчуга, и кинжал не причинил вреда. Покушавшегося удалось изловить, и в подземельях замка Бульон он сознался, что был нанят родственниками Рудольфа Швабского, когда-то павшего от руки Готфрида. Имелись веские основания полагать, что покушение вскоре может повториться, и теперь оруженосцы герцога в людных местах носили с собой даже заряженные арбалеты. Правда, сейчас арбалетов у братьев Турнейских не было.

Справа и слева от Готфрида шли двое стареющих, но все еще могучих рыцарей: барон Рембот Кротонский и барон Бернар де Сент-Вале. Первый являлся коннетаблем при дворе герцога, а второй — сенешалем. Герцог о чем-то негромко разговаривал с ними. Это были самые надежные и проверенные временем люди из его придворного окружения, и герцог мог полностью доверять этим двоим: оба они служили еще его дяде, Готфриду Горбатому.

Процессия неумолимо приближалась, коридор был достаточно освещен факелами, и де Пейн имел возможность хорошо рассмотреть герцога Нижней Лотарингии. Герцог был русоволосым и носил небольшую бородку, а взгляд его светлых серо-голубых глаз казался сосредоточенным, но не тяжелым, а, скорее, внимательным. Воля и ум чувствовались в этих глазах. Говорили, что герцог похож лицом на своего предка Карла Великого, наверное, так оно и было.

Чем ближе подходили лотарингцы, тем сильнее билось сердце Гуго де Пейна. В сравнении с этими высокими сильными людьми в роскошных черных одеждах, расшитых орлами и лебедями, он чувствовал себя в своем суконном зеленом плаще, местами выпачканном дорожной грязью, каким-то ничтожным, жалким и очень смешным. Он совсем уже растерялся, когда еще издали герцог вдруг неожиданно воскликнул, обращаясь к Гуго де Сент-Омеру:

— Ба! А вот и наш славнейший Гугон! Воистину, вот только сейчас я сказал Бернару, что зря он не позвал тебя на эту вечернюю встречу с графами Блуасскими, так вот он ты. Как раз вовремя. Присоединяйся!

И Герцог сделал приглашающий жест правой рукой. И тут же, остановившись, он той же рукой указал на де Пейна.

— А это кто тут с тобой? Раньше я его не видел, но, клянусь, он немного похож на тебя самого! — сказал герцог.

— Это мой племянник, шампанский рыцарь из Пейна. Его тоже зовут Гуго, как и меня.

— Я и не знал, что у тебя в Шампани остался племянник.

— Я не видел его целых двадцать лет, и вот сегодня я встретился с ним снова.

— Что ж, он славный малый, — сказал герцог, внимательно осмотрев де Пейна с ног до головы проницательным и немного колючим взглядом. В это же время и все сопровождающие герцога стали внимательно разглядывать шампанского рыцаря, и в мыслях своих от стыда он уже не знал куда деваться, но все же смотрел лотарингцам в глаза прямо и с гордо поднятой головой.

— Да он то славный, но попал вот в историю, — начал де Сент-Омер.

— Вы идите, а мы с Гугоном сейчас догоним, — сказал герцог своим сопровождающим и те, все четверо, пошли без него вперед по коридору.

— Так что за история? — спросил герцог.

И Гуго де Сент-Омер, не стесняясь в выражениях о тупости графа Стефана де Блуа, быстро пересказал герцогу суть дела.

— Скверно. Но не волнуйся, мы что-нибудь придумаем. А сейчас пошли! — сказал герцог де Сент-Омеру. И они вместе отправились к остальным: двое баронов и двое телохранителей-оруженосцев ожидали своего герцога шагах в пятнадцати дальше по коридору.

Через полминуты Гуго де Пейн остался один. Некоторое время он постоял в нерешительности, размышляя над тем, что ему следует сделать сейчас, потом решил выйти на воздух. В дворцовом саду было прохладно, хотя и безветренно. Ночь вступала в свои права, на ясном небе в окружении звезд висела половинка луны. От пруда тянуло сыростью. Пахло еще не подсохшей весенней землей. Со стороны графских покоев слышалась грустная песня местного слегка гнусавого трувера о каком-то геройски погибшем рыцаре.

Кутаясь в свой зеленый плащ, Гуго просто брел по аллее, слушая довольно заунывный мотив труверской песни. Молодой рыцарь думал о том, что надо было бы начинать упражняться с булавой и заранее готовить лошадь, доспехи и оружие к послезавтрашнему поединку, но, почему-то, ему ничего этого делать не хотелось. Быть может, сегодня предпоследний вечер его жизни, а он потратит его на какую-то суету! Тем более, что к поединку можно подготовиться и завтра, и даже послезавтра, встав пораньше утром: турнир начнется не раньше, чем проснутся графы, а они, особенно Стефан, любят поспать, тем более, после бурной праздничной ночи. Вряд ли эти властители станут воздерживаться от обильных еды и питья, и даже Страстная пятница им не указ. Рассуждая подобным образом, Гуго и не заметил, как ноги сами вывели его к небольшой часовне, расположенной в дальнем углу дворцового сада. Дверь была приоткрыта, внутри горели огоньки свеч, и де Пейн вошел внутрь.

В тишине часовни, возле небольшого алтаря, перед роскошной, византийской работы иконой поклонения волхвов стоял аббат Мори. Гуго прошел к алтарю и встал рядом с ним. Но священнослужитель не обратил на молодого человека ни малейшего внимания. Глаза аббата были широко открыты, он смотрел на икону, но казалось, что взгляд его, проходя насквозь, теряется где-то далеко. Так бывает, когда человек смотрит через окно вдаль. Ладони аббата были сложены перед грудью в характерном жесте молящегося, но он не произносил никаких слов, а, напротив, стоял тихо, как безмолвное мраморное изваяние. И молодому рыцарю даже показалось на миг, что священник не дышит.

— Ты удивлен, почему я молюсь, не произнося слов? Но не обязательны слова, если молитва исходит от сердца, — Не меняя своей позы и, по-прежнему, глядя сквозь икону, негромко произнес аббат, отвечая на мысль молодого рыцаря, так, словно бы слышал ее.

— Здравствуйте, ваше высокопреосвященство, — тихо поздоровался де Пейн.

— Здравствуй, Гуго. Перед Господом все равны, и потому, можешь не упоминать титулы в Божьем доме, ибо они суета есть, — произнес аббат. Затем негромко спросил:

— Что привело тебя, добрый юноша, в этот поздний час в храм Божий?

— Я гулял по саду и сам не заметил, как оказался здесь, — честно ответил Гуго.

— Ничто просто так не происходит с людьми, сын мой, ибо, все, происходящее с чадами Божьими наполнено высшим смыслом. Посему, будем считать, что Провидение Господне прислало тебя сюда.

На какое-то время в часовне вновь стало совсем тихо. Ровно горели перед иконами свечи на золотых подставках. Гуго обдумывал слова аббата, и не знал, что сказать. Потом, наконец, решился и произнес:

— Я слышал, что вы занимаете при дворе графа пост капеллана. Верно ли это?

— Да, это так, юноша. Я ношу духовное звание аббата, но ты был на собрании и слышал, что моя община разгромлена, а посему, ныне я настоятель этого маленького храма и исповедник графа Шампанского.

— А можно и мне исповедоваться у вас? — спросил молодой рыцарь.

— Конечно, сын мой. С радостью я выслушаю тебя. Можешь говорить прямо здесь и сейчас, — сказал аббат Мори.

— Я грешен, сильно грешен. Я убивал. И кровь многих людей на руках моих. Скоро, возможно, мне предстоит принять смерть в судебном поединке. И я не хотел бы покинуть этот мир не прощенным. Я раскаиваюсь в содеянном… — начал Гуго, и голос его дрожал.

— И скольких ты убил, сын мой? — тихо спросил священник, по-прежнему не глядя на собеседника и не меняя своей позы.

— Многих. Больше трех десятков. Я не могу даже вспомнить сейчас точное число их, — произнес рыцарь.

— И кем были они?

— Некоторые из них были сарацинами, некоторые маврами, а некоторые — христианами.

— И почему ты убивал их?

— Потому что я бился с ними ни на жизнь, а насмерть на полях бранных.

— По своей ли воле ты сражался с ними, или по приказу властителей?

— Я состоял на службе властителей, но сражался, наверное, по своей воле. Честь обязывает рыцаря не уклоняться от боя, а я рыцарь.

— Грех, совершенный по воле властителя, пусть и руками других, на властителя ляжет.

— Но некоторых я убил не будучи на службе.

— И за что ты убил их?

— Они пытались убить меня, и я защищался.

— Защита жизни сама по себе грехом быть не может.

— Почему же тогда я чувствую тяжесть на сердце? Разве это не грех тяготит мою душу?

— Я не вижу зла в твоем сердце, но ты принял на себя темную тяжесть душ павших, убивая врагов и не умея очиститься. Но я помогу тебе. Сейчас мы с тобой помолимся за убитых. Помолимся за павших на полях сражений. Помолимся за убитых твоей рукой. И пусть все они обретут покой за гранью этого мира, — и в тишине садовой часовни аббат начал читать нараспев молитву на древней латыни. Но, когда Гуго вслушался в смысл, молитва показалась ему несколько необычной.

— Господи, Владыка светлого огня Вселенной, попирающий смерть, пошли луч твой и очисти нас от тяжких оков темного пламени Врага мира и освободи нас от его братии тьмы. И пусть темные сущности развоплощенных врагов наших осветлятся Твоим Светом и окрестятся Твоим Пламенем. И, Господи, во имя Света и Жизни помоги сыну Твоему Гуго из Пейна обрести равновесие духа.

Произнося свою молитву, священник развернул руки ладонями вверх и почти тотчас небольшие огненные язычки свечек, зажженных перед иконами, взмыли ввысь, превратившись на миг в целые фонтаны ослепительного золотистого пламени, отчего в часовне стало светлее, чем днем.

— Господь послал огонь очистительный. И посему, Он отпускает грехи тебе, Гуго из Пейна, — сказал аббат Мори.

— Иисус Христос? Он отпускает мне грехи? — спросил удивленный Гуго.

—Он, Господь наш, отпускает грехи твои, — кивнул аббат.

И де Пейн вдруг почувствовал, что словно тяжелый камень свалился с его души. Ему впервые за очень долгое время сделалось вдруг легко, радостно и спокойно. Аббат, по-видимому, заметил произошедшую с де Пейном перемену и спросил:

— Как ты себя теперь чувствуешь, юноша?

— Спасибо, ваше высокопреосвященство. Я словно бы обрел крылья. Эта ваша молитва… Я никогда не слышал такой… Но откуда взялись такие столбы огня?

— Запомни, юноша, что каждая церковь, даже самая маленькая, — это не просто храмовое здание, это Врата в Град Божий. Только мало кто из нынешних священников по-настоящему может использовать силу этих Врат. Я же лишь слегка приоткрыл тебе вход в Град Божий. И он открыт для тебя, ибо в твоем сердце узрел я ключ к Граду Божию. И когда-нибудь ты и сам сможешь открывать двери в Него, ибо есть люди, которым для входа в Град Божий не нужно ничего внешнего: ни молитв вслух, ни икон, ни храмов. Многие же, напротив, ищут Град Божий всю свою жизнь, молятся на коленях дни напролет, самозабвенно постятся, кочуют от одних святых мест к другим, но не находят Его нигде. Ибо сокрыт Он от лукавых и корыстных. Глупцы, они не ведают, что Град Божий не нужно искать, потому что Он всегда рядом с нами.

И не количеством посещенных святынь вымощена дорога к Нему, а благими делами и чистыми помыслами. И только те, кто полностью преодолел самого себя, кто искоренил в себе тьму, могут входить в Град Божий, ибо ключи от этого Града есть внутри каждого сердца. Нужно только заглянуть к себе внутрь и выбросить из своего существа весь мусор, все незначительное, недоброе и суетное. Нужно строить храм свой внутри своего собственного сердца. Нужно сознательно очищать свою душу от всего наносного и тогда, когда кристалл души засверкает, как горный хрусталь в первозданной своей чистоте, откроются заветные Двери. Но люди пока, увы, этого не умеют и не скоро этому научатся.

А Град Божий повсюду. Он внутри нас, и Он вокруг нас. Он, как и Творец его, пронизывает все. Но большинство обыкновенных людей, увы, еще не способны увидеть Град Божий. Вот для того чтобы помочь им выйти на правильную дорогу и нужны вещи внешние: молитвы, иконы, обряды и храмы. Но я знаю, когда-нибудь наступит такое время, что граница исчезнет, внешнее станет ненужным, и Град Божий придет в этот мир. Но чтобы это время приблизить, нам всем, всем добрым людям, необходимо непрерывно бороться, ибо Сатана не дремлет. Он затуманивает взор глядящим вдаль и направляет на ложный путь странников. Он путает понятия и заставляет мужей мудрых погружаться в ненужные споры о пустых словах. Он извращает благие порывы целых народов, обращая их на погибель. Он разобщает людей и губит их поодиночке. Он коварен и страшен, наш Враг. Но мы встанем стеной на пути его. И мы будем упорны в битве с ним. И верные уже собираются. Я видел тебя на нашем собрании, добрый рыцарь. Вынес ли ты оттуда что-либо полезное для себя? Готов ли ты принять участие в предстоящем сражении за Святую землю?

— Конечно, любезный аббат, все то, что я слышал на собрании и сейчас услышал от вас, созвучно порывам моего сердца. И я готов принять ваши цели, как свои собственные и присоединиться к той организации паломников, которую вы представляете.

— Да, не скрою от тебя, добрый рыцарь, создана эта организация не без моего участия. Создана с целью противостояния новой волне дьявольской мощи, надвигающейся ныне с Востока. Но много усилий пришлось приложить, чтобы собрать даже сегодняшнее собрание. Ибо люди ныне сильно разобщены дьяволом. И светлых сердцем очень мало теперь. Добрых людей мало ныне, и таятся они. И все же, под знаменем этого братства мы, я и ближайшие соратники мои, сейчас собираем всех, в чьих сердцах еще пылает светлый огонь. Начало положено. Пока эта организация тайная, но скоро она перестанет быть тайной, и десятки тысяч паломников со всей Европы встанут в ряды ее. И недалек тот час, когда рати воинов Христовых двинутся к Иерусалиму.

— И я тоже хочу встать под ваше знамя, если это возможно. Я хотел бы пройти послушничество и принять посвящение, – сказал молодой рыцарь.

— Этого не потребуется. Некоторые с этим рождаются, и ты из таких, – неожиданно повернув голову и взглянув прямо в глаза де Пейну, произнес аббат Мори.

— С чем рождаются? — не понял Гуго.

— Со светом в сердце, мой мальчик. Ты идешь дорогой Рыцаря Света. И именно поэтому ты и так уже один из нас, Гуго, ибо только для чистых сердцем открываются двери Града Божия, — сказал аббат Мори, и повернулся, собираясь уходить из часовни. Гуго последовал за ним к выходу, но что-то заставило его обернуться на пороге, и он увидел, как сами собой с уходом аббата погасли все свечи в помещении храма.

— Спокойной ночи, шевалье, — сказал аббат де Пейну уже в саду.

— К сожалению, вряд ли эта ночь будет для меня спокойной. Послезавтра мне предстоит судебный поединок с Бертраном де Бовуар. А завтра мне вместо празднования Пасхи нужно подготовить снаряжение и немного поупражняться с тяжелой булавой, — грустно сказал Гуго аббату, неожиданно вспомнив о предстоящем судебном поединке с разбойным баронским отпрыском.

— Не стоит беспокоиться. Бертран де Бовуар только что скончался в Сторожевом замке, — сказал аббат, удаляясь в темноту по аллее, ведущей ко дворцу графа Шампанского.

— Не может быть! — воскликнул ошарашенный Гуго.

— От чего же он умер?

Аббат ответил, и в словах его слышался сарказм:

— Как мне кажется, его хватил удар. Видно, бедняга перенервничал на суде. Его выступление было слишком многословным.

— Господь милосердный! — произнес де Пейн.

— Воистину так! — донеслись до молодого рыцаря слова удаляющегося аббата.

Глава 20

Аббат уже давно пропал из виду, а Гуго все стоял и смотрел на звезды и на их отражения в поверхности пруда, пораженный странными событиями прошедшего дня. С ним ли происходит все это? И что это? Сон или невероятное везение? Он не знал.

— Это помощь, — вдруг произнес голос, очень похожий на голос Мори.

Но возможно ли? Ведь аббат давно уже ушел. Гуго де Пейн огляделся, но вокруг никого не было. Ночь уже окончательно вступила в свои права, цвет неба сделался почти черным, и Луна висела на нем подобно огромной золотой пуговице, нашитой на темную ткань неба. По освещенному лунным светом саду гулял холодный ветер, и ясные до этого звезды начали затягивать облака, хотя Луна все еще не была затронута облачным покрывалом. Но, вскоре ветер усилился, в саду сделалось неуютно и молодой рыцарь предпочел закончить прогулку.

По дороге ко дворцу графа Де Пейн перебирал в уме все события этого вечера, и посчитал произошедшее в последние часы весьма странным: заступничество дяди, внимание к себе герцога, молитвы аббата Мори и его речи о Граде Божием, этот голос в пустой ночи… И вообще, откуда мог аббат знать, что Бертран «только что скончался», ведь весь последний час они с аббатом проговорили в уединении садовой часовни, и к ним никто не подходил? В конце концов, Гуго решил, что самое лучшее после такого странного дня — это пойти в свою комнату в гостинице и лечь спать, что он и сделал.

Гуго де Пейн лег в постель, но уснуть быстро не мог. Вновь и вновь думал он о странном повороте своей жизни и карьеры. Подумать только, отныне он ни кто-нибудь, а доверенный рыцарь, приближенный самого графа Шампанского! И еще этот аббат, который так запросто раскрывает ему свои тайны… Да, зачем-то он нужен им, графу и аббату. И, несомненно, кто-то из них убрал с его пути разбойника Бертрана. Де Пейн не верил в совпадения.

Действительно, многое в тот вечер менялось в судьбе Гуго де Пейна. Но всей значимости этих изменений молодой рыцарь еще не мог осознать. Сейчас он словно стоял на пороге. Простое и понятное прошлое оставалось за спиной, а впереди ждал другой, совсем неизведанный, опасный, но такой манящий путь! Путь борьбы со злом. Путь светлого рыцаря, путь воина Христова, путь к Свету.

Гуго не мог знать, что незадолго до его появления в родных краях, вдали от человеческого жилья, на одном из отрогов Альп, посреди удивительно круглой полянки, в центре которой возвышался большой белый камень, встретились двое странников в серых плащах с капюшонами. И именно тот разговор с глазу на глаз этих двоих и решил судьбу молодого человека.

— Рад приветствовать тебя на древнем месте Праведной Силы, мой светлый брат, хранящий знания этого мира. — Произнес один из пришедших, а второй учтиво поклонился, приложив правую ладонь к сердцу.

— Учитель, пять долгих лет прошло с момента нашей последней земной встречи, но я не терял времени. Я выполнял возложенное, я организовывал движение христиан против тьмы…

— Не продолжай, я знаю, и деятельность твоя похвальна, хотя и не безупречна. Я не мог встретиться с тобой раньше. Ибо битва с тьмой идет во множестве мест в разных мирах. Ты знаешь. Но я пришел сюда к сроку. Поэтому не медли, говори, о том, о чем хотел сказать мне.

— Учитель, мне кажется, что я уже отыскал того, о ком говорили вы мне, того, кто может встать на Путь и продолжить на земле Благое Дело, — сказал второй из серых странников, в котором читатель без труда смог бы узнать аббата Мори.

— Я видел его отражение в тонком мире, но расскажи мне о нем земном, — попросил первый, лицо которого полностью скрывала глубина капюшона, и лишь зрачки глаз, излучая внутренний свет, сверкали из этой затененной глубины искрящимся огнем, подобно крупным бриллиантам.

— Это один из поданных графа Шампанского, молодой и не слишком знатный, но хорошо образованный дворянин. Его зовут Гуго де Пейн. Он побывал на войне в Испании. Наша встреча произошла там, очень далеко отсюда, в испанских горах. Юноша оказался за границей вечных снегов, спасаясь от многочисленных преследователей, разграбивших караван, примкнув к которому, он рискнул путешествовать по тем неспокойным местам. Я же почувствовал необходимость прийти ему на помощь и подоспел как раз вовремя, чтобы спасти его жизнь. И я увидел на нем печать Света, а еще я увидел над ним ангела Божьего. И я вывел юношу к людям. Он был ранен, но наши братья выходили его и доставили в Барселону, где этот молодой человек вновь поступил на военную службу. Насколько я знаю, он и сейчас там.

— Нет, мой светлый брат, этот юноша уже на дороге домой. Пока ты рассказывал мне о нем, я направил свое внутреннее зрение на его пути. Скажу больше. С той твоей встречи с ним Иерархия ведет за ним наблюдение.

— Значит, я сделал правильное предположение о его предназначении? Не случайно мне было видение, что именно этот человек продолжит Благое Дело.

— Тебя привели к нему, ибо на нем печать Господа. Но каждый человек, как тебе известно, имеет право на выбор путей.

— А если мы все же ошибаемся насчет него?

— Не думаю. Вероятность выбора им пути Света высока. К тому же, мы вправе показывать направление.

— И как же показать ему направление? Он воин, он силен и вряд ли станет слушать других.

— Вполне уместно будет помочь молодому человеку и немного просветить его.

— Каким же образом, Учитель?

— Окажи ему посильную земную помощь и приоткрой перед ним завесу неведения. Для начала подружись с ним, пригласи его на собрание созданной тобой организации и постарайся, чтобы граф Шампанский взял его к себе на службу. В дальнейшем он может принести пользу на этой службе.

— Но, не опасно ли посвящать неподготовленных в наши замыслы?

— Не забывай, брат Хранитель, что на нем печать Господа, а это значит, что свет преобладает в душе его, и огонь маяка от рождения зажжен в его сердце. Такие, как он, не колеблются в выборе. Так пусть смело начинает свой путь. Скоро мы испытаем его в деле и увидим, каков он.

В том году на Пасху в Труа съезжались жители разных мест. Представители всех сословий со всех концов Франции наводнили город: купцы отовсюду спешили доставить в срок товары на ярмарку; люди верующие непременно желали участвовать в крестном ходе; нищие жаждали собрать побольше милостыни. Празднование обещало пройти с особой пышностью и размахом, поскольку в ту пасхальную неделю в столице Шампани гостили важные особы, и в их честь должен был состояться рыцарский турнир. Устроители торжеств заранее разослали гонцов с этой благой вестью по всей стране. Чтобы участвовать в предстоящем состязании прибывали в Труа славные воители, а в весеннем воздухе витало предвкушение торжеств и пиров по этому случаю.

И вот наступил светлый праздник. С первыми проблесками рассвета на городскую площадь начал стекаться народ. Наконец, на деревянной колокольне торжественно зазвонил колокол, и праздничное богослужение началось. Городской собор в Труа не отличался большими размерами и, разумеется, все места в нем давно были распроданы самым знатным местным семействам, а простой народ слушал доносящиеся изнутри проповеди и молельные песнопения под открытым небом.

В этот раз пасхальная месса в столице Шампани действительно впечатляла: архиепископ и два епископа возглавляли праздничное богослужение, а внимали им двое графов и герцог вместе со своими придворными. Служба продолжалась весь день, а к полуночи, когда при свете многочисленных факелов начался крестный ход вокруг собора, все население города собралось на площади и скопилось на прилегающих к ней улочках. Пожалуй, только стражники на башнях и стенах, отягощенные обязанностями несения службы, не покидали своих постов. Все остальные стремились принять участие в празднике. Сотни свечей были зажжены под открытым небом, а возгласы «Христос воскресе!» и «Смертью смерть поправ!» раздавались отовсюду.

Когда крестный ход и богослужения все-таки завершились, народ еще долго, до самого утра, продолжал горланить церковные гимны и расходился по домам очень медленно. Знать отпировала во дворце и улеглась спать только с рассветом. Ворота дворца наглухо закрыли, и никто не показывался из них до середины нового дня, а вечером весь город продолжил начатый накануне пир разговения после поста.

И на следующее утро, через день после Пасхи, торжества должны были продолжаться. Теперь главным праздничным событием планировался рыцарский турнир, в начале которого, по замыслу графа Стефана де Блуа, предполагался судебный поединок между Гуго де Пейном и Бертраном де Бовуар. Каково же было разочарование графа, когда накануне он узнал о внезапной смерти Бертрана в одной из башен Сторожевого замка! Граф был вне себя. Тотчас же приказал он провести расследование всех обстоятельств кончины де Бовуара. Но людям графа Стефана не удалось выяснить ничего интересного, кроме того, что уже и так было известно: запертый в одной из башен Сторожевого замка узник был найден мертвым через некоторое время после ужина, а на теле его никаких следов насильственной смерти обнаружить не удалось.

После вечернего разговора с аббатом накануне Пасхи Гуго де Пейн поспал совсем немного и поднялся с первыми проблесками рассвета. Но настроение у него было хорошее. И, несмотря на отмену судебного поединка по причине смерти Бертрана, де Пейн все же решил участвовать в предстоящем рыцарском турнире. Многие славные рыцари из разных земель должны были показать свою доблесть на ристалище, и не годилось настоящему воину упускать такую великолепную возможность для пробы сил. К тому же, Гуго де Пейн уже пообещал двум знатным дамам, жене и дочери дяди, принять участие в этом турнире.

Пасху де Пейн отпраздновал вместе со всеми постояльцами гостиницы. Весь день Гуго наблюдал за праздничным действом. Благо, из окна его гостиничной комнатушки было видно вполне достаточно: фасад собора, ворота дворца и кусок площади между ними. Сначала из дворцовых ворот вышла процессия знати. Солдаты в начищенных до блеска кольчугах и шлемах торопливо раздвигали своими щитами толпу перед герцогом, обоими графами и их придворными. Народ расступался живым коридором и приветствовал своих правителей неистовым шумом, по-видимому, означающим его, народа, великую радость. Гуго, рискуя выпасть со второго этажа, чуть ли не весь высовывался из окошка, желая разглядеть среди приближенных герцога своего дядю. И это де Пейну удалось. Дядя в парадных одеждах шел в свите герцога Нижней Лотарингии рядом с баронами Ремботом Кротонским и Бернаром да Сент-Вале.

В лучах весеннего солнца сверкало золото, искрились драгоценные камни, отливали перламутром жемчуга. Медленно процессия знати пересекла площадь и скрылась в храме. Затем, под беспрерывные молитвенные песнопения из ворот дворца появилась другая процессия, возглавляемая епископом Лютехским, и несущая в дар городской церкви частицу мощей святого Августина. На широком крыльце собора под восторженный рев горожан ковчежец с мощами торжественно приняли архиепископ Шартра и епископ Труа. Когда стало темнеть, на площади зажглись тысячи свечей и сотни факелов, а потом, опять же со свечами и факелами, состоялся крестный ход вокруг собора, и это выглядело очень красиво. Тогда Гуго спустился вниз и принял участие в крестном ходе, а потом пировал за общим столом, устроенным бесплатно для постояльцев хозяином гостиницы по случаю праздника.

В первое утро после Пасхи де Пейн наскоро позавтракал в гостиничном трактире остатками праздничной трапезы и направился в Сторожевой замок, где все это время на конюшне дожидалась его верная пегая лошадь. Несмотря на ранний рассветный час, в городе чувствовалось необычное оживление. Всюду сновали люди, а вдоль главной улицы, предвкушая бойкую торговлю, одну за другой открывали свои лавки купцы. Наиболее верующий люд уже толпился у ворот храма, а нищие заранее занимали места на ступенях собора в предвкушении обильного подаяния, ибо праздник продолжался.

Даже со стороны города вход в Сторожевой замок на ночь закрывали, и подъемный мост был все еще поднят, когда де Пейн приблизился к нему. Не он один желал попасть в этот замок как можно раньше. Внутри крепости размещался основной городской арсенал и оружейные мастерские, а многие сеньоры, готовясь к турниру, желали подправить что-нибудь в своем вооружении. Они посылали в замок своих людей, и Гуго, единственному здесь опоясанному рыцарю без прислуги, пришлось некоторое время ждать в довольно большой компании чужих слуг и оруженосцев.

Наконец, пропел рожок, и с ужасным скрежетом мост опустили. Все ожидающие, по очереди называя себя стражникам, прошли под арочным сводом ворот и оказались во дворе, где недавно проснувшиеся солдаты и обслуга гарнизона приводили в порядок себя, свое оружие и лошадей. Отовсюду слышались окрики сержантов и ругань невыспавшихся конюших. Посреди двора Гуго де Пейн заметил группу командиров и узнал среди них Эдуарда де Монбара.

Гуго подошел ближе. Андре отдавал распоряжения, глаза его были красными, и под ними залегли полукруглые тени. Похоже, друг де Пейна был на ногах всю прошедшую ночь. Выждав, когда командиры караулов, получив указания, разошлись по своим постам, Гуго приблизился к Эдуарду.

— Доброе утро, дружище! Что это вид у тебя сегодня какой-то осоловелый? Наверное, весело провел ночку? — шутливо поприветствовал де Пейн друга.

— У меня неприятности, Гуго, — не обращая внимания на шутку, серьезным тоном произнес де Монбар.

— Что случилось?

— Скверная история. Тот рыжий парень, разбойник Бертран, прямо на Пасху помер у меня в башне.

— Ну, так и что же? Одним негодяем стало меньше. Я слышал, что его хватил удар.

— Кто тебе сказал?

— Аббат Мори. Я беседовал с ним накануне праздника.

— Странно. Я-то считал, что никто точно не знает, что на самом деле случилось с Бертраном. Его нашли мертвым вскоре после ужина. Повреждений на теле не было, но граф Стефан убежден, что Бертрана отравили, хотя явных доказательств у графа и нет. Но как он взбешен! Он вызывал меня, и целый час распекал, не стесняясь в выражениях. Ведь это я отвечаю за всю городскую и тюремную стражу. А еще он подозревает, что Бертрана отравил, если и не ты сам, то уж точно кто-то из твоих друзей, чтобы помочь тебе избежать судебного поединка. Поэтому лучше не попадайся этому графу Стефану на глаза. А еще лучше, уезжай из города, пока все не уляжется. ­­­­­­­­­­­

—­ Но я должен выступать на турнире. Я пообещал двум дамам и своему двоюродному дяде, Гуго де Сент-Омеру, виночерпию герцога Готфрида Бульонского.

— Так твой дядя служит у лотарингского герцога виночерпием?

— Ну, да.

— И ты разговаривал с ним о судебном поединке с Бертраном?

— Да, а что тут такого?

— Видимо, твой дядя очень влиятельный человек при дворе герцога. И это объясняет, почему, ужиная с графами после крестного хода, когда разговор коснулся предстоящего турнира, герцог Бульонский ни с того ни с сего высказал странное пожелание, чтобы судебных поединков на турнире не было. А ведь герцог не мог знать о намерениях Стефана, и Стефан сразу насторожился, а потом, когда доложили, что Бертран найден в башне мертвым, Стефан просто взбесился. Он покраснел от злости, не стесняясь лотарингских гостей, сыпал отборной бранью, стучал по столу и разбил драгоценный стеклянный византийский кубок своего брата. Я присутствовал там, и видел все это своими глазами. Скверно, дружище, очень скверно. Получается, что ты еще и нажаловался герцогу через голову своего сюзерена. Но не думаю, что даже герцог сможет заступиться за тебя, если граф Стефан окончательно разгневается и захочет тебя проучить.

— Но в чем же я виноват? –– спросил Гуго.

— Я то знаю, что ни в чем. Только вот, как это объяснить графу Стефану, который имеет право карать и миловать любого в зависимости от своего настроения? –– сказал де Монбар.

— Но, что бы он ни думал, у него же нет против меня никаких доказательств! К тому же, он все-таки находится здесь в гостях у своего брата, –– произнес де Пейн, возмущенным тоном.

— Ха! На это ты не смотри. Да, Труа стоит на землях Шампани, но сам Труа принадлежит Стефану, как законному барону Труа. А посему, кто у кого в гостях, это еще вопрос. Скорее, наш юный граф постоянно живет в гостях у своего старшего брата, и я еще не помню ни одного случая, когда бы граф Гуго де Блуа изменял решения Стефана. Поэтому говорю тебе: лучше не попадайся Стефану под горячую руку! –– еще раз предупредил Андре своего друга детства.

— Наплевать. Чему быть, тому и быть. Все равно я буду драться на турнире, — упорствовал де Пейн.

— Ну, как знаешь. Я тебя предостерег. Что ж, иди, готовься. Я внесу твое имя в реестр участников. Турнир начнется завтра перед полуднем на ристалище напротив Северных ворот города.

Глава 21

Преисполненный тревожных предчувствий, Гуго зашагал к конюшне. Босеан стояла в своем стойле здоровая и накормленная. Веселым ржанием она приветствовала хозяина и подставила ему для почесывания левое ухо. Рыцарь потрепал лошадь за ухом, расчесал ей гриву и хвост, накрыл ее новенькой, тут же только что купленной им у одного из конюхов, зеленой попоной, оседлал и вывел во двор. У красильщика Гуго забрал щит покойного Арчи де Веро. Теперь этот щит из зеленого с красной косой полосой сделался желтым. На фоне равномерной желтизны на поле щита были нарисованы три черные мавританские головы.

Герб де Пейнов происходил еще со времени битвы при Пуату, когда франки, предводительствуемые храбрейшим Карлом Мартеллом, наголову разгромили огромное мусульманское войско и навсегда отбросили мавров с французских земель, прогнав неприятеля за Пиренеи. По преданию, давным-давно рассказанному Гуго его отцом, их предок сражался в той битве один с тремя знаменитыми мавританскими витязями, победил их всех, отрубил им головы и преподнес Карлу на захваченном золотом блюде, за что и был пожалован роду Пейнов такой вот герб: три отрубленные черные головы на золотом поле. Кроме всего прочего, этот герб означал, что владелец его не отступает перед врагом, пока противостоящая ему сила не будет более чем втрое превышать его собственную.

Гуго выехал из замка и направился через весь город к Северным воротам, намереваясь заранее осмотреть турнирное поле. По дороге он заехал в гостиницу. И его лошади пришлось медленно протискиваться сквозь праздничную пасхальную толпу в центре города.

В гостинице он переоделся в боевое облачение. Под длинную трофейную кольчугу двойного плетения он надел толстый войлочный гамбизон[i], а под свой простой шлем, представляющий собой стальной шишак конической формы, без каких либо украшений, но усиленный защитными пластинами по бокам и переносьем спереди, — мягкий, набитый шерстью, подшлемник.

За Северными воротами по другую сторону рва, прямо напротив двухбашенного барбакана[ii], начиналось ровное место, свободное от какой-либо застройки. Эта площадка, огороженная с одной стороны городским рвом, с другой — дорогой, с третьей — рекой, а с четвертой — начинающимся лесом, и была тем самым полем для турниров. Справа от дороги стояли многочисленные палатки. Здесь раскинулся лагерь блуасцев графа Стефана. Тут же остановились и некоторые другие участники предстоящего турнира. Гуго увидел два флажка нормандцев, три вымпела фландрцев, королевские флажки с лилиями и даже один провансальский и один испанский значок.

Напротив лагеря, слева от дороги, возвышался открытый деревянный настил. Это место предусматривалось для участников предстоящего действа. Чуть поодаль под навесом из сшитых вместе кусков парусины стоял настил повыше со скамьями для устроителей турнира и их гостей. Несмотря на праздничный день, здесь кипела работа. Плотники, стуча молотками, доделывали перила. Перед этими двумя «фортами» и начиналось турнирное поле, представляющее собой большую, удлиненную, ровную площадку. По периметру поля на концах, воткнутых в землю, копий развивались разноцветные флажки цветов Блуа, Шампани и Нижней Лотарингии: голубой, синий и черный с белым.

Около ристалищной площадки уже собрался какой-то народ. Как оказалось, еще не все рыцари отправились в город на пасхальную службу. Несколько богатых сеньоров при оружии и без оного, кто верхом, а кто нет, наблюдали, как по самому полю поседевший всадник без шлема гонял сотню пеших солдат в полном вооружении, чтобы как следует утоптать площадку. Это было вовсе не легкой задачей: после того, как сошел снег, земля еще не подсохла. Поэтому в помощь солдатам были приданы рабочие, засыпающие песком и щебнем все неровности и лужи. Гуго подъехал ближе, миновал линию деревянных колышков, обозначающих границу ристалища, и его лошадь оказалась прямо на поле. Тотчас седовласый всадник приказал солдатам остановиться и направил своего коня наперерез незнакомцу, посмевшему нагло вторгнуться на площадку для предстоящего турнира.

— Остановитесь, сударь! Вы нарушаете правила нашего турнира. Никто из рыцарей не смеет вступать на эту площадку заранее, дабы не получить преимущество перед другими возможными участниками! — крикнул седой. И потянулся к мечу, а его солдаты двинулись следом за своим командиром.

Гуго придержал лошадь, внимательно рассмотрел всадника и узнал его. Перед де Пейном был один из его учителей — Арнольд де Валиньи. За прошедшие годы он, конечно, постарел, но выглядел еще очень бодрым и полным сил. Нынешний Арнольд де Валиньи мало напоминал прежнего бедного безземельного рыцаря, обучающего зеленых юнцов военному делу. Теперь перед де Пейном был богатый и солидный сеньор. Его роскошный, развевающийся за спиной, плащ и новый синий сюрко, надетый поверх блестящей кольчуги хорошей выделки, украшали узоры из золотых и серебряных нитей, на шее и пальцах поблескивали золото и самоцветы, а восседал он на статном дорогом жеребце гнедого окраса с красивым белым пятном посреди лба. Чтобы быть узнанным, Гуго снял шлем и произнес:

— Неужели такой достойный и опытный наставник рыцарей не узнает своего ученика?

— Не может быть! — воскликнул удивленный ветеран и подъехал ближе, желая получше рассмотреть молодого человека.

–– Неужели ты Гуго де Пейн?

— Да, он самый, мессир Арнольд.

— Я слышал, что ты воюешь с маврами где-то в Испании.

— Так оно и было до недавнего времени.

— И когда же ты вернулся в Шампань?

— После Благовещения. Мои родители умерли, и я вернулся, чтобы вступить в права наследства.

— Ну, и как? Все в порядке, или нашлись многочисленные родственники, желающие разделить с тобой это бремя?

— Все хорошо. Я принял феод и поступил на службу к графу Шампанскому. Мой отец и дед тоже служили ему.

— Что ж, ты сделал выбор, достойный рыцаря. За эти годы ты здорово возмужал, Гугон. Я помню тебя совсем еще мальчишкой и вижу, что моя наука не пропала даром, — произнес ветеран, окинув взглядом фигуру и вооружение молодого рыцаря.

Гуго сказал:

— Да, большое спасибо вам, мессир Арнольд. Можно сказать, что именно благодаря вашим урокам я все еще жив. Меч часто выручал меня все эти годы. А вы, я смотрю, теперь командуете войском?

— После смерти старика Тибо я перешел на службу в Блуа. Там лучше платили. И вот, дослужился до герольда[iii].

— Так вы теперь герольд?

— Ну, да. Я герольд графа Стефана и герольдмейстер предстоящего здесь завтра турнира.

— Я искренне рад за вас.

— Спасибо, Гугон, но дело есть дело, я на службе, так что не обижайся, я вынужден прогнать тебя с площадки.

— Я просто хотел поразмять немного свою лошадь, ну и, конечно, осмотреть поле.

— Граф Стефан распорядился никого не пускать на площадку до начала состязаний, а здесь он устанавливает правила: турнир проводится на его деньги. Так что разминай лошадь где-нибудь в другом месте, да вон, хотя бы за лагерем есть подходящий пустырь. Завтра в полдень я объявлю открытие турнира. Тогда — милости просим на поле, если решишь померяться силами с лучшими христианскими рыцарями. Но не раньше. Так как, ты будешь участвовать?

— Конечно. Мое имя сегодня утром внесено в реестр.

— И кем?

— Эдуардом де Монбаром. Помните его?

— Как же не помнить! Молодец парень. Дослужился до капитана городской стражи всего за шесть лет! Знаешь, я ведь хорошо помню всех, кого учил. Вы все — как дети мне. И мне есть, кем гордиться. Так что, я всегда радуюсь за таких парней, как Андре. Но, многих своих учеников я, старик, увы, пережил. Настоящие бойцы редко доживают до старости. Ну ладно. Хватит разговоров.

— До свидания, мессир Арнольд! — Гуго развернул лошадь и тронул поводья.

— Эй! С нетерпением буду ждать твоего выступления. И удачи тебе! — крикнул ему вслед ветеран и вернулся к своим солдатам.

Большую часть дня Гуго де Пейн гонял свою пегую лошадку по пустырю. На всем скаку он наносил удары кустам длинной тяжелой жердью, имитирующей копье, и мечом рубил ветки, представляя себе врагов. Так упражнялся он до обеда, а затем возвратился в город.

Празднование пасхальных дней продолжалось бурно, все городские улицы были наводнены подгулявшим народом, и Гуго пришлось спешиться и взять Босеан под уздцы, чтобы случайно не затоптать лошадью празднующих. Добираться до Сторожевого замка сквозь такую толпу казалось немыслимым, и Гуго поставил свою лошадь в маленькую, и без того переполненную, конюшню при гостинице. Там же, в гостинице, он поужинал и, устав за день от военных упражнений, пораньше лег спать.

На следующий день де Пейн отправился на турнир. Еще загодя он поехал к ристалищу. Нужно было познакомиться с другими участниками, занять удобное место и выбрать турнирное оружие.

День начинался при ясной погоде. Солнце медленно взбиралось на весеннюю небесную гладь, оно уже преодолело добрую треть пути вверх от горизонта, когда молодой рыцарь с желтым щитом появился около турнирной площадки. По обеим сторонам от дороги уже собрался народ. Как вчера к собору, так и сегодня к ристалищу стекалось все население города. К тому же, прослышав о турнире, множество купцов из всех соседних земель устремились в Труа. И теперь через дорогу, с противоположной от ристалища стороны, их палатки и прилавки развернулись в приличную ярмарку. Толпа все прибывала и уже вовсю напирала на веревки, натянутые между колышками, обозначающими границы турнирного поля, и солдаты едва сдерживали напор зрителей большими щитами.

Ближе к воротам города в строю щитоносцев был оставлен проход. Здесь участников и знатных гостей турнира встречали двое герольдов. Гости занимали места на гостевом «форте», а участники направлялись к большому герольдмейстерскому шатру, возле которого уже толклась целая толпа рыцарей с оруженосцами, слугами и конями. Некоторых рыцарей, как, например, испанского барона Санчо Альвадереса, Гуго уже видел в гостинице и на собрании во дворце графа, но большинство были ему не знакомы вовсе.

У коновязи с большим трудом Гуго де Пейну удалось отыскать свободную кормушку, воду и немного овса, чтобы в последний раз перед турниром накормить и напоить свою лошадь. Внимательно рассматривал Гуго собравшихся рыцарей, как, впрочем, рассматривали и его самого. Любой мог стать сегодня противником другого: говорили, что бои будут проводиться по жребию. Но близких знакомых среди участников предстоящего побоища Гуго не увидел. Де Пейн насчитал больше тридцати рыцарей и обратил внимание, что снаряжены все они отменно, и он, со своей пегой кобылой, покрытой зеленой попоной, смотрелся едва ли не хуже всех остальных.

Солнце медленно приближалось к зениту, и от прогреваемой им земли поднимался пар. Через некоторое время мимо ожидающих начала турнира рыцарей проехал сам герольдмейстер, мессир Арнольд де Валиньи, облаченный в роскошный, расшитый золотом, синий камзол с гербами графства Блуа. Его конь был покрыт красивой попоной того же цвета. С ним были двое помощников. Один в одеждах с гербами Шампани, другой — с гербами Нижней Лотарингии.

Арнольд де Валиньи велел участвующим в турнире рыцарям отдать свои щиты обслуге, поскольку гербовые щиты всех участников следовало вывесить на всеобщее обозрение на частоколе, вбитом рядом с гостевым фортом. Когда вывешивание щитов завершилось, время приблизилось к полудню, и герольдмейстер поспешил навстречу графу Стефану, чей кортеж уже показался из городских ворот.

За графом Стефаном приехал граф Гуго, а вслед за ними показался и герцог Готфрид со своей свитой. Пока все эти знатнейшие люди занимали свои места на деревянных скамьях под навесом, участники турнира заканчивали последние приготовления. Наконец, герольдмейстер выехал на поле. Затрубили рога и трубы, призывая к тишине, и Арнольд де Валиньи провозгласил турнир открытым.

После того, как огласили список участников, в котором оказалось тридцать два имени, каждому рыцарю предстояло выбрать себе копье, целый перелесок коих устроители турнира заранее воткнули в землю около «форта» для участников. Конечно, сосновые копья являлись далеко не самыми лучшими, гораздо хуже ясеневых или даже осиновых, но для турнира сосновые копья вполне годились — они хорошо ломались. Другое оружие на этом турнире использовать запрещалось.

Все турнирные копья предусмотрительно были специально затуплены и на взгляд новичка казались совершенно одинаковыми. Но Гуго новичком на ристалище не был. В четвертый раз участвовал он в подобном действе. Первым в его жизни стал турнир, проводимый на этом же самом поле при дворе Тибо Шампанского, когда только что посвященные в рыцари юноши должны были показать свою доблесть всему дворянству, съехавшемуся в Труа по случаю праздника. В тот раз де Пейна вышибли из седла после третьей сшибки… Еще в двух турнирах Гуго выступал в Испании. Там турниры хоть и не были столь роскошны, но зато устраивались гораздо чаще, чем во Франции.

При ближайшем рассмотрении древки копий отличались друг от друга разительно. Некоторые оказывались просто кривыми или винтом, другие — с сучками, третьи — рассохшимися и треснутыми, четвертые — мокрыми и тяжелыми. Кривым копьем не попадешь в цель; сучковатое или пересушенное может сломаться даже при относительно слабом ударе, не оставляя надежды вышибить противника из седла; с мокрым и тяжелым копьем трудно управляться — оно будет скользить в руке. К тому же и длина копий различалась почти на целый локоть. Повыбирав, Гуго взял копье не самое длинное, но зато, как ему показалось, крепкое и лишенное большинства недостатков.

Для начала всем участвующим в турнире предлагалось проехать перед устроителями и знатными гостями, чтобы поприветствовать их и взять свой щит с частокола, а затем разделиться на два лагеря для встречного боя, называемого «свалкой». Всадники с копьями наперевес сшибались стенка на стенку и, разумеется, слабейшие при такой сшибке сразу должны были отсеяться.

Вот очередной раз затрубил рог, и герольд выкрикнул имя Гуго де Пейна. Тотчас молодой рыцарь тронул лошадь и неспешно выехал на поле. В момент, когда он приблизился к гостевому «форту», несколько тысяч глаз смотрели на него из-под навеса, из-за ограждения по периметру поля, со стен и башен города. Множество бедных и богатых горожан: мужчин, женщин и детей, разодетых в лучшие свои наряды, с любопытством рассматривали участников турнира. С нескрываемым интересом взирали на благородных всадников знатные молодые красавицы. Оценивающе разглядывали рыцарей бывалые воины.

Но Гуго обратил внимание только на несколько взглядов. С нескрываемой злостью и ненавистью смотрел на него граф Стефан, никого не стесняющийся и сидящий в обнимку со своей любовницей. С заинтересованностью взирал граф Гуго Шампанский. С любопытством смотрел герцог Готфрид. С гордостью за своего племянника смотрел Гуго де Сент-Омер, с интересом смотрела его супруга, и с нескрываемым восторгом смотрела его дочка, а сын дяди смотрел с большим уважением.

С не меньшей гордостью, чем дядя, но очень придирчиво смотрел на своего бывшего ученика старый вояка Арнольд де Валиньи. С участием смотрел капитан де Монбар, рядом с которым де Пейн заметил его сестру и ее маленького сына, мальчика лет пяти. Но больше всего внимание Гуго привлек взгляд аббата Мори. Аббат смотрел на де Пейна тепло и очень по-доброму, так, как смотрят на малыша, делающего первые свои шаги, и именно этот взгляд почему-то больше всего ободрил Гуго.

[i] Гамбизон –– куртка из простеганного войлока, одеваемая под доспех для смягчения последствий ударов.

[ii] Барбакан –– защитное сооружение перед воротами крепости

[iii] Герольд –– специалист по рыцарской символике.

Глава 22

Снимая щиты с частокола, все тридцать два рыцаря, участвующих в турнире, по очереди подъезжали к помощнику главного герольда и брали из его рук по своему выбору либо красную, либо желтую ленту, привязывая затем ее к копью. А лент было заготовлено по шестнадцать штук каждого цвета, таким образом, команды определились сами собой по цвету лент. Последний, кто брал ленту, никакого выбора не имел. И этим последним оказался Гуго де Пейн, дольше других замешкавшийся, открепляя свой щит от деревянных кольев. Ему досталась единственная оставшаяся желтая лента, которая, правда, вполне подходила по цвету к его щиту.

По сигналу герольдов обе группы рыцарей заняли позиции на разных концах поля напротив друг друга. Вот, повинуясь командам герольдов, они надели шлемы, по знаку герольдмейстера опустили копья, прикрылись щитами до самых глаз и под пение рогов погнали коней в атаку. Ржание лошадей, звуки ударов, треск ломаемых копий через мгновение сменились воплями раненых.

В первый момент «свалки» Гуго де Пейн благополучно сбил с коня рыцаря напротив, и, остановив свою разгоряченную лошадь, развернулся. Восемь человек уже лежали на земле. Трое обладателей красных лент и пятеро — желтых. Впрочем, четверо из упавших сразу же начали медленно подниматься. Контуженные, держась за ушибленные места, они покидали поле своим ходом. Среди них был и тот рыцарь из людей нижнелотарингского герцога, кого с коня сбросило копье Гуго, и у де Пейна сразу отлегло от сердца.

Некоторым повезло меньше. Один рыцарь сидел на земле и громко стонал, держась за вывихнутую лодыжку. У другого упавшего была сломана нога. Еще не понимая этого, раненный то хватался за нее, то пытался встать, тут же падая и дико крича от боли. А третий упавший все охал, скрючившись на земле, неистово ругаясь и держась за отбитый бок. Четвертый рыцарь тихо лежал на спине и не шевелился.

Подбежали оруженосцы и слуги. Они унесли раненых и помогли уйти с поля контуженным, а с неподвижного рыцаря сняли шлем и облили лицо водой. Но все было напрасно. Молодой золотоволосый рыцарь из свиты графа Стефана, почти совсем еще мальчик, был мертв: при падении с лошади он сломал себе шею. Толпа на минуту притихла, взирая на эту внезапную смерть, но потом, оправившись, заголосила вновь, требуя поединков один на один.

Поверженные в общей схватке выбыли из дальнейшей борьбы, и теперь каждому из оставшихся бойцов предстояло выбрать себе даму, чтобы сражаться за нее до конца турнира. Для этого вызываемый герольдом рыцарь преклонял конец копья перед своей избранницей, и та вместо ленты привязывала к этому копью свой платок. Такой выбор был чисто символическим и никого ни к чему не обязывал, распространяясь лишь на время турнира. Когда Гуго подъехал к семейству де Сент-Омера и опустил копье перед дочерью двоюродного дяди, Розалинда вся зарделась румянцем, а большие глаза ее засветились нескрываемой радостью. Быстрым движением девушка отвязала от копья желтую ленту, повязав на ее место дорогой розовый шелковый платок, на котором золотыми нитками были вышиты ее инициалы.

Другие рыцари тоже выбрали своих дам, на копьях запестрели платки, и турнир продолжился. К поединкам один на один отношение рыцарей было куда как серьезнее, чем к «свалке», поскольку проигравший в личном поединке должен был отдать в пользу победителя своего коня, доспех и оружие, либо уплатить за все это немалый выкуп.

Герольды тянули жребий. Гуго де Пейну предстояло драться в третьем поединке с каким-то нормандцем. На первый бой вызывались некий Гарольд Бургингсон из Фландрии и Аманжье Альбертский из людей герцога Бульонского. Бургингсона, высокого рыжего бородача лет тридцати, человека, как говорили, из ближайшего окружения графа Роберта Фландрского, Гуго де Пейн уже встречал в гостинице и на собрании, а вот Аманжье Альбертского, коренастого чисто выбритого брюнета лет двадцати семи, он видел впервые. Оба рыцаря неторопливо подъехали к противоположным концам ристалищной дорожки, обозначенной натянутой веревкой, надели шлемы, подняли щиты, отсалютовали друг другу копьями и опустили их, пригнулись, нацелились, и с бешенной скоростью понеслись друг на друга. Раздался стук копий о щиты и громкий треск. Оба копья сломались, во все стороны брызнули сосновые щепки, однако, оба всадника благополучно удержались в седлах. Противники были достойные, никто из них не уступал другому ни в силе, ни в точности, ни во владении боевым конем. Под рев возбужденной толпы им подали новые копья, и все повторилось сначала.

Только на третьем заезде под более тяжелым рыжим бородачом лопнула от удара подпруга и он, до последнего пытаясь удержаться верхом, медленно сполз с конского крупа на землю. Герольдмейстер объявил победителем Аманжье Альбертского, и раздосадованный Бургингсон отдал ему щит и шлем, и своего большого коня вместе с седлом, уздечкой и попоной. Затем он тут же стянул с себя добротную дорогую кольчугу самой современной выделки, длинную и с капюшоном, и тоже отдал ее победителю, оставшись в коричневом войлочном подшлемнике, такого же цвета гамбизоне, кожаных штанах и латных сапогах с нашитыми по внешней стороне железными пластинами. Впрочем, Аманжье Альбертский мог потребовать себе и сапоги побежденного, но он отнюдь не был мелочным и сейчас даже не обращал внимания на свои трофеи. Привстав на стременах и радостно потрясая копьем над головой, он левой рукой посылал воздушные поцелуи дочери барона Рембота Кротонского Эльзе, миловидной синеглазой блондинке лет семнадцати, избранной им на этом турнире дамой сердца, а та, в свою очередь, восторженно махала своему рыцарю обеими руками. Дама Бургингсона, наоборот, горько плакала, тяжело переживая потери семейного добра, потому что своей дамой сердца фландрский рыцарь избрал собственную жену — дородную ширококостную конопатую фламандку, которая приехала на праздник в Труа вместе с ним.

Когда страсти вокруг первого боя несколько улеглись, объявили второй поединок. На ристалище вызывались рыцарь из Шартра и рыцарь из Труа. Оба этих рыцаря вовсе не были знакомы Гуго де Пейну. Все решилось быстро. После первого же столкновения победил гость из Шартра. Причем, побежденному копье ударило поверх щита и, попав прямо в глаз, глубоко вошло в голову, отчего он сразу же скончался. Что ж поделать, на рыцарских турнирах часто бывают такие вот несчастные случаи. На все воля Божья. Когда с поля уносили погибшего, его многочисленная родня громко рыдала, а люди в толпе притихли и, видя смерть земляка, набожно крестились.

В третьем поединке должен был выступать Гуго де Пейн. Его противником, согласно выпавшему жребию, был королевский рыцарь из Парижа Рауль Ле-Пюизе, молодой повеса с длинным пером на украшенном серебряными узорами шлеме. Прежде, чем занять место в начале дорожки, Гуго поймал взгляд Розалинды, она очень внимательно наблюдала за ним, ловя глазами каждое его движение, а в волосы ее была вплетена желтая лента, снятая с его копья. Гуго взял с копья повязанный ею платок и помахал им девушке. В ответ она заулыбалась и послала ему воздушный поцелуй.

Наконец, герольд затрубил, отдавая сигнал к атаке, Гуго сосредоточился, нацелил копье в щит противника и пустил лошадь в галоп. Хруст разламывающегося древка болью отдался в правом предплечье. Противник же и вовсе промахнулся: его копье лишь слегка скользнуло по краю щита де Пейна и прошло мимо. Оба рыцаря остались в седлах. Толпа вяло заголосила.

Всадники снова разъехались. Де Пейну поднесли новое копье. И снова ударил ветер в лицо, и пегая лошадь понеслась навстречу противнику. В последний момент конь парижанина вильнул чуть-чуть в сторону, и его всадник опять промахнулся, зато Гуго попал хорошо. Затупленный наконечник турнирного копья, проскользнув у самого края щита Рауля Ле-Пюизе, врезался в правый бок королевского рыцаря, отчего тот слетел с коня и спиной грохнулся оземь. Толпа зрителей радостно взревела.

Вместо того, чтобы ликовать, празднуя победу, Гуго слез с лошади и подошел к поверженному. Ему было жаль этого молодого человека. Он хорошо представлял себе, что значит на всем скаку получить встречный удар копьем в бок. Хоть наконечник копья и был специально затуплен, а, следовательно, кольчугу такое копье пробить не могло, но отбить рыцарю внутренности и превратить его ребра в крошево могло вполне.

Королевский рыцарь лежал на спине широко раскинув руки и ноги. Из уголка его рта стекала алая струйка. Но он дышал. Гуго нагнулся над упавшим и расстегнул ему ремень шлема. Подбежала обслуга и совсем молодой оруженосец поверженного рыцаря. Подоспел и полноватый итальянец, турнирный лекарь, личный врач графа Стефана. Осторожно с рыцаря сняли кольчугу, расстегнули толстый гамбизон и осмотрели правый бок. Ушиб был сильным, но сломанных ребер не оказалось. Парижанин отделался, можно сказать, довольно легко. В конце осмотра он застонал, сел и тут же схватился за бок, корчась от боли. Потом его унесли. Через некоторое время де Пейну подвели коня, нагруженного доспехами проигравшего.

На этом в тот день участие Гуго де Пейна в турнире закончилось. Поединки сегодняшних победителей между собой состоятся завтра. А пока, сняв тяжелую амуницию, Гуго продолжал наблюдать турнирное действо, сидя на деревянной скамье под навесом рядом со своим двоюродным дядей и его милыми женой и детьми.

Настроение у молодого рыцаря давно уже не было таким хорошим. Все вокруг хвалили его за одержанную победу, и даже герцог Бульонский и граф Гуго Шампанский пожали ему руку. Только граф Стефан демонстративно отвернулся от него и, словно бы, не замечал. Но де Пейна это обстоятельство не слишком расстраивало. Сейчас он победитель, один из героев турнирного дня, находящийся в центре внимания, и даже этот взбалмошный граф не позволит себе бросать ему в лицо бездоказательные обвинения в смерти Бертрана де Бовуар.

Чтобы поздравить с победой, к нему подошел аббат Мори, а затем,— капитан Эдуард де Монбар со стройной русоволосой женщиной, держащей за руку тихого голубоглазого маленького мальчика лет пяти. Оказалось, что это выросшая сестра де Монбара, которую Гуго помнил еще девчонкой. Она давно уже была замужем за дворянином из Бургундии, но отношения у них с мужем не ладились, муж изменял ей, и сейчас она приехала с маленьким сыном из Фонтен-ле-Дижон к брату в Труа на Пасху. Почему-то этот мальчик не походил на других детей. Широко раскрытыми, удивленными глазами этот ребенок взирал на окружающий его мир, такой интересный, но полный страдания. Неожиданно для всех, аббат Мори наклонился к малышу, взял его ручку, пристально посмотрел в глаза мальчику и сказал его матери:

— ­­Знак благодати Божией вижу я на этом ребенке. Великие дела ждут его. Не препятствуйте в его выборе.

Аббат осенил мальчика крестным знамением и ушел. Никто и не подозревал тогда, что вырастит из этого малыша великий церковный деятель Бернар Клервосский. Тот самый святой Бернар, всеми силами содействовавший учреждению ордена тамплиеров и организовавший Второй крестовый поход.

До конца дня длились состязания, а вечером в графском дворце состоялся пир, куда вместе с другими сегодняшними победителями, конечно же, пригласили и Гуго де Пейна.

Второй турнирный день начался раньше. Он должен был выявить чемпиона. А до этого двенадцати победителям первого дня предстояло скрестить копья между собой, а потом — шести, а затем — троим, по жребию, пока не останется один абсолютный победитель, сумевший под ударами копий дольше всех удержаться в седле и тем самым доказать свое превосходство в рыцарском искусстве. Он то и получит главный приз от графа Стефана — большой серебряный кубок.

Погода начала портиться. С утра моросил мелкий противный дождик, а к полудню поднялся еще и холодный ветер. Знатные сеньоры и дамы под навесом кутались в меха, а зрители попроще, стоящие под открытым небом, плотно запахивали плащи и натягивали на головы капюшоны. Но поединки на ристалище продолжались своим чередом, согласно жребию, брошенному герольдами. Гуго сегодня предстояло драться во второй паре. Его противником был назван молодой рыцарь из графства Вермандуа по имени Раймонд де Пюи. Никто и не подозревал тогда, что в том поединке на турнире в Труа сошлись два будущих великих магистра. И кто теперь может с уверенностью сказать, не с этого ли, не замеченного хронистами, турнирного поединка началось соперничество двух могущественнейших рыцарских орденов?

Де Пюи оказался очень умелым бойцом. После первого же заезда, Гуго де Пейн оказался на земле, с гудящей большим колоколом головой: копье противника ударило его в верхнюю часть щита, и, скользнув по ней, попало по шлему.

Для Гуго де Пейна турнир закончился. Упавший с лошади шампанский рыцарь с трудом сел, стянул шлем и через подшлемник попытался ощупать голову. Какое-то время перед его глазами все было темно, и во все стороны сновали красные искры, за занавесью которых, далеко и неясно проступали зыбкие контуры окружающего. Гуго попытался подняться, но ноги не слушались, в ушах звенело, глаза застилала красная пелена. Под рев толпы он повалился лицом в грязь и остался лежать под моросящим дождем, пока подоспевшие слуги не унесли его, словно мешок, с ристалищного поля на его же собственном, выпачканном в грязи, зеленом плаще.

В забытьи ему являлись какие-то сумбурные, отрывочные видения.

Вот он идет в чистейшем белом одеянии по торжественно украшенной анфиладе залов большого дворца, герцоги и графы с обеих сторон кланяются ему, а впереди, навстречу ему, поднимается с трона сам папа римский…

…Вокруг свирепый ветер крутит тучи песка. На его лице повязка, закрывающая до самых глаз, но и она плохо помогает — песок проникает всюду. Трудно дышать. Очень хочется пить. И, кажется, он окончательно сбился с пути в этой песчаной буре…

…Впереди, на скалах, стены мощно укрепленного города. Оттуда летят стрелы и камни, льются потоки пламени на головы осаждающих…

…Страшно. Повсюду кривые сабли и злобные лица. Сейчас они накинутся и изрубят его на куски. Но они медлят, как будто что-то мешает им…

…Свет во тьме. Словно вспыхнувшее в ночи солнце, возникает из темноты лик Иисуса Христа...

Он открыл глаза. Аббат Мори склонился над ним, положил руку ему на лоб, и от ладони аббата шло приятное тепло. Рядом с аббатом стояли де Сент-Омер, его жена Маргарита и дочка Розалинда. Лица у всех были озабоченные, но их выражение сразу сменилось на радостное, когда рыцарь открыл глаза, начал приподниматься, опираясь на локоть, и заговорил.

— Почему я здесь? — слабым голосом спросил де Пейн, оглядывая уже знакомую ему комнату в покоях де Сент-Омера.

— А где же тебе надлежит быть, как не у дяди? Весь день пробыл ты в забытьи после контузии, — ласково произнес де Сент-Омер.

— А кто победил на турнире?

— Испанский барон Санчо Альвадерес.

— Я знаю его. Он славный боец.

— Но и вы… Вы так храбро дрались! Видели бы вы, как горько я плакала, когда вы упали! — поспешила вставить Розалинда.

— Дядя, надеюсь, вы отдали победителю мою лошадь и доспехи? — перебил девушку едва пришедший в себя де Пейн.

— Твоя лошадь так лягнула его копытом, что чуть не убила. Поэтому он взял твоего второго коня, — сказал де Сент-Омер.

— Но у меня не было второго коня, дядя. Я приехал в Труа без запасной лошади.

— Того коня, что ты выиграл в поединке первого дня турнира. Кстати, ни твоя кольчуга, ни твой шлем тоже не подошли этому де Пюи. Поэтому он взял себе броню поверженного тобой парижанина. Она и стоит подороже. Так что все твое прежнее добро уцелело.

— Это хорошо, дядя. Вы даже не представляете себе, насколько я привык к своей лошади, — произнес Гуго.

— Ну, раз он вспомнил про свою лошадь, значит теперь с ним все в порядке, по-другому и не могло быть. Вы зря так сильно волновались, — сказал аббат Мори и направился к выходу.

— Мы беспокоились и послали за аббатом. Он великолепный целитель. Он положил ладонь вам на лоб, и вы сразу очнулись. Знаете ли, Гуго, что он вылечил даже безнадежно больную мать нашего герцога? — сказала супруга дяди Маргарита, когда дверь за ушедшим Мори закрылась.

Гуго пробормотал:

— Я слышал об этом, но и без того аббат — человек добродеятельнейший из всех, кого я встречал в своей жизни.

К вечеру Гуго де Пейн уже пришел в себя настолько, что смог встать, придерживаясь, правда, за стену. Он самостоятельно добрался до отхожего места и обратно, но на большее сил пока не хватило. При малейшем движении головы в глазах начинало темнеть, а мир вокруг напоминал красноватое туманное марево. Но, несмотря на столь плачевное состояние здоровья, Гуго попробовал уговорить своих родственников помочь ему перебраться обратно в гостиницу. Конечно же, дядя и его семейство не хотели даже слышать об этом, и, истратив в бесполезном споре с ними последние силы, де Пейн снова впал в беспамятство, но теперь это был просто глубокий сон выздоравливающего человека.

Глава 23

Несколько дней пробыл Гуго де Пейн у своей родни, окруженный заботой и душевным теплом. Все эти дни за ним неустанно ухаживала прислуга дяди под руководством Маргариты и Розалинды де Сент-Омер. Сам же де Сент-Омер большую часть времени проводил подле своего сюзерена, поскольку постоянные пиры требовали обязательного присутствия виночерпия.

На второй день де Пейну милостиво позволили прогуляться по дворцовому саду. Розалинда, вызвалась сопровождать молодого рыцаря на эту прогулку, и он не мог отказаться от ее общества. Он шел по аллее еще совсем слабый, с кружащейся головой, поддерживаемый угрюмым оруженосцем своего дяди, а она шла рядом и говорила без умолку. Она рассказывала о Лотарингии, о красоте горных долин, о своем отце, о герцоге Готфриде и о его благодетельной матушке. Эти простые темы девушка преподносила удивительно живо и бойко, и с таким искренним восторгом восхищалась всем, как будто все и в природе, и в людях действительно было прекрасно и возвышенно, и не существовало ни войн, ни бед, ни несчастий. И чем больше слушал ее де Пейн, тем яснее он понимал, что голос Розалинды начинает очаровывать его, заставляя все больше внимания обращать на девушку. Сам того поначалу вовсе и не желая, через некоторое время молодой рыцарь уже внимательно рассматривал ее красивое лицо, статную фигуру, прекрасные глаза. Уже на следующей прогулке он сам устыдился своих мыслей: ему захотелось быть ближе к ней, обнять ее, прижать к самому сердцу. Но он знал, что эти мысли выражали лишь слабость плоти, не более, и он боролся с собой. Он помнил, что сердце его умерло вместе с Кристиной де Селери, которую он когда-то любил безумно и страстно. Он помнил, что дал на пепелище ее родового замка перед обгоревшей иконой Богоматери страшный обет безбрачия. И он не поддался искушению. Ни единым своим взглядом Гуго де Пейн не дал понять юной Розалинде, что она сама заинтересовала его неизмеримо больше, нежели все ее невинные рассказы.

Пасхальная неделя прошла, а вместе с ней в прошлом остались торжества и рыцарский турнир. Снова начались дожди. Пасмурная погода держалась уже шестой день. Хотя холодная зима давным-давно прошла, а почки на деревьях вовсю начали лопаться, весна пока все еще как-то неуверенно вступала в свои права. Сырой и холодный воздух до сих пор владел улицами Труа, его домами и замками, а вечера по-прежнему оставались такими промозглыми и неуютными, что даже самые самоотверженные крысы прятались по укромным углам подальше от злых сквозняков.

Кончились праздники, и начались будни. Гости разъехались. Герцог Бульонский вместе со всей своей свитой отправился к себе, в Нижнюю Лотарингию, и все семейство де Сент-Омера отбыло вместе со своим сюзереном. Во главе небольшого войска уехал в Блуа и граф Стефан.

Течение жизни в столице Шампани вернулось в свое обычное русло. Ремесленники работали, купцы торговали, нищие просили милостыню возле собора, а люди военные охраняли покой тех и других, и третьих. Гуго де Пейн был призван на службу ко двору графа, он по-прежнему тосковал по погибшей любви, но старался погрузиться в дела и забыться в них. Молодой рыцарь переехал из гостиницы во дворец графа Шампанского, который, в отсутствие старшего брата, вновь вздохнул с облегчением, снова почувствовав себя полновластным хозяином на своих землях.

В просторном кабинете графа Шампанского, в камине, распространяя приятное тепло, играло пламя. Этот не слишком большой камин с полукруглым в сечении вытяжным колпаком, в отличие от большинства огромных европейских каминов того времени, был очень искусно сработан, и дым от него никогда не шел в комнату, как бы сильно ни дул ветер снаружи замка.

Недалеко от камина, ближе к правому углу помещения, за массивным письменным столом расположились три человека. Судя по их внешнему виду, один, сидящий справа, с серебряным крестом поверх серой одежды, был духовного звания. Другой, почти юноша, что восседал в центре в шелковом византийском халате, несомненно, являлся богатым сеньором. А слева от них, опираясь рукой на покрытую зеленым бархатом столешницу, стоял молодой человек с мечом в ножнах, подвешенным к золоченному поясу. То были аббат Мори, граф Шампанский и рыцарь Гуго де Пейн. Они внимательно рассматривали какой-то пергамент с восковыми печатями.

— Что вы можете сказать об этом документе, шевалье? Знаком ли он вам? Насколько я знаю, вы помогали моему отцу составлять подобные, — сказал граф, обращаясь к рыцарю.

— Да, монсеньер, я действительно помогал шамбеллану вашего покойного родителя нотариусу Альберту Габано, и помню это гарантийное обязательство, — промолвил Гуго, взглянув на дорогой пергаментный лист. И в памяти его тут же всплыл странный гость старого графа Теобальда де Блуа, — заплывший жиром важный еврей в длинном черном плаще и в огромной медвежьей шапке.

— Как вы полагаете, не утратил ли этот документ юридическую силу? — спросил граф.

— Вам, монсеньер, лучше обратиться к тому, кто его составлял, то есть к нотариусу Габано. А я не владею тонкостями юриспруденции. Мое скромное участие заключалось лишь в том, чтобы аккуратно списать копию с оригинала, — ответил де Пейн.

— Вы, очевидно, не знаете, шевалье, что нотариус Габано давно умер, — поведал аббат.

— Так что вы теперь единственный свидетель этой сделки с нашей стороны, — добавил граф. Затем, выдержав небольшую паузу, продолжил:

— Итак, к делу. Нам нужно, чтобы вы разыскали того самого еврейского ростовщика, подпись которого стоит под этой гарантией. Последние годы не принесли доходов Шампани. Чума, засуха и неурожаи опустошили нашу казну. А, как вы знаете, мы с моим братом Стефаном заключили недавно с графом Фландрии и с герцогом Нижней Лотарингии тайный союз, и приняли решение начинать готовить выступление войск в Святую землю. Это потребует от Шампани огромных расходов. Мой покойный родитель, земля ему пухом, мечтал о таком походе все последние свои годы. Он не смог осуществить эту мечту, ибо болезни и смерть помешали ему. Но он был мудр и заботился обо всем заранее. И вот теперь, благодаря моему покойному родителю, у нас есть гарантийные обязательства самого богатого еврейского банкира Европы, и настала пора взять под них ссуду. Единственное, что потребуется, это найти того, чьей подписью и печатью скреплен документ, получить заем и доставить золото по назначению. И именно вам, шевалье, как одному из немногих посвященных в тайну сей сделки, мы поручаем заняться всем этим, и, в итоге, доставить золото сюда, в Труа.

— Но, монсеньер, где же я смогу найти этого человека, еврея? С момента написания гарантии прошло уже, без малого, десять лет! Да я даже и не помню его в лицо! — воскликнул рыцарь.

Граф посмотрел на него внимательно и сказал:

— По нашим сведениям, Эфраим Бен Кохав находится в плену у контрабандистов в небольшом горном селении поблизости от южной границы Арагона. Так вот, вы, сударь, должны найти способ освободить из плена этого человека. Вы служили где-то там, не так ли? Тем лучше. Следовательно, местность вам должна быть хорошо знакома. Полномочия, проводник, необходимые бумаги, инструкции и средства для экспедиции вам будут выданы. Предлогом к походу послужит давнишний договор арагонского короля Санчо Рамиреса с моим покойным родителем, по которому Шампань обязуется, в случае опасности со стороны мавров, посылать в помощь Арагону рыцарей для охраны границы. Вот и вы прибудете туда с отрядом подкрепления, якобы для того, чтобы служить арагонской короне и поступите в распоряжение нашего небольшого шампанского гарнизона, присутствующего в тех местах, дабы усилить его.

Так что, если вас спросят, что вы там делаете, у вас будет, что ответить. Заметьте, я не прошу вас лгать, а всего лишь промолчать об остальном, тем более, что принимать участие в боевых действиях против мавров вам наверняка придется. Думаю, лишние два десятка хорошо вооруженных рыцарей арагонскому королю будут на самом деле весьма кстати. А посему, отныне вы назначаетесь командиром особого отряда. От вас потребуется строгое сохранение тайны истинной цели миссии. Наши южные соседи не ладят друг с другом, в южных землях Франции неспокойно, и вряд ли кто-нибудь из владетельных сеньоров юга беспрепятственно пропустит через свои земли вооруженный отряд из Шампани. Поэтому, отправитесь вы на юг не прямым путем и пойдете, по возможности, малонаселенными местами. И никому ни слова об истинных целях экспедиции. Помните, что стоит сделать лишь один неосторожный намек, и смерть пустится за вами в погоню, поскольку до золота всегда найдутся охотники. Тем более, когда речь идет о такой огромной сумме в полновесных безантах.

— Но, монсеньер, как же сможет этот человек, этот еврей Эфраим, одолжить вам такие большие деньги, где он возьмет их, если он сам сейчас находится в плену в каком-то забытом всеми месте? — поинтересовался Гуго.

Вместо ответа граф только усмехнулся, и аббат Мори ответил вместо него:

— Евреи весьма умны, друг мой. Изгнание и постоянные опасности сделали этот народ очень осторожным. Они никогда не держат свои сбережения при себе. Они не держат их и в одном месте. Их любимая поговорка: «никогда не клади все яйца в одну корзину». Так вот, этот человек, банкир Эфраим, важен для графа тем, что сокровища его незыблемы, поскольку сокрыты малыми частями по всей Европе. Десятки казначеев в разных городах тайно хранят золото Бен Кохава. И стоит ему только поставить свои подписи на письмах и указать пароли, как деньги будут выданы предъявителям.

— Ну, а если его уже нет в живых? Если его замучили в плену, и он умер? Что тогда? — спросил рыцарь.

— Во всяком случае, нам известно, что два месяца назад Эфраим был жив. Те, кто удерживает его, сообщили об этом еврейской общине города Толедо и потребовали выкуп. В плену Эфраим назвался не купцом, а раввином, иудейским священнослужителем. Поэтому похитители требуют за него не так много: две тысячи золотых, — сказал аббат Мори.

— Тогда почему же он до сих пор в плену? — спросил де Пейн.

— Дело в том, что у еврейской общины в Толедо нет нужной суммы, и потому они переслали сюда, в Труа, родственникам Эфраима, требования его похитителей, — ответил аббат.

— Да, история весьма запутанная, — протянул Гуго.

— Вот мы и хотим, чтобы вы помогли нам ее распутать. Кстати, тот самый, требуемый похитителями, выкуп вы же и повезете, и, дай-то Бог, если нам удастся так легко заполучить этого еврея, — сказал граф.

После совещания у графа, Гуго без особой радости вернулся в свою маленькую комнатку, выделенную ему в левом крыле замка недалеко от хозяйских покоев. На сердце было неспокойно, и молодому рыцарю долго не удавалось заснуть. Предчувствие трудностей предстоящего дела заставляло его нервничать, а ответственность давила тяжелым грузом из-за того, что де Пейн прекрасно понимал, насколько важно выполнить это почти что безнадежное задание успешно. Ведь то было его первое поручение на службе у Гуго Шампанского.

Но, гораздо больше, чем юного графа, он боялся подвести аббата Мори, человека, дважды спасшего ему жизнь. Молодой рыцарь считал делом чести платить добром за добро. Поэтому, Гуго де Пейн чувствовал себя обязанным во что бы то ни стало разыскать еврейского ростовщика, достать его хоть из-под земли, найти его даже на краю света, вырвать его из плена и добиться выполнения условий займа, хотя шансы на благоприятный исход предприятия были совсем невелики. И все же, молодой рыцарь заснул, преисполнившись решимостью уладить возложенное на него дело любой ценой.

Гуго не мог знать, что еще раньше, до совещания у графа, утром того же дня в одной из дальних комнат дворца разговаривали двое мужчин в серых монашеских одеяниях. У одного из них на груди висел крест, другой же был без каких-либо знаков. Того, что с крестом собеседник называл братом Мори, а второго, без креста, называли братом Адамусом.

— Наконец-то, кажется, все складывается, так, как надо, брат Адамус. Мне все же удалось убедить юного графа послать военную экспедицию в нужное нам место. К сроку нашелся и повод. Самый простой, но весьма действенный, — деньги.

— Вы заплатили графу, брат Мори? Но из каких средств? Казна нашего ордена давно истощилась.

— Вовсе нет, брат мой. Я ничего не платил. Я приманил графа чужими деньгами.

— Вы пообещали ему военную добычу?

— Не то. Просто я ненавязчиво напомнил ему, что если наш юный граф желает первым достичь пределов Святой земли, ему нужно уже сейчас начинать готовить армию. А денег у графа совсем немного. Поэтому самое время взять у евреев давно обещанную ссуду.

— А причем тут евреи? — не понял брат Адамус.

— При том, что еще десять лет назад некий ростовщик Эфраим бен Кохав подписал отцу графа гарантию на заем более ста тысяч безантов, — пояснил Мори.

— Ну, так это дело уже прошлое.

— Нет, Адамус. Вовсе нет. Обязательства Эфраима распространялись и на потомков графа Тибо.

— Но, как все это связано с нашим делом?

— Очень просто. От одного надежного человека мне стало известно, что в самом конце прошлого года этот Эфраим был захвачен в плен контрабандистами Пиренейских гор как раз в той самой местности, которая более всего и интересует наш орден. И тогда я убедил графа для вызволения из плена ростовщика послать туда военный отряд, во главе которого будет известный тебе молодой рыцарь Гуго из Пейна.

— И граф раскошелился на экспедицию ради спасения еврея? Откуда такое благородство в отношении всеми гонимой нации?

— Едва ли тут можно говорить о каком-то особенном благородстве мотивов. Сами по себе евреи безразличны графу. Но ради спасения своей ссуды, ради спасения единственной возможности опередить других в походе к Святой земле граф готов на многое.

— И что даст нам все это?

— С помощью вооруженного отряда мы, во всяком случае, сможем очистить путь от врагов и выполнить задачу, стоящую перед нашим орденом Сиона. Ты же знаешь, что после бегства из Иерусалима у нас остались только три брата-рыцаря и их необходимо сберечь для последнего боя.

На утро де Пейна разбудил Гондемар, один из молчаливых монашествующих рыцарей ордена Сиона, который являлся кем-то вроде оруженосца аббата Мори, если, конечно, такое возможно в отношении лица духовного звания, но как бы ни называлась его должность, этот человек был безмерно предан своему патрону. Длинными запутанными коридорами Гондемар проводил Гуго в небольшую комнатку в противоположном крыле графского дворца.

Комнатка была обставлена весьма скромно, но буквально все свободное пространство в ней занимали огромные старые фолианты, стоящие на полках вдоль стен и разложенные повсюду. В дальнем углу горела свеча, а над ней висели распятие и три большие иконы: поклонение волхвов, крещение в Иордане и Дева Мария с младенцем. В толще дальней стены была выбита глубокая оконная ниша, и там, стоя возле единственного узкого окна, его уже ждал аббат. Он стоял совершенно тихо, словно статуя из камня. И трудно было понять, то ли он молится, то ли о чем-то вспоминает, то ли просто задумался. Во всяком случае, когда Гуго де Пейн вошел и поздоровался, аббат повернулся к нему не сразу. А когда повернул лицо к вошедшему рыцарю, тому на мгновение показалось, что Мори только что был где-то далеко за гранью этого бренного мира.

[i] Галут — понятие из иудаизма, места обитания не евреев.

[ii] «Еврейская община Труа самая большая во Франции» — исторический факт того времени.

Глава 24

— Доброе утро! — просто поприветствовал аббат Мори де Пейна. И сразу спросил:

— Есть ли у вас, молодой человек, опыт общения с евреями?

— Нет, почти никакого, любезный аббат.

— А что вы о них думаете?

— Признаться, я встречал их на базарах и в Испании, и здесь, во Франции, но никогда не общался с ними близко. Я знаю их только как ловких торговцев. Но, наверное, в древние времена это был достойный народ, раз Иисус Христос явился именно среди них, — сказал рыцарь.

Мори кивнул и поведал:

— Тогда я немного расскажу тебе об этом народе. Когда-то, очень-очень давно, когда самое могущественное государство древнего мира, — Египет, — попало под власть тьмы, силами света в мир был послан великий учитель, один из учителей человечества, Моисей. Он освободил рабов египетских и создал из них народ. Сорок лет водил он этих людей по пустыне, чтобы подготовить их к восприятию Знания и к великой миссии хранить это Знание в веках до прихода Спасителя. И долгое время они успешно справлялись с этой задачей. Они пронесли знания через века, войны и вавилонский плен, хотя и исказили их со временем. Но, когда в мир явился Иисус, они сделали свою величайшую ошибку. Они отказались принять его за того, кем он действительно был. Они отвергли пророчества. Они кричали римскому прокуратору Понтию Пилату «Распни его!». Так народ иудейский сделал свой выбор и заплатил за роковую ошибку рассеянием в галуте[i].

Последовала страшная Иудейская война, и римляне изгнали евреев с земли Израиля. В священном Иерусалиме не осталось камня на камне. Чтобы стереть саму память о столице иудейской, римляне выстроили на руинах свое поселение с совершенно другим названием. Но великие города не исчезают. Римское поселение сгинуло и никто не помнит о нем, а Иерусалим за века отстроили вновь.

Евреи же до сих пор скитаются по всему миру и продолжают ждать своего спасителя-мессию, который, по их представлению, должен въехать в Иерусалим на белом осле через Золотые ворота. Но именно так уже однажды въехал в город Иисус Христос. Знания, дарованные когда-то евреям, искажаются их же священниками все больше и больше, впрочем, то же самое затуманивание Первоначального с течением времени происходит и у мусульман, и у христиан тоже. Ибо истинные знания идут от единого корня и не требуют ни пышных обрядов, ни комментариев, и призваны они не разъединять людей, а объединять их.

Итак, в наши дни евреи живут в Византии, в Персии, в Испании, но многие из них нашли себе пристанище и здесь, в землях, где протекают реки Рейн и Сена. Между собой евреи даже называют эти места эрец ашкеназ, что означает «земля европейских евреев». Известно, что они поселились здесь еще при римлянах. Сейчас самые большие еврейские общины в Европе находятся на территории Священной Римской империи в городах Вормс, Трир, Шпеер, Майнц. А еврейская община Труа самая большая во Франции[ii]. У них здесь даже есть своя талмудическая школа, основанная раввином Гершомом из Майнца.

Графы Шампанские не питают ненависти к еврейской нации и за последние сто лет даровали евреям немало привилегий. Традиционно, евреи склонны к торговле и ростовщичеству, поэтому их достаток всегда покоится на прочной основе, но постоянно вызывает зависть у соседей. А еще евреи постоянно платят за свою безопасность, а это выгодно любому здравомыслящему правителю. Я же могу сказать об этих людях, что каждый заблудившийся сам рано или поздно понимает, что он заблудился, просто для евреев это время еще не пришло. Но когда-нибудь они прозреют и признают Христа. Они самостоятельно должны понять и искупить свою ошибку и понуждать их нельзя, ибо не прошли они еще до конца свой путь искупления. Помни, рыцарь, каждый человек свободен в своем выборе, и только тьма заставляет силой. Так не опускайся во тьму, друг мой, и никогда не заставляй людей менять веру.

— Я и не собираюсь, — вставил Гуго де Пейн.

— Вот и отлично, шевалье. Тогда прямо сейчас мы отправляемся в еврейский квартал.

— Но зачем?

— Во-первых нам необходимо узнать подробности, что там еще было в письме от похитителей. А, во-вторых, в предстоящем походе понадобится надежный проводник, не так ли? Учитывая цель, лучше, чтобы это был такой человек, которому Эфраим Бен Кохав мог бы полностью доверять и которого был бы рад видеть. Например, его родственник, — объяснил аббат.

— Но какой же еврей добровольно захочет ехать с христианами в такое опасное путешествие? — спросил рыцарь.

— Представь, что такой человек нашелся, и сегодня нас с ним познакомят.

— А что этот богач Эфраим делал в столь неспокойном месте, как граница Арагона до того, как попал в плен? — поинтересовался Гуго.

— Евреи, друг мой, торгуют и с маврами, и с сарацинами. Через границы государств в обе стороны всегда течет поток товаров и денег. Поэтому нет ничего необычного в том, что этот купец сейчас там. Скорее всего, он обделывал на границе какую-нибудь очень крупную сделку, раз сам так рисковал, иначе, если бы дело было не слишком важным, он бы просто послал своего представителя, — сказал Мори.

Еврейский квартал Труа располагался вдоль реки, за внутренней стеной, отгораживающей добрую четверть города. Ворота в этой стене охранялись людьми капитана городской стражи Эдуарда де Монбара. Но проход в обе стороны был свободным.

— Скажите, святой отец, зачем здесь эта стена и стражники. Неужели евреи живут на положении пленников, и граф опасается, что они разбегутся? — спросил рыцарь.

— Вовсе нет, сын мой, эта стена и стража поставлены здесь по просьбе самих евреев. Так им спокойнее. Они платят графу за охрану.

— Но кого они боятся? Сейчас, как будто бы, мирное время.

— Они боятся слишком ревностных и не в меру завистливых христиан, ибо прежде, когда этой стены еще не было, не один раз горожане устраивали погромы в еврейском квартале.

По другую сторону ворот, Гуго с аббатом сразу попали на главную улицу еврейского квартала, больше всего напоминающую восточный базар. Квартал кипел жизнью. Вокруг во всех направлениях торопилось множество людей. Мужчины все были в разного рода шапках, шляпах и шапочках, а женщины — в темных платках, закрывающих волосы. По обеим сторонам улицы вплотную друг к другу располагались торговые лавки, в которых шла бойкая торговля разнообразными товарами и снедью. Воздух наполняли всевозможные запахи, среди которых явственно выделялись ароматы специей и дух сырого свежеразделанного мяса. Завидев христианского священника, сопровождаемого молодым рыцарем, народ расступался и уступал им дорогу.

— Надень это, — сказал аббат Мори, протянув Гуго маленькую черную бархатную шапочку.

— Зачем? — удивился рыцарь, но шапочку все же надел, поскольку и аббат сделал то же самое.

— Иначе евреи не пустят нас в свою синагогу. Там нельзя появляться с непокрытой головой, чтобы не быть выше Бога, — объяснил аббат.

— А что, разве без шапки человек может стать выше Бога? — удивился рыцарь.

— Конечно, нет. Но чужие традиции следует уважать, когда идешь в гости, не так ли?

— А мы обязательно должны туда идти?

— Обязательно. Нас там ждут. Заранее уже были проведены кое-какие переговоры, и в синагоге мы найдем того, кто поможет нам в выборе проводника.

И аббат, в сопровождении недоумевающего Гуго де Пейна, решительно направился к стоящему на противоположном конце главной улицы еврейского квартала двухэтажному зданию, над входом которого был выбит в камне семисвечный еврейский светильник менора[iii]. Завидев двух христиан в камилавках, желающих проникнуть в синагогу, ее тучный служитель попытался загородить дорогу своим животом, но, когда, к его величайшему удивлению, старший из пришедших, по виду священник, обратился к нему на чистейшем иврите, опешил и отступил. В те времена даже среди евреев иврит был забыт почти полностью, и хорошо знали его лишь немногие, непосредственно имеющие отношение к богослужениям люди. Большинство же еврейского населения Европы давно уже забыло свой исконный язык и говорило на местном, либо на идише[iv].

Внутри здания, на втором этаже располагалась та самая талмудическая школа, основанная Гершомом из Майнца, в которой работал теперь знаменитый еврейский мудрец раввин Соломон Ицхаки, более всего известный своими комментариями к священной книге иудеев — Талмуду. С этим раввином и собирался переговорить аббат Мори.

В небольшом сводчатом зале, предваряющем вход в кабинет ученого, находились его многочисленные ученики. Человек десять подростков сидели на каменном полу и что-то жевали, декламируя при этом вслух плотно набитыми ртами священные тексты. Трое, мерно раскачиваясь в такт своим словам и, накрывшись белыми покрывалами, молились в углу. И вдруг все они, как один, даже те, которые молились, затихли и воззрились на пришельцев.

— Шалом ле кулям! Мир вам! — Поприветствовал их аббат на иврите, но ученики раввина по-прежнему молчали, обалдело уставившись на большой серебряный крест на груди аббата. Пауза длилась довольно долго, пока двое старших учеников не подошли к гостям. Манеры учеников раввина не отличались любезностью, пейсы топорщились, а глаза излучали недоверие.

— Кто ты, христианин, говорящий на иврите? Разве ты не знаешь, что иноверцам запрещено входить в синагогу? Что привело тебя сюда, и кто твой вооруженный спутник? — спросил аббата старший из учеников, высокий краснолицый человек лет двадцати семи с рыжими всклокоченными волосами.

— Мое имя Мори, год назад я прибыл из Эрец-Исраэль и вскоре снова туда собираюсь. А мой спутник рыцарь Гуго де Пейн, человек, хотя и молодой, но весьма благородный. Он не причинит вам вреда. Скажите достопочтенному раввину Соломону Ицхаки, вашему учителю, что аббат Мори пришел поговорить с ним о его родственнике Эфраиме. Этого будет достаточно.

Наконец, после доклада учеников, пришедших допустили в кабинет раввина. Соломон Ицхаки не выглядел аскетом. Одет он был очень опрятно, и, несмотря на седьмой десяток, круглое лицо его светилось здоровьем, а окладистая седая борода была тщательно расчесана. Обстановка его кабинета состояла из нескольких высоких открытых шкафов с толстыми книгами и пергаментными свитками. Сверху на шкафах стояли золотые и серебряные семи и девятисвечники разных размеров.

Ицхаки важно восседал на высоком табурете перед большим бюро с разложенной на нем книгой, в которую раввин писал что-то остро отточенным гусиным пером. Справа и слева на высоких подставках покоились две раскрытые инкунабулы, в которые ученый то и дело заглядывал. Раввин был поглощен работой и даже не поднялся навстречу вошедшим, но сразу предложил им сесть напротив него на длинную скамью из черного дерева. Гуго молча осматривал кабинет, пока аббат с раввином вели беседу на иврите, которого молодой рыцарь не понимал, хотя когда-то давным-давно покойный мудрый монах Аквиор, его учитель, пытался научить мальчика иудейской азбуке.

— Я вижу, что вы заняты, ребе. Но вопрос, который я хочу разрешить, не терпит отлагательства, — начал Мори.

— Посланный вами человек сказал мне, что вы придете, и что дело касается моего родственника Эфраима. Но какой же срочный вопрос может быть у аббата к раввину? — поинтересовался Соломон Ицхаки, даже не поднимая глаз от своей работы.

— Сначала я попрошу вас о неразглашении нашего разговора, — сказал аббат.

— Посторонним незачем знать подробности жизни моей семьи, и все, что вы скажете о моем родственнике, останется между нами, — произнес Ицхаки, по-прежнему не отрываясь от своего занятия.

— Итак, до нас дошли сведения, что на границе Арагона ваш зять Эфраим Бен Кохав примерно два с половиной месяца назад попал в плен, а примерно через две недели из еврейской общины Толедо было отправлено письмо о выкупе.

— Да, к несчастью, все это так. О письме из Толедо я сам сказал вашему человеку, но, позвольте полюбопытствовать, каким образом вы получили первоначальные сведения?

— Думаю, из того же источника, что и вы. Один человек из охраны Эфраима спасся от разбойников и сумел добраться до Шампани. А, поскольку этот человек состоит на службе у графа…

— И зовут того человека, если не ошибаюсь, Хромой Джек? — перебил раввин.

— Совершенно верно, — кивнул аббат.

Раввин возмутился:

— Продажный англичанин! Слуга двух господ. Так вот оно что, этот нынешний хилый граф Шампани, который не способен возражать даже своему сумасбродному братцу, подослал к Эфраиму шпиона!

— Насколько мне известно, граф послал своего человека не шпионить, а охранять вашего зятя, — сказал Мори.

— Хороша же охрана, которая при первой же опасности разбегается по домам! — негодовал Соломон Ицхаки.

— Этот человек, известный вам как Хромой Джек, дрался, как мог и только чудом остался жив. С величайшим трудом добрался он до Труа. По дороге он едва не умер от ран. И, напомню вам, что лишь благодаря мужеству этого англичанина нам с вами стало известно о судьбе вашего зятя. А не пошли граф своего человека на службу к Эфраиму…

Впрочем, ребе, не о том сейчас речь. Я пришел сообщить, что, получив это известие, граф принял решение выслать экспедицию для спасения вашего зятя. Вот этот молодой шевалье, Гуго де Пейн, не позднее, чем завтра с отрядом хорошо вооруженных рыцарей отправляется в военный поход для вызволения вашего родственника, — сообщил аббат.

Остро отточенное гусиное перо застыло в руке Соломона Ицхаки. Он открыл рот и с полминуты молча хлопал глазами.

— Да, что вы такое говорите! Чтобы какой-нибудь христианин спасал еврея, да еще ради этого ехал так далеко! Никогда не поверю! — наконец воскликнул раввин и, решительно отложив перо, перестал моргать и уставился на христиан черными проницательными глазами. Было видно, что слова аббата сильно удивили его.

— И, однако, это так, ребе, — подтвердил Мори.

— Значит, в этом деле для вас, христиан, есть интерес несоизмеримо больший, чем просто спасение моего бедного зятя.

— И это верно. Ваш зять обещал крупную ссуду графу Шампанскому.

— Так графу нужны деньги? С каких же это пор самая богатая провинция Франции перестала приносить прибыль? Или речь идет о слишком большой сумме, равной нескольким годовым доходам?

— Вы весьма проницательный человек, Соломон. Знаете, я читал ваши комментарии к Талмуду, и мне понравились некоторые моменты.

— Вот как! Вы удивляете меня все больше и больше, аббат. Впервые вижу христианского священника, так хорошо знающего иврит, да еще и читающего Талмуд и комментарии к нему. Наверное, вы представляете не папу с его тупыми последователями, а какую-нибудь новую секту.

— Я представляю один древний монашеский орден, но это не имеет отношения к сути дела, ради которого я пришел сюда. Скажем, сейчас я говорю с вами как духовный наставник графа Шампанского, а граф твердо намерен вызволить Эфраима Бен Кохава из плена. Посему, военному отряду нужен проводник из числа людей, которые уже сопровождали вашего зятя в тех местах, знают тайные торговые тропы в Пиренеях, и которым ваш зять мог бы полностью доверять. В этом и состоит моя просьба к вам: дать нам такого проводника. И еще, я хочу поподробнее ознакомиться с письмом из Толедо.

—И все же, аббат, зачем это вам? Почему человек графа, этот самый Хромой Джек, не может быть проводником? Неужели ваши рыцари не найдут дороги? Ведь место, куда Эфраима отвезли сразу после похищения, по крайней мере, два месяца назад, вам известно, — заметил Соломон.

Аббат взглянул на него пристально и сказал:

— Время дорого. Человек графа шампанского, принесший вести о вашем зяте, болен. Он обессилил от ран и, боюсь, в ближайшие пару месяцев силы едва ли вернутся к нему. Отряду предстоит долгое и трудное путешествие на юг в неподходящее весеннее время, когда дороги плохи, а реки полноводны. Поиски в Пиренейских горах опасны и, возможно, бесполезны: те, кто похитил Эфраима, давно могли переправить его в другое место. К тому же, наши рыцари не знают вашего зятя в лицо и могут его спутать с кем-то другим. Кстати, то, что ваш зять, невзирая на все запреты христианских правителей, торговал с Кордовским халифатом, в том числе и оружием, графу Шампанскому известно давно. Но граф не собирается оглашать это. Просто ему нужен в этой экспедиции человек, способный провести отряд по испанским горам короткими торговыми путями и, в случае надобности, подтвердить добрые намерения рыцарей самому Эфраиму, чтобы, например, ваш зять не испугался и не покончил с собой, когда его станут освобождать силой.

— Ну, Эфраим не такой человек, чтобы добровольно расставаться с жизнью, хотя, разумеется, каждый еврей должен помнить о кидуш ха-шем[v]. А если намерения у воинов графа действительно добрые, то и проводник отряду едва ли понадобится. Ибо благие пути писаны на небесах, — сказал раввин.

— Повторюсь, ребе, дело в том, что воины не знакомы ни с тайными тропами Пиренеев, ни с самим Эфраимом и без такого сопровождающего им будет чрезвычайно трудно найти его среди десятков других пленных, приготовленных для продажи в рабство. Подумайте, другой возможности спасти Эфраима не будет, — настаивал аббат.

— Как! Его хотят продать в рабство? Так почему же не ждут выкупа от семьи?

— Разбойники, захватившие Эфраима, находятся вне закона по обе стороны границы. Они не могут ждать слишком долго. И, если до начала лета они ничего не получат за пленника, им проще продать его в рабство или убить, чем снова вести переговоры о выкупе. Уверяю вас, все что хотели объявить вам эти бандиты, они уже объявили. Посему надеюсь, что вашего зятя успеют вызволить из плена до начала летней невольничьей ярмарки в Сарагосе.

[i] Галут — понятие из иудаизма, места обитания не евреев.

[ii] «Еврейская община Труа самая большая во Франции» — исторический факт того времени.

[iii] Менора — традиционный еврейский светильник из семи свечей на одном подсвечнике.

[iv] Идиш — язык европейских (ашкеназских) евреев, сформировавшийся на основе немецкого.

[v] Кидуш ха шем — буквально "Освящение имени" (иврит), одно из основных предписаний иудаизма; обязанность утверждать величие Бога самозабвенным исполнением его наставлений и самоотверженным служением вере вплоть до самопожертвования.

Глава 25

С минуту раввин молчал и что-то обдумывал. Потом произнес:

— Предприятие ваше весьма и весьма опасное, и не думаю я, что хоть один еврей осмелится добровольно сопровождать отряд ваших свирепых рыцарей.

— Но безопасность проводника будет гарантирована командиром отряда, который сейчас находится перед вами.

— Слабое утешение для родителей, если их сына убьют, — заметил раввин, скользнув по де Пейну недоверчивым взглядом.

— Так вы не дадите нам проводника?

— Почему же? Я могу порекомендовать вам одного человека, который, думаю, согласится охотно, но прежде я должен еще раз все обдумать, поскольку речь сейчас идет о безопасности моих родственников.

— Так проводник тоже ваш родственник?

Раввин кивнул. С минуту они помолчали. Какое-то время раввин смотрел на аббата изучающе, думая о чем-то своем и вращая при этом в длинных пальцах гусиное перо, потом опять решительно отложил его, поднял глаза и сказал:

— Я, кажется, догадываюсь, о какой ссуде идет речь. Около десяти лет назад Эфраим рассказывал мне о своем разговоре с ныне покойным графом Тибо, завершившимся подписанием весьма любопытной бумаги: обязательства выдать ссуду в сто пятнадцать тысяч безантов золотом. Якобы, граф Тибо в будущем собирался идти отвоевывать Иерусалим и хотел таким странным образом заранее подстраховаться в вопросе финансирования армии.

— Вы правы. Именно об этой ссуде и идет сейчас речь, — кивнул аббат.

— Значит, идея папы Григория седьмого вновь ожила, и в ближайшее время христианская армия собирается штурмовать Иерусалим?

— Не так скоро. Вы же прекрасно понимаете, что даже при наличии денег на подготовку сильной армии понадобится не менее года.

— И вы серьезно относитесь к этой идее? Но это же абсолютно невозможно! Христиане не могут даже изгнать мусульман из Испании.

Абат посмотрел на раввина, чуть прищурившись, затем сказал:

— Не так уж и невозможно, ребе. Есть еще в Европе силы, заинтересованные в создании независимого государства на Святой земле, политика которого будет строиться не на произволе монархов и не на слепой вере, а на знаниях, дарованных человечеству в древности Великими Учителями и до срока сокрытых. Люди в таком государстве будут свободными, а все религии сольются в одно Единое Знание.

— Хотелось бы мне знать, кого вы считаете великими учителями, — произнес Эфраим.

— Тех, кто известен и вам. Например, Моисея, — сказал аббат.

— Да, Моше Рабейну действительно велик, но, уверен, вы считаете не менее великим и Иисуса Христа.

— Конечно, через него в мир пришло новое Великое Знание.

— А вот мы, евреи, так не считаем.

— Каждый имеет право на свой выбор, Эфраим. Еврейский народ выбрал отрицание Христа, не воспринял новое, и с тех пор страдает.

— Я не согласен с вами. Но оставим это пока. Скажите лучше, каким образом вы надеетесь примерить религии? Или вы призываете евреев и мусульман стать христианами?

— Вовсе нет. Для объединения религий достаточно лишь заново переосмыслить все Писания. И Новый Завет и Ветхий, и Талмуд, и даже Коран и выделить общее, а ненужные наслоения отбросить. Почему бы, скажем, в одинаковой мере не признать и Моисея, и Иисуса, и Магомета Великими Учителями, которые принесли людям знания от Единого Бога? Даже по текстам нынешних, искаженных за время почти что до неузнаваемости, Священных Писаний возможно легко доказать, что нет верных и неверных, а есть просто различные группы людей по-разному понимающие одно и тоже. Потому что Изначальное Знание едино, и Бог един, а остальное — иудаизм, христианство, ислам — лишь различные названия и пересказы одного и того же, данные свыше для помощи в развитии определенных народов на определенное историческое время. Поймите же, что религиозная разобщенность людей выгодна только Сатане и силам тьмы! И они успешно используют эту разобщенность, стравливая мусульман, христиан и евреев, — поведал аббат Мори.

Раввин задумался. Потом произнес:

— Может быть, какой-то смысл и имеется в ваших словах, аббат, но, боюсь, то, о чем вы говорите, невозможно из-за самой природы людей. Увы, гораздо больше люди стремятся не к единению с Богом, а к власти друг над другом. И, с этой точки зрения, я считаю, что ислам для евреев не намного опаснее, чем христианство. Я не сторонник войны и насилия в любой его форме. И, думаю, вы знаете, что пролитие крови является одним из трех основных запретов иудаизма. Но ради зятя я все же помогу вам. С вашим отрядом я отправлю юношу, сироту, мать которого давно умерла. Зовут его Яков. Это способный малый, которого зять несколько раз посылал вместо себя улаживать торговые дела. Думаю, этот юноша подойдет вам как нельзя лучше. К тому же, он знает лекарское искусство, что может пригодиться в опасном походе.

— Спасибо, ребе. Я не зря заглянул к вам.

— Пойдемте, я познакомлю вас с Яковом, он живет у нашего травника на правах ученика.

Раввин встал со своего места и вместе с аббатом вышел из кабинета, а Гуго последовал за ними. Он понимал, что совершенно не интересен этому важному ученому еврею, поскольку тот смотрел на него высокомерно и недоверчиво и так и не произнес в адрес молодого шевалье ни единой реплики, словно де Пейна и не было здесь. Они вышли на главную улицу еврейского квартала, прошли немного и свернули в маленький темный боковой проулок, настолько узкий, что едва ли два всадника проехали бы в нем рядом друг с другом не зацепившись за стены домов.

Наконец раввин открыл маленькую деревянную дверь, и они вошли в довольно просторную комнату со сводчатым потолком. Сначала де Пейна поразила волна необычных сильных запахов, наполнявших это помещение. Затем Гуго увидел источник ароматов. Всюду: на полках, на полу, под потолком сушились какие-то растения, по углам стояли стеклянные и глиняные сосуды, а на большом столе, посередине комнаты, лежали в беспорядке старинные свитки и книги, некоторые почти истлевшие от времени.

В углу на корточках сидел какой-то старик в теплом халате, наподобие сарацинского, и пересыпал из стеклянной колбы в небольшую деревянную шкатулку серый порошок. При неожиданном появлении гостей старик встрепенулся и просыпал часть порошка мимо.

— Мне нужен Яков, где он? — спросил старика раввин.

На что тот кивнул на маленькую дверь в глубине помещения.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел светловолосый голубоглазый молодой человек не слишком похожий на еврея, скорее, на вид это был обычный франк. В руках у него была большая ступа, наполненная травами. Увидев пришедших, он застыл в изумлении. Скользнув по серому плащу аббата, по серебренному кресту на его груди, удивленные глаза молодого человека остановились на Гуго. Никогда еще не видел он в еврейском квартале столь странных гостей. Суровый священник с серебряным крестом внушал благоговейный трепет, а рыцарь, хоть и без доспехов, но с золотыми шпорами на хорошо вычищенных сапогах, одетый в мягкие коричневые штаны из телячьей кожи и в новенький зеленый сюрко, укрытый сверху теплым плащом такого же цвета, распахнутым спереди, с длинным мечом и кинжалом, висящими на расшитом золотом поясе, показался молодому человеку воплощением жизненного успеха и воинской доблести. И, он сразу же позавидовал этому рыцарю, тем более, что казался этот рыцарь одного с ним возраста и уж никак не старше.

— Яков, выйди, нужно поговорить, — позвал раввин. Молодой человек оставил свою ступу, что-то сказал старику и вышел следом за ними, и все они опять оказались в узком проулке.

— Перед вами Яков, ваш проводник, — представил раввин молодого человека.

— Сколько тебе лет? — спросил аббат.

— Двадцать три, — ответил Яков.

— Нам сказали, что ты знаешь тайные торговые тропы в Пиренейских горах Арагона и можешь провести нас к месту, где разбойники пленили Эфраима бен Кохава. Так ли это?

— Я бывал в тех местах два раза.

— Путешествие может быть опасным, поскольку целью его является вызволение из плена Эфраима. Готов ли ты, юноша, рисковать жизнью ради спасения этого человека? — спросил аббат.

— Да.

— Но по какой причине?

— Эфраим мой отец.

Аббат перевел взгляд на Соломона Ицхаки.

— Почему вы не сказали нам об этом, ребе?

— Дело в том, что Яков незаконный сын Эфраима. Его мать была христианкой, и по нашим законам он не считается евреем и не может претендовать на наследство. Но зато с ним у вас будет меньше хлопот в дороге, чем с любым другим родственником Эфраима, так как для этого парня не обязательно готовить кошерную пищу[i].

— Что ж, собирайтесь, молодой человек. Вот ваш командир, мессир Гуго де Пейн. Уже сегодня вы должны поступить в отряд. У вас есть время до вечера. И запомните, дело не терпит отлагательства и огласки, — сказал аббат.

— Берите с собой только самое для вас важное, что можно поместить в одну дорожную сумку. Все остальное, лошадь, походную одежду и снаряжение получите из запасов графа Шампанского. Питанием и жалованием мы тоже беремся вас обеспечить на всем протяжении пути, — прибавил де Пейн.

Условившись с проводником Яковом о встрече после вечери у ворот Сторожевого замка, к обеду Гуго де Пейн и аббат возвратились в резиденцию графа Шампанского. В этот день де Пейну была оказана высокая честь: его пригласили отобедать вместе с самим графом. Но обед не был торжественным, его подали не в большой зал, а в маленькую трапезную, расположенную на втором этаже дворца, рядом с покоями хозяина. Сегодня на графском обеде присутствовали только несколько человек самого ближайшего круга, потому что этот обед одновременно являлся и важным секретным совещанием.

Во главе стола сел граф, по правую его руку расположился аббат, по левую — капитан городской стражи Труа Эдуард де Монбар, а далее, рядом с ним, — Гуго де Пейн. Прислуживал Молчаливый Анри, оруженосец и виночерпий графа Шампанского. И снова, между переменами блюд, обсуждали предстоящий поход. Говорил, в основном, граф, все остальные сидели молча, лишь изредка вставляя отдельные реплики. После второго блюда граф вытер губы белоснежной кружевной салфеткой и торжественно произнес:

— Итак, мессир Гуго, шателен замка Пейн и владетель Монтиньи, нашим решением вы назначены командиром особой экспедиции. Это высокая должность, ибо подчиняетесь вы отныне только мне лично. И, думаю, что это последняя наша встреча перед вашим выступлением, потому что время не терпит, миссия, возложенная на вас в интересах Шампани секретна, и, во избежание заминок и ненужных слухов, вы должны отбыть из Труа уже завтра на рассвете. Согласны ли вы с моим решением?

Граф пристально смотрел на де Пейна.

— Монсеньер, я, как честный вассал, выполню любое ваше решение. Ради интересов Шампани я готов на все, что не идет вразрез с долгом и честью христианского рыцаря, — ответил с достоинством молодой воин.

— Я знаю, что вы, Гуго, человек чести, но сейчас я вас не как сюзерен вассала спрашиваю, а просто, как один христианский рыцарь другого христианского рыцаря. Справитесь ли с командованием отрядом? Доводилось ли вам водить в бой людей? Могу ли я положиться на вас? И, если вас пугают трудности дальнего похода, вы еще можете отказаться.

— Сделаю все, что в моих силах, монсеньер. В горах Испании я командовал десятком рыцарей, и не один раз мы сеяли смерть среди мавров и сарацин, а трудности дальнего похода не пугают меня, — ответил де Пейн, глядя в глаза своему юному сюзерену.

— Что ж, рад слышать ответ, достойный мужчины. Тогда в последний раз хочу я обсудить с вами детали похода. Думаю, вам не хуже меня известно, насколько опасны сейчас дороги Франции. Во многих землях дальше к югу нет ни королевской власти, ни власти сколько-нибудь значительных сеньоров. Там правят мелкие деспоты, не верящие ни в Бога, ни в короля, и признающие лишь самих себя высшей властью. Есть там и просто глухие заброшенные места, сильно пострадавшие от чумы и неурожаев последних лет, где на многие лиги вокруг нет никого, кроме волков и разбойников. Поэтому, позвольте вас спросить, каким образом не так давно вам, одному, удалось добраться невредимым из Испании до Пейна? — спросил граф.

— Я был осторожен, монсеньер, и старался не привлекать к себе излишнего внимания. Передвигался я только в светлое время и избегал опасных мест. Мне помогала лошадь. Да, да, не смейтесь, моя лошадь всегда заранее чувствует опасность и начинает дрожать и дергать ушами. Поэтому почти все засады мне удалось объехать. Я попал только в одну, но, с Божьей помощью, мне посчастливилось отбиться от разбойников и вырваться из их рук без ущерба, — сказал рыцарь.

— Все это говорит лишь о том, что у вас замечательная лошадь, и что вам повезло. И все же, каким маршрутом вы ехали? — снова задал вопрос граф Шампанский.

— Спустившись с Пиренеев, я поехал на северо-восток через Гаронскую равнину, через Гасконь. Сначала по землям виконта Беарна, затем сквозь графство Вигорское, далее я проехал графство Асгарак и выехал к Тулузе. После Тулузы я повернул на север и ехал через графство Креси. Потом через Овернь я проехал к Мулену, что в землях Бурбонов, далее через графство Неверское к Везле, затем к Тоннеру, а потом к переправе у Бар-сюр-Сен и прямиком к Пейну, — поведал Гуго.

— И сколько времени занял у вас этот путь? — опять спросил граф.

—Я добирался почти два месяца, — сказал рыцарь.

— Это слишком долго. Но вы ехали один и с юга, а я никак не могу послать целый отряд из Труа напрямик через земли герцогства Аквитании. Герцог Аквитанский часто воюет с моим старшим братом из-за приграничных владений графства Блуа и не питает особого дружелюбия к Шампани. И этот герцог может посчитать уже само появление вооруженных шампанских всадников на его землях началом новой войны, а заставы и сильные крепости там почти на каждом шагу. Нет. Вы поедете по другому пути. Наши соседи бургундцы, хоть и не слишком нас любят, все же, не должны чинить препятствий вашему передвижению, поскольку война с неверными для всех христиан — дело святое. И потому вы пойдете на юг через Бургундию, через Бургундское герцогство и через Бургундское королевство, — сказал граф.

— Но, монсеньер, даже если бургундцы соизволят пропустить нас, путь на юг через Бургундию гораздо длиннее, — заметил де Пейн.

— Конечно, если идти по суше. Но, вы пойдете по воде, поплывете на юг вниз по течению. Так будет быстрее всего. Хотя лед на реках давно уже сошел, но они все еще полноводны. Сначала из Труа вы поедете на юго-восток. Проедете Пейн, потом Монбар, затем Семюр. Оттуда в Шалон. Два дня назад я отправил в Шалон верного человека, рыцаря Амбруаза де Руже, и там будут предупреждены и, надеюсь, окажут содействие. Чтобы вы не теряли в пути времени, до вашего прибытия Руже наймет какую-нибудь баржу. Поплывете сначала по Соне, затем по Роне. Чтобы пополнить припасы высадитесь на берег в Вивье. На всякий случай я дам вам письма к графу Лиона и к епископу Вьенна. Но больше доверяйте епископу Вивьенскому. Хотя бы потому, что он дальний родственник моей покойной матушки. Надеюсь, он хорошо примет вас и окажет, если потребуется, необходимую помощь. Затем из Вивье по суше доберетесь до предгорьев Севенских гор и пойдете вдоль них на юго-запад по короткой дороге через маркизат Готия. Доберетесь до Каркассона. Потом пересечете владения графов Тулузского и Барселонского, далее — вдоль подножья Пиренейских гор. И, наконец, через перевал переправитесь в Арагон. Думаю, этим маршрутом за месяц и неделю вы доберетесь. Путь немного длиннее вашего, но, согласитесь, плыть по течению на юг гораздо быстрее и менее утомительно, чем плестись по суше. Хотя, имейте ввиду, что право изменять маршрут остается за вами. И помните, Гуго, для всех встречных у вас один ответ о цели путешествия. Вы шампанские добровольцы, спешащие в Арагон на помощь в борьбе с маврами. Мои письма к сеньорам Юга, которые я дам вам на руки, подтвердят это. Но никому ни слова про еврея и его деньги! Надеюсь, шевалье, вы все поняли?

Гуго де Пейн кивнул.

— И у вас нет вопросов? — спросил граф рыцаря.

— Честно говоря, монсеньер, из предложенного вами маршрута меня больше всего беспокоит путь через земли Готии мимо Севенских гор. Слышал я, что недоброй славой пользуются те места, — произнес молодой рыцарь.

— Да, согласен, в той местности много болот и лесов и мало обжитых мест, а на склонах гор стоят развалины древних замков, которыми неизвестно кто владеет сейчас. Что ж, в случае опасности, можете повернуть дальше к югу и двигаться на юго-запад другими дорогами. Но это займет несколько лишних дней, да я и не уверен, что такой путь будет намного безопаснее. На главной дороге, идущей через Ним и Монпелье, повсюду выставлены посты и разъезды. И, конечно, с вас постоянно будут требовать уплаты пошлин. А дорога вдоль берега моря еще менее привлекательна. Побережье пестрит крепостями мелких князьков, которые не гнушаются пиратствовать и не прочь поживиться любой добычей, будь то жертвы кораблекрушения или случайные путники, а вам не нужны лишние стычки. Так что выбирайте сами. Надеюсь на ваше благоразумие, шевалье. В любом случае, до начала лета вы должны прибыть на место.

— Какие указания будут по освобождению еврейского купца? Должен ли я брать штурмом замок, где его держат, если переговоры о выкупе провалятся? И как я смогу, в этом случае, осуществить штурм силами столь небольшого отряда?

— Вам помогут. Сначала доберитесь туда и разведайте обстановку на месте, затем обратитесь за помощью.

— Но кто сможет помочь нам в тех горах?

— Там живет мой дальний родственник, двоюродный дядя, Этьен де Блуа, шателен замка Монтерео. Когда-то он, младший из детей моего деда, поссорился со своим отцом и, лишенный наследства, уехал искать счастья в Испанию. Своей доблестью он заслужил от короля Арагонского Рамиро древний полуразвалившийся замок на самой границе с маврами. С тех пор этот замок отстроен вновь и война под его стенами прекращается редко. Мой отец бывал в Испании и несколько раз навещал этого моего дядю. На вид он несколько угрюм, но поверьте, он доблестный рыцарь и добрый христианин. Уверен, он всегда помнит о Шампани и обязательно поможет вам. Он, пожалуй, единственный на пути, кому вы сможете рассказать суть нашего дела с вызволением пленника. Я передам Этьену де Блуа одну ценную фамильную реликвию, вот этот перстень, по которому он узнает своих. А еще, разумеется, я передам дяде через вас письмо, — граф снял с левой руки и отдал Гуго массивное золотое кольцо с красным камнем и полустертым девизом, выгравированным по ободку: «Господь за Блуа».

Потом спросил:

— Есть другие вопросы, шевалье?

— Нет, монсеньер.

— Тогда это все.

Напоследок граф протянул де Пейну большой пергаментный сверток, в котором оказался тяжелый мешочек с золотом, список с именами воинов и, нарисованная рукой графа, схема маршрута. Еще там были письма от Гуго Шампанского к Арагонскому королю, к кастеляну Шалона, к графу Лиона, к епископам Вьенскому и Вивьенскому, к графу Тулузскому и к некоторым другим сеньорам южных областей, через которые отряду предстояло проезжать. Затем граф приказал капитану городской стражи де Монбару провести де Пейна в склады и арсеналы Сторожевого замка и выдать все необходимое для похода: продовольствие, снаряжение и оружие.

[i] Кошерная пища — пища, приготовленная согласно иудейской религиозной традиции.