Тамо далеко (1941)

Глава 1 - Кто я, где мои вещи?

Аннотация: Каждый автор-попаданщик обязан отправить героя в 1941 год, вот и я взялся, только место поменял на нехоженное — Королевство Югославия. Война, блицкриг, кровь, грязь, братоубийственная дружба балканских народов, немножко прогрессорства и попыток пощупать Рейх за вымя. Книга первая, от Апрельской войны до ухода партизан в Боснию.

— Рота, подъем!!!

Кому из служивших не снился кошмар о повторном призыве в армию? Я в конце девяностых и в нулевых видел такой минимум раз в году, потом пореже, а последние лет пять вообще без него обошелся, и ни разу по этому поводу не страдал. А тут на тебе, да еще настолько яркий!

Еле разлепил веки и сквозь щелочку оглядел нестандартный сводчатый потолок серенькой казармы, узкие койки, крашеный деревянный пол, на который бодро вскакивали молодые ребята в сизых майках и кальсонах.

Да ну нафиг.

Отслужил, дембельнулся, повоевал добровольцем в Боснии, вернулся, женился, развелся, женился, двое детей — какой еще нахрен «ротаподъем»? Я натянул неожиданно тонкое одеяльце на голову, но сквозь него мне заорали прямо в ухо:

— Подъем! Сабуров, тебе отдельное приглашение???

Точно сон, я не Сабуров, я Мараш.

А-а-а, сука!

Меня сдернули на пол и я чувствительно грохнулся всеми мослами о доски. Ах ты ж падла...

Шибануло забытым запахом армейской ваксы — прямо перед носом торчали два начищенных ботинка, с трещинками на ранте, складочками кожи и краем подковки. Пока вздевал себя на ноги, обозрел и уходящие вверх темно-синие суконные брюки, странную белую гимнастерку поверх них и непривычного вида ремень. Венчала пейзаж торчащая над стоячим воротником злющая курносая рожа с круглыми щеками, прилизанным пробором и перекошенным в крике ртом.

Намерение уделать прервавшего мирный сон дедушки российской армии уступило недоумению: слишком уж подробная картинка, слишком четкие запахи, слишком все ярко. Я тупо разглядывал стоящего передо мной совсем молодого парня, необычный покрой его старорежимной, что ли, гимнастерки (на мой взгляд, примерно такие носили до Войны), тонкие усики... И тут он попытался меня ударить.

Меня, отслужившего!

Ну это уже вообще ни в какие ворота!

Я на автомате отшатнулся — кулак юнца пролетел мимо — и врезал в ответ.

Коротко, резко, с доворотом, добавив к силе и вес корпуса.

Салага сложился пополам и упал, в свою очередь грохнув тупым лбом в пол, а я победно оглядел казарму.

Но вместо ожидаемого сочувствия, напротив, двое или трое, преодолев ступор, закричали:

— Бунт! Бунт!

И на меня накинулось несколько человек сразу.

Драться в узком проходе между койками дело неспособное, и куча-мала выкатилась на «взлетку», где меня и скрутили, связав руки полотенцами, а потом, по приказу офицера в древней, вообще дореволюционного вида форме, уволокли и заперли за дверью с надписью «Карцеръ». Оставалось утешаться, что я успел неслабо вломить пять-шести «сослуживцам».

В карцере, выпростав руки, я оценил потери: пожалуй, легко отделался. Несмотря на пару крепких тумаков по ребрам, ничего не болело, ничего не сломано, разве что разбита губа и наверняка помята рожа. Проверил языком ссадину, поморщился — да уж, веселенький сон, даже привкус крови наличествует.

Оглядел камеру: железная койка, полочка-стол, параша и забранное решеткой окошко под самым потолком. В голове плыл туман, глаза слипались, вот я и завалился на койку с намерением доспать и проснуться дома, в своей постели.

Но нет, очнулся я там же, а судя по тени, прошло не меньше часа.

То есть это не сон и надо определить — я совсем рехнулся или просто чего-то не понимаю? Ладно, как учили: начнем со сбора информации. Подпрыгнув, вцепился в стальные прутья, подтянулся и принялся обозревать окрестности.

Панорама открылась небогатая: за пыльным плацем торчали совершенно южного вида беленые домишки — мазанки, что ли? — все крытые черепицей, за ними виднелись сады и поля, а на самом горизонте синели горы. Судя по солнцу, синели они примерно на юге.

На юге! И пейзаж совсем южный, Краснодарский край или Ставрополье. А «КарцерЪ» и форма — наверняка понты какого-нибудь из новомодных кадетских корпусов, «возрождающих славные традиции казачества»!

Теперь осталось понять, как меня сюда занесло. Потому как никаких связей ни с Кубанью, ни с Тереком у меня отродясь не было — ну, ездил пару раз в те края отдыхать, и все. А, стоп, как это не было? Здоровенный казачина с позывным «Терек», АГС-ник нашего взвода в Боснии, родом как раз из этих мест... Но я с ним давным-давно не виделся, знал только, что после возвращения он сильно поднялся на сельхозке, в нулевых чуть ли не агрохолдинг создал, вхож к министрам и все такое. Ну точно!!! Терек, когда улетали из Боснии, обещал нас собрать лет через двадцать пять, а при его склонности к дурацким шуткам (вспомнить только, как одного новичка чуть заикой не сделал!) он мог и не такое разыграть!

Вот же сукин сын!

От волнения я принялся грызть заусенцы, есть с детства такая повадка, но только не успокоился, а наоборот, охренел окончательно: между большим и указательным пальцами красовался шрамик!

Которого у меня никогда не было.

К тому же старый.

Оглядел организм и напрягся еще больше — при родных габаритах и полном ощущении себя в собственном теле нашлась куча мелких отличек. Где родинка лишняя, где пигментное пятнышко отсутствует... Оттянул резинку трусов — масть светлая! Не веря происходящему, дернул волос с головы, зашипел, поглядел — нихрена не черный! Дернул еще раз, справа — все равно блондин, а я отродясь жгучий брюнет, наследство дедушки-черногорца...

Мама дорогая, что же это? Никакой Терек такого не сможет! Может, меня какой-то дурью накачали, вот и мерещится?

***

Генерал-майор Попов, директор 1-го Русского Великого князя Константина Константиновича кадетского корпуса, был не то чтобы рассержен, но несколько выбит из колеи — драка в старшем классе! Прекрасно успевающий и дисциплинированный кадет Сабуров поднял руку на вице-фельдфебеля Левченко. Немыслимо!

— Николай Алексеевич, подробности выяснили?

Воспитатель полковник Чудинов коротко доложил:

— Во время побудки кадет Владимир Сабуров замешкался с подъемом, вице-фельдфебель Левченко подошел к нему сдернуть одеяло. По словам кадетов, сдернул настолько резко, что завернувшийся в одеяло Сабуров упал на пол...

Генерал поморщился и неслышно чертыхнулся в усы.

— ...дальше показания расходятся: одни утверждают, что Левченко ударил Сабурова, а тот ответил, другие — что первым ударил именно Сабуров.

— Выясните поточнее!

— Непременно, Александр Григорьевич, — четко склонил голову полковник.

— Что произошло потом?

— Групповая драка, в которой Сабурова скрутили и поместили в карцер.

— Черт знает что такое! — раздражение генерала все-таки прорвалось.

— Если позволено будет заметить...

— Господи, да что еще?

— Сабуров в драке сумел не только отправить в нокаут вице-фельдфебеля, но и крепко намять бока еще нескольким кадетам. При этом он никогда не показывал сколько-нибудь заметных успехов в боксе, штыковом и рукопашном бою. Я полагал, что из него получится скорее инженер или артиллерист, нежели пехотный офицер. Да к тому же кричал нечто непонятное и никого не узнавал.

— И что?

— Видите ли... — замялся воспитатель.

— Говорите!

— Доводилось слышать, что сумасшедшие могут проявлять недюжинную силу и ловкость, вот очень похоже.

— Только этого нам и не хватало!

Генерал тяжело поднялся из-за стола, сделал два шага до окна, за которым бушевала короткая и стремительная, как всегда в этих краях, весна. За неделю температура скакнула градусов на пять, буйно выстрелила зелень, радостно загомонили птицы. Попов постоял, покачался с каблука на носок и повернулся к терпеливо ожидавшему решения полковнику.

— Николай Алексеевич, доведите расследование до конца. Кадетам объявить, что у Сабурова временное помрачение рассудка, пусть его проверит доктор Заманов.

— Может...

— Никаких «может», полковник! Обстановка крайне тревожная. Мало нам было переворота неделю назад, так Симович еще и договор с Советами подписать собирается!

— Вы полагаете, это приведет к войне с Германией и ее союзниками?

— Неизбежно! И нам придется защищать интересы русской общины, а для этого нужно полное единство в корпусе.

Чудинов скептически свел брови:

— Разрешите идти?

— Идите, Николай Алексеевич, — слегка кивнул Попов. — И распорядитесь, чтобы с сего дня часовые стояли с заряженными винтовками, приказ по корпусу я уже подписал.

Полковник вздернул голову, четко развернулся и закрыл за собой дверь.

***

Похоже, про меня забыли, или оставили тут «до выяснения». Всех событий — примерно в полдень молчаливый курсант в сопровождении мрачного вьюноша с мосинской винтовкой выставил на «кормушку» двери жидковатую мамалыгу и молоко. Через полчаса та же пара с единственным словом «Посуду!» забрала миску и кружку обратно, на чем общение с внешним миром и закончилось. Понять, где я и что со мной, без информации со стороны невозможно, а взять ее неоткуда, разве что перечитывать нацарапанное в уголке «Адамовичъ козелъ!» и над койкой «Константиновцы, впередъ!» И делать в карцере особо нечего, разве что зарядку, но сколько можно подтягиваться на решетке?

Несколько развлек суточный развод, но любоваться им в висячем положении, уцепившись за прутья, тяжеловато. Да и что я там не видел? Равняйсь, смирно, господин директор корпуса, кадеты для вечернего развода построены и прочая рутина, вплоть до по местам службы шагом марш. Форма с закосом под царскую, российский триколор, винтовки... дворянское собрание, ети его.

Вот я и завалился обратно, тем более, что никто не запрещал и муть в голове не проходила. Спать не получалось — так, проваливался в полудрему, и потому тихое шуршание у двери в карцер поначалу принял за глюки. Но потом сообразил, что там действительно кто-то скребется. Встал и тихонько ступая босыми ногами, подкрался к выходу.

— Кто там? — более дурацкого вопроса мне в тот момент в голову не пришло.

— Володя! — горячо зашептали из-за двери. — Володя! Это я, Сергей! Караул сменился, Жемчужников заступил, позволил тебе передать...

Скрипнул засов, откинулось окошко в двери, за ним мелькнули встревоженные голубые глаза:

— Ты как?

— Нормально, — если честно, я не знал, как себя вести, что отвечать и кто этот доброхот.

— По корпусу объявили, что у тебя помрачение рассудка, это правда?

Рассудок-то у меня в порядке, но я тут же сообразил, что разубеждать в этом не стоит.

— Не помрачение, а скорее затмение. Накрыло утром, сейчас вроде в порядке.

Из-за двери глянули настороженно, но просунули газетный сверток:

— Вот, от мамы сегодня присылка была, держи, дымлена пилетина...

— Спасибо.

— Ой, идут, я побежал!

Кормушка захлопнулась, а я сел на койку, опустив руки со сверточком на колени. Дичь какая-то, я этого Сергея в первый раз вижу. Ладно, надо хоть посмотреть, что мне принесли...

Зашуршала малость пожухлая газетка, в нос ударил запах копченой курицы, но я не смотрел ни на грудку, ни на два куска хлеба, а на заголовок «Срби, хрвати и словенци» и текст под ним — «у овом тешком тренутку за наш народ одлучио сам да узмем у своjе руке Кральевску власт».

Отложив еду в сторону, я заторможенно развернул лист с пятнами жира на фотографии сидящего за столом молодого человека в военной форме, и под лозунгом «Живео Краль» нашел искомое — «Београд, петак, 28 март 1941».

Господа бога душу мать через семь гробов в центр мирового равновесия, это ж как меня угораздило?!? Я застыл на полувздохе — накатил вал понимания, кто я и где я, в чьем теле и в какой стране, мозг захлебнулся в потоке новых сведений, и меня накрыло затемнение рассудка, строго во исполнение приказа директора корпуса.

Очухался только ночью, в поту и незнамо где, но точно не в камере, потому как растущий месяц сиял сквозь большое окно без решеток. В его свете я разглядел и стоящую рядом мебель, крашенную белым — тумбочку, табуретку, еще две кровати, шкафчик... Если все белое, то это, наверное, больница. Втянул воздух носом — точно, пахнет карболкой и еще какой-то медицинской дрянью, как в детстве, когда я угодил в стационар.

В детстве... Сердце пропустило удар, я вспомнил маму и папу, а потом сына, дочку и двух своих бывших жен. Родителей уже нет, с женами в разводе, дети оперились и разлетелись, внуков пока нет. Похоже, обо мне скучать некому.

Последнее, что помню — закончил рабочий день в Федерации, трезвый, здоровый, при памяти, планировал еще на выходные в Можайск сгонять, потом провал, потом ослепительное сияние перед глазами. Больница? Тот самый свет в конце тоннеля? Электричка навстречу? Явление высших сил? Ни малейшего представления. Проснулся — нате, кушайте, не обляпайтесь, Югославия. Что дальше будет неизвестно, но надо как-то устраиваться.

И здесь я никакой не Владимир Мараш, следовательно, надо разбираться со своей новой ипостасью. Итак, Владимир Сергеевич Сабуров, 1924 года рождения, кадет выпускного класса 1-го Русского Великого князя Константина Константиновича корпуса, вероисповедания православного, холост, не был, не имею, не привлекался. Страна вокруг — Королевство Югославия, городок — Бела Црква, восемьдесят километров от Белграда и пять от границы с Румынией.

Отец — бывший штабс-капитан Добровольческой армии Сергей Владимирович Сабуров. Мать — Ольга Борисовна, в девичестве Рауш фон Траубенберг, дальняя родственница Врангеля, того самого «черного барона». Родители выбрались в двадцатом году из Крыма чуть ли не последним пароходом, но встретились и поженились уже в Сербии. Отец служил по железнодорожному ведомству, и до его смерти в 1930-м мать не работала, а после вынужденно устроилась преподавать языки — французский и немецкий. Шпрехаю я совсем хорошо, парляю не очень, зато свободно говорим српски. Добавить мой средненький английский — совсем хорошо, только нафига мне посредь Сербии в сорок первом английский и французский? Немецкий-то понятно зачем...

Брат — Сергей, младше меня на три года, кадет пятого класса, он-то мне передачку и принес. Мать по старым связям сумела пристроить нас в корпус, потому как тянуть одной троих детей (еще и сестренка есть, Ольга) очень непросто. Серегу предполагали на днях произвести в вице-унтер-офицеры, но как оно теперь сложится, неизвестно.

Перепало от меня Мишке Левченко, с коим мы враждовали с первого года обучения из-за его карьеризма. Все время лез вперед, не стесняясь порой распихивать остальных. Ну долез ты до фельдфебеля — и успокойся, дальше кадету расти некуда, жди выпуска, так нет! Ничего, я ему...

Стоп. Не о том думаю. Или это не мои мысли, а Сабурова?

Мне надо сообразить, что делать дальше — ведь завтра-послезавтра, за неделю-другую фашисты раскатают югославскую армию в блин, оккупируют и раздербанят страну на паях с итальянцами, болгарами и венграми! Что тут успеешь? Предупредить, что набранные из хорватов армии перекинутся к немцам и обрушат всю оборону? Да кто мне поверит... Удрать из корпуса и пробираться через Румынию или Грецию в Россию? Без денег, без знания языка? Ладно, предположим, но меня в СССР если не сразу расстреляют, так в Гулаг упекут — белоэмигрант, кадет, офицерское отродье. Даже если нет, то какие перспективы? А никаких, призыв и фронт. И никто мои прогнозы слушать не будет.

Оставаться здесь? Нет уж, увольте, валить надо отсюда, и как можно скорее. Я когда в Боснии по молодости вышивал, такого про здешнюю историю наслушался — мама не горюй! Хорваты — католики, сербы и черногорцы — православные, босняки — мусульмане, все говорят на одном языке и каждый народ обожает соседний так, что кюшать не может. И такая любовь без надзора сверху мгновенно скатывается в резню. Единственная сторона, мало-мальски симпатичная в конфликте — и то коммунисты, но даже они успеют отличиться, когда начнут стрелять русских, обвиняя их в поражении. И в ответ русские создадут Охранный корпус, который неумолимая логика событий приведет под гитлеровские знамена.

Вот, собственно, и весь небогатый выбор.

Ладно, что у меня в активе? Идеальное знание местных условий от Сабурова и восьмилетнее обучение в корпусе от него же. Четыре языка, два года службы в российской армии, два года войны добровольцем в Боснии. Почти тридцать лет работы спортивным функционером, сперва в Федерации стрелкового спорта, потом в Федерации практической стрельбы. То есть, я носитель весьма неочевидных местным методик и приемов, не считая знаний о том, как будут развиваться события. Уж чего-чего, но историю Второй Мировой войны мужчины моего возраста помнят прилично, по крайней мере основные вехи...

Что в пассиве? Я для всех чужой. Белых русских сербы невзлюбят, поскольку королевскую армию немцы отплющат за неделю, и вину за это повесят именно на русских офицеров, что приведет к попыткам резни. В ответ белоэмигранты чуть меньше, чем полностью вольются в «Русский охранный корпус», и что-то мне подсказывает, что кадетов заметут туда же. Сербские четники поначалу будут с партизанами против немцев, а потом с итальянцами и немцами против партизан, пока не начнут с нацистами в десны жахаться. Хорваты ан масс тоже подадутся за немцев, устроят себе государство и разведут в нем оголтелый фашизм с погромами и геноцидом.

В Румынии и без того собственный фюрер Антонеску, в Болгарии тоже несладко, остальные страны вокруг — Италия с Муссолини, Венгрия с Хорти да Третий Рейх с Гитлером, роскошный комплект. И куды крестьянину податься? Валить, валить куда подальше! Хватит, навоевался.

Сперва разузнать обстановку и добыть деньжат. Скорее всего, надо будет добраться до Белграда, к матери Сабурова. На дно залегать смысла нет — рано или поздно выловят. Выбираться через Хорватию-Австрию и прочих сателлитов Рейха дураков нет, значит остается только дорога морем. То есть, в любой порт на Адриатике, а оттуда... А действительно, куда? В Греции вот-вот война начнется, Франция под немцем, в Африке Роммель и Монтгомери друг друга по пескам гоняют... Не в Турцию же! Разве что в Испанию... Ага, к драгоценному каудильо Франко, разве что пересадку там сделать? Во, оттуда в Аргентину! Матросом наняться, европейцев в Аргентине привечают, там как раз должен быть этот, как его, с железнодорожным именем... а, Перрон! Работа там есть, с языками не пропаду, испанский как-нибудь выучу. Здесь же, чтобы от меня толк был, надо для начала убедить местных, что я ценный кадр. Но сейчас буча поднимется такая, что меня скорее пристрелят, чем выслушают.

Глава 2 - На Белград!

Сдернуть из лазарета можно без проблем — открыл окно и беги, только куда я в кальсонах убегу? Надо как минимум вернутся в строй и добыть свою форму. Блин, опять терпеть «ротаподъем», а делать нечего. Не скрываться же по огородам и не тырить шмотки с веревок после стирки — прибьют. Ладно, потерпим.

После завтрака меня отвел к доктору очередной молчаливый кадет из состава наряда по лазарету. Кабинетик у господина Заманова оказался скромный — стол, клеенчатая кушетка, резной шкафчик с лекарствами, начищенный стерилизатор да этажерочка, прикрытая выглаженной простынкой. Судя по тому, что простынку многочисленными глажками довели до цвета кофе с молоком, с финансами в корпусе не ахти — да и халат, что на докторе поверх костюма-тройки, тоже пережил не одну сотню стирок. А уж на фельдшере...

— Ну-с, как самочувствие, молодой человек? — продудел под нос вместо приветствия доктор Заманов.

— Добрый день, господин корпусной врач! — на рефлексах Сабурова ответил я. — Самочувствие хорошее, только два раза сознание терял.

— М-да? Любопытно, любопытно... Раздевайтесь, садитесь на кушетку и смотрите сюда.

Док вытащил из кармана неврологический молоточек и принялся водить им влево-вправо, приближать и отдалять его.

Затем последовали удары по коленкам и прочий набор: закройте глаза, достаньте до носа одним указательным пальцем, теперь другим, сдвиньте ноги, вытяните руки вперед, закройте глаза, до ветру часто ходили? а родители не сумашедчи ли? папаша пьюшшый ли? а кака пинтература?

— Лицо симметричное, — бубнил Заманов фельдшеру, царапавшему пером в толстом гроссбухе, — в позе Ромберга устойчив, зрачки одинаковые, нистагм... отсутствует, сухожильные рефлексы... в норме. Ну что же, ничего серьезного я не диагностирую, есть сильное торможение, но это пройдет.

Торможение, значит. Вот почему я был так спокоен, когда понял, куда попал. По хорошему бы завыть, забиться, захрипеть, а мне все пофиг, будто так и надо.

— Причина же ваших обмороков мне совершенно не-яс-на, м-да. Посему я оставлю вас в лазарете на пару деньков, а там посмотрим.

Я чуть не застонал — это же одуреть можно! Но Заманов заметил мою вытянувшуюся рожу и подсластил пилюлю:

— Визиты и чтение разрешаю, за сим пока все. Ступайте, кадет, отдыхайте.

Вечером, после чая, примчался Сергей, принес книги и сногсшибательные, с его точки зрения, новости — правительство генерала Симовича подписало договор с Советским Союзом! Брат глядел на меня широко распахнутыми глазами и все спрашивал, что теперь будет, придут ли красные?

— Война будет, — не стал я щадить младшего.

— С немцами? — потерянно выдохнул Сергей.

— С немцами, итальянцами, болгарами и венграми. В общем, со всеми, кто с Югославией граничит.

Подумал наладить брата добыть мне одежду, но поглядел в его чистые глаза и понял, что нет, не выгорит, не поймет кадет Сабуров 2-й таких запросов кадета Сабурова 1-го. Сергей убежал, время шло к отбою, а я чертыхался: одежды нет, денег нет, что дальше — неясно. На карту хотя бы посмотреть, где там Бела Црква, а то проснешься, а кругом война и немцы.

Попробовал читать, но при слабом свете ни Чехов, ни Лермонтов в голову не лезли, так что сразу после обхода фельдшера я накрылся с головой и залег спать впрок, бог весть когда в следующий раз высплюсь.

И оказался более, чем прав — на рассвете меня разбудил странный гул, сперва нараставший, а потом постепенно удалявшийся на север. Несколько минут я лежал, уставившись в потолок, а потом меня словно подбросило — это же самолеты!

Накинув халат, я встал и открыл дверь из палаты, просто прикинуть, в какую сторону бежать, если вдруг начнут бомбить и Белу Цркву. В коридоре я столкнулся взглядом с глазами по пять копеек — дневальным стоял кадет еще моложе Сергея, класс четвертый, наверное. Их так и прозывали — младенцы.

— Господин Сабуров, — обратился он ко мне, изо всех сил пряча испуг, — это пушки?

— У тебя карта есть? — ответил я вопросом на вопрос.

Младший замер, потом подумал и отрицательно покрутил головой.

— Ладно, — чуть не чертыхнулся я, — что там на севере?

— Вршац!

— Растояние?

— Двадцать пять километров! — тут же отрапортовал кадет.

— Большой город?

— Не очень, станция зато большая...

— А, значит, полетели ее бомбить, — заключил я, припомнив, что Владимиру Сабурову неделю назад доводили информацию о строительстве немцами полевого аэродрома в Румынии, совсем рядом от границы. — Война, младенец, будь она неладна.

Вот немцам новая взлетная полоса и пригодилась: сквозь тихую и холодную ночь до нас донеслись глухие звуки разрывов. Услышали их не только мы с дневальным, вскоре по всему корпусу началось шевеление. В сером сумраке через двор, застегиваясь на ходу, пробежал воспитатель Чудинов, будто не зная, что в военное время вид бегущего полковника вызывает панику.

Сыграли побудку — по моим ощущениям, примерно минут на пятнадцать раньше распорядка. Недоспавшие кадеты громыхали ботинками по полам взлеток и умывален, под водительством вице-унтер-офицеров и вице-фельдфебелей строились во дворе. Потом их распустили на завтрак, а через полтора часа снова собрали на плацу, видного как на ладони из окна лазарета.

— Господа! — откашлявшись, начал генерал Попов. — Страшную весть принес я в наш дом, господа! Война!

Строй темно-синих шинелек заволновался и зашептался, но воспитатели быстро водворили порядок.

— Нам сообщили из Белграда, что итальянские и германские войска начали обстрелы и бомбардировки югославской территории! Наш долг — соблюдать спокойствие и выполнять указания властей Королевства. В связи с чем увольнения в корпусе отменяются до особого распоряжения. Для несения службы будет привлекаться усиленный наряд, особенно в части охраны корпуса. Господа воспитатели, разведите кадетов по занятиям.

— Корпус, равняйсь! Смирно! — вылез вперед дежурный офицер. — Напра-во! Шагом... марш!

Бумкнул барабан оркестрика, взвыли трубы и сотни две обескураженных мальчишек в возрасте от девяти до восемнадцати лет потопали в классы.

***

Директор корпуса отложил рапорт полковника Чудинова и вопросительно уставился на врача. Доктор Заманов чуть подвинулся на стуле и коротко доложил:

— Физически кадет Сабуров полностью здоров, наблюдается некоторое торможение и дезориентация. Природу обмороков я пока объяснить не могу, требуется глубокое обследование, м-да...

— Боюсь, у нас нет на это ни времени, ни возможностей, — вклинился в паузу генерал.

— Именно так, Александр Григорьевич, именно так. К тому же, я не могу исключить появление рецидивов, м-да. Полагаю, что с точки зрения интересов корпуса необходимо кадета Сабурова отчислить.

Полковник Чудинов прикусил ус.

— Николай Алексеевич? — перевел на него взгляд Попов.

— Жаль терять способного кадета, — досадливо ответил воспитатель, — но, боюсь, иного выхода в сложившихся обстоятельствах у нас нет.

Генерал раскрыл лежащую на столе кожаную папку, вынул отпечатанный на машинке приказ и передал его для ознакомления полковнику и доктору. Как только лист вернулся на стол, генерал макнул перо в чернильницу и поставил на листе подпись, следом расписались и воспитатель с доктором.

— Пригласите Сабурова, — распорядился генерал, прокатывая бронзовый пресс-бювар по свежим чернилам.

Через несколько минут в дверь постучал дневальный и после разрешения впустил в кабинет молодого парня в больничном халате — среднего роста, хорошо сложенного, светловолосого и сероглазого, с немного выдающимся вперед подбородком и небольшой горбинкой на носу. Чудинов подавил вздох и уставился в угол.

— Ознакомьтесь, — передал вошедшему приказ директор корпуса.

Сабуров принял лист, прочитал, криво усмехнулся и протянул его обратно, даже не потрудившись встать ровно.

— Доктор Заманов не исключает повторных помрачений в будущем, — раздраженный неподобающим кадету поведением начал Попов. — Посему на основании врачебного решения, с сего дня вы из корпуса отчислены. Родительницу вашу мы уведомим в ближайшее время. Извольте сдать форму и выданное вам корпусное имущество.

И тут Сабуров удивил:

— Вот спасибо-то! Форму я сдам, а дальше что, ваш-дит-ство, в подштанниках в Белград добираться?

— Как вы смеете так говорить со старшим по званию! — взвился генерал.

А полковник Чудинов, замерев от изумления, наблюдал, как Владимир, вместо того, чтобы принять, как положено, строевую стойку, шагнул к столу.

— Согласно вашему же приказу, — тут Сабуров потыкал пальцем в лежащий на столе документ, — я отчислен и, следовательно, стал гражданским лицом. Потому вы мне более не старший по званию, а посторонний человек.

Корпусное начальство, все трое, даром что рты не открыло.

— С другой стороны, вы мне ничего не должны. Но мне очень любопытно, хватит ли у вас совести выставить меня за дверь в исподнем.

— Гм, — отмер Чудинов, — Александр Григорьевич, позвольте, я подберу кадету Сабурову штатскую одежду?

— Господину Сабурову, — неприязненно поправил его Попов. — Да, буду весьма признателен.

Генерал замолчал, переложил ручку, перелистнул страницу календаря, передвинул папку, но все-таки добавил:

— Сегодня мы отправляем часть имущества в Белград. Господин Сабуров может отправиться с обозом. Николай Алексеевич, проследите. Честь имею.

Бывший кадет несколько даже ернически поклонился, и вышел без четкого поворота кругом и строевого шага.

***

С Чудиновым я простился с грустью — воспитатель всегда привечал толкового кадета и сейчас не скрывал разочарования таким поворотом судьбы. Впрочем, на словах он обошелся только приличествующими формулами вежливости, но зато постарался устроить мой отъезд в Белград с наибольшими удобствами.

Он собрал мне по знакомым подходящую одежду — брюки, рубашку, пиджак, даже галстук. В Белград отправляли три телеги, груженые увязанными тюками с вещевого склада корпуса и, похоже, именно из них Чудинов и добыл мне крепкие ботинки и старую шинельку. Отвоевавший Мировую и Гражданскую полковник твердо знал, что на войне надо беречь людей, а не барахло. Да и чисто формально, имущество, как и предписано, ехало в Белград — только не в качестве груза, а на мне. Чудинов же назначил меня «помощником возчика» и перекрестил на дорогу. Я от души поблагодарил его и ей-богу, обнял бы, но это слишком вызывающе.

Обнял же я Сергея и велел на рожон не лезть, а коли начнется заваруха — лучше добраться до матери. Малой все-таки не удержался и смахнул рукавом предательскую влагу с глаз.

В Дубовац мы дотрюхали к вечеру, а утром, после ночевки, под сообщения о всеобщей мобилизации, собрались дальше.

— Завтра заночуем в Баваниште, — определил маршрут старший над небольшим караваном, — а там и до Белграда.

— По мосту? — подал я голос.

— По мосту, по мосту.

— Не стоит, дядя Йован.

Возчик фыркнул прямо как лошадь.

— Ишь ты, умный какой... Что же нам прикажешь, на ковинском пароме болтаться?

— На ковинском или каком другом, неважно.

— С чего это вдруг? — влез в разговор второй серб.

— С того, дяденьки, что немец паром, может, и пропустит, а вот мост в Белграде бомбить будет обязательно.

Мужики переглянулись и общеславянским жестом зачесали в затылках, сдвинув на лоб барашковые шубары.

— Ну, — порешил Йован, — нам дорога всяко через Ковин, тамо увидим.

Пока ехали, зарядил мокрый дождь со снегом, но дважды в просветах над нами проходили эскадрильи немецких бомбардировщиков. При их виде идея не ехать через мост в Белграде овладела массами и стала материальной силой. Йован, несмотря на изрядную и растущую толпу, ожидавшую переправы, размахивал бумагами корпуса и орал, что везет «военный груз». Сербский полицейский влез в пару тюков, нашел там шинели и форму и пропустил нас на паром.

Дунай у Ковина широченный, с километр, наверное. Пока отходили от берега, дождь припустил снова и все, кто сумел забраться на тарахтящую движком баржу, жались друг к другу, укрывались под телегами и пытались спасти хоть крохи тепла от гулявшего над рекой ветра. Меня пробирало уже с утра, заложило нос, а на середине реки вообще начался кашель — еще не хватало простыть и заболеть.

Я как мог укутался в шинель и вжался в тюки, разглядывая пассажиров.

Вот трое полицейских, охраняющих паром. Вот возчики вроде наших, вот лощеный шофер у автомобиля большой шишки или богача. Вот семья с тремя дочками тревожно поглядывает на небо. Вот крестьяне с мешками...

Еще не беженцы, но война уже довлеет над ними — новости и слухи пересказывают совсем не мирные... В Далмации наступают итальянцы, хорваты не желают воевать, немцы вовсю бомбят Белград и вроде бы разнесли в щепки королевский дворец...

Мокрый снег понемногу прекратился, ветер затих и между туч даже показалось солнце, люди заулыбались. Я же зашелся кашлем и мрачно думал, что радоваться еще рано — чем лучше погода, тем выше шанс налета.

До южного берега оставалось всего метров сто, а то и меньше, когда из разрывов облаков на западе вынырнули самолеты с характерными лапами шасси и не менее характерным переломом крыла. Ну вот, накаркал... Оставалось надеяться, что «юнкерсы» отбомбились по Белграду, возвращаются пустыми и мы им неинтересны

Однако, хрен.

Головная «штука» завалилась на крыло и с полуразворота, завывая сиреной, нацелилась на паром, ее маневр повторила вся эскадрилья.

В голове как компьютер включился — до берега нам шкандыбать минуты три, лаптежники до нас доберутся минуты за две...

— Эй, готовьтесь прыгать в воду! — крикнул я, скинул шинельку, и полез поближе к леерам парома, борясь с приступом кашля.

На меня смотрели с недоумением — но только до того момента, как рядом рухнула первая бомба.

Столб воды взметнулся ввысь и обдал палубу.

Закричали женщины, кто-то заорал паромщику «Ходу! Ходу!», задергались и заржали лошади.

Второй взрыв бухнул вдалеке, накрыв нас лишь мелкими брызгами, а вот третья бомба легла почти под кормой, крепко встряхнув нашу лоханку.

От четвертой заложило уши, сорвало ограждениея и бившаяся в постромках лошадь свалилась за борт, утянув за собой и телегу, и вцепившегося в поклажу возчика.

Пятая бомба попала.

Грохнуло так, что панические крики я услышал даже сквозь вату в ушах — вверх и в стороны летели куски борта, кровавые ошметки, вещи и мусор. Несколько человек выбросило в воду, баржа быстро кренилась и повозки одна за другой съезжали в воду.

— Златка! Зорка! — страшно заголосила женщина, мертвой хваткой державшая третью девочку.

Я оглянулся на вопль — отца девчонок не видно, их самих тоже. Кинул взгляд на воду — увидел две детские головки с раскрытыми в крике ртами и уже ни о чем не думая, сбросил пиджак и сиганул за борт.

Мать моя женщина!!!

Вода холоднющая, шпарит не хуже кипятка!

В три гребка я достал первую девочку, по инерции дотащил ее ко второй...

И понял, что попал — плавать в стылой воде, в одежде, в ботинках, когда обе руки заняты детьми, почти невозможно! Но есть бог на небе — несколько разрывов подняли волну и она толкнула нас к берегу, до которого оставалось от силы метров тридцать.

Только бы дотянуть, только бы дотянуть! Я молотил ногами, пихал девчонок и даже не заметил, когда прекратился налет.

Ну, еще немного... И хоть бы помог кто!

Волна захлестнула раскрытый рот, я заперхал, пытаясь выплюнуть ее и чуть не ушел под воду с головой.

Давай, давай! Из последних сил я боролся с течением, так и норовившем унести нас в сторону, но силы понемногу оставляли меня. Как некстати будет утонуть...

Я снова хлебнул воды, вынырнул, судорожно разевая рот, почти паникуя и... и нащупал ногами дно.

Дальше я вытащил девчонок не мелководье, навстречу по колено в воде добежали люди, приняли обеих, а я дополз до берега на карачках и упал ничком, выплевывая воду.

Нахрен такие приключения, валить надо отсюда, и побыстрее...

Понемногу начал пробирать холод, а моя шинелька сейчас плывет в Черное море или вообще лежит на дне. Я с грехом пополам поднял себя на ноги, стащил и выжал рубашку и взялся было за штаны, но меня снова сотряс приступ кашля.

Черт, холодно-то как!

Я огляделся в поисках чего-нибудь накинуть — кругом кипела суматошная деятельность, ей пытались руководить двое полицейских, откуда-то появился десяток солдат и санитарная машина. Лощеный шофер, потерявший кепку, стоял со стеклянными глазами у кромки воды, мычал и нелепо тыкал руками туда, где над водой торчал угол крыши почти целиком ушедшего под воду автомобиля. Между полузатопленным паромом и берегом уже сновали семь или восемь лодок.

Ага, пытаются вывезти уцелевшее.

— Вот он! — раздался женский крик.

Ко мне бежала тетка, умудряясь держать за руки сразу трех девочек, две из которых были по макушку закутаны в одеяла или попоны. За ней бежали Йован, полицейский, два солдата, возчики и санитар.

Меня тормошили, тетка визгливо рассказывала, как я спас ее Златку и Зорку, мужики хлопали меня по спина, кто-то влил в горло ракии, отчего я чуть было не помер сразу, до того крепка! Санитар понемногу перехватил управление, растер меня той же ракией, по его приказу натащили тряпок...

Минут через пятнадцать я согрелся и даже обрел овчинный кожух, презентованный мне Йованом. Откуда уж он его достал, я и не спрашивал — вон сколько бесхозного барахла образовалось, поди, человек тридцать бомбежку не пережило...

Йован присел рядом, достал свою баклажку, гулко глотнул и передал мне.

— И как дальше-то будет?

— Продадут генералы, — резко ответил я, хлебнув ракии. — Займет страну немец.

— А делать-то что? — оторопел возчик.

К нашему разговору прислушивались и сидевшие рядом. Я огляделся — полицейские и занимались грузом с парома и малость повысил голос:

— Не боятся! Оружие добывать и прятать, в плен не сдаваться, а расходиться по домам.

Что еще я мог посоветовать сербам? Не бежать же со мной в Аргентину.

Глава 3 - В Белграде все спокойно

После ракии сон пришел почти мгновенно, но лучше бы и не приходил — навалился кошмар, будто я потерял ключи от моей холостяцкой квартиры в Москве. Причем в подробностях, был у меня похожий эпизод — пришлось вызванивать уборщицу, ехать к ней через весь город и забирать ключи. Только во сне уборщицы не оказалось, зато я незнамо как очутился в квартире и перевернул ее вверх дном, но вместо ключей нашел паспорт и пистолет.

Проснулся, оглядел безумными глазами комнату смедеревской механы — постоялого двора, выдохнул... Кругом сопели возчики и прочий люд, завернувшись в овчинные кожуха или пропотевшие куртки-антерии. Кожаные опанаки и нестиранные шерстяные носки воздуха тоже не озонировали.

Осторожно выбрался на предрассветный двор, соображая, с чего бы такие сны. Ну, с квартирой понятно — домой хочу. Потерянные ключи — обратного ходу нет. Пистолет — кругом война, нужно оружие, подсознание шепчет. Паспорт... И тут я прям вздрогнул: а насчет паспорта оно ведь практически орет — документов же у меня нет, утопли с пиджаком...

Мать вашу, хреново-то как!

Парень призывного возраста, да еще в собранной с миру по нитке явно не городской одежде, да без бумаг — ну явный же уклонист, при объявленной всеобщей мобилизации любой патруль без вопросов загребет меня в рекруты.

Я плеснул в лицо холодной воды из рукомойника и постарался успокоиться. Все равно другого варианта, кроме как пробираться к матери Сабурова в Белград, нету. А вот Йован сопроводиловку из корпуса сохранил и даже две телеги имущества собрал, хоть и намокшего. Мало того, он еще с полицейских стряс справку, что остальное утонуло при бомбежке, форс-мажор и все такое. Правда, судя по разбухшей котомке Йована, часть барахлишка утонула вовсе не в Дунае. На это я ему и намекнул, когда возчик проснулся, а дальше мы договорились — я закрываю глаза, а он довозит меня до места.

Дорога на Белград с каждым часом все больше походила на фильмы о 41-м годе: чем ближе к столице королевства, тем плотнее поток беженцев навстречу. И не только важные господа на личных авто, набитых ухваченными впопыхах ценностями, но и люди попроще, кто мог себе позволить выбраться из-под бомбежек. Ехали на чем нашлось: на телегах, ландо и велосипедах, шли рядом, держась за повозки, в запыленных пальто и куртках, стискивая в руках чемоданы, мешки и узелки.

Поток в город, как ни странно, тоже имелся, но по большей части военный — грузовики или возы, зеленые мешки или ящики, солдаты строем или мотоциклы посыльных, даже один броневичок нас обогнал.

Небо время от времени вздрагивало от гула, а далеко-далеко, у самого горизонта я пару раз углядел немецкие эскадрильи, идущие на Белград.

— Ништа, ово не Дунай, на суше не потопнем! — подбадривал себя возчик.

— Ты, дядька Йован, коли немец налетит, бросай вожжи, беги подальше от дороги и падай в какую яму или канаву.

— Телегу, значит, бросить? Ты как, сам такую дурь придумал или подсказал кто?

— Подсказал. Так нас в корпусе полковник Чудинов учил, при налете на колонну рассредотачиваться и укрываться, — легализовал я свои знания.

— Господине пуковниче? — хмыкнул Йован и задумался, тревожно обозревая в небо.

Наука эта пригодилась за день дважды и, как оказалась, пошла впрок, хоть и не сразу. От первого, одиночного бомбера возчик удалялся степенно, поглядывая на повозку и лишь посмеиваясь над той скоростью, с которой я рванул подальше. Зато когда рядом с дорогой взорвалась первая бомба, Йован помчался, как ужаленный. Потому часа через полтора при виде следующей тройки немцев возчик, не дожидаясь моего тычка, сиганул на обочину и рванул широкими скачками к ближайшей ямке, неслабо меня обогнав.

Пока я добежал, он устроился поудобнее и даже с видом старого, опытного воина принялся перевязывать кожаные оборы, державшие на ноге опанаки. Но тут на дороге загрохотали разрывы — бомберы вывалили свой груз ровнехонько по оси, накрыв кучу повозок, людей и машин. Страшно закричала раненая лошадь, заплакали женщины и тонко, на одной ноте завизжал мальчик лет пяти, которому оторвало ногу.

Когда утих последний раскат, Йован высунул голову и совсем было собрался бежать к повозке, но я услышал свистящий гул, переходящий в рокот. Повернул голову, и меня аж передернуло: на нас заходила пара мессеров.

— Лежи! — придавил я дядьку к земле.

Эти сволочи прошлись по шоссе пулеметными очередями и даже сделали второй заход, на котором оборвался детский визг. Я сплюнул горькую слюну, оглядел небо и поднялся, преодолевая страх и дрожь в коленках. Самолеты накрыли дорогу бомбами метров на двести вправо и влево, на обочинах лежали убитые, валялись обломки и разметанные взрывами вещи. К превращенному немцами в кровавую кашу шоссе понемногу возвращались люди — отупев от ужаса, завывая от горя, шатаясь от ран...

Стукнул выстрел, перестала кричать лошадь.

Ветерок потихоньку сносил тошнотные запахи развороченных кишок вперемешку с горелой взрывчаткой. Запах смерти, так знакомый мне по войне в Боснии, понемногу уступал дыму балканского табака — Йован и другие возчики первым делом закурили свернутые тут же козьи ножки. Мы понемногу справились с трясучкой в руках-ногах и побрели вдоль шоссе, вытаскивая еще живых и собирая сперва свое, а потом и чужое.

У нашей телеги оторвало заднюю половину, но лошадь чудом уцелела, а вот от второй телеги осталась только груда обломков. Матерясь и чертыхаясь, мы выбрали повозку из оставшихся бесхозных. И едва успели перекидать в нее груз да перепрячь лошадь, как из Белграда показались сияющий черным лаком «Опель» и четыре или пять грузовиков с солдатами следом. Глянул, куда бежать, но всмотрелся и от сердца отлегло — свои, югославы! Не добрались еще сюда немцы.

Везли, судя по тому, как он решительно выскочил и заорал, большого начальника — в аксельбантах, погонах с вензелями и даром что не при церемониальной шпаге. Но некоторый толк из этого вышел — войники довольно шустро освободили проезд, попросту скинув все с дороги, не слушая криков и причитаний уцелевших. Начальник и два грузовика умчались вперед, оставшиеся солдаты частью помогали раненым, частью разобрали лопаты и копали братскую могилу.

Йован по крестьянски рационально закидывал в телегу ничейное:

— Не пропадать же добру.

Поборов остатки воспитания, я решил, что он прав — вот есть имущество без хозяев, вот есть люди без имущества. Вместе со мной вдоль обочины шли пережившие налет и радовались, если удавалось найти свое. Чужое же я по большей части навязывал тем, кто остался без всего — погодка не ахти, а сколько им добираться до теплого жилья, неведомо. Но внезапно нас прервали громкие крики:

— А-а-а, гмизовац, крадливца!

— Сам разбойник! Врати ми!

У прошитого двумя очередями автомобиля, сброшенного в кювет, прямо над вываленными из багажника чемоданами, закипела драка: четыре мужика хватали друг друга за грудки и махали кулаками.

— Йован, за мной! — решительно скомандовал я, ни секунды не сомневаясь, что имею на это право.

— А ну, разойдись! — дернул я первого же драчуна.

Он обернул ко мне оскаленную рожу, замахнулся, но тут же получил от противников кулаком по затылку и осел на землю. Второму, колготившемуся ко мне спиной, я от души засветил по печени, третьего успокоил Йован, как ни странно, выполнивший приказ. Четвертый, худой и усатый, оставшись в одиночестве против нас двоих, примирительно выставил вперед ладони.

— Вы что, совсем охренели? — вызверился я. — Немец идет, его бить надо, а не своих! Мародеры хреновы! В машине есть кто?

— Не, — буркнул четвертый, — войницы раненых одвели.

Черт, а я и не заметил, что солдатики закончили свое дело и уехали. Ладно, буду за старшего.

— Что не поделили?

— Так вот, — драчуны одновременно указали на чемоданы.

— Их четыре, вас четыре, что тут делить?

— Кому што...

— Тьфу, придурки, — плюнул я. — Делаем так: Йован показывает на чемодан, я стою к нему спиной и показываю, кому достанется.

Мужики поворчали, но согласились. За две минуты мы разыграли четыре чемодана и уже собрались вернутся к своим делам, как усач окликнул меня:

— Эй, момче, а это кому?

У него под ногами валялась дамская сумочка.

Твою мать, еще этого не хватало... Но тут Йован решительно выхватил ридикюль и сунул его мне в руки:

— Ово за судие!

Мужики переглянулись, крепко держа чемоданы, и один за другим кивнули.

— Узми, миротворац, — оскалился четвертый, остальные заржали.

Мы вернулись к повозке, взгромоздились на нее, и Йован тронул в сторону Белграда, до которого оставалось каких-нибудь десять-пятнадцать километров. Небо снова затянуло тучами, зарядил противный дождь, хорошо хоть без снега, я накинул поверх кожуха драный мешок из плотной парусины и открыл сумочку.

И тут же закрыл.

Акваланг, оружие и документы. То есть маленький дамский браунинг с перламутровыми щечками, путна исправа на имя Верицы Проданович и... тоненькая пачка денег. Все честь по чести — тетенька с мечом на фоне дунайского города, «Народна банка кральевина Югославийе», сто динаров. Насчитал сорок семь купюр, прикинул — примерно сто долларов. Негусто, но на безрыбье... Вынул магазин, проверил, сунул пистолетик в штаны, паспорт и банкноты за пазуху, сумочку выкинул. Как только Йован довез меня до места, отдал ему половину денег, чтоб не завидовал.

Ольга Борисовна Сабурова снимала квартирку в Професорской колонии — очень тихом и приличном райончике Белграда. Тут почти не ходили патрули или полицейские в шапках-шайкачах, нет следов бомбардировок, но ставни у многих домов все равно закрыли, а на улицах не видно детей и прохожих. Почти все домики в один или два этажа, почти во всех сдавали половину — таким манером преподаватели университета получали деньги на выплату строительного кредита. Зато у каждого зеленели первой листвой садики.

Забрав мешок с телеги, я заставил Йована еще раз повторить этот адрес на случай, если потребуется меня найти, и поднялся на боковое крыльцо. Звонил долго, потом стучал — из квартиры пахло жареным, но открывать явно не торопились. Наконец дверь скрипнула и сквозь щелку на меня уставился недобрый мужской глаз:

— Чего надо? Здесь работы нет!

— Повежливей, уважаемый. Мне нужна Ольга Борисовна Сабурова.

— А ты кто такой?

Ну на ты, так на ты.

— Я ее сын, а ты кто такой?

С господином Зедичем мы друг другу не понравились с первого взгляда и потому все время до прихода Сабуровой с занятий провели в разных углах — я перебирал притащенное, Зедич делал вид, что страшно занят бумагами.

Муттер вошла настороженная, не иначе Зедич успел ей нашептать, но увидела меня и кинулась навстречу:

— Володя!

Тело само метнулось ей навстречу, хотя разум четко понимал, что эта некогда очень красивая женщина, к сорока годам располневшая и постаревшая, мне совсем чужая.

После ахов, охов и слез согрели воды, я с наслаждением вымылся, затем откопал маленький атлас и прикинул дорогу к морю — чем дальше, тем меньше мне хотелось оставаться в Югославии. Белград-Загреб-Сплит или Белград-Сараево-Сплит? Первый путь комфортнее, второй безопаснее, на нем итальянцы вместо усташей и немцев. Значит, второй. С тем и заснул.

До завтрака и за ним разговор шел ни шатко ни валко, пару раз Сабурова поджимала губы, но не выкладывать же планы при непрерывно жующем Зедиче, шнырявшем туда-сюда в подтяжках?

Наконец, Зедич водрузил на голову шляпу, застегнул пальто, холодно поклонился и оставил нас наедине.

— Это кто? — задал я неприятный вопрос.

— Квар... — начала было Сабурова, но смешалась, отвернулась, схватилась за платочек...

Потом, собравшись с силами, ответила:

— Володя, ты уже взрослый, ты понимаешь, как одинокой женщине тяжело...

— Понятно. Ольга где?

— В пансионате, учится. Драган, то есть господин Зедич, устроил.

— Немедленно забери ее оттуда.

— Зачем? — даже отшатнулась муттер.

— Затем, что самое позднее через неделю Белград оккупируют немцы и я не поручусь за безопасность женского пансиона.

Она вздрогнула:

— Немцы цивилизованная нация!

— Да-да, я видел, как они цивилизованно разбомбили и расстреляли колонну беженцев. И вот еще что. У тебя сохранились документы на девичью фамилию? Отлично, тогда срочно перепиши себя, Сергея и Ольгу.

— Идти в полицию сегодня и просить поменять фамилию на немецкую? — горько усмехнулась Ольга Борисовна. — Ну-ну, ничего умнее придумать не мог?

Черт, точно. Самое, блин, подходящее время. Что же делать, что же делать...

— А нет ли знакомых из числа сотрудников немецкого посольства?

— Они интернированы со вчерашнего дня.

— К ним можно попасть? С передачей или еще как?

— Господи, да что тебе дались новые документы? — всплеснула она руками.

— Не только мне, фольксдойчам будет гораздо легче выжить.

— Ты такой... расчетливый, — прищурилась муттер, — и взрослый...

— На войне взрослеют быстро. Да, можешь купить мне городскую одежду? Немного денег у меня есть...

— Я спрошу по соседям.

За час я прикинул, что взять с собой в дорогу и что нужно добыть — например, не помешают хороший нож, зажигалка, ботинки, рюкзак. Пощелкал пистолетиком, убрал подальше православный крестик, шифроваться буду под немца. Рауш фон Траубенберг, ага. Глядишь, и выгорит с немецкими документами, а пока я собрал старые бумаги Владимира Сабурова, а то беспачпортным как-то совсем неуютно. Кстати, надо хоть посмотреть как настоящий паспорт выглядит...

Из книжечки с фото Верицы Проданович выпал сложенный листочек папиросной бумаги с карандашными строчками «В случае, если со мной что-либо случится, заклинаю сообщить моей сестре, Милице, по адресу Белград, Карабурма, собственный дом Продановичей. Молюсь за ваше здоровье».

Карабурма? Это вроде совсем рядом, километра три, а неведомой Верице я обязан как минимум пистолетиком и деньгами. Тащиться туда, конечно, в лом, но не исполнить такую просьбу совсем не по-человечески. Ладно, добреду, только с бумагами разберусь.

Соседи отдали вещи почти бесплатно, Сабурова совсем было собралась обрядить меня в костюм с рубашкой и галстуком, но я предпочел более мальчиковые бриджи, гольфы и курточку — меньше шансов, что заметут по мобилизации. «Взрослую» одежду оставил подгонять, подшивать и гладить, а сам выбрался в город, поводить жалом насчет документов. Не наобум, нет — муттер подсказала пару человек со связями, вопрос только, захотят ли они помочь.

Это я большой молодец, что переоделся, тут в отличие от сельской Сербии носили вполне европейские платья, костюмы, шляпы, пальто, так что в кожухе, шубаре и обмотках выделялся бы как белый хрен в конопляном поле. А так — идет юноша, никому не интересно.

Город находился в стадии отрицания, все делали вид, что жизнь продолжается без изменений, хотя в центре бросались в глаза разрушенные бомбардировками здания — как выбитые передние зубы. И народец уже дерганый, суетливый. Разве что в соборе Святого Марка, чисто византийском по виду, шла размеренная служба. Меня прямо как невидимой рукой потянуло поставить свечку. А кому и за что? Решил, что за душу Владимира Сабурова, чье тело я занял. Даже помолился за упокой, так-то я не религиозен, но здесь война, на ней атеистов нет, это я еще со времен Республики Српской твердо знаю.

Полтора дня мотался безрезультатно — кого не месте не оказалось, кто отговорился под благовидными предлогами, так что фигу мне, а не документы. Зато прошвырнулся по рынку, прикинул цены, добыл нож и рюкзак. В кафане напоролся на Зедича, он там трудился за кофе с ракией и чуть не поперхнулся, когда меня увидел. Ну я на него и насел — если он тут торчит, должен всех знать. Вытряс из него пару местных дельцов. У одного из них и купил сомнительную ксиву, хотя продавец божился, что это настоящее удостоверение банатского шваба, есть тут такое немецкоязычное меньшинство. Отдал аж пятьсот динаров, зато выцыганил себе зажигалку.

Ну что же, придется пробираться к морю с тем, что есть, надо только в Карабурму наведаться. Дорога туда шла мимо Профессорской колонии, так что я заскочил ополоснуться, переодеться во взрослое и взять паспорт Верицы.

Дом Продановичей впечатлил — целая вилла посреди большого участка, засаженного деревьями и кустами, даже с солидным цветником перед фасадом. Но как и город, тоже в раздрае — почти все окна закрыты ставнями, дорожки не метены, никакого шевеления, разве что легкий дымок над одной трубой.

В глазок меня разглядывали долго, даже пришлось отступить назад и поигрывать паспортом, чтобы убедить в своих добрых намерениях, но потом замок щелкнул и передо мной явилась...

Вроде ничего особенного — старше Сабурова лет на десять-пятнадцать, ну фигурка, ну юбка прямая чуть ниже колена, ну жакетик тугой на груди, ну кудряшки по здешней моде завиты... Но секси, даже очень, взгляд кошачий, и так с ленцой спросила, с чем пришел.

А у самой глаз блестит и ощущение такое, будто в меня сейчас когтями вопьются. Я аж закашлялся, покраснел, начал бубнить про Верицу и опомнился только на креслице внутри.

— Вас как зовут, молодой человек? — и голос у Милицы низкий, с хрипотцой.

От ее голоса у меня резонанс по всему телу, аж волосы в носу дыбом встали, не говоря уж про все, что ниже. Сексапил номер восемь, есть такие женщины — или это у меня от корпусного воздержания такая реакция? Но когда по Белграду ходил, на женщин так не реагировал.

— Вл... Вальдемар Рауш.

— Так что опять у Верицы стряслось?

— Бомбежка на шоссе, их забрали военные, — соврал я.

Может, и забрали, тел я не видел. А сам на кресле заерзал, стараясь сесть так, чтобы не было видно, что у меня в штанах делается.

— Вот же послал Господь дуру в сестры... — цокнула языком хозяйка. — Говорила ей, сиди дома, все будет хорошо. Так нет, сорвалась со своим полковником...

Я дипломатично пожал плечами и хотел побыстрее откланяться, но она придержала мою руку:

— Куда вы так скоро? Давайте я вас хотя бы кофе угощу в благодарность.

А сама так изогнулась, рот напомаженный полуоткрыла и смотрит чуть исподлобья. Черт, да она же меня соблазняет! Наверное, любит мальчиков помоложе.

— А ракии не найдется? — сквозь наждак в горле выговорил я.

— О, так по-взрослому?

— Да, я сам зарабатываю и живу сам по себе.

— А где живете?

— Пока в Професорской колонии, но сейчас как раз подыскиваю квартиру.

Милица хмыкнула, встала к буфету и поднесла мне рюмочку, я замахнул одним глотком.

— А знаете, Вальдемар, у меня второй этаж пустует. Не хотите посмотреть, там две комнаты, ванна и... спальня? — спросила с эдакой провокативной паузой.

Канешна, хачу!

Когда она шла по лестнице передо мной, самым сложным оказалось не ухватить ее за обтянутую юбкой попу, зато в спальне я сразу дал волю рукам. Милица едва успела положить стоявшую на туалетном столике рамку фотографией вниз, как я задрал ей юбку и завалил на кровать. Куда там делся жакетик и чулки с подвязками, я уже и не упомню, первый раз прошел быстро и как в тумане. Едва передохнув, я набросился на нее снова, отыгрываясь за Сабурова, последний раз бывшего с женщиной месяца четыре тому назад. Она подвывала, вцеплялась в меня коготками, закидывала ноги, скакала в позе наездницы и никак не хотела сдаваться первой, однако молодой организм выдержал дольше и далеко за полночь она заснула.

Выдохлась, да и я, честно говоря, тоже.

Но проснулся рано — разбудил неритмичный стук. Я оторвал голову от подушки и огляделся — по соседней рассыпались волосы Милицы, по комнате раскиданы брюки, трусики, блузка, пиджак, бюстгальтер, носки... Не удержался, поднял фотографию — Милица в обнимку с представительным военным, генералом, не иначе. Вообще у таких женщин поклонники должны табунами под окнами ходить, а она на на мальчиков западает, но тут мне грех жаловаться.

Звук шел с лестницы — ветер тюкал веткой в окно. Я встал, сгреб свои вещи, оделся и вышел в ванную. Ледяной мрамор умывальника сразу взбодрил, я поплескал водой в лицо, оценил флакончик «Шанели № 5» на полочке, вздохнул и понял, что пора сматываться. Не уверен, что смогу вырваться, если Милица проснется и глянет на меня своим кошачьим взглядом... Нет, будь я Сабуровым, хрен бы меня отсюда выгнали, но мне надо в Аргентину.

То ли я не по той лестнице спустился, то ли вчера не запомнил планировку, но вышел я совсем в другую сторону — метрах в ста накатывал на берег рассерженный Дунай. Закутался поплотнее в пальто, двинулся к воде, постоять на берегу пустынных волн, вдруг какая великая дума голову наполнит.

Вместо дум в голову пришло тихое тарахтение с дребезгом. Дождь, слава богу, перестал еще вчера, и я, подперев прибрежный тополь, принялся высматривать источник звука. И с удивлением понял, что через холодную реку в самое половодье и в самую скверную погоду переправляется группа ненормальных.

Мудрецов в тазу с моторчиком оказалось семеро, и все как один — немцы. В характерных касках, в маскировочных куртках, с торчащими над бортами маленькой лодки стволами маузеров и прочих рейнметаллов. Я схватился было за браунинг в заднем кармане, но только горько усмехнулся: ну куда с этой пукалкой против пистолет-пулеметов? Эх, пропадай моя голова...

И когда на берег выбрались семеро крепких ребят, я шагнул от дерева навстречу старшему, слегка пучеглазому эсэсману лет тридцати:

— Хайль Гитлер!

Глава 4 - Герой Белграда

Винтовки разом уставились в мою сторону, а в животе противно заныло. Краешком перепуганного сознания я отметил, что на меня стволы повернули только трое, остальные внимательно осматривают и держат под прицелом остальной берег.

Натасканные, суки...

Страшно, но делать нечего — я стоял навытяжку, как юный пионер, то бишь гитлерюнга и ел старшего эсэсовца глазами. Он глянул на меня с высоты своего роста, оценил возраст, безоружность, стойку, окинул взглядом берег и ближние дома, убедился, что непосредственной опасности нет и опустил свой шмайсер.

В голове мелькнуло, что нихрена не шмайсер, а вовсе даже фолькер-эрма или штейр, но уж как привык с детства, так и назвал. Почему-то эта отвлеченная мысль немного успокоила, наверное, надо бы еще и дыхательных упражнений сделать...

— Ты кто? — эсэсман быстро указал своим людям позиции и взялся за меня.

— Немец, Иоганн Вайс! — назвался я первым пришедшим в голову именем.

— Что здесь делаешь?

— Прячусь...

— От кого?

— Ну... — изобразил я смущение, — от сербов, после бомбежек в городе бьют немцев...

— Verflucht Schweine! — выругался высокий. — Рядом военные части есть?

В мозгу заметались мысли, что лучше, напугать немцев или навести их на войников? Судя по тому, что Югославия сдалась за неделю, эти и всемером могут наделать дел...

— В полицейском участке, дальше, в Старой Карабурме, целый взвод.

— Вооружение какое?

— Эээ... винтовки...

— Пулеметы есть?

— Точно не знаю... а, из окна ствол торчал!

— Карту читать умеешь?

— Да, немного, — затараторил я, — к нам приезжали гитлерюнги из Баварии, мы в поход...

Эсэсман оборвал меня взмахом руки в перчатке, перекинул вперед висевшую на боку планшетку, вытащил и развернул отличную карту Белграда с пригородами. Я повозюкал по ней пальцами и наконец ткнул в улицу Ивковича:

— Вроде здесь. А вот тут, на Князя Павла, у моста целая рота стоит и там точно три пулемета есть, сам видел.

— В обход провести сможешь?

— Да, — я показал рукой в сторону, — там глиняные карьеры и кладбище, можно через него.

Немец обернулся к своим:

— Курт, дай мне МП, Михель — куртку!

Оба вопросительно уставились на начальника.

— Берите лодку, переправляйтесь обратно, передайте Хайнцу, что нам нужно подкрепление, пусть пришлет всех, кого сможет.

— Jawohl! — отмахнули названные, скинули имущество и шустренько перебежали к моторке.

— Стрелять умеешь?

— Только из пистолета...

Щаз я тебе все расскажу, как же... Немец вздохнул, помедлил, а потом решительно сунул мне в руки камуфло и автомат. Быстро показал как взводить, как перезаряжать и объяснил, что по команде мое дело — палить в белый свет, лишь бы в указанную сторону, по возможности короткими очередями. На вопрос об имени коротко ответил «Фриц» и объявил свое решение — пробираться в город. Лихой мужик, не откажешь, это со мной-то и четырьмя оставшимися бойцами? Ладно, со шмайсером пятерых покрошить всяко легче, чем с пистолетиком семерых, глядишь, еще какой случай подвернется. Я напялил куртку, нарочито путаясь в рукавах и криво-косо повесил железяку на грудь, вызвав иронические взгляды эсэсманов.

Пару километров до угла кладбища мы пробирались примерно полтора часа, прячась от белградцев в канавах или под заборами. Справа виднелась Професорска колония, вперед, вдоль ограды кладбища, уходила узкоколейка. Но стоило нам, прикрываясь надгробиями, выйти к улице, как по ней проехал автобус, набитый войниками.

— Надо добыть сербскую форму, иначе не дойдем, — решительно заявил этот чертов авантюрист.

Блин, надо срочно делать ноги, он меня сейчас в такой блудняк затащит, что кто-нибудь да пристрелит! Не, лучше я сам их пристрелю, надо шанс использовать.

— Там впереди переезд, три солдата и железнодорожники. Но сейчас солдат наверняка больше.

Фриц оглядел свое войско и отправил двоих вперед, а сам зашуршал картой, двое оставшихся заняли позиции за кладбищенскими памятниками. Пожалуй, подойдут вон тот и вон тот, лучше момента не будет...

Ох, как бухало сердце, когда я ковырялся с автоматом! По спине ползла холодная струйка, а я, прикидываясь дурачком, обратился к Фрицу:

— Перезаряжать здесь?

Он оторвался от карты и процедил сквозь зубы:

— Да не так, придурок малолетний!

Отложил свой МП, взял мой, показал, всунул мне обратно в руки:

— Ясно?

Я медленно повторил его эволюции и как бы случайно нажал на спуск.

Очередь мягко воткнулась в спину ближайшего бойца.

— Идиот! — взвыл Фриц, но тут же захлебнулся свинцом.

Третий успел перекатиться на спину и уже разворачивал винтовку, но... Промазать с пяти метров веером нереально.

Я подорвался и, ухватив на ходу автомат Фрица и маузер первой моей жертвы, кинулся за присмотренные памятники — сидеть на месте и ждать, когда вернется посланная вперед двойка никак нельзя, встречу их с новой позиции.

Даже с двух — за первым надгробием я оставил взведенный автомат, за второе свалился сам с карабином. Да, правильно выбрал — между ними можно проскочить пригнувшись так, что со стороны и не увидят.

Патрон дослал, винтовку на боевой, разулся до носок, просунул ствол в кусты, затаился и прислушивался.

Пот заливал глаза и я пару раз смахивал его рукавом, прежде чем до меня донеслись шаги кованых ботинок по песчаным дорожкам.

Натасканные, суки — разошлись и заходят с двух сторон. Ничего, есть у нас методы на Костю Сапрыкина...

Поймав высунувшуюся из-за памятника голову в каске на мушку, я плавно потянул спусковой крючок. Курц бахнул, лягнул меня в плечо, немец икнул последний раз в жизни, а я рыбкой нырнул к первому надгробью, за которым лежал шмайсер.

Следующие тридцать секунд, наверное, были самыми страшными в моей жизни — танец смерти с последним эсэсманом. Только меня в носках не слышно, а он ботинками по песку и гравию нет-нет, да похрустывал. И повезло, что он оказался справа от меня — чуть-чуть не успел довернуть винтовку, когда я высунулся из-за укрытия и жахнул длинной очередью.

Немец вздрогнул и обмяк.

Я тоже, ноги не держали.

Сел, привалился к оградке отдышаться, но понял, что сейчас на выстрелы набегут местные и надо заставить себя встать...

Фрица и второго немца я завалил вчистую, а вот первый все еще хрипел и пускал кровавые пузыри. Четвертому винтовочная пуля пробила шею, пятого изрешетило всего — я выпустил патронов двадцать. Зрелище получилось не для слабонервных, чуть не проблевался. Вот почти тридцать лет убитых не видел и еще столько же не глядел бы...

Пересилил себя, обулся, собрал солдатские книжки, рейхсмарки, засунул за пояс парабеллум Фрица, маузеры и шмайсеры закинул на плечо и побрел к выходу. По дороге догнался мыслью, что нехрен все оружие сдавать властям, самому пригодится. Покружил по затихшему кладбищу, приглядел несколько заросших могилок, под одну просевшую плиту затолкал винтарь, в полузаброшенный склеп сквозь трещину засунул автомат, туда же и магазины. Жаль, что не завернуть в промасленную бумагу, но сейчас не до жиру, сейчас главное запомнить, куда я оружие спрятал.

Когда я добрался до главного входа кладбища, там уже кучковались полицейские и полдесятка солдат, решавших животрепещущий вопрос — рискнуть ли пойти туда, где звучали выстрелы или оно само рассосется?

Потому меня заметили не сразу, а как заметили, сразу схватились за винтовки и пистолеты. И то, выгляжу как у зомби в Халявин день — пальто грязное, видок наверняка безумный, да еще вязанка стволов на плече...

— Стой!!!

Лязгнули затворы и сербы, вытаращив глаза по пять копеек, навели на меня свои стрелядлы.

Я сколь мог медленно свалил оружие на землю:

— Там немцы... убитые, пятеро... вот, собрал...

Старший полицейский, с двумя квадратиками на серых погонах, опустил пистолет и свободной рукой придавил ежик из стволов к земле.

До участка меня отконвоировали минут за пятнадцать, пока шел, все больше укреплялся в мысли, что надо побыстрее отсюда выбираться, растерянные сербы впечатления не производили, никто даже не сообразил обыскать меня. Полицейский начальник вообще впал в ступор — какие немцы? откуда? как убиты?

Ну я и доложил — услыхал стрельбу на кладбище, из любопытства полез посмотреть, наткнулся на трупы, решил, что надо сдать оружие. Начальник забрал зольдбухи, напрягся и прочитал вслух — гауптштурмфюрер Фриц Клингерберг, СС-дивизион «Райх». Тут у меня в мозгу забрезжило — была на редкость дурацкая история, как некий ухарь всего со взводом взял Белград. Очень похоже: переправился на разведку, воспользовался общей неразберихой, вперся в мэрию и потребовал капитуляции, городские власти и сдались с перепугу. Но даже если тот, толку-то? Не он, так другой, дело ведь не в немцах, а в сербах.

Сербы тем временем отправили меня в ту самую мэрию-скупщину, с трофеями и сопровождением. И чем ближе мы к ней подбирались, тем больше следов бомбежек — немцы методично крушили город уже неделю. Выгоревшие здания — стены стоят, перекрытий нет. Завалы кирпича и камня. В некоторых кварталах пострадали все здания, в некоторых — единичные, вроде соседнего с гостиницей «Балкан». То есть стояли три дома вплотную, каждый в четыре окна по фасаду, а теперь остались только два боковых, а между ними — дырка. И следы пожара. Что главный вокзал разбомбили — это хоть с военной точки зрения понятно, но зацепило и церкви, а Национальную библиотеку просто в хлам уработали, не пощадили.

Совсем на подходе к городской скупщине лежал разбитый трамвай, скинутый с рельс и уже оттащеный с середины улицы к стенам. В самой мэрии суетились чиновники, неуловимо похожие на господина Зедича, ахали, охали и все никак не могли понять, что делать. Наконец я не выдержал и начал долбить, что нужно срочно организовывать оборону города, вооружать людей — если пролезли пятеро немцев, то остальные совсем рядом! Кто-то поддакнул, что надо отправить нарочного в Земун, за оружием в казармы, но на нас зашипели, что лезем не в свое дело, а когда я попытался повысить голос, меня большой полицейский чин, прибежавший уже под конец, вообще велел арестовать, как паникера. И что характерно, тоже без обыска.

Ну и куда я лез, если уже решил валить отсюда? Сейчас запихают в тюрьму, потом придут немцы... Я выругался вслух — а ведь Курт и Михель меня видели и коли начнут разбираться, рано или поздно вычислят, кто Фрица завалил. И к стеночке без лишних разговоров прислонят.

На улице уже собралась взбудораженная новостями толпа — человек двести мужчин в шляпах и кепках, загомонивших, как только увидели меня:

— Вот момак, койе убио немце!

— Куда водиш?

— Пустите его!

Видимо, осознание грядущей казни за пятерых замоченных эсэсовцев придало мне сил и я заорал:

— Люди! Я убил немцев, меня арестовали! Это предатели! Бей немцев!

Докричать не успел — горячие балканские парни мгновенно накинулись на стражников, те даже не рискнули сопротивляться и буквально через минуту их разоружили. После чего толпа замерла, в растерянности разглядывая оказавшееся в руках оружие, а я понял, что терять нечего и надо ковать железо, пока горячо:

— Бей немцев! В амбасаду!

Толпа взревела и помчалась по Митрополита Михаила в сторону немецкого посольства, я бежал и орал «Бей немцев!». Опечатанное здание охраняли всего двое полицейских, их снесли не заметив, после секундного замешательства перебили окна и полезли по рустовке на приподнятый над цоколем первый этаж.

На улицу полетели бумаги и мебель, а я проскочил подальше внутрь и пробежал по коридорам, пока не выхватил взглядом буквы «BURO» на солидной дубовой двери. Одностворчатую я бы хрен выбил, но две створки поддались с третьего раза и я провалился внутрь.

А это я удачно зашел...

Долбанул локтем в застекленный шкаф, вывалил папки, принялся перебирать, безжалостно откидывая ненужное. Судорожно перелопатил почти весь, запихал в карманы несколько готовых паспортов и три чистых бланка, когда увидел небольшой сейф в углу за тяжелым столом.

Даже не сейф, а несгораемый ящичек, но без ключей.

Перерыл ящики стола — ничего. Сдвинул акварель на стене — ничего. Даже под ковриком ключа не было, мать его!

Подельники тем временем потрошили соседние кабинеты, ко мне пару раз заглянули, но увидели только бумаги и потеряли интерес.

Черт, неужели ключей вообще тут нет?

Снизу потянуло гарью. Блин, ну кто бы мог подумать! Вот голову на отсечение, такая развлекуха без криминала не обошлась — разгромили, разграбили и подожгли напоследок! Надо бежать, но сейф...

А, была не была!

Я вытащил люгер и несколько раз пальнул по петлям сбоку, чтобы не отрикошетило. По коридору пробежало несколько человек, никто не рискнул даже поглядеть, что тут за стрельба. Пяти патронов хватило, дверца крякнула. Обрывая ногти, принялся отгибать ее наружу, попутно прикидывая, смогу ли я выбраться через окно, если коридор заблокирует пожаром.

Ригель замка противно скрипнул и дверца грохнулась на пол, едва не отбив мне ногу.

И это все???

Щипцы для установки клепок, две печати и небольшой металлический цилиндрик, тихо звякнувший, когда я взял его в руку. Увесистый.

Из коридора ощутимо повеяло жаром и горьким дымом, внизу послышались крики, а на улице завыл сигнал воздушной тревоги. Я рассовал все по карманам и кинулся вон из кабинета.

В правом крыле уже сильно полыхало и выбраться через тяжелую парадную дверь без риска обгореть не получится. Прикинув планировку, крикнул еще трем отрезанным «За мной» и вывел их к окнам во дворик.

Через минуту мы уже выходили из калитки на улицу, деля вид, что совершенно тут ни при чем. Когда перебегал небольшую площадь, едва увернулся от пожарной машины — ну да, как дойче ботшафт тушить, все на месте, а как город оборонять, никого нет!

В Калемегданском парке, поглядывая с горки на суету у посольства, я разобрал добытое. Печати пришлись очень к месту — можно проштамповать чистые бланки, зато пять готовых паспортов ни к черту — все брюнеты. С трудом, зажимая полой пиджака, открутил крышечку пенальчика и аж присвистнул...

Золотые монеты.

С одной стороны голый древнеримский воин топчет лошадью дракона и цифры «1923», с другой английский король Георг V... Зуб даю, немцы фунты или как их там, гинеи, для секретных операций припасли — просто, удобно, не подкопаешься. Ну и мне грех жаловаться, раз, два, три... семнадцать монеток. Еще бы знать им цену, номинал-то не указан.

Добрел до крепости, сыскал полуразваленную постройку, заныкал лишние документы. Блин, не Белград, а остров сокровищ! Здесь оружие, тут документы, золото еще зарыть и пора рисовать пиратскую карту! Да только я давно вышел из возраста, когда в такое игрался. Оставил одну монетку в нагрудном кармане, остальную добычу рассовал поглубже и спустился с крепостного холма в Стари Град.

Искомое нашлось почти сразу — на углу покачивалась на ветру небольшая вывеска «Меньячница», внутри солидно поблескивали витрины с недорогой ювелиркой, золотыми часами и прочими символами достатка.

После приветствий я выложил на прилавок монету:

— За сколько поменяете?

Чрезвычайно солидный и полный владелец с крайне незаинтересованным видом сгреб золотой, взвесил, померял, поразглядывал через монокуляр и выдал через губу:

— Двести динаров.

Еще в девяностых, когда вернулся из Боснии и пытался найти место в жизни, насмотрелся на таких деятелей из ломбардов — повадка и выражение лица у него точь-в-точь. Значит, пытается обуть и как бы не вдвое.

Я издевательски гыгыкнул и вынул у него из рук монету.

— Хотя... — тут же попытался вывернутся негоциант, — это же соверен, значит, триста.

Я укоризненно посмотрел на оценщика, положил монету в карман и развернулся на выход.

— Триста пятьдесят и это последнее слово! — долетело мне в спину.

Замер, подумал и согласился — вряд ли мне кто-нибудь даст четыреста, будем считать, что пятьдесят динаров я недобрал за оценку и определение курса.

На соседней улице весело позвякивал трамвайчик, как раз в сторону Колонии. Пассажиры понемногу переходили в стадию гнева — ругали военного коменданта города генерала Николаевича, по чьему приказу взорвали мост короля Петра через Дунай и мост короля Александра через Саву. Типа замедлить продвижение немцев — а собственной 6-й армии как отходить? Вплавь?

Перечисляли пострадавших или убитых при бомбежках знакомых, шепотом передавали слухи, что разведгруппы немцев шастают по городу, как у себя дома, что хорватские части ненадежны... Но вот не сложилось у меня впечатление «вся страна поднялась против захватчиков». Или это только в Белграде так? Как-то по городу очередей в военкоматы не заметно, батальоны ополчения не формируют...

Выскочил у главного вокзала, поводить жалом на предмет поезда на юг, так хрен, как в здание бомба попала, никто ничего толком не знает и не делает. Один только работяга посоветовал через Младеновац на Чачак ехать, там мосты до сих пор целы. Дошел до черного рынка, сторговал крепкие ботинки чешской фирмы «Батя» и у вчерашнего жучка выменял люгер Фрица на полицейский «Вальтер». Там же нашел фотографа, сделавшего «срочное фото».

Муттер сидела дома — часть учеников покинула город, часть отказалась от занятий — и я загрузил ее шитьем пояса для денег и документов, типа ксивника. Сам тоже вооружился иголкой с ниткой и с грехом пополам настрогал потайных кармашков для соверенов в разных частях одежды. Потом разложил последний рейхспаспорт и чистый бланк, по образцу старательно заполнил все графы на имя Генриха Шварцкопфа, приклепал щипцами фотку, шлепнул печать, оглядел творение рук своих... Ладно, сойдет для сельской местности, чай, не Рейх — там-то расколют без вопросов.

Закончили мы уже после обеда, поезд предполагался только утром, подготовку я завершил и присел передохнуть у окна. И так меня в Карабурму потянуло...

Букет я купил по дороге — дураков нет являться без цветов к женщине, от которой удрал не попрощавшись. Мало того, раскошелился и на флакончик «шанели» — уж не знаю, настоящий он или сделан на местной Малой Арнаутской.

Визит не задался — у ворот перебирал ногами привязанный конь под армейским седлом, в доме разговаривали на повышенных тонах Милица и какой-то мужик, не иначе, владелец лошади, и вообще вилла сегодня была гораздо более обитаема, чем вчера.

На стук открыла тетка в переднике, но ее почти сразу отодвинул молодой офицер:

— Что еще?

На Милицу не похож, глаза горят, усы вразлет, орел-мужчина. Судя по голосу, как раз с ним хозяйка и собачилась. А судя по необмятой форме, одному квадратику на погонах и полному отсутствию медалек, коими так любят украшать себя балканские военные, в офицеры произведен недавно.

— Цветы для госпожи Милицы Проданович.

— Давай сюда! — сунулся офицерик.

— Прошу простить, но приказано лично в руки.

— Давай сюда!!!

— Милош, что там?

— Ничего, дорогая, наглый посыльный, — сквозь зубы выдал поручник.

Но тут из гостинной выплыла сама хозяйка, сверкнула на меня глазами, но букет приняла и распорядилась:

— Сайка, накорми посыльного.

Тетка провела меня на кухню, где я минут пятнадцать пытался сожрать занимавшую почти всю тарелку плескавицу, краем уха слушая разгорающийся за дверями скандал. Сайка при каждом крике только неодобрительно качала головой или испуганно прикрывала рот краешком передника. Закончилось все звоном упавшей с вешалки сабли, хлопком двери, от которого задрожали стены, неразборчивыми ругательствами во дворе и стуком копыт.

— Можешь быть свободна, — величественно отпустила прислугу Милица. — А ты пойдем со мной, расскажешь от кого цветы.

Несколько минут на меня шипела разъяренная кошка и отчитывала, как мальчишку — как я посмел уйти, не сказав не слова? Я тихо стоял, дожидаясь, когда уйдет Сайка, а потом вытащил из кармана духи:

— Извини, нужно было спасти город.

— И что, думаешь, теперь я брошусь тебе на шею с криком «Мой герой»?

— Бросаться не надо, сам справлюсь, — я подхватил ахнувшую Милицу на руки и понес в спальню.

Историческая справка №1

В высшей степени нестандартное взятие Белграда разведгруппой в семь человек стало результатом откровенной авантюры.

26-летний выпускник офицерской академии Бад-Тёльц Фриц Клингенберг заслужил репутацию смелого, изобретательного, но упертого и резкого человека. Его командир роты времен французской кампании характеризовал его больше как индивидуалиста, нежели как способного офицера: «Клингенберг умен, но упрям; лоялен, но не боится противоречить начальству; отлично действует в стрессовых ситуациях, но самоуверен до неповиновения».

Перед Югославской операцией Фриц получил чин гауптштурмфюрера и мотоциклетную разведроту дивизии «Рейх» под командование. Бойцов себе он подбирал такого же авантюрного склада, вплоть до того, что натаскивал их на мелком воровстве предметов снабжения.

Белград с 6 апреля подвергался регулярным бомбежкам в условиях полного господства Люфтваффе, в результате погибло примерно семнадцать с половиной тысяч человек. Большинство высокопоставленных чиновников бежали, силы обороны Белграда и население были морально подавлены.

Из-за сильной распутицы, подтопления низин и разрушения мостов основные силы отстали, и Клингерберг с передовым дозором вырвался далеко вперед, двигаясь по насыпи железной дороги. К исходу 11 апреля 1941 года разведчики вышли на северный берег Дуная напротив югославской столицы.

Технически, дозор выполнил свою задачу и должен был вернуться к основным силам. Но один из людей Клингерберга нашел моторную лодку, и 12 апреля, после нескольких часов наблюдения за городом, семь человек высадились на южном, белградском берегу Дуная. При попытке совершить второй рейс лодка утонула, солдаты выплыли и вернулись.

Примерно через час группа разоружила югославский пост, а еще чуть позже задержала автобус с солдатами и принудила их к сдаче. В автобусе, помимо сербов, находился пьяный немецкий турист, которого везли в комендатуру на разборки. Турист прилично говорил на сербском и стал проводником Клингерберга, как только немного пришел в себя.

Эсэсовцы продолжили свой путь, используя пленных и югославское обмундирование, на каждом блок-посту повторялась одна и та же история: охрана сдалась и разоружена. За все время произошла всего одна перестрелка без потерь, не в последнюю очередь потому, что все в Белграде ожидали осады, а не столь быстрого появления немцев в городе.

Клингерберг и его люди въехали в центр столицы на захваченных машинах вместе с пленными. Пользуясь замешательством горожан, гауптштурмфюрер в пять вечера 12 апреля занял гостиницу и приказал вывесить флаг Рейха, а также начать патрулирование улиц. Через некоторое время после этой демонстрации в гостиницу явился мэр Белграда с вопросом об условиях капитуляции. Клингенберг надул сербам в уши, что он и его люди — передовая группа нескольких танковых дивизий СС, и если он не сообщит своему подразделению по радио о сдаче Белграда, Люфтваффе продолжит равнять город с землей. Он также заявил, что за бомбардировками последуют артиллерийские обстрелы, а также атаки танков и пехоты.

Рация у немцев к тому моменту не работала, боеприпасов оставалось с гулькин нос, но блеф вполне удался — над городом весьма кстати прошла немецкая эскадрилья и Клингерберг, указав на небо, напомнил, что время уходит. После часового разговора мэр распорядился готовить Белград к сдаче, Клингенберг дал слово, что, если все требования будут соблюдены, ни городу, ни его жителям не будет нанесен ущерб.

Солдаты и ополченцы сложили оружие, Клингерберг выпустил заключенных из тюрем и организовал из них охрану. Он вообще действовал, как комендант города, имеющий в распоряжении не семь человек, а семь тысяч — арестовывал людей, реквизировал припасы, издавал приказы, объявлял комендантский час.

Первые подкрепления к нему подошли 13 апреля — солдаты его роты переправились следом и, увидев нацистский флаг, поначалу решили, что город взяли главные силы, неведомым образом обогнав мотоциклистов разведки. Клингерберг отправил людей на городскую радиостанцию, откуда они вели передачи, внося хаос в дезорганизованную и без того югославскую оборону.

Наконец, в ночь на 14 апреля в город, в ожидании тяжелых уличных боев, вошли передовые части дивизии, посчитавшие радиопередачи о капитуляции Белграда мистификацией и попыткой заманить их в засаду. К удивлению, их встретили числившиеся пропавшими сослуживцы.

Когда позже курсанты Бад-Тельца спросили, как Клингербергу удалось захватить столицу страны, он просто ответил: «Мне было нечем заняться, вот я и нашел себе дело».

Результаты эскапады Клингерберга:

— город взят без потерь (немецкая разведка прогнозировала две тысячи убитых и до пятнадцати тысяч раненых среди солдат югославской армии и вдесятеро больше среди гражданских);

— мэр Белграда, когда узнал о блефе, застрелился;

— подготовка к наступлению Вермахта на Грецию заметно опередила график;

— Клингерберг получил Рыцарский крест и прозвище «Герой Белграда».

Он дослужился до штандартенфюрера, командира дивизии СС «Гетц фон Берлихинген» и погиб 23 марта 1945 года в бою с американцами.