Тамерлан. Дорога в Самарканд

Глава 1

Железо обожгло правое бедро, и прежде чем Тимур опомнился, чей-то меч рассёк ему пальцы. Лошадь взбрыкнула, и он, отвлекшись на боль, позорно выпал из седла. Глаза заполонила красная дымка. Он глотал воздух с песком и пылью, вырывавшимися из-под ног воинов, что окружали его. Свои, чужие… Всё смешалось. Взгляд метнулся к руке: по коже, огрубевшей от бесчисленных схваток, текла кровь. Ногу парализовало. Лязганье металла и крики утихли под гнётом одной-единственной мысли: если не встать сейчас, потом можно не подниматься, — ангел смерти окажет большую любезность, забрав калеку из плена мук. Отыскав на земле оружие и поправив шлем, Тимур начал ползти. Внутренности скручивало от малейшего движения, рана была серьёзной, но он не хотел уступать слабости. Не хотел предавать мечты. Мимо скакала лошадь с повергнутым всадником; труп мотался из стороны в сторону, и Тимур изо всех сил сделал рывок. Ему удалось с первого же раза уцепиться за убитого, приостановить животное и в прыжке, перекидывая больную ногу через круп, забраться в седло. Для Тимура бой не был окончен. Созвав своих соколов, которые, увидев предводителя живым, заметно воодушевились, бросился в атаку. Меч кромсал непокорных, отражал удары и наносил ответные — столь жестокие, что враги замешкали. Они думали, что мужчина, которому едва исполнилось двадцать, быстро устанет и повернёт назад: с небольшим отрядом Тимур не представлял опасности для их вождя, — пока не застали на поле брани. Этот воин пощады не знал.

Город был взят. Обезоруженного бека выволокли из укрытия. Возможно, поведи он себя иначе, Тимур бы сохранил противнику жизнь, — всё же благородная кровь многого стоила, — но в момент, когда из пасти посыпались ругательства, а принятие судьбы осквернил дикий скулёж, иную участь, кроме как казнь, не предписали бы. Покидать седло Тимур не торопился; многие его союзники уже спешились и взялись за местное население, вынуждая народ принять новых правителей. В котле событий не обратили внимания, как он, преодолевая боль, велел Джаку найти лекаря. Джаку был на особом счету. Учился с Тимуром в Кеше: вместе они испытали горечь первого поражения и вкус настоящей победы, что в сотни раз превосходила успех учебных боёв. Увидев рану, которую предводитель всячески пытался прикрыть, он ринулся в близлежащую мечеть, где, по предположениям, обитали все знающие. Лекари отыскались быстро. Правда, их было мало. Джаку, дабы избежать лишних неприятностей, препроводил друга под крышу, — тот до последнего не слезал с лошади, — сам же возвратился к богадурам. Воинов больше интересовала добыча: женщины, монеты, меха и новое оружие. Отсутствие Тимура не заметили, но, когда придёт время… «Надеюсь, лекари здесь не бестолковые, иначе я каждому отрублю голову», — подумал Джаку, тоскливо наблюдая за тем, как молодые горячие соколы делят богатства. За Тимуром они последовали не из-за обещаний, а потому что углядели силу. Безногий глава — не глава.

Тимур воткнул палку в рот — не хватало ещё откусить язык. Слуга с трудом снял сапог, стараясь действовать аккуратно. Кровь запеклась под штанами: пришлось, поливая водой, отдирать ткань от кожи. За спинами лекарей прятался молодой ученик. Он не лез к старшим, послушно выполнял работу, готовя смеси из трав. Хотя раз от разу оборачивался к захватчику, который мял шкуру с упрямым, поистине устрашающим молчанием. Бедренная кость была сломана. Лицо извергало пот, пальцы рвали шерсть в клочья, но крик в полутьме юрты так и не прозвучал. Это показалось ученику необычным. Он понимал, что лежащий на шкуре воин терпел адскую боль, и оттого устыдился неторопливым потугам соплеменников. Лекари всё делали неохотно: только угроза наказания вынуждала их помогать.

— Дать бы ему макового молока…

— Заткнись, — огрызнулся учитель.

«Не наша вина, если его сердце остановится», — невысказанное отразилось в глубине злых глаз. Нукер Тимура тоже чуял подвох, поэтому велел быть расторопнее.

— Нужно проверить, есть ли отломки. И вправить, пока не пошло заражение, — юноша не удержался, когда увидел, что ногу преждевременно принялись обматывать. Вмешался всё-таки, хотя опытом не мог похвастать.

— Подойди, — прозвучал хриплый голос.

Он вздрогнул, обнаружив на себе пристальный взгляд Тимура. Неуверенно шагнул навстречу и опустился на колени, выражая покорность.

— Как зовут тебя?

— Ахмад.

— Займёшься моим лечением?

Юноша порывисто вздохнул.

— Я… я не окончил обучение.

— Учиться будешь всю жизнь, — Тимур скривил губы в улыбке. — Так что, Ахмад?

— Я помогу господину.

— Этих гони вон!

Слуга чуть ли не за шиворот выставил за порог кучку лекарей. «Они меня никогда не простят», — Ахмад с тревогой наблюдал, как их пинают, точно собак.

— У таких не научишься, — услышал от раненого. Спохватился и, собравшись с мыслями, принялся изучать состояние ноги. Пока проверял кость, очищал от грязи и жал на суставы, напрочь забыл о том, с кем находится. Душу обуял восторг. Дело было крайне сложным, требовало терпения и внимательности, и Ахмад решил следующее: если не справится, то откажется от мечты стать учёным. Хотя бы раз, именно в этот день хотелось оказаться действительно полезным, особенно для такого странного воина. Внешним видом Тимур производил впечатление. С медными волосами, примечательным лицом, высокий — куда выше любого из кочевников, — за него говорила самая что ни на есть благородная кровь. Справившись с раной, Ахмад закрепил верх и область колена к двум деревянным доскам, объяснив попутно, что в ближайшее время ногу лучше не сгибать. Распоряжения срывались сами собой, и опомнился он, только когда нукер возмущённо одёрнул:

— Как смеешь, господину на лошади ехать!

— Справимся, — откликнулся Тимур, отдыхая после перевязки. — Вот цена за высокомерие. Аллах скор в расчётах.

— С Его милостью, поправитесь…

— Посмотрим, Ахмад, — в карих глазах ожила жестокость. — Жизнью отвечаешь за работу.

Ученик в ответ неуклюже поклонился. Предупреждение нисколько юношу не обидело и не испугало, напротив, Ахмад чувствовал, что стыдиться ему не следует: знания, которые он скрупулёзно собирал, изучая труды врачевателей, помогли предотвратить страшные последствия.

— Откуда ты родом? — спросил Тимур.

— Из туркменских земель, господин. Но я никогда не был на родине. Не помню ни отца, ни матери.

Тот задумчиво разглядывал руку: два повреждённых пальца противно жгла боль, благо кровь перестала вытекать. Незнакомец, по возрасту младше его самого, ждал приказов.

— Ты станешь хорошим лекарем. Возможно, я однажды возьму тебя на службу. За такими, как ты, будущее.

— Такими, как я?

— Упрямцами, — пояснил Тимур. — Не сходи с намеченного пути.

— Я иду по стопам Абдуллаха ибн Сины, мой господин. Авиценна был величайшим врачевателем в мире! А ещё я слышал, что на Востоке по пульсу узнают болезнь. Это настоящее чудо! — Ахмад неожиданно пустился в откровения. — Я молю Аллаха, чтобы Он позволил мне учиться дальше. Ни о чём большем просить не смею.

— Я верю тебе.

Голос паренька убаюкивал. Дышал Тимур уже не так тяжело. Разговоры отвлекли от мыслей о повреждениях. Он отпустил нукера и устроился на овечьей шкуре удобнее. Ахмад милостиво подоткнул под голову подушку.

— А я иду по стопам Чингиз-хана. Он покорил мир и создал целое государство. Орда! Наши народы впервые озарила слава. Кем мы были до того, как Чингиз-хан объединил нас? И что сотворили дети с его наследием? Эмиры ссорятся из-за пастбищ, как женщины из-за любой юбки, плодят вражду и интригуют, напрочь забыв о чести. Потомки хана Чагатая пристрастились к выпивке и слушали наложниц. Воины давно не надевали на коней серебряную броню. Мы разрозненны и слабы. Сколько хозяев у нашего улуса? Каждый лелеет клочок земли, пока наши истинные враги пожирают целые страны. Это ли не позор, Ахмад?

— Мой господин прав.

— Я об одном жалею: что не родился в семье чингизидов, — признание прозвучало украдкой, тихо и совестливо, словно преступлением было говорить такое. Тимур уважал отца и предков, некогда служивших Великому хану. Столетие назад барласы ушли в Мавераннахр, территорию между реками Джайхун и Сайхун, там нашли дом и остались. Они не были в полной мере ни моголами, ни тюрками, но взяли от каждого народа лучшее.

— Эмиры дробили страну на глазах отца. Это началось ещё до моего рождения. В медресе меня отдали, как только научился ходить. Чтобы, подобно другим, не отклонился от шариата. Дали наставников. Я с детства превосходно владею оружием, — Тимур взглянул на лекаря с горечью и надеждой. — Я не могу вернуться домой калекой, Ахмад. Но и умирать не собираюсь. Если сумеешь вылечить…

Он коснулся спрятанного под одеждой амулета.

— Лично направлю к наставникам. Дарую свободу, золото. Никто больше не посмотрит на тебя, как на раба. Поедешь куда захочешь.

И Ахмад поверил пылкому обещанию.

— Быть Авиценной значит совершать невозможное, — выдохнул в ответ юноша, находя понимание в глазах воина. — Положитесь на меня, господин!

Тимур улыбнулся, обнажив желтоватые зубы. Совершать невозможное… В точности как Чингиз-хан, дошедший с войском до края земли и сваявший из племён, что исповедовали разных богов, Орду. Каждый раз, когда барлас сравнивал себя с правителем прошлого, в его жилах вскипала кровь. Забыться не давала одна важная и простая истина: можно без конца сражаться с людьми, но судьбу определяет исход другой битвы — с собственными грехами.

Вскоре его навестил Джаку. Нукер был крайне взволнован состоянием предводителя, хотя и старался этого не показывать. Захваченной Каркаре требовалась жёсткая рука: кочевники успели испробовать вина и, впав в буйство, отбирали у местных всё что видели. Джаку не знал, как вразумить соплеменников. Они уже ничем не отличались от шакалов Туглук-Тимур хана, разграбивших Мавераннахр и утвердивших свою власть.

Ходили слухи, что в былые времена Туглук-Тимур хан сторонился эмира Казгана, правителя земель Хорасана, но настал час, когда и он вспомнил о корнях — о родстве с Чагатаем. Более того, захватчик принял ислам и, чтобы найти поддержку среди духовенства, даже провёл над собой обрезание. Туглук-Тимур хан готовился к новой войне. И многие кланы стали её невольными участниками. Хаджи Барлас, правитель города Кеш, понадеялся на помощь Казгана и отправился в соседние земли, в Хорасан, тем самым допустив чудовищную ошибку — бросил племя на растерзание врагу. Казган посчитал поступок предательским и, как говорили местные, казнил эмира Хаджи за трусость. При этом не отправив войска на защиту союзников, не напомнив Туглук-Тимур хану, кому Мавераннахр принадлежит. Многие барласы погибли бы, если бы не появился юноша — мало кому известный, из семьи благородного Тарагай-бека, — не собрал их под своим началом и не встретился с Туглук-Тимуром лично. Этот мальчик, понимая, что иного пути нет, вступил в переговоры и пообещал хану абсолютную верность. Туглук-Тимур остался беком доволен. С виду смышлёный, хотя и неопытный, хорош в военном искусстве, покорный — почему бы не назначить его главным над барласами, над их землями и пастбищами, над армией новобранцев в конце концов? Туглук-Тимур хану нужен был свой человек на занятой территории, тот, кто знал её изнутри.

Юноша, который по странному совпадению носил имя Тимур, строил иной, долгоиграющий план. Казнь предыдущего вождя показала и доказала, что Казгану до барласов дела нет и помощи ждать не стоит. «Я стану врагу ближе, чем любой из его родни, а затем отниму лук и стрелы, — поделился он тогда с Джаку, который был потрясён решением пасть ниц перед моголами. — Нас может спасти только время». Джаку поверил. И вот они, благословлённые ханом, захватывают поселение за поселением: в то время как Туглук-Тимур полагал, что эти люди сражаются ради укрепления его власти, предводитель барласов набирал собственную армию из молодых и крепких ребят.

Соколы не видели чужеземного хана и не знали о нём ничего, кроме историй о набегах и разрушениях. Зато знали Тимур-бека, позвавшего их на борьбу за лучшее будущее. В решающий час, кто бы ни победил — Казган или потомок Чагатая, — третья сторона должна была выжить и унаследовать улус.

— Что происходит? — Тимур заметил смятение друга.

— Воины… Если их не обуздать, мы потеряем Каркару!

Ахмад исподтишка, будто любопытный ребёнок, наблюдал, как мужчина тыльной стороной ладони прикрыл глаза и принялся обдумывать выход из положения. Господин не располагал достаточным влиянием, чтобы из-за простого люда угрожать расправой богадурам, но бездействие привело бы к большим неприятностям.

— Собери всех в шатре, — минутой позже произнёс Тимур. — Вечером с ними разберусь.

— Но вы с трудом ходите! — Джаку осторожно приземлился рядом. — Умоляю, останьтесь пока здесь. Вас не должны увидеть больным!

— Предлагаешь прятаться, пока рана не заживёт?

— Послушайте, мы живём в трудное время. Скольких вождей они убили? Стоит почуять слабость — и волки нападут!

— Нет большей слабости, чем страх.

Тимур был непреклонен. Джаку предпринял ещё несколько попыток его разубедить, в конце концов потерпел неудачу.

Только когда лекарь выбрался из душной юрты на свет, тогда понял, о чём толковал барлас. По разным углам старухи оплакивали родных, торговцы и ремесленники с угрюмыми, почерневшими лицами безмолвно шатались по городу, ища знакомых. Кто боролся — лежал на площади обезглавленным. Девушек давно забрали. Ахмад нашёл необходимые для мазей травы и, напуганный до одури, спешно возвратился.

Каркару не хвалили за богатства или укрепления. Относительно небольшое селение было возведено из необожжённой глины и камня, и жило оно за счёт пастбищ. Местных кормили овцы и лошади. Хорошо продавались мясо, шерсть, шкуры, ткани. Отнять их значило обречь ни в чём не повинных людей на голод.

К вечеру захватчики успокоились. Кто успел протрезветь, обратил внимание на отсутствие Тимура: сколько часов прошло, а бека не видели уже давно. Джаку придумывал десятки оправданий. Поначалу ссылался на усталость, затем — на случайно приглянувшуюся хатун. Но внезапно в отряде вспомнили, что видели у Тимура кровь, тут же и хитрые слуги нашептали о лекарях, которые весь день слонялись вокруг его юрты. Пожёвывая баранину, воины сплетничали о ранении и болезни: похоронить вождя мешало разве что уважение.

— Мы хотим его видеть! Пусть разделит наш праздник, — восклицали в толпе.

— Почему Тимур брезгует нашим обществом?

— А может, он заболел?

— Если серьёзно ранен, как дальше поведёт нас?

Джаку давно не ощущал подобной беспомощности. Он порывался возвратиться к Тимуру и доложить о волнениях, но боялся оставить соколов. Их не воспитывали на законах чести, не учили порядку. Бесконечные истории о том, как эмиры интригами и силой отнимали земли других правителей, разворошили незрелые умы. В войско вступали из-за нищеты и желания поправить положение, из-за несправедливости, жажды мести. Потому Джаку не ожидал понимания. Просто смотрел, как воины спорили о вероятном отходе Тимура от дел, смачно обгладывая при этом бараньи рёбрышки и заливая глотки вином. Баяр, которого знали как человека вспыльчивого, утёр губы и шумно поднялся из-за стола.

— Среди нас много достойных богадуров. Уж чем-чем, а силой не обделены, хвала небу, — громогласный голос перекрыл бойкий весёлый шум. — Я метал топоры, когда Тимур только учился листать свой Коран. К чему нам горевать о его судьбе? Горюют пусть женщины.

— Знай своё место, Баяр! — зарычал Джаку.

— Это ты, Барлас, знай своё! Пусть Тимур явится и сам говорит за себя!

— Он придёт, будь уверен. Но когда придёт, ты пожалеешь о том, что сказал.

— Тимур мальчишка!

Баяр выступил вперёд. Огонь осветил морщины вокруг его чёрных глаз и широкое, привыкшее к ветру лицо. Расправив плечи, могол передвигался по юрте, точно огромный зверь.

— И хан не поможет ему. Дальше мы пойдём без Тимура. Довольно играть с нами в игры.

— По-твоему, это игра? — Джаку был потрясён услышанным. — Неужели ты забыл, кто нас спас? Мы едва не лишились земель из-за безумного султана, нам нечего было есть! Хвала Аллаху, Казган одержал победу, но его ли стоит благодарить? Тимур по крупицам собирал наше имущество, ввёл для рабов порядок, уберёг пастбища от разорения. Затем могульский хан… Мы остались одни против целой армии! Что бы ты делал без Тимур-бека, скажи? Лежал бы в земле? Или стирал бельё для женщин хозяина?

— Следи за словами, Барлас!

Баяр много чего хотел добавить, но смолк: порог юрты переступила высокая фигура, облачённая в золотистые доспехи. В потёмках облик было не разглядеть, кроме разве что волос. Они спадали на плечи подобно языкам пламени. От неожиданности, пожалуй, Баяр всего на миг допустил, что на празднество явился шайтан. Стараясь не наступать на правую ногу, гость прошёл к центру и занял позицию напротив грозного насупившегося воина.

— Значит, ты не допускаешь даже мысли, что я поведу армию? — произнёс Тимур.

— Армию? — Баяр засмеялся. — А не много ли на себя берёшь? Думаешь, хан тебя сделает наместником? Он скорее отдаст тебе Кеш, как собаке кость — жуй и радуйся! — чем доверит владение Самаркандом. И потом, ты калека, Тимур. Ясно теперь, почему от нас прятался.

— Что же, отними у меня право на Мавераннахр и на твою жалкую жизнь. Займи место, попробуй.

Глаза Джаку округлились, когда его господин обнажил меч — то было оружие отца, Мухаммада Тарагая. Баяр вынул свой. Жадные до кровавого зрелища, соколы подались вперёд. Тимур из-за ранения мало двигался, не маневрировал на площадке. Противник же, полагаясь на удачу, ринулся навстречу. Но прежде чем лезвие поразило цель, Тимур отклонился и совершил нечто странное. Слишком быстро, чтобы кто-то урок запомнил. Меч рассёк тело, отрубил руку и опорожнил желудок. Баяр рухнул с грохотом, распахнув напоследок рот.

— Если кто намерен занять моё место, пусть сражается, а не воет на несправедливость, как трусливый шакал!

Заворожённые схваткой, богадуры замерли и не находили ни сил, ни желания возражать. Их предводитель храбро и требовательно заглядывал в лица, но в ответ все молча преклоняли головы.

— Или это вино затмило ваш разум?

Меч пронзил деревянную бочку, стоявшую с краю от дастархана. Багровые потоки хлынули на песок и смешались с кровью убитого.

— В былые времена наши народы молились Тенгри. Говорили: мало держать оружие, чтобы считаться воином, потому что путь воина — это путь наивысшего мастерства. Когда я стал взрослым, отец повелел чтить предков. Помнить, кто меня породил. Он передал всё, что получил от своего отца и что приобрёл — не только титул и земли. Мастерство! Вместе с этим оружием — умение обращаться с ним. И когда люди спрашивают кто я, им отвечают: «Это Тимур-бек, сын благородного военачальника Мухаммада Тарагая из племени Барлас, что сражалось плечом к плечу с Великим ханом». Чтобы ожидали предстать не перед простым человеком. Перед правителем! То, что вы делаете сегодня, сотворит судьбу ваших потомков, — Тимур указал на порубленное тело. — И когда про его детей спросят кто они, люди скажут: «Это сыновья Баяра, гнусного предателя, восставшего против господина. Господина, который вёл своих воинов к победе».

Джаку, не скрывая восхищения, пал на колени первым. Следом — Зинда Чашм и Кайхосров Джиляны, знакомые с вождём бессчётное количество лет и почитавшие его за многие заслуги. Друг за другом соколы опускались на землю.

— Клянусь Аллахом и всеми пророками, Мавераннахр будет принадлежать нам, — заключил Тимур. — И нет иного будущего, кроме нашего.

Позже взволнованный лекарь шепнул Джаку, что его подопечный не испил макового молока. Господин добрался до юрты, сошёлся в поединке — и всё это время терпел боль. Без жалоб на своё состояние он разделил трапезу. Ничто не согнало с лица Тимура суровости, ни лакомства, ни попытки друзей шутить. Мужчина отдавал распоряжения, не срывая голос, оставляя рассудок ясным несмотря на кость, раздробленную железом.

— Всё потому что Аллах его самого сотворил из железа, — ответил Джаку, кинув насмешливый взгляд на удивлённого Ахмада.

Тому был любопытен Тимур. Только наедине с лекарем он становился собой: не пряча усталости, ложился на шкуры и, чтобы отвлечься, начинал рассказывать истории. Говорил о разном. О детстве, когда носился с мальчишками по кишлаку, о матери, всегда встречавшей его объятиями и крепкими поцелуями, об учителях, которые рассуждали о жизни мудро и красноречиво. Ещё в раннем возрасте Тимур сознавал, что жаждет большего.

Однажды поутру Ахмад застал бека за разделыванием барана.

— Господин, вы бы приказали! Слуги и сами могли…

— Это пожертвование. В мирное время я готовлю мясо для бедных, — Тимур улыбнулся, заметив, как удивлён юноша. — Отчасти я виноват в том, что Каркара потерпела убытки. Победителям нужны трофеи, с этим спорить нельзя. Но ни у какого правителя нет права закрывать глаза на страдания народа. Много лет назад…

Мужчина вздохнул.

— Много лет назад я попал в бурю. Была лютая зима, найти укрытие не удалось, и я уже стал задумываться о смерти, как вдруг меня нашла одна престарелая пара. От холода я почти не чувствовал рук и ног. Они отвели к себе, обогрели, дали поесть. Эти люди были рабами. Ничем, кроме маленькой юрты, не владели и еды припасли немного. Но они поделились. И знаешь, Ахмад, что самое странное? Старики были счастливы. По их словам, они прожили вместе всю жизнь и главным богатством считали семью. Когда отец нашёл меня, я попросил даровать им свободу.

Тимур задумчиво покрутил ножом.

— Люди, которые имеют так мало, чаще всего оказываются бескорыстными, а мелочи, которым мы не придаём значения, могут сделать большое дело. Даже спасти человека. Я принял решение, что по утрам буду резать барана для нуждающихся. В память о той семье.

Любой другой не преминул бы возможностью лестно отозваться о сердце господина, однако лекарь обладал достаточной долей ума, чтобы понять: не по доброте совершались пожертвования.

— Вы боитесь утратить свет, — произнёс Ахмад, не отрывая смущённого взгляда от смуглого лица Тимура. — Этот свет пришёл к вам в виде законов Аллаха. Они, как путеводная звезда, не дают потеряться в ночи. А ночи бывают долгими.

— Ты даже не представляешь…

Он и не смел представить: кровавыми боями увлекались крепкие и выносливые, кто с малых лет учился стрелять из лука и держать меч, мечтая когда-нибудь пронзить им противника. От Тимура юноша отличался всем: ростом, телосложением, характером, — оттого и поведение вызывало алчный болезненный интерес. Закончив с пожертвованиями и утренним приёмом пищи, заодно выслушав отчёты, бек удалялся в степь, где посвящал себя тренировкам. Под небом, что спотыкалось о верхушки гор, возведённых прямо по горизонту, он оттачивал движения, — скорость перемещений, увы, больше не была его сильной стороной, отныне он полагался на навыки владения оружием. Некоторое время спустя Тимур пригласил друзей на состязание. Те под испуганные вздохи лекаря нападали с разных сторон, однако никому не удалось выбить меч. Даже с повреждённой ногой он был слишком хорош.

Так продолжалось месяц. Резкая боль постепенно сходила на нет, и Тимур начал смотреть в будущее с той же уверенностью, что и прежде, до битвы за Каркару. Амбиции не утихали, напротив, разрослись, подобно виноградной лозе, стремительно и всеохватывающе, поскольку очень скоро он взялся за подготовку к возвращению в стан Туглук-Тимур хана.

— Дай Аллах, станешь новым Авиценной.

Ахмад широко улыбался.

Юноша и подумать не мог, что заслужил похвалу от величайшего военачальника, ведь перед ним на вороной лошади сидел самый обычный, на первый взгляд, человек, которого одолевали страдания и кошмары, и который боролся за своё место не на жизнь, а на смерть. Тимур умел удивлять. Талантами, крепостью духа, верности данному в пылу обещанию. Ахмад совершенно не ожидал, что мужчина щедро отсыплет ему монет.

— Мы идём разными путями, но к одному источнику. Не жди добрых слов от завистников, не уподобляйся тем, кто ставит превыше своё мастерство и слепнет: солнце слишком далеко, чтобы нам удалось достичь его.

— Благодарю за напутствие, господин.

— Куда ты отправишься?

— В Хорезм. Хочу хоть раз побывать на родине, прежде чем поехать на Восток.

— Возвращайся, — ответил Тимур, с задором глядя на молодого лекаря. — Я всегда буду рад тебе. Когда стану владыкой Мавераннахра, ни один учёный не получит отказа посетить мой двор.

Джаку напоследок похлопал Ахмада по плечу, страшно довольный, что нашёл толкового врачевателя, который, возможно, решит возвратиться на службу. «Судьбы не избежать, брат, — отпустил нукер, думая про себя, — ведь только Аллаху ведомо, окажешь ли ты нам помощь, памятуя о милости моего бека».

— Выдвигаемся завтра? — спросил Барлас у Тимура.

— Мы едем без тебя.

Джаку поначалу не понял почему.

— Я оставлю здесь три арбана. Каркара теперь под твоим контролем.

— Что я должен сделать?

— Набери армию из новобранцев. Эта местность кишит парнями, которым некуда деваться: либо они скоро превратятся в разбойников, либо найдут хозяина. Лучше если их хозяином будешь ты.

Тимур внимательно следил за реакцией воина: тот, смекнув, что его сделали вождём, расцвёл во вдохновлённой улыбке.

— Мне нужны люди, Джаку. Готовые присоединиться ко мне по первому зову. Не к хану, не к другим эмирам, а ко мне.

— Можете не беспокоиться, господин. Я не подведу.

— Знаю, Джаку. Сколько лет мы вместе?

— Сколько себя помню, — с теплотой отозвался Барлас.

Собственных братьев он не имел: Тимур занял их место, когда принял ответственность за Джаку и других таких же осиротевших юношей.

— Дальше не будет легче. Прошло время, когда мы могли ошибаться. Мавераннахр на грани войны, и, клянусь Аллахом, эта война затронет каждый народ и каждого жителя. Если мы не подготовимся, падём сразу, — произнёс Тимур. — А я проигрывать не намерен.

Глава 2

Слуги опасались входить в юрту Ильяса-Ходжи, прослышав о его дурном настроении. Переглядывались и спорили, кого отправить. Хозяин не умел сдерживать чувств и в ярости мог наказать за малейшую оплошность. Не достигнув совершеннолетия, он уже мнил себя единственным достойным наследником Туглук-Тимура. «Кто как не сын должен управлять столицей?» — с такими мыслями Ильяс ревностно оберегал всё, что касалось ханского трона. Претендентов на власть было предостаточно, и к каждому имелся особый счёт.

Хорасан, обширная южная территория, прилегающая к Мавераннахру, много лет принадлежала эмиру Казгану. О настойчивости этого старика знали все. Казган вёл затяжную войну с последним законным правителем улуса Казан-ханом, не сдался, даже когда получил стрелу в глаз, а после рассадил в захваченных городах своих ставленников. Эмир Казган обрёл достаточно могущества, но время его подводило: старость постепенно лишала сил. Не осуществилась мечта войти в семью чингизидов: пусть он и выдал старшую дочь замуж за могульского хана Туглук-Тимура, в условиях вражды это не давало привилегий. Ильяс смотрел в будущее и видел довольно ясную картину. Однажды, когда Казгану станет совсем плохо, он женит своего внука Хусейна на дочери убиенного Казан-хана, которую пленил в последней войне, тем самым сделает зятем династии молодого и, по слухам, предприимчивого, хитрого эмира. Вожди не только Хорасана, но и Мавераннахра сплотятся вокруг этого человека, ведь за ним будет стоять имя Великого хана, и не важно, что ещё вчера шакал ел объедки со стола более влиятельных господ. Ильяс не разделял мнения отца о том, что на Мавераннахр Казган не замахнётся. «Может, ему самому и не хватит здоровья, но внука он вполне способен поддержать», — отвечал Ильяс на сомнительные речи Туглук-Тимура, который, к его большому сожалению, вечно беспокоился за родной Моголистан. Совсем некстати там опять вспыхнуло восстание: предатели, воспользовавшись отсутствием хана, делали новые попытки захватить власть. Усмирить их мог только сам Туглук-Тимур, но для этого нужно было Мавераннахр покинуть.

Но кого тогда назначить наместником в Самарканде?

Ильяс считал, что вполне заслуживал доверия. Однако отец благоволил другому военачальнику — какому-то беку из Кеша, предводителю барласов. Да и местные хотели именно его покровительства: слухи об успешных походах расползались быстро. Воин по имени Тимур многих сумел расположить к себе. Ильяс ему даже завидовал. И ненавидел. Неоднократно он ловил на встречах задумчивые, снисходительные взгляды рыжеволосого бека, утверждавшие, что не видят помехи в нём — как будто Ильяс совсем ни на что не годен. За одно это сын хана жаждал снести Тимуру голову.

— Вы дали змее заползти к нам в гнездо! Аллах знает, что у этого барласа на уме.

— Тебе бы столько ума! — отрезал повелитель, заставив своего ребёнка обиженно умолкнуть. — Лучше бы у него учился.

То, что отец вызвал барласа ко дню выбора наместника, стало последней каплей. Ильяс искренне не понимал, как можно рассчитывать на верность чужака, тогда как рядом есть прямой продолжатель рода: очевидно, Туглук-Тимур сомневался в его способностях. Проявить себя мешал вздорный характер.

— Этот бек всерьёз думает, что мой отец вручит ему ключи от Самарканда? — спрашивал он советников, которые сплотились вокруг Ильяса-Ходжи сразу, как услышали о событиях в Моголистане.

— Тимур в хороших отношениях с ханом, — эмир Бекчик с лукавой улыбкой огладил жидкую бороду, — Но когда речь заходит о власти, всякая дружба увядает.

Остальные молча закивали.

— Вы недооцениваете Тимура. Я помню, когда он впервые предстал перед отцом… Мальчик, а вёл себя точно как старец. Я видел его глаза. Это были глаза шайтана! — Ильяс поморщился. — Неспроста он воюет за каждый клочок земли, пока вы тут, в Самарканде, веселитесь: кто знает, что на самом деле творится в этих провинциях?

— Господину не следует беспокоиться. Как только хан уедет на родину, мы решим проблему с Тимуром, — Бекчик поклонился взволнованному юноше. — Доверьтесь нам.

И Ильяс смело отдал свой разум советникам. Могульские эмиры поддержали его отца в борьбе за Мавераннахр, разделили тяготы военной жизни, а потому никакой угрозы с их стороны он не чувствовал. Но зрелые опытные политики в действительности стремились к одной цели — сохранению и преумножению влияния. Далеко не всегда Туглук-Тимур полагался на их мнение. Ильяс, напротив, боялся совершить ошибку, потерять контроль и с ним будущее; страх вёл его под крыло интриганов, которые только того и ждали. Приезд соперника он пережил тяжело: Тимур-бек вернулся с большими дарами и пополнением в отряде. Ильясу оставалось беспомощно наблюдать, как барлас торжественно пересекает границы города.

Тимур в самом деле был рад вернуться. С первого дня, как оказался в столице, он влюбился в неё — в улочки, где сотни мастеров трудились над красивейшими изделиями из керамики, а оружейники создавали топоры и мечи, в базары с их крикливыми обитателями, в глинобитные дома и мечети. Через Самарканд пролегали торговые пути. Одна дорога вела из иранских земель в Ак-Орду на север, другая — прямиком по бескрайней пустыне Гоби к христианскому Константинополю; приходили также караваны из Египта, Индии, Ургенча и европейских гаваней. Городская жизнь била ключом. С восторгом и трепетом кочевники осматривались по сторонам, снова и снова находя чем заняться.

— Мой господин, — Тимур преклонил колено перед ханом. — Аллах да ниспошлёт вам мира и благодатных дней.

— Аминь.

Грузный, могучий, как лев, мужчина протянул руку для поцелуя, и губы барласа соприкоснулись с крупным драгоценным камнем в кольце.

— Вижу, последняя битва далась нелегко.

— Та битва не последняя. По милости моего хана я не раз отправлюсь в поход.

— Моя милость с тобой, Тимур. Но всё же побереги силы. Мне нужны воины, а не калеки.

С этими словами повелитель прошествовал в верхнюю часть дворца, откуда открывался вид на город. Солнце ощутимо припекало, а приносимый ветром песок обжигал, словно угли.

Хан занял место под навесом, и расторопные слуги тотчас принесли блюда с фруктами и кувшин, наполненный свежим верблюжьим молоком.

— Я ждал твоего прибытия, — сообщил Туглук-Тимур подданному. — До тебя уже дошли вести о восстании?

— Да, господин.

— Таково проклятие всех правителей. Не успеваешь уйти вперёд, как в спину втыкают кинжал, — хан отправил в рот несколько крупных виноградин. — Разбойничий удар! А с разбойниками поступают всегда одинаково: уничтожают под корень. По-другому они не понимают, только когда кровь их семей потечёт реками, тогда они вспоминают о милосердии, и языки охотно развязываются. Предатели — дикие люди, испорченные, жестокие. Не знают ни порядка, ни чести. Нельзя их щадить!

— Даже если предатель был другом? — полюбопытствовал Тимур.

— Особенно если другом!

Острый взгляд могульского владыки пронёсся по высокой ладной фигуре воина. Барлас также, только украдкой, изучал чужое лицо, обнаруживая, как и в прежние времена, решительность, силу воли, некий налёт мрачности. Тимур недоумевал, к чему ведёт весь этот разговор.

— Самарканд как необъезженная кобыла. Легко его не одолеть. Не понять. Каналы, мечети, дома — лишь видимость. Отвлекают от главного. От самой сути. Ты что-нибудь слышал о сербедарах?

— Персидские висельники?

— Безумцы! — бросил мужчина с пренебрежением. — Сброд неудачников! Возомнили себя шахидами, поклялись свергнуть нас и всех наследников Великого хана.

— Да, много лет назад они убили Тук-Тимура.

— Убили? — хан покачал головой. — Их пригласили в шатёр как дорогих гостей, а они лишили его жизни! Нет страшнее греха, чем это!

— Мой господин считает, что они могут угрожать его сыну?

— Ты умён.

Барлас держался настороже: прежде чем отвечать, взвешивал каждое слово.

— Пока я здесь, сербедары из норы не высунутся. Они знают, я не проявлю милосердия. Ни к шейхам, ни к муфтиям: сожгу всех до единого! Жители сами донесут на предателей, поэтому они сидят тихо. Но отсутствием моим наверняка воспользуются, — Туглук-Тимур хан обвёл Самарканд долгим взглядом. — Каждый день в город въезжают караваны из Индустана, Персии, Египта. Лишь Аллаху ведомо, скольким сербедарам удалось здесь осесть. А выкуривать их у меня нет времени.

Он тяжело поднялся со своего трона и подошёл к рыжеволосому вождю на опасно близкое расстояние.

— Самое большое, чего достиг в этой жизни мой сын — совершил Хадж. Ильяс никогда не правил. В отличие от тебя.

— Господин?

Тимуру вдруг показалось, что его и впрямь назначат наместником.

— Приходи вечером, — услышал спустя мгновение.

После повелитель удалился, решив, что сказал достаточно.

На выходе из дворца Тимур встретил Зинду Чашма и Кайхосрова. Друзья тут же окружили с расспросами.

— Не здесь, — обронил он и, только когда препроводил соратников на шумные улицы, позволил вздоху облегчения вырваться из груди.

— Хан нуждается во мне, это очевидно. Но его очень беспокоит сын. В другой ситуации он, не раздумывая, доверил бы Мавераннахр Ильясу.

— Если даже хан считает, что Ильяс не справится, почему вы в его выборе сомневаетесь? — спросил Зинда Чашм.

— Наш господин скромный, — поддел Кайхосров Джиляны с улыбкой. — Аллах скромных любит.

Пускаться в объяснения Тимур не стал, тем более ему не хотелось отнимать надежду у своих сардаров: пусть верят в победу, пусть молятся за него. Без устремлений бессмысленна их борьба, как и само пребывание в Самарканде. Проницательным взглядом воин исследовал обстановку в городе: вот под уздцы торговцы вели верблюдов, дервиши сидели под стенами зданий, купая босые ноги в песке, женщины, пряча лица, передвигались небольшими группами. Сербедаром мог оказаться любой. Нищим и безродным нравились проповеди нечестивцев. Найти их в толпе — дело не одного дня, к тому же вопрос следовало решать без насилия. В духовенстве и безымянной прослойке жителей Тимур находил фундамент: разрушь его, и первой обвалится крыша. Не на одном страхе должно держаться государство — на законах. В Мавераннахре власть принадлежала сильным: родовитые и богатые получали всё, в том числе людские жизни, тогда как остальные слепо уповали на Аллаха.

— Пойдёмте с нами, господин! — Кайхосров помахал рукой. — Таких красавиц я видел возле таверны! После долгой дороги нет ничего лучше, чем попасть в объятия гурии.

— Нашёл тоже красивых, — фыркнул Зинда Чашм. — По мне, так девушки с севера настоящие гурии.

Тимур покачал головой, но не потому что избегал увлечений рабынями: мысли крутились вокруг устройства Мавераннахра, порядков, требующих внимания и перемен. Низы, не получавшие защиту, шли за ней к врагам. Несправедливость порождала противоречия и кровавые распри.

— Я буду у сестры, — коротко ответил друзьям. Кайхосров заверил, что воины в его отсутствие не посрамят Тимура: отпраздновать можно и после, когда хан примет окончательное решение.

Отпустив нукеров до вечера, барлас направился к дому, спрятанному за высокой оградой. Топот ножек и детский смех вызвал улыбку, которая приятно легла на лицо; душа Тимура расцветала, и сам он весь похорошел, словно не было позади никакого ада, боли и ранения. Мужчина прихрамывал, но с калекой его бы не сравнили — уже нет.

Шагнувшая под солнце женщина поразительно напоминала мать. Завидев впереди гостя, она замерла на мгновение, удивлённая встречей, а затем бросилась обнимать. Тимур сжал в руках стройное тело Туркан-аги, зарылся носом в туго сплетённые косы, вдохнул родной тёплый запах.

— Брат, — шептала она исступлённо. — Брат, ты вернулся…

— Вернулся, Туркан. Вернулся.

Она целовала его щёки и веки, ощупывала, желая удостовериться, действительно ли Тимур здесь, у неё под крылом, что цел и невредим и главное — нуждался в заботе.

Слуги накрыли дастархан. Цепляясь взглядом за блюда из мяса и овощей, мужчину охватил голод, какой он давно не чувствовал. В походах любая похлёбка проглатывалась с аппетитом, а когда на пищу не хватало времени — из-за невозможности развести костёр и по тысяче других причин, — воины притупляли нужду, отвлекая внимание на важные военные занятия. От домашней обстановки Тимур отвык. Как и от общества женщины: этот дом был её маленьким улусом, где грозному барласу следовало подчиниться и позволить за собой ухаживать. Кутлуг Туркан-ага преданно ждала своего брата. Тимур с нежностью рассматривал разнообразные ожерелья и браслеты, подмечая, как светятся жемчуга, перламутр и сердолик на смуглой коже. Многое передалось ей от матери: черты лица, характер, особое понимание жизни, которому научить — и научиться — увы, нельзя. Туркан не просто принимала родственника. Внешним видом, достойным жены самого хана, тем, как всё благоустроила к приезду, она показывала, что Тимур прибыл в Самарканд как в свои владения, что здесь он не простой гость, которому рады, а вождь, и вся эта роскошь — его.

Много лет назад на шуточном состязании ребята обиделись на Тимура: он лучше стрелял, превосходно держался в седле, владел мечом в точности, как его отец. Но Туркан-ага упредила бурю прежде, чем она вспыхнула. «Многие жаждут, чтобы мы стали слабыми и немощными и не смогли защищаться. Не желайте Тимуру того, чего ему со зла пожелают враги, когда потерпят поражение. Он наша опора», — так она говорила юношам, подкрепляя в их сердцах уважение и любовь к наследнику Тарагай-бека.

Смерть матери Тимур воспринял болезненно. В детстве он был привязан к ней. Делился историями, которые слышал от случайных путников, дарил украшения, просил совета, когда чувствовал растерянность и не знал, как поступить правильно. Однажды зимой Текина-хатун слегла. Тимур не успел опомниться, как присланный из Кеша лекарь накинул покрывало на её тело: в тот день переменилась жизнь всей семьи Тарагая. Кутлуг Туркан-ага повзрослела прежде остальных: отныне ей предстояло оберегать брата как собственное дитя, с усердием настоящей волчицы. А вскоре отец выдал её замуж за высокопоставленного сановника из Самарканда Дауд Дуглата. Дуглаты были влиятельными; Туркан, прекрасно понимая, что брату нужна их поддержка, исполнила главную обязанность перед мужем — родила сына. С той поры в столице у Тимура появились союзники.

— Аллах да защитит тебя, — сказала она, глядя на покалеченную ногу. — Не представляю, что ты вытерпел, брат.

— Всё уже позади.

Уединение прервал ребёнок.

— Сулейман! — Тимур протянул руки к племяннику, и тот, немного поразмыслив, подошёл. — Каким большим стал. Уже ездил верхом?

— Скоро отец научит.

— Пора бы. Меня посадили в седло, когда я ещё ходить не умел.

— В городе всё по-другому, — мягко ответила Туркан. — Иногда я скучаю по нашему кишлаку. По просторам. Мы были так счастливы!

Тимур гладил мальчика по голове, а сам думал о привычных полевых буднях, о том, как разительно они отличаются от замкнутой жизни в столице. Сулейман плохо помнил своего дядю и прикосновения сносил, стиснув зубы, дожидаясь, когда взрослый устанет и выпустит из объятий. Однако настроение мальчика изменилось, едва он получил в подарок вырезанный из дерева меч. Округлившиеся глаза, вздох, широкая улыбка послужили лучшей благодарностью. «Нет, это точно сын воина, природу не обманешь», — Тимур почувствовал облегчение, когда Сулейман схватил меч и тут же начал ловко им орудовать, как будто очутился в разгаре сражения. — «Это ребёнок Барласов. Не изнеженный визирь. Кровь есть кровь».

Туркан-ага велела рабыне увести мальчика. Ей хотелось поговорить с братом о важном.

— Хан уже принимал тебя?

— Да, я видел повелителя.

— Но ты не видел и десятой доли происходящего, — женщина подалась ближе. — Моему мужу не раз предлагали примкнуть к Ильясу-Ходже. Некоторые эмиры только и ждут, когда хан уедет.

— Что Дауд знает об этом заговоре?

— Пока ничего. Он верен нам. Но послушай, не может ли получиться так, что с отбытием хана начнутся беспорядки? Ильяс-Ходжа трус, а трусливые всегда принимают решения поспешно. Пока его отец здесь, он головы не поднимет, но потом что?

— Ильяс-Ходжа не главная наша проблема. В городе прячутся сербедары, и только Аллаху ведомо, что они замышляют.

— Откуда же стало известно о сербедарах? Ещё вчера мы спали спокойно.

— Что ты имеешь в виду?

— Вдруг это ловушка? И никаких сербедаров здесь нет? — Туркан-ага искала в карих глазах брата хотя бы отголоски понимания. — Ильясу-Ходже нужен повод, чтобы провести в Самарканде чистку. Я много об этом думала…

— Он не настолько безумен! — резко осадил Тимур. — Не забывай, ты говоришь о наследнике Чингиз-хана! Не для того он совершал Хадж, чтобы потом устраивать бурю. Да и достаточно наши народы терпели… Войны, голод. От улуса мало что осталось: Хорезм сам по себе, Хорасан полностью подвластен Казгану. Нам бы Мавераннахр сохранить!

— Дай Аллах, это правда. Но ты должен предусмотреть все варианты.

Кутлуг Туркан-ага не уступила: на правах старшей высоко подняла голову, расправила плечи и заглянула брату прямо в лицо.

— Закулисные козни далеко не то же самое, что военные действия.

— Я не собираюсь сражаться с Ильясом.

— А разве оборона не часть сражения?

На это Тимур ничего не ответил.

— Благородство не позволит тебе упасть в яму.

— Что это значит?

— Ты пришёл ко мне за советом, брат. Так слушай. Правителем не стать за один день. А те, кому такая удача улыбается, умирают с первым же снегом. Не расстраивайся, если хан посчитает своего сына достойным звания наместника. Важно то, как пережить это время, не потеряв лицо. Помни обо всех клятвах, что ты давал, Тимур, и ни в коем случае не нарушай их.

Он не нашёл что возразить. Мудрые слова сумели срезать ростки негодования и опасений. Мужчина вкушал пищу в молчании, и сидевшая с ним сестра ни о чём больше не говорила. Туркан-ага уже сделала, что должна была.

Возможно, если бы по воле Аллаха эта встреча не состоялась, Тимур утонул бы в обиде и чувстве задетой гордости. Потому что вечером Туглук-Тимур хан вынес решение не в его пользу.

Но иначе повелитель поступить не мог. История многочисленных убийств за трон и бунт в Моголистане убеждали куда красноречивее, нежели честное имя барласа. Хан отдал Самарканд продолжателю своего рода — Ильясу, хотя и понимал, что без опыта ему будет трудно справиться с городом, самым большим в Мавераннахре. Именно это подтолкнуло к следующему решению: даровать Тимуру титул эмира и назначить полноправным владельцем Шехри-Себза. Столь щедрая награда дозволяла войти в состав Совета, а что-то большее для вождя чужого племени Туглук-Тимур хан и не сделал бы. Он верил в расчёт: с одной стороны сохранил власть, с другой — не потерял союзника.

Однако не все разделяли его точку зрения. Лицо Ильяса, поначалу светившееся от счастья, померкло, когда Тимур опустился на колени и принял ярлык.

— Аллах да не позволит мне осрамиться перед моим ханом.

— Аминь, — повелитель был более чем доволен, видя, что барлас понял всё правильно.

— Так даже лучше, — шепнул Бекчик новоиспечённому наместнику. — Чем ближе враг находится, тем скорее мы с ним разделаемся.

— Теперь он эмир, — выдавил Ильяс сквозь зубы. — Его люди почуют силу, от них нелегко будет избавиться.

— Напротив, — тот улыбнулся.

Юноша не стал ничего спрашивать, зная и так, что хитроумный Бекчик уже строит план. Между тем Тимур, не подозревая, какие мысли созревали в головах противников, поклонился в последний раз и, аккуратно поднявшись на ноги, отступил к своим воинам. Не сразу ему удалось поймать взгляд Ильяса. Взгляд, который обжигал ненавистью и обещанием расправы — с точки зрения Тимура, совершенно не заслуженный. Но молодому наследнику хана не было дела до того, на что враг надеялся. Он видел в нём человека, которым не мог стать: из-за возраста или характера, стойкости духа, кто бы сказал, — и это отравляло Ильясу душу, хотя власть без борьбы перешла в его руки.

— Отец бы гордился вами, — голос Кайхосрова возвратил задумавшегося барласа к весёлым бурным речам. — Вы эмир Шехри-Себза! О, Аллах, теперь вы можете сидеть за столом со всеми этими визирями.

— Разве господин ради застолья добивался доверия хана? — Зинда Чашм ответил ухмылкой. — Ты опять всё сводишь к еде.

— Так важные решения и принимают в компании жареного ягнёнка да бузы, или я не прав, господин?

— Прав.

Он не представлял, как потом ему будет не хватать друзей. От Джаку приходили короткие весточки, сухо сообщавшие, что в землях Каркары набран новый отряд: ничего, что бы касалось тоски и переживаний из-за разлуки. Кайхосров также исполнит долг, Тимур не сомневался в этом. Не хотелось ему сомневаться и в других собратьях по оружию. Будущее виделось туманным. Раньше, когда в Кеше руководил родич отца, эмир Хаджи, всё казалось простым и понятным: Тимуру надлежало заботиться о собственных землях. После — служить могульскому хану. Но чем ближе он становился к трону, тем быстрее бездна поглощала его жизнь.

— Вы оба отправитесь в Шехри-Себз, — сообщил он друзьям. — Как мои представители…

— Что? — зашумели сардары, с недоумением переглядываясь. — Как же так? Мы не оставим вас одного в Самарканде.

— Я вовсе не один. Кеш отныне полностью в наших руках, и, что бы ни произошло здесь, я должен сохранить власть на родине. Я доверяю вам, как братьям, — голос Тимура был твёрд, и мужчины, ведомые неизъяснимым чувством, склонили головы. — Пусть моё отсутствие не повредит порядку. Позже дам новые распоряжения.

— Мы сделаем всё необходимое, — промолвил Зинда Чашм. — Ваше слово всегда будет для нас законом.

— Дай Аллах.

Глава 3

Самарканд медленно просыпался. Под натиском палящих лучей холода отступили, глина прогревалась, и вот спустя два-три часа после рассвета город зажил обычной жизнью. Зашумел разноцветный базар, муэдзин принялся петь молитву, навьюченные верблюды фыркали, подражая горделивым хозяевам. Полторы тысячи лет хранились в стенах сооружений, в улицах и памяти самих обитателей, которые знали порядки так же хорошо, как собственные лица. Любая перемена грозила взрывом негодования, поэтому Тимур не понимал, чего добивался наместник.

Ильяс проникся дурманящим ароматом власти. Он — человек, не участвовавший в сражениях, прятавшийся в тени могущественного отца, — внезапно получил в распоряжение огромные земли, армию, богатства Мавераннахра. Набросив на плечи лисий мех, юноша занял трон со странным чувством, которое, как показало время, переросло в откровенную ненасытную жажду доказать всем свою силу, пусть даже это потребует крови. И что более опасно — вызов устоям.

— Нашим воинам нужна поддержка, — сообщил он Бекчику, — чтобы у них не было повода присоединяться к предателям.

— У господина есть мысли на этот счёт? — советник одарил Ильяса сальным взглядом.

— О, да. Заодно очистим город от блуда.

Пожелание было исполнено. Следуя приказу, стражники из каждого дома вытаскивали невольниц. Рабынь, которых не успели продать, отнимали у торговцев и волокли на площадь. Многих забирали прямо из рук хозяев: те, сколько бы ни пытались отстоять служанок и купленных наложниц, в ответ получали одни угрозы. Женщин клеймили и друг к другу привязывали, били плетьми, если норовили сбежать. Плач, ропот, мольбы о помощи разносились по всему городу.

— Сколько месяцев воины сражаются за моего отца. Наверняка уже забыли о женской ласке, — Ильяс улыбался, сидя на своём троне. — Пусть оценят щедрость наследника Туглук-Тимур хана. Надеюсь, в будущем наши могульские друзья меня не покинут.

Бекчик не выступал против решений наместника, как, впрочем, и другие из его окружения. А юноше было достаточно слышать похвалу эмиров. Глас народа заглушали стены дворца. Вековые традиции, защищавшие неприкосновенность чужого имущества, волновали только одного человека. Это ему, стоя во главе отряда, приходилось усмирять недовольных и возвращать кипящие базары к порядку.

— Брат!

Кутлуг Туркан-ага преградила путь чёрному коню Тимура. На мгновение барлас растерялся, когда увидел её на главной улице Самарканда.

— Сегодня моих девушек отправят прямиком в ад. Немедленно прекрати этот позор, пока не поздно!

— Думаешь, мне это нравится? — рассерженно вскричал Тимур.

— Ты входишь в Совет, ты эмир! — Туркан-ага перехватила поводья, не давая коню отстраниться, а брату оборвать разговор. — Нечестивцы увели и моих рабынь. Сколько понадобится времени, чтобы хан добрался до знати?

— Возвращайся домой. С этим делом я разберусь.

Женщина поджала губы и отступила. С ним она ссоры не искала, а всё, что хотела сказать, Тимур и так знал. «Как будто недостаточно сербедаров. Очевидно же, жителей нельзя оставлять в убытке. Сегодня власти отняли у людей их собственность, попрали закон», — воин обратил взгляд к возмущённой толпе. — «Верно, пусть Самарканд шумит: это намного лучше молчания. Когда город молчит, ничего хорошего ждать не следует».

Раздражение, точно дикий зверь, вновь встрепыхнулось, стоило Тимуру обнаружить Бекчика: тот, разодетый в юаньские шелка, посмеивался над рабом, который в силу неопытности допустил ошибку. Другой бы ни слова не обронил, но могульский эмир жаждал развлечений. Он решил проверить, сколько унижений раб вытерпит, прежде чем примет смерть или будет отпущен.

— Довольно! — своим появлением Тимур заставил Бекчика оторваться от бедного мальчика. — Нам давно следовало поговорить. Это не проблема, надеюсь?

— Никаких проблем, — тот отмахнулся от раба, повелевая скрыться с глаз, и сосредоточил внимание на госте. — Добро пожаловать, Тимур ибн Тарагай! Что заставило тебя прийти?

— Последний указ. Четыреста девушек вот-вот уведут из города.

— Такова их судьба.

— У них есть хозяева.

— Всякий может обратиться к хану за выплатой, — Бекчик засмеялся. — Конечно, если смелости хватит.

— Чего вы добиваетесь? — Тимур пытался разглядеть на лице могола помимо лукавства хоть что-нибудь настоящее. — Вы же знаете, что таят улицы Самарканда.

— Вот именно. Очень скоро нечестивцы вылезут из канав, я уверен. Чем громче будут плакать их матери… — он не закончил фразу, потому что противник сократил расстояние ещё на шаг.

— Я поклялся оберегать нашего хана. Вижу, оберегать его придётся не только от врагов. Но и от Совета тоже.

— Осторожно, Тимур ибн Тарагай. Это опасные слова.

Барлас остановился. Он вдруг увидел перед собой закалённого в интригах человека, жаждущего утвердить влияние через молодость Ильяса-Ходжи, его слабость, неопытность; никто не размышлял о природе язв, о длительных изнуряющих болезнях государства.

Самарканд долго терпеть не будет, это не стойло, из которого овец гонят в степи, а тысячелетняя твердыня — вот какую мысль старался донести Тимур, представ перед взором наместника. Снова и снова говорил об угнетённых жителях, которые примутся искать спасения у кого угодно — даже у персидских висельников, о долге, который Аллах взыщет с каждого, кто соприкоснулся с природой власти, но Ильяс воспринимал всё как шутку. «Не нужно так бояться, Тимур ибн Тарагай. Мы изловим предателей, где бы они ни прятались, — ответил возмущённому барласу. — Отец не успел разделаться с сербедарами. Это сделаю я. Пока наш хан, с благословения Аллаха, усмиряет непокорных в Джете[1].

«Я знаю, как жаждешь ты оказаться на моём месте, — между тем звучали мысли Ильяса. — Мечтаешь уничтожить меня. Избавить родные земли от могульских эмиров. Я вижу, на что ты надеешься. Я не столь глуп, чтобы позволить себя обмануть. Только не здесь, не сейчас».

— Презренный шейх Халифе проповедовал, что каждый может занять трон. Крестьянин, торговец, дервиш… Кого выберет народ, — юноша вертел в руках изящный кинжал, подаренный отцом в день праздника. — Подумать только! Чтобы государство возглавил оборванец без роду и племени! Шейха Халифе и его учеников убили, но проповеди! Проповеди продолжали оглашать, проповеди слушали, внимали им… И верили. Напомнить, что случилось потом? Сербедары лишили жизни Тук-Тимура, внука Великого хана. Очередь за нами! Мы, могульские правители, прямые наследники Чагатая, у них как кость в горле! Мы их природные враги, кровные враги! Эти проклятые ненавидят завоевателей и жаждут не только нашей погибели, но и краха, полного распада империи! Шейхи, сейиды… они ходят из города в город и обольщают народ сказками о добрых правителях, которых те сами себе назначат. Отвратительная ложь! Что стало с ильханатом Хулагу после восстания? Где эти добрые правители, где обещанный порядок? Разруха. Вот что постигло Иран и что ожидает Мавераннахр и остальные земли на Востоке, если мы пропустим сербедаров, если уступим им.

— Мой хан? — Бекчик низко поклонился, ожидая распоряжений.

— Схватить каждого шейха, каждого сейида и дервиша, кто вызывает подозрения, кто пользуется любовью мусульман… И бросить в яму!

В глазах Ильяса пылал злой огонь.

— Господин, это преступление против шариата, — возразил Тимур.

— По шариату, восставать против правителя куда более тяжкое преступление! — рыкнул наместник, но затем добавил уже тише. — Бесполезно рубить ветви анчара, они вырастут снова. Избавляться нужно от самого корня.

— Это мудрое решение, — поддержал юношу другой эмир из ставки Бекчика. — Кто поручится, что в медресе не распространяют учение шейха Халифе? Не будем забывать, что сербедары убили хана Тук-Тимура в его же шатре, хотя были приглашены на переговоры как гости. У висельников нет чести, с ними бесполезно вести дела.

— Вот поэтому ждать больше нельзя, — пылко произнёс Ильяс. — Бросайте проповедников в ямы, сажайте в клетку, только не вздумайте проявлять снисхождение! Я не пощажу того, кто предложит им помощь!

***

— Не понимаю, чем ты огорчён, брат.

Кутлуг Туркан-ага разожгла очаг в комнате. Женщина выпроводила евнуха, когда Тимур появился на пороге её дома. Он явно был не в себе. Грудь тяжело вздымалась, а предчувствие чего-то нехорошего искажало и, как болезнь, портило красивое лицо. На улице свирепствовал холод, от которого не спасал даже накинутый на плечи мех. Туркан-ага сразу предложила травяной отвар: он быстро согревал желудок и возвращал ясность рассудку.

— Семьдесят наших учителей отправлены в тюрьмы.

Услышав это, она едва не выронила поднос.

— Защити, Аллах!

— Наместник не станет разбираться, связаны они с сербедарами или нет. Их казнят, Туркан. Казнят служителей ислама, — вымолвил Тимур через силу и сделал несколько глотков, прочищая кипятком горло. — Это начало великой беды.

— Хан сошёл с ума?

— Он верит, что сможет таким образом победить. Но сражаться с армией не то же самое, что губить прямых представителей шариата. Если шейхов казнят, разразится смута. И сербедары воспользуются преступлением против Аллаха как поводом для свержения чингизидов.

— Неужели никто не скажет об этом Ильясу?

— Совет хочет утвердить влияние. Эмиров не волнуют последствия.

Туркан-ага присела возле брата.

— А как бы ты поступил, Тимур? Что предпримешь?

Барлас устремил взгляд во тьму, которая, словно чудовище, притаилась в углах дома и готовилась наброситься на него с последней искрой огня.

— Я не знаю, сестра. Я лишь вижу, что мы поступаем неправильно, потворствуя страху чингизида и гневу его врагов. Мы ищем способы выжить, бросаем на растерзание рабов и отрекаемся от веры, — он зажмурился, сжимая пальцами пиалу. — Это не путь, это падение.

***

— Думаешь, сын Тарагая усидит на месте?

Ильяс гладил по щеке черноволосую девушку, покорно лежавшую в ногах.

— Всем известно, как он относится к духовным наставникам, — промолвил в ответ Бекчик. — Мой господин одним ударом решил убить двух волков?

— Тимур многое готов снести. Но есть кое-что, с чем он не смирится.

— Попрание веры, — эмир кивнул. — У этого барласа странная любовь к религии. Ему впору быть каляндаром, а не воином.

Юноша рассмеялся, посчитав сравнение забавным.

— Я прикажу отправить письмо вашему отцу. Тимур вот-вот поможет сербедарам спастись.

— Верно, Бекчик. Зачем откладывать неизбежное?

***

Сомнения отворачивали от цели, кружили над головой, будто вороны, путали мысли. Сомнения сопровождал страх, а кроме него — чувство долга, память о клятве, которую Тимур принёс могульскому хану и которую не собирался нарушать вплоть до этого вечера. Барлас оказался в ловушке меж стенами, что простирались по обе стороны: одна называлась честью. Будучи мусульманином и учеником суфийских наставников, взявших его на воспитание после смерти Текины-хатун, Тимур не мог просто наблюдать, как казнят шейхов. Не мог он также идти на риск без ведома своих людей. Прежде чем предпринимать что-либо, следовало поставить в известность богадуров — согласятся ли воины нарушить приказ Ильяса-Ходжи ради собственной чести, оставят ли Самарканд, когда грядёт буря? Последуют ли за Тимуром ибн Тарагаем в Кеш и на дальние рубежи?

Ночь опустилась на город, укрывая будущих мятежников. Они все явились. Зрелые и молодые. Каждый, кто помнил, как рыжий барлас прибыл на переговоры к Туглук-Тимур хану и убедил сохранить земли и народ в неприкосновенности: после пережитых войн это казалось невозможным. Тимур возмужал, окреп, оправился после ранений и возвратил разрозненный Мавераннахр под власть самаркандских сановников. Его дозволялось не любить, завидовать удали и необычайной прозорливости — Аллах свидетель, человек слаб душой, — но предавать… На предательство не решались. Барласы не готовы были отречься от вождя — не после того, как он привёл племя в столицу. И уж тем более не ради могульского завоевателя и его мальчишки. «Я знаю, чем сулит моя выходка. Я намереваюсь выпустить шейхов и сейидов из клеток, но за это придётся заплатить, — Тимур внимательно наблюдал за переменами на лицах собратьев. — Наместник отомстит за своеволие. Полагаю, в скором времени я поведу вас в Кеш».

— Если вы считаете этот путь верным, — зазвучало в темноте дома. — Да поможет Аллах.

— Мы мусульмане, как и вы, господин. Нам тоже не нравится приказ Ильяса-Ходжи. Где это видано, чтобы без явной вины казнили проповедников?

— Я поступлю так, как меня учили. Нет ничего выше чести, — добавил Тимур, крайне довольный поддержкой десятников. — Держитесь друг друга. В ближайшие дни нам всем будет нелегко.

Самарканд просыпался. Холод сменил жар солнца. Ветер распылил пески и понёс по округе протяжное пение муэдзина. Надсмотрщики, тщательно скрывая недовольство, вынуждены были принять рыжеволосого эмира, заявившегося к ним ранним утром. Не мешкая, он отдал приказ освободить пленников. Разве осмелился бы кто ослушаться? Из зловонных ям и приземистых клеток один за другим на свет выбирались люди: обросшие сединами шейхи и их ученики, которые, сбросив цепи, спешили взять под руки ослабевших стариков. На Тимура обращали удивлённые, восхищённые взоры. Пленники благодарили, падали ниц и целовали край дегеля.

— Покиньте Самарканд до полудня, — сообщил им барлас в полголоса, не желая, чтобы об этом узнали тюремщики и донесли до стервятников из Совета. — Если хотите жить.

[1] Другое название Моголистана — Улус Джете

Глава 4

Что раздражало больше — невозможность убить противника, даже когда тот вблизи, ждёт участи? Или его спокойствие, убеждённость в собственной правоте? Ильяс смотрел на преклонившего колени Тимура, как на горного леопарда: на охоте зверь вёл себя так же непредсказуемо и до последнего не сдавался.

— Это не сойдёт тебе с рук, Тимур ибн Тарагай, — процедил наместник сквозь зубы. — Знаешь, почему ты ещё жив?

— Только ваш отец, Туглук-Тимур хан, имеет право казнить меня, — отвечал барлас, не поднимая головы. От его почтительности сквозило лицемерием. Ильяс мечтал выхватить кинжал и всадить в открытую шею.

— Я уже направил отцу весточку. Не сомневайся, он примет правильное решение.

Когда противник удалился, не утратив своей сдержанности, мальчишка резво соскочил с трона и опрокинул на пол кувшин. Тот жалобно треснул.

— Да что он себе позволяет?

Ильясу хотелось кричать, выть от одной только мысли о Тимуре и собственной беззащитности перед ним: почему хан наделил этого проходимца властью, почему возвысил? Неужели ненавидел сына? Был разочарован? При первом же знакомстве он отнёсся к Тимуру благожелательно, хотя в начале похода воевал с людьми из его племени. Ильясу оставалось наблюдать, как отец совершал ошибку за ошибкой, и ждать. Ждать момента, чтобы всё отыграть назад, показать истинное лицо чужака и в конечном счёте убрать с дороги.

«Письмо отправлено. Бекчик обещал, что в кратчайшие сроки повелитель обо всём узнает, — юноша огладил липкий лоб. — Не обязательно это будет правдой. Барлас освободил сербедаров, хоть и по наивности… Пусть дальше верит, что кадии и муфтии служат одному Аллаху. Кто докажет обратное? Проповедники покинули Самарканд. Значит, им есть что скрывать!»

Под тяжестью этих чувств Ильяс не заметил, как совершил оплошность: не стоило распространяться о письме. Тимур, напротив, не был ослеплён страхом и внимательно отнёсся к известию о донесении в Джете. Сразу, как покинул юрту, он нашёл преданных людей и велел сообщить, когда прибудет ответ, заодно перехватить гонца по возвращении. Приходилось просчитывать каждый шаг. И смотреть по сторонам. Тимур сомневался, что наместник ограничится ожиданием послания, — существовало множество способов избавиться от человека. Подговорить наёмников, отравить пищу, подрезать ремешок седла. Поэтому второе, что он сделал — усилил охрану. Окружил воинами дом Туркан-аги, увеличил количество нукеров, расставил барласов по городским точкам — заведениям, куда наведывались чины, — чтобы слушали сплетни и наблюдали. Из шестидесяти воинов не нашлось бы никого, кто бездельничал.

— Даже если умрём, то умрём праведниками, — задумчиво проговорил Хасан-богадур, сопровождая Тимура по улице. — Я бы не изменил решения, как и остальные в арбанах. Вы верно поступили, отпустив наших шейхов.

— Хан воспримет это иначе. Мы в большой опасности.

— А когда мы жили в хорошие дни? Когда Казан-хан, да простит его Аллах, воевал с эмиром Казганом? Или когда Казган рвал глотки за южные земли?

— Если покинем Самарканд, куда поедем? — Тимур внезапно прервал движение, устремив взгляд в пространство. — У нас не так много союзников. Мы не готовы дать бой. Также как тогда…

Складка прорезала лоб молодого предводителя.

— Нам нужен человек, имени которого будет достаточно, чтобы заставить врагов бояться.

— И кто же это?

— Казган. Все эти годы он в одиночку противостоял чингизидам. Их влияние оканчивается у границ Хорасана.

Тимур улыбнулся.

— Когда я был совсем мал, эмир Казган сватал за меня внучку. Отец его уважал. Хотел объединить наши семьи.

— Что произошло? — поинтересовался богадур. — Вы не женаты до сих пор, хотя время давно подошло.

— Я не мог бросить Кеш. Мы оборвали связи, когда я отправился к Туглук-Тимур хану на переговоры.

— Да, это я помню, — кивнул мужчина. — Я вызвался вас сопровождать. В глубине души предполагал, что всё может обернуться скверно.

— Я сильно рисковал. Мой дядя Хаджи Барлас уехал в Хорасан, едва услышав о войске хана Туглук-Тимура, и соратник его, Баязид Джалаир, кажется, совсем растерялся. В то же время я похоронил отца. Сторонники хана вот-вот учинили бы грабёж. Наши люди ждали лишь приказа, чтобы взяться за оружие. Всё, что я тогда понимал — это необходимость избежать побоища. Слава Аллаху, Туглук-Тимур хан внял моим доводам и никого не тронул. Но сейчас, — эмир покачал головой. — Сейчас его сын развязывает новую войну.

Речь барласа внезапно прервалась; лошади довезли воинов до недостроенной мечети. Ещё вчера здесь кипела работа, но после того, как на шейхов устроили травлю, жители не видели смысла продолжать дело, поскольку думали, что на правоверных наложена опала. Тимур жалостливо оглядывал стены, которым требовались руки мастера, и дырявую крышу, чувствуя себя при этом так, словно предстал перед чем-то важным, что ни в коем случае нельзя упускать из виду. Он слез с лошади и, не обращая внимания на удивлённого Хасана, прошёл в мечеть.

Внутри было пусто и пыльно. Под ногами скрипел песок.

— Мой господин, строительство не закончено. Здесь может быть опасно, — предупредил Хасан-богадур, проникнув в здание вслед за Тимуром.

— Люди могут оставить Аллаха, но Аллах никогда не покинет людей, — прозвучало в ответ. — Я хочу, чтобы в этой мечети молились. Чтобы вера не уходила из Самарканда, как бы нам ни было тяжело и страшно. И кто бы ни занимал трон…

Тимур приподнял ладони вверх, готовясь к чтению намаза. Хасан смущённо постоял в отдалении, но потом решил присоединиться.

Оба слушали зов сердца, оба искали утешения в религии — том единственном, что остаётся у человека, когда он теряет всё. Мужчины совершали поклоны, мысленно рисуя безграничное небо впереди и Каабу, куда мечтали однажды отправиться. Тимур молился о разном. Как воспитанный мусульманин, смиренно просил Аллаха указать путь, но вместе с тем думал о Самарканде, который мог бы расцвести, подобно тюльпану, в его правление. Гадал, как бы изменил порядки, какие законы бы ввёл, появись такая возможность. Закончив с намазом, он повернулся к главе арбана. Хасан кивнул с лёгкой улыбкой.

И тогда Тимур понял, что преодолеет все трудности только вместе с союзниками.

Увлечённые беседой, барласы не заметили, что за ними довольно долгое время велось наблюдение. Чьи-то глаза пристально следили за полуденным намазом, а после языки донесли на поступок эмира. Скрываться, впрочем, незнакомцы не имели намерения. Уже ночью гости прибыли к дому Туркан-аги и велели передать, что ждут Тимура ибн Тарагая. Воины держали сабли наготове: вдруг это приспешники Ильяса-Ходжи или, ещё хуже, наёмники Бекчика? Но гости оказались безоружны, кроме того, не сопротивлялись при допросе и обыске.

— Похоже, это правда ученики шейха, господин, — доложил нукер. — Они не врут.

Туркан-ага умоляла не выходить на улицу, она предчувствовала беду. Но брат не разделял опасений.

— Я не Ильяс. Я не прячусь от простых жителей, — ответил взволнованной хозяйке дома.

Тимуру было любопытно, чего проповедники хотели. Ими оказались молодые люди, которые, по всей видимости, вот-вот покинули медресе. На лицах несчастных застыл ужас. Едва эмир переступил порог, как они упали на колени.

— Мы просим прощения у господина, — отозвался один, уткнувшись лицом в ковёр. — Нас прислал шейх Бурханэддин Сагараджи.

— Я велел всем служителям ислама покинуть город.

— Мы бы это сделали, господин, но шейх Бурханэддин Сагараджи в тяжёлом положении. После заключения в яму он остался совсем без сил. Мы молим Аллаха продлить его дни. Достопочтимый шейх пожелал говорить с вами, поэтому мы и потревожили ваш покой. Быть может, это его последняя воля. Господин…

— Проводите меня к шейху, — отозвался Тимур, не тратя на раздумья времени. Его воины возмущённо заголосили: разве можно верить словам неизвестных, покидать убежище, когда столько врагов ищут способы отомстить? Но обстоятельства не умалили смелости вождя, напротив, дали понять, что он не отступит перед завесой тьмы и угрозой, которая за ней таится.

Ночь встречала распахнутыми объятиями. Ветер сжигал до костей, губы пересыхали от холода. Тело спасал волчий мех — дожить без него до рассвета было бы делом невероятным. Среди учеников медресе встретились и сыновья шейха. Дуя на замерзающие ладони, впопыхах они рассказывали истории о своём отце, поэтому, дойдя до мечети, Тимур уже обрёл кое-какое представление, что за человек Бурханэддин Сагараджи. Освещая дорогу факелами, проповедники пропустили эмира внутрь, а затем молча указали на подземелье — там им приходилось скрываться от головорезов Ильяса-Ходжи. «Какой позор, — сокрушённо думал Тимур, с беспокойством осматривая сырые стены. — Не должно наследникам Пророка влачить жалкое существование! Да простит нас Аллах!» Коридор заканчивался круглым помещением, где сидел старик; вокруг него покоилась груда рукописей.

— Мир вам, эмир Тимур, — произнёс Бурханэддин Сагараджи, подняв голову. Чёрные проницательные глаза пронеслись по рослой фигуре вошедшего.

— И вам мир, почтенный, — тот, повинуясь приглашающему жесту, сел у костра, разведённого на скотиньих лепёшках. Удивительно, но воздух в подземелье прогревался, и вскоре все перестали трястись, сосредоточив внимание на беседе с исламским учёным.

— Примите мою благодарность, эмир. Нам известно, что вы навлекли на себя гнев наместника. Знаем, как сейчас трудно, — шейх вздохнул. — Мне очень хотелось познакомиться с тем, кто, рискуя жизнью, спас невинных. Я был в числе заключённых. И прежде чем спросите, заверю: мы не имеем отношения к сербедарам. Клянусь Аллахом.

В подтверждение Бурханэддин Сагараджи вознёс руку над Кораном.

— Я верю вам.

— А минутой назад сомневались.

— Не примите за оскорбление, — отозвался барлас, между тем оценив, насколько умён старик.

— Наш путь отличается от того, которым идут другие. Пророк Мухаммед, мир ему и благословение Аллаха, тоже пребывал в изгнании. Множество раз его пытались убить, и напрасно. Если Всевышний не пожелает, паук не сплетёт паутину. Так и мы положились на Аллаха: молились, чтобы с нами поступили справедливо, чтобы безвинные не страдали по чужой прихоти — и Он прислал вас на помощь.

— Я всего лишь следовал законам шариата.

— Немногие нынче вспоминают о шариате. Времена беззакония начались. Смута.

— Когда-нибудь эти времена пройдут, — ответил Тимур.

— Непременно пройдут, — согласился шейх. — Знаете, что наш Пророк говорил о Самарканде? Что город под защитой ангелов. Сам Джабраил на страже. Это я услышал ещё в Мекке, когда был мальчишкой. А когда собственными глазами Самарканд увидел, понял, что моя судьба с ним связана. Это великий город, эмир. Кто отвернётся от Аллаха, насилие учинит над жителями — не будет им править.

— Для меня честь беседовать с таким человеком, как вы, — барлас склонил голову. — Быть может, это вас Аллах послал мне на помощь, а не наоборот.

— В чём же вы нуждаетесь?

Бурханэддин Сагараджи понимающе улыбался. Он прекрасно чувствовал, что гость вовсе не испытывал пренебрежения к возрасту и бедственному положению, а напротив, будто бы благодарил за встречу. Мысленно Тимур искал ответы. Мужчина обратился бы к наставнику, но тот проживал в Кеше: понадобилось бы много дней, чтобы прояснить один важный вопрос.

— От мудрецов я слышал, что знания — это душа ислама и опора религии, — произнёс эмир, вглядываясь в тёмное морщинистое лицо. — Но как отличить истинные знания, как разобрать, где их истоки? Не исходят ли они от Иблиса? Я бы солгал, если бы сказал, что не желаю власти. Я желаю её, я признаю перед Аллахом и всеми пророками, что мечтаю занять трон, мечтаю овладеть Самаркандом… Но также клянусь, что жажду этого не ради богатств. За всю свою жизнь я повидал разных правителей. Казан-хан не управился с улусом, и Моголистан отпал от Мавераннахра. Казган одержал победу, но не сохранил порядок. Эмиры отобрали у него Самарканд, как женщину. Туглук-Тимур хан пришёл возвратить земли законным правителям-чингизидам, и в это же самое время Джете рвут в клочья. А его сын Ильяс ничего не видит, никого не слушает. Даже если пожар полыхнёт у дворца, не заметит. Так не может больше продолжаться. Кто мы? Где наше государство? Что сделали с наследием Чингиз-хана? С законами? Осквернители! Нечестивцы! Разве держать меч достаточно, чтобы считать себя преемником Великого хана?

— Истинные знания, как и истинную власть, дарует один Аллах. Будете помнить об этом — не познаете поражения.

Бурханэддин Сагараджи огладил лежавший перед ним Коран.

— За прожитые здесь годы я обратил в ислам тысячи человек. Видел, как брахманы отрекались от идолов и как шаманы оставляли своё колдовство — все они плакали, моля о спасении. И все его получали. Нет таких, кто пожаловался бы на Аллаха. Это ли не могущество? Это ли не истинная власть? Никто во всём мире не дарует вам силы и знаний больше, чем Всевышний.

— Я знаю, — выдохнул Тимур, опуская взор на старинную книгу.

Следующая фраза потрясла его до глубины души.

— Сегодня ради жизней семидесяти преемников Пророка вы отказались от собственной. Аллах наградит властью семьдесят ваших потомков.

Барлас замер на месте. Ровно как и другие ученики шейха, наблюдавшие за беседой. Проповедник не насмехался и не лукавил; казалось, он сам не ожидал, что сообщит нечто подобное. Слова вырвались наружу, будто стая птиц.

— Что это значит? — осторожно поинтересовался Тимур.

Бурханэддин Сагараджи указал на горевший между ними костёр.

— Тени повторяют за движениями пламени, колышутся и играют, но не существуют отдельно от него. Стоит огню угаснуть, и они исчезнут. Так развеется и обещание, если правитель забудет, что он тень Аллаха на Земле. Сколько у Всевышнего имён, столько у человека ориентиров. Аллах Милостивый и Милосердный, Защитник и Хранитель, Господствующий над всеми и милость Дарующий. Нечестивцев Он порицает, но рабов смиренных прощает и оберегает. Хотите истинной власти коснуться, встаньте прямиком за Всевышним, как тени за этим огнём. Остальное канет во мраке.

Тимур улавливал смысл сказанного, но не до конца постигал умом. Взгляд бежал за силуэтами, которые и правда тонули в темноте, когда огня становилось меньше.

— Вы слишком молоды, — добавил проповедник, наблюдая за изумлением на лице гостя. — Многое придёт со временем. Примите последний совет, эмир: не бойтесь просить помощи. Те, кто страшатся обращаться за ней, на самом деле одержимы гордыней. Участь возгордившихся известна…

Бурханэддин Сагараджи завернул Коран в тканое полотно и с задорной, но доброй улыбкой протянул Тимуру.

— Его переписывали в Мекке. Мне радостно передать священную книгу такому человеку, как вы.

— Не слишком ли это большая честь? — растерянно произнёс барлас.

— Кто задаёт вопросы, куда ближе к обретению знаний, нежели тот, кто довольствуется имеющимся. В Коране есть все ответы. Не к глупцам ходить будете, не к завистникам, что втайне ждут вашего падения — к самому Создателю. Аллах всегда на стороне страждущего.

Прощание вышло коротким и пылким. Тимур поклялся не нарушать обещаний и благодарил за подарок, проповедник же, чувствуя усталость, резко завершил разговор и попросил сыновей увести гостя обратно. Дорогу до дома мужчина практически не помнил, мысли занимала увесистая книга в кожаном переплёте. Арабскому его учили очень давно, и за последние годы не было случая применить знания, кроме как в чтении молитв.

По возвращении он обо всём рассказал сестре.

— С чего бы такую щедрость проявлять незнакомцу? А вдруг кадии хотят использовать тебя? И делают это в надежде, что ты будешь дальше их защищать?

Замечание Туркан-аги порядочно отрезвило Тимура. Он даже встряхнул головой, избавляясь от голоса, который продолжал греметь: «Аллах наградит властью семьдесят ваших потомков».

— Напиши пиру, спроси, слышал ли он что про Бурханэддина Сагараджи, — промолвила Туркан.

На том и порешили. Утром Тимур отправил гонца в Кеш, справившись заодно о положении родственников и общей ситуации в городе. Ответ прибыл через пару дней, что радовало: старый воспитатель ни разу ещё не подвёл. «В древности Сабук-Тагин спас от гибели козлёнка, и Аллах за это наградил его потомство достоинством султана; ты же оказал такую услугу потомкам Посланника Аллаха. Твоя мечта должна непременно сбыться». Тимур жадно вглядывался в строки, сознавая, что нуждался именно в этом — в доказательстве, что всё произошедшее отнюдь не случайно и Всевышний действительно отметил его.

***

— Хан не простит своеволия, — тем же днём произнёс Хасан за пиалой с горячительным отваром. — Наверняка велит сыну казнить нас всех.

— Ильяс и без его указаний управится, — добавил другой десятник.

— Мы уедем в Кеш сразу, как узнаем содержание письма. Сейчас этот разговор не имеет смысла.

Воины, заметив спокойствие вождя, сами затихли. Хотя причин для волнения было предостаточно: накануне издохла собака, умыкнувшая мясо со стола. Моголы покончить хотели не только с Тимуром, но и с его верными сторонниками.

— Самарканд самый небезопасный город, — продолжил между тем Хасан. — Ни на лошадь сесть, ни позавтракать.

— Думаете, за стенами будет лучше? Ильяс сообщит о нас могульским друзьям. Здесь мы хотя бы готовы к нападению, но в стане других эмиров…

Тимур смолк, предлагая барласам осмыслить их положение. Пока те, понурив головы, думали о будущем, тайком дотронулся до покалеченной ноги. Колено отдавало болью. К счастью, терпимой. Он иногда просыпался по ночам и мучился от напряжения в суставах, рычал сквозь зубы, но об этом ни одной живой душе не рассказывал, даже лекарю, которого предложила сестра. Травма была его слабостью, она вынуждала ездить на лошади чаще, чем ходить пешком. Люди замечали хромоту, возникали вопросы, а Ильяс развлекался тем, что стал дольше проводить советы. Тимур понимал, его пытались унизить, и воздерживался от любого, даже малого проявления недовольства.

— Чагуй Барлас нас поддержит. Он с самого начала противился власти Туглук-Тимура, и, если бы не я, примкнул бы к внуку Казгана.

— Верно, господин, — Хасан одобрительно кивнул. — Ваш дядя Чагуй Барлас крепко сейчас держит Кеш. И до сих пор считает Туглук-Тимура врагом.

— Одних заверений в искренности недостаточно, друг мой, — взгляд предводителя ожесточился. — Я не хочу, чтобы он потом сбежал в самый ответственный момент, как это сделал дядя Хаджи. Чагуй Барлас, может, и ненавидит могульского властителя, но что сделает против его армии? Мы едва оправились после стольких лет голода и разорений. Нет, потребуется нечто большее, чем клятва.

— Брак? — десятник пожал плечами. — Чагуй Барлас останется управлять городом не просто как доверенное лицо, а как отец вашей первой жены. Таким образом, и он, и вы избежите ненужной борьбы за Кеш. Вы сможете спокойно вести дела, находясь в Хорасане.

— И потом, вам следует обзавестись наследником, — вставил Хасан.

— Друзья, вам впору сидеть в Совете, — Тимур засмеялся, чувствуя, как с души спадает болезненный мерзкий груз. «И ведь действительно, время для продолжения рода уже настало, — подумал про себя. — Развлечения развлечениями, но пора подыскать достойную невесту. К тому же, все богатства останутся внутри семьи, если жениться на одной из дочерей дяди».

***

От разглядываний городских улочек отвлёк шорох крыльев. Птица пряталась в ночном небе, и присутствие её ощущалось как вторжение. Тимур нехотя поднял голову, но, кроме серпа луны и крыш глинобитных сооружений, взгляду ничего не попалось. «Кар!» — раздалось за спиной. И прежде чем воин среагировал, пернатый неприятель сел на плечо.

Сон резко оборвался.

— Господин!

Тимур протёр глаза и уставился на склонившегося у его постели раба.

— Господин, срочное донесение! Вы просили разбудить, если…

— Да, да… Что случилось?

— Хасан-богадур срочно желает поговорить.

— Помоги одеться.

Расторопный паренёк моментально подобрал нужные вещи. Подмечая, что барласу тяжело наступать на ногу, помял обувь, делая её шире и удобнее для стопы. Уже через несколько минут Хасана-богадура встречал вождь в полной боевой готовности. «Вот и закончилось время на сборы, — тоскливо подумал нукер, протягивая Тимуру свёрток. — Аллах, я буду скучать по Самарканду. К хорошему привыкаешь быстро».

Гонец с перерезанным горлом тонул в глубокой песчаной яме.

— Хан немногословен, — Тимур свернул письмо. — Даже обидно.

— Барласы ничем ему не обязаны, — ответил десятник, верно расценив, что из Джете прибыло разрешение на казнь.

Молодой эмир впервые столкнулся с чем-то подобным. С одной стороны, неприязни не испытывал, прекрасно понимая, что Туглук-Тимур хану и без того тяжело на родине. Разрешать конфликт между сыном и членом Совета в планах не значилось. А с другой, он хоронил надежду на лучшие отношения. Надежда не покидала до последнего: всё-таки могульский правитель считался человеком сильным и служить ему было в удовольствие. Поэтому Тимур тянул с отъездом.

— Покинем Самарканд до утра, — кратко сообщил десятнику.

Хасан поклонился и собрался уже идти к воинам, но внезапный вопрос Тимура задержал на пару мгновений.

— Не знаешь, ворон во сне — хороший знак?

— К переменам, — богадур оглянулся на рыжеволосого друга, который, не обращая внимания ни на что вокруг, предался печальным воспоминаниям. — Перемены — это не хорошо и не плохо. Это просто перемены.

Глава 5

По-медвежьи огромный, седовласый Чагуй Барлас пронзительно смеялся. Никто из его окружения не смел что-либо возразить: слишком уважали и боялись. Одно было понятно, вождю весть понравилась. Старик пережил много войн, чего только стоила длительная борьба с султаном Краном, которого не сразу, но всё-таки сумел одолеть Казган, а затем, в неподходящее для барласов время, пришли могульские эмиры. Они вырезали в Самарканде всех главарей, в том числе старшего сына Казгана, что могло привести к очередному кровопролитию, на сей раз — по праву мести. Многочисленная армия Туглук-Тимура разоряла и без того бедствующий Мавераннахр. Хаджи Барлас отправился к Казгану за помощью и пропал. Джалаиры ссорились, мирились и снова ссорились — толку от таких союзников было маловато. Тарагай-бек скончался. Чагуй Барлас раз от разу вспоминал, как в самый тяжёлый день к нему в юрту проник высокий красивый юноша. Глаза рыжеволосого бека странно и опасно горели. Всё, чего он тогда попросил — поддержку. Кто-то должен был заменить сбежавшего Хаджи Барласа, взять Кеш под своё покровительство. Кто-то, кто готов ждать и по крупицам восстанавливать порядок.

— Поступай, как решил, — сказал вождь Тимуру. — Я буду защищать наш дом.

Почему хан вдруг остановился? Чагуй Барлас полагал, что никогда об этом не узнает. Лишь четверо присутствовали при разговоре Тимура и завоевателя из Джете. Какой договор они заключили, почему матёрый и жестокий чингизид прислушался к мальчишке, у которого, как всем казалось, не было ничего: ни богатств, ни влиятельных союзников? Чем двадцатилетний бек околдовал врага? «Что бы там ни произошло, мы получили главное — время, благодаря которому смогли выжить. Наши стада снова заполнили долину, женщины родили сыновей. Барласы обрели силу», — так он думал много позже, взирая на собранные отряды. Ночи и дни сменяли друг друга, голод больше не тревожил людей, и, к прочему, армия Туглук-Тимура отбыла обратно в Моголистан — чингизиды схлестнулись за власть. «Этого следовало ожидать, — сказал Барлас остальным вождям, которые также ненавидели пришлых эмиров. — Славы Великого хана не так уж и легко достичь. Особенно человеку, подобному Ильясу-Ходже. Самарканд крупный город. Неужели он счёл себя лучше покойного Казан-хана? Лучше Абдуллы, который побеждал в битвах, когда самого Ильяса кормили грудью? Все пали. До конца бились, храбрые львы, — но пали! А этот ребёнок, что он может?» Весть о возвращении новоявленного эмира, дорогого племянника, взволновала и утешила: Чагуй Барлас знал, что рано или поздно Тимур явится и, если Аллах сочтёт нужным — куда более значимой фигурой, чем был когда-то. Особенно осчастливило предложение взять в жёны одну из дочерей, что доказывало — Тимур умён, раз решил укрепить связь с родом и обрести наследника, чистокровного Барласа.

Из раздумий старика вывела проскользнувшая в юрту тоненькая фигура.

— А, Турмуш, — сказал он дочери. — Присаживайся. Мне есть чем тебя обрадовать.

Девушка, аккуратно попридержав низ халата, устроилась у ног своего господина и отца.

— Ты помнишь Тимура, сына моего брата Тарагая? Уж сколько лет прошло. Аллах, как летит время! Гонец сообщает, что скоро он будет здесь, в Кеше.

— Это действительно радостная новость. Я велю рабыням как следует всё подготовить.

— Не торопись. Я позвал тебя, чтобы сказать: молодой эмир намерен жениться. По правде, ему давно пора обзавестись семьёй. А твой возраст уже подошёл, поэтому не вижу причин Тимуру отказывать.

Вождя настолько поглотили мысли о предстоящей свадьбе, что он не заметил, как изменилось лицо дочери. Турмуш побледнела, в глазах промелькнул страх. Чагуй Барлас продолжал говорить о племяннике, его боевых навыках, об отношении к старшим, почтении, которое всегда выражал родственникам, но слова благополучно растворялись в сумраке: девушка ничего не слышала. Спокойная размеренная жизнь разбилась в одно мгновение.

Тимура она помнила смутно, как и остальных мальчиков, его сопровождавших. В детстве Турмуш занималась куклами, пела и играла с сёстрами; учебные бои, которые всегда пользовались любовью зрителей, её взор не цепляли. Когда-нибудь, конечно, отец подобрал бы жениха, но девушка старалась об этом не думать — слишком уж боязно было выходить из-под крыла матери, а тем более делить кров с мужчиной.

Однажды с Турмуш случилась вещь, о которой она никому бы не рассказала, разве только Аллаху на Суде. Воин, охранявший караван от посягательств, долго и пристально смотрел на дочь вождя племени — хрупкую и немного угловатую. Девушку смутило подобное внимание, хотя сама она не понимала отчего. Разве какой-то бродяга будет претендовать на её руку? А затем неожиданно Турмуш получила в подарок ирисы: заикавшаяся рабыня с трудом передала послание, что цветы «от него». Наверное, стоило донести отцу или братьям, но чувства не позволили раскрыть рот. Вечерами Турмуш рисовала по памяти красивое лицо незнакомца, гадала, как бы всё изменилось, окажись он беком или эмиром. Мечты не имели ничего общего с правдой: воин уехал, ей же оставалось смотреть на увядшие лепестки.

Сёстры прыгали и плясали, донимали Турмуш расспросами, как отец описывал жениха. Мать распорядилась, чтобы начали готовить свадебный наряд. В гареме происходила страшная суматоха, все пребывали в возбуждённом состоянии, одна только невеста ходила грустной и напоминала тусклую тень прежней себя.

До благословенного дня Тимура довелось увидеть лишь раз. Мужчины довольно долго обсуждали дела, сразу после приезда уединившись в юрте. Турмуш оставалось покорно ждать, а когда её всё же позвали — на закате, с уплывающим за горизонт солнцем, — неуклюже проследовала за слугой под войлочную крышу жилища. Своего отца она нашла крайне довольным. Чагуй Барлас оценил достоинства племянника: тот побывал во многих сражениях и от каждого поимел солидный достаток. Тимур повернулся к вошедшей, и девушка разглядела медового оттенка глаза, в которых, к её сожалению, не зародилась нежность — подобная той, какой одаривал незнакомец.

От воспоминания холод пробрал нутро.

Тёмно-рыжие волосы водопадом спускались по голове, что показалось ей любопытным: воины обычно предпочитали бриться налысо. Высокие скулы придавали лицу выразительность.

— Хороша? — прогремел голос вождя.

— Я восхищён, — отозвался гость. Тихо и совершенно бесчувственно.

— Как я и говорил, прекрасно воспитана! Слова поперёк ни разу от неё не слышал. Турмуш сокровище.

Хвалебные излияния смутили девушку. Она опустила взгляд и натолкнулась на распростёртую прямо у ног карту. «Неужели состоится поход?» — подумала с горечью, прослеживая линию реки, которая разрезала горные и пустынные области. Отец милостиво разрешил удалиться, что Турмуш сразу сделала. Одно она для себя уяснила точно: жених не был ей восхищён, а слова эти сказал для приличия.

— Разве я не красива? — спросила у рабыни, когда намеревалась лечь спать.

— Красива, госпожа, очень красива! — залепетала та, всплеснув руками.

— Ступай…

В гареме не разделяли горя невесты. Турмуш внезапно поняла, что причина её кошмаров вовсе не замужество, а чувства. Наложницы, жёны, да и мать порой любили предаваться воспоминаниям, с какой охотой господин увлекал их в постель и как замечательно проходили ночи в крепких объятиях. «Мужчины любят ласку», — поучали они, поэтому раньше Турмуш казалось, что в браке не возникнет сложностей. Она совсем не готова была увидеть стальные глаза жениха и полное в них равнодушие.

Тимур и правда ожидал большего. Когда Чагуй Барлас призвал дочь, эмир думал познакомиться не иначе как с гурией — кем-то необыкновенным. Всё-таки речь шла о первой жене, той, кто разделит все тяготы, отправится в бой, если придётся, возьмёт ответственность за рабынь и наложниц. Надежда умерла, когда в юрту привели Турмуш. Маленькую, напуганную, совершенно не цепляющую взор. В другой ситуации Тимур бы тысячу раз подумал, но он нуждался в союзе с Барласами — особенно в такое время.

— Странные дела творятся в Хорасане, — сообщил вождь. — Бугай-Сальдур разбушевался. Уж не знаю, что его вынудило. То ли правда Казган на старости лет из ума выжил, то ли Туглук-Тимур хан собирает против нас неприятелей. В любом случае, мы в стороне не останемся. Теперь уж точно, когда вся моголистанская тьма против нас.

— Я отправлюсь к Казгану, как только женюсь.

— Не торопись. Хорошо бы определиться для начала, кто с нами пойдёт. Не хочу, чтобы всё, как тогда в Самарканде, повторилось.

— Отсюда врагов не видать, — Тимур выдавил усмешку. — Я отправил к Казгану посланников ещё до того, как в Кеш приехать. И раз их головы не вернули, ожидаю приглашения.

— Значит, готов и с Хусейном встретиться?

— Выстрелил прямо в сердце, дядя.

Чагуй Барлас задумчиво огладил бороду.

— Аллах вас разберёт. То ли враги вы, то ли друзья. Помнится, вместе Герат пошли отвоёвывать. Что там случилось? Ты вернулся сам не свой, хотя и с победой.

— Это давнишняя история, дядя. Мне неприятно вспоминать.

— Признай, хотел Герат себе взять? — Чагуй Барлас громко засмеялся. — На меньшее никогда не соглашался. Всё или ничего. Таков уж ты, Тимур.

— Я хотел половину.

— Да кто же половину отдаст?

— Хусейн поклялся.

— Всё ещё обиду на него держишь? Отпусти. Своими землями не делятся. В пользование можно дать, но властвовать, — мужчина замолчал, и в наступившей тишине его мысли зазвучали громче, чем во всех этих фразах. — Мало ты осведомлён о власти, Тимур.

Не дожидаясь ответа, которого бы и так не услышал, вождь ткнул острие меча в карту.

— Если помощи попросят, барласы присоединяться к борьбе. Нельзя отдавать Бадахшан в любом случае. Только не Бугай-Сальдуру.

— Он не изменит Туглук-Тимур хану, верно?

— Даже не смей надеяться.

Эмир многим бы поделился с дядей, если бы обладал уверенностью, что его выводы о происходящем заслуживают огласки. Да и на что бы они повлияли?

Остаток вечера молодой барлас занимался лишь тем, что поддерживал беседы о семье и доме, которые в силу возраста были близки вождю: тот, помимо прочего, не прекращал расписывать достоинства Турмуш. Тимура же влекла карта с начертанным Бадахшаном. «Уж явно не фруктами и лошадьми земля привлекла могульских стервятников, — думал эмир про себя. — Расположение. Прямо между Мавераннахром и Хорасаном. Хотят отрезать нас от Казгана, вот почему всё это затеяли. Без повеления Ильяса-Ходжи Бугай-Сальдур носа бы не высунул, дальше бы спивался со своими прихвостнями. А голову задрал, как раз когда я Самарканд покинул».

Однако вопреки угрозам, преследующей его опасности, Тимур поддался чувству посильнее смятения; оно покрыло сердце, когда барлас ещё не пересёк Железные ворота. Пустынный край сменился цветущей долиной, вместо назойливого песка взгляд находил зелень. То был Кеш, древний, как весь этот мир, и вечно живой. С горами-монолитами, пастбищами, ячменными полями и реками, он предстал перед воином в том виде, каким его Всевышний сотворил изначально — подобием рая. В напоминание, чего грешник лишится, а праведник приобретёт. Не удивительно, что жители также называли Кеш Зелёным городом. Раньше бывать в его стенах Тимуру доводилось редко, да и не горел он желанием отправляться под навес каменных сооружений; душа радовалась в кишлаке, на вольных просторах.

Спустившаяся со скалистых высот мгла окутала равнину. Мужчина, распрощавшись с вождём до утра, полной грудью вдохнул влажный прохладный воздух. Селение, россыпь больших и малых шатров, гудело от веселья: родственники наконец воссоединились друг с другом, братья встретились, отцы обняли сыновей. Темноту разгоняли костры. Тимур двигался вдоль хорошо знакомых троп Ходжа-Ильгара, вновь видя лица, которые порой, после тяжёлых битв, безуспешно пытался нарисовать в памяти.

И всё отчётливее начинал понимать, насколько ему не хватает матери, к которой непременно бы отправился, будь она жива. Не терпелось, как ребёнку, прижаться к груди, поделиться сомнениями, спросить совета насчёт предстоящей женитьбы. Тоненькая блёклая Турмуш вводила в замешательство; он бы никогда не выбрал её, но, с другой стороны, Тимур принимал как должное обязанность заботиться о состоянии своего гарема. «Аллах послал мне эту девушку, такова судьба», — смиренно отвечал на возмущённые мужские желания. И, не успев войти в юрту, тут же распорядился отыскать среди вещей великолепную ткань, красную парчу, в подарок.

***

— О, Всевышний! — воскликнули девочки, когда развернули полотно. — Как же тебе повезло с женихом!

Турмуш обратилась за поддержкой к матери, но услышала: «Тимур очень щедр. Мы пошьём красивый наряд на свадьбу».

Сама невеста мыслями находилась далеко. Приготовлениями занимался кто угодно, от евнухов и рабынь до жён господина — её эти дела волновали мало. На парчу Турмуш едва взглянула, а когда несколькими днями спустя надела халат, вообще чуть не расплакалась. Яркая, с тёплыми переливами ткань превращала лицо в уродливое нечто, жёлтое и осунувшееся. На нос, лоб и щёки женщины наносили как можно больше белил, веки разрисовали сурьмой, но сколько бы ни старались поправить наружность, облегчения Турмуш не почувствовала. Кто-то, рассудок ли, шайтан ли, в глубине души без умолку повторял, что она не сможет добиться расположения эмира, не познает его любовь. И этот внутренний голос убивал все надежды.

На заключение никяха собралось сотни гостей. Чагуй Барлас гордо принимал поздравления. Своего мужа девушка нашла надменным и отстранённым; окинув её взглядом с ног до головы, он возвратил внимание собеседникам. «Я словно недостойна, — Турмуш закусила губу, чтобы стерпеть обиду. — Тот воин кроме меня никого не видел. Нет, нельзя о нём думать! Так только хуже. Лучше бы я эти ирисы выбросила». Заклятый день длился медленно, никак не прекращали звучать песни. Но мучиться в кругу семьи ей казалось предпочтительнее, нежели одиноко молиться о наступлении ночи. Турмуш страшилась оставаться с мужем наедине. Ширинбек, младшая сестра Тимура, танцевала, как в последний раз, и, пожалуй, только ей эмир искренне улыбался. Турмуш даже испытала укол ревности, а потом сама же себя за это возненавидела.

Вскоре тьма опустилась на долину, хотя её приход старались отговорить. Эмир утёр губы, поднялся из-за стола и предложил руку жене; та приняла её. Взбудораженные голоса свидетелей перебивало хриплое дыхание коня, которого слуги привели на праздник. Тимур легко забрался в седло, следом усадил Турмуш и под выкрики родственников отправился к недавно установленной юрте — там новобрачных ожидало их ложе.

— Я приготовлю чай, господин, — первой нарушила молчание девушка, когда оказалась посреди богатого убранства жилища. Сердце подсказало, что лучше действовать по чётко установленным правилам.

— Если, конечно, вы этого хотите.

Тимур жестом выразил одобрение. Следующие полчаса с подобием любопытства он наблюдал за её неловкими попытками угодить. Турмуш тряслась от волнения, едва не выронила поднос, кроме того, отвар получился недостаточно крепким, что явно её расстроило.

— Если всё благополучно сложится, ты бы пожелала со мной в Хорасан поехать?

Эмир, наконец, спросил о главном.

Она вскинула голову, в глазах промелькнул испуг, и именно это послужило ответом, а не маловнятное: «Если господин сочтёт необходимым взять с собой». Разочарование мужа не сразу открылось девушке, — тогда Турмуш беспокоилась лишь о злосчастной судьбе, о том, что разлучится с близкими и местом, где родилась и выросла. Позже она осознала, что должна была попрощаться с детством, с прежней беззаботной жизнью. Но ошибку эту осознала, когда прошло слишком много времени, чтобы её исправить. Много для Тимура, для мужчины, который проливал кровь и который не собирался ждать, когда кто-то его полюбит.

***

— Господин, господин!

Гонец прибыл в Ходжа-Ильгар с первыми лучами и, завидев рыжеволосого эмира, рухнул в ноги. Кайхосров, возвращавшийся с тренировочного боя, быстро спешился, другие богадуры замерли, нутром чуя: грядёт беда.

— Что передал Казган?

— Аллах, Аллах… Казгана нет! Пропал! — верещал вестник.

— Как пропал? — вмешался Зинда Чашм, подбежав к вождю.

— Уехал на охоту, господин. И не вернулся.

— Проделки нечестивых могульских шакалов, не иначе! — выпалил Тимур раздражённо и перехватил взгляды воинов, ожидавших его приказа. — Ильяс-Ходжа не стал медлить. Нам тоже нельзя. Собираем отряд и в путь. Праздники кончились.

Пока укладывали снаряжение, готовили коней, эмир зашёл к дяде. Чагуй Барлас, в отличие от молодчиков, отнёсся к происходящему серьёзнее: предстоящий поход отнюдь не воодушевлял его. И сына Тарагая почти не заметил, всё никак не мог оторваться от карты.

— Плохо, очень плохо, — приговаривал в бороду.

— Я поеду вперёд, — сообщил Тимур. — Заодно разузнаю, что происходит.

— А ты не видишь? — взревел старик. — Хорасан на клочки порвут! Без Казгана-то…

— Может, он жив.

Чагуй грузно осел на скамью. «Вот она, юная душа, неопытная. Верит в лучшее, когда вокруг рушится мир. Ребёнок!» — думал про себя, украдкой посматривая на племянника.

— Время Казгана и так было на исходе, — пояснил Тимуру, который всем существом противился принять истину. — Жаль, Абдулла мёртв, он бы за отца любого порвал. Хусейн, конечно, хорош, но со старшим наследником не сравнишь. Жаль…

— Рано Казгана хоронить!

Эмир умолк, переводя дыхание.

— Рано? Откуда тебе знать? Когда ты учился, было рано: Казган и султана, и хана, всех в землю отправил! Врагов не щадил. Сколько поселений выжгло его племя! А годы берут своё. Он уже безвылазно в шатре сидел, только женщин и принимал. Что за шайтан посоветовал на охоту ехать? — вождь покачал головой. — Нет, дальше нам без него действовать надо.

— Мы поможем Хусейну, — ответил Тимур, совладав с горечью. — Предложим ему крепость Шадман для удержания Бадахшана. И людей моего друга, эмира Хызры. Это первое.

— А второе? — с усмешкой поинтересовался дядя.

— Уничтожим Бугай-Сальдура и всех, кто причастен к покушению.

— А признай, ты много об этом думал.

— О чём?

— О Хорасане. Огромная часть улуса и без хозяина. Мы ведь оба понимаем, у Хусейна недостаточно средств, чтобы сохранить наследие.

— Я не предатель, — отозвался эмир помертвевшим тоном. — Наши отношения с Хусейном никого не касаются. А судьба Хорасана дело общее.

— Конечно, — кивнул Барлас. — Но аккуратнее, Тимур, не обмани самого себя.

Глава 6

Стрела, летящая со скоростью ветра, вонзилась всаднику прямо в грудь и выбила из седла. На некоторое время тот полностью отрешился от реальности. Не сразу обрушилась боль. Небо горело огнём, ослепляло. Казган через силу вырвал из себя древко. И медленно начал подниматься: воина вели инстинкты. Пальцы обвили рукоять сабли. Враг неумолимо приближался, каждый его шаг отдавал в ушах грохотом. Лошадь ускакала. Казган понял, что остался с убийцей один на один.

— Ты? — прорычал он, когда увидел, наконец, стрелка. — Аллах покарает тебя, предатель!

— Я буду молиться за вашу душу, повелитель, — прозвучало в ответ.

Мужчина натянул тетиву, и, пока Казган пытался до него добраться, переставляя ноги, последовал новый удар. Рёбра треснули, надломились. Органы были порваны. Кровь прилила к горлу, а затем мощным потоком хлынула изо рта. Эмир Хорасана всё ещё стоял, упрямо, из последних сил, хотя пошевелиться уже не мог.

— Ничего, я помогу, — ласково произнёс бывший соратник. Подошёл и толкнул Казгана прямо в русло реки. Всплеск — и огромное тело старика скрылось в ледяных водах. Горы приняли очередную жертву: охватившая всё вокруг тишина обещала сохранить тайну. Но Аллах не обещал. Девушка, находившаяся в нескольких днях пути от происшествия, с криком проснулась у себя в юрте.

— Дед? — простонала она жалобно. Никто ей не ответил: рабыни дремали на ковре, и в потёмках невозможно было разобрать их чернявые лица. По спокойному дыханию Ульджай поняла, что никто её голос не слышал.

Рассудок по-прежнему сковывал ужас, хотя и не так крепко, как минуту назад. Сон всё не отпускал. Это кровавое действо будто бы продолжало разворачиваться на глазах: Казган, раненый и беспомощный, падал в реку, а незнакомец не унимался — смеялся и смеялся, злобно, ликующе, словно настоящий шайтан. Соскочив с ложа и облачившись в первое, что оказалось под рукой, Ульджай призвала евнуха. Тот вперевалочку пробрался в юрту.

— Моя госпожа, доброго вам утра.

— Оно вовсе не доброе, Болта. Где сейчас повелитель?

— Эмир Казган не вернулся с охоты, — слуга замялся, решая, стоит ли озвучивать мысль. — Если позволите, я пошлю за повелителем кого-нибудь. Чтобы знать наверняка…

— Знать что? Не упал ли он с лошади? — Ульджай прикрыла опухшие веки ладонями. — Ты думаешь о том же, о чём и я. Иногда я задаюсь вопросом, не лучше ли было ему умереть в бою? Сейчас повелитель так стар… И доверчивым стал, как ребёнок. Наши враги только и ждут его смерти. Проклятые!

— Так что прикажете, госпожа?

Но девушка не успела ничего сообщить, внимание отвлекли шум и бойкие мужские переклички. Спутники Казгана прибыли домой без добычи, но главное — без предводителя. Вести о его пропаже разнеслись стремительно, на Ульджай только-только халат надели, а в соседних селениях уже принялись обсуждать скорую смену власти. Южные земли улуса гудели не слабее пчелиного роя.

— Отвези письмо брату. Хусейн должен принять меры немедленно, — после этих слов Ульджай лично проследила, чтобы гонец уехал в Бадахшан на лучшем скакуне из её собственного табуна. А после, вооружившись кинжалом и луком, собрала ближайших сторонников деда.

— Кто из вас своими глазами видел тело повелителя? Кто на Коране готов поклясться, что эмир Казган предстал перед Аллахом? — её требовательный взгляд обращался к каждому воину по очереди. Все они опускали головы, признавая, что господин вполне мог быть жив. Но кое-кто прервал молчание. Угрожающе выступил вперёд, расправив плечи.

— Стоит ли нам отчитываться перед хатун?

Ульджай стиснула челюсти, удерживая в узде чувство ослепляющей ярости, а через мгновение выхватила лук и, пока злонасмешник силился что-то сообразить, выстрелила ему в шею. Мужчина покачнулся и рухнул под ноги соплеменников. Из насквозь пробитого горла хлестал багровый ручей.

— Кто предаст повелителя, у того путь один — в преисподнюю, — ровным тоном сообщила она. — Кто поможет предателю, хорошенько перед смертью помучается. Это я обещаю.

Возражать не стали. Влиянием, которым пользовалась девушка, многие жаждали обладать: не только обитательницы гарема, великовозрастные дочери и наложницы, но и почтенные беки, соратники, воевавшие плечом к плечу с Казганом долгие десятилетия. Обидеть Ульджай Туркан-агу — всё равно что вынести себе приговор. Если не старик обезглавит, то брат, который любил её до безумия. Впрочем, и без попечителей юная госпожа прекрасно справлялась. Чему свидетельствовал осыпанный песком труп. Она училась боевым навыкам с детства, наравне с Хусейном и другими мальчишками. Казган потворствовал прихотям внучки, сперва — из чувства умиления, затем — с намерением защитить.

Поддаваться страху было последним делом. Ульджай старалась играть в равнодушие; с каменным лицом набирала людей в отряд, сыпала приказами, касающимися не только подготовки к поискам, но также и пленников — чтобы те не могли сбежать. В глубине души она выла. Выла, как брошенный на произвол судьбы волчонок, отлучённый от стаи.

— Знаешь, Болта, — сказала евнуху, когда они вместе отправились к местам, где её дед охотился. — Я наконец-то поняла, что мне нужно.

— И что же?

— Выйти замуж.

— Госпожа шутит?

— Разве такими вещами шутят? Заикнулся бы об этом вчера, высекла бы, как скотину.

Ульджай мельком глянула на сопровождающих: почти все состояли с эмиром в родстве. В своё время Казган устраивал выгодные браки, разве что со старшей дочерью ошибся. Та не поддержала его с Туглук-Тимуром перемирие, хотя оно с самого начала казалось призрачным. Вражда между двумя правителями породила череду предательств. На жизнь Казгана покушались и прежде, ещё когда Хусейн пытался вернуть Герат вместе с вероломными барласами.

— Почему же сегодня госпожа о муже помышляет? — поинтересовался Болта.

— Был бы муж, эти — глаза бы поднять боялись. Дед берёг меня, всё хотел отдать лучшему. Где же лучшие? Да если и есть, за милость могульцев готовы Коран сжечь.

— Дай Аллах, повелитель отыщется.

— А если нет, Болта? — Ульджай отвернулась, чтобы мужчины не заметили её смятения. — Что если он мёртв?

Под копытами неприятно скрипели камешки. Пустынная область с изредка проскакивающими деревьями и сухостоем недружелюбно встречала путников. Лай собак вполне мог привлечь внимание заблудившегося человека, если только горные массивы не обманут: ветер был коварным игроком. Мохаммед-Ходжа, близкий друг Хусейна, несколько раз предлагал разделиться, но остальные не соглашались, ссылаясь то на небольшое количество всадников, то на необходимую военную помощь в будущем — если на Казгана напали. В утрате доверия соплеменники не признавались из опаски поставить честь под удар. Хисрау-Баян-Кули, старший в отряде, старался придумать тему для разговора и припоминал случаи многолетней давности: как их эмир едва не погиб в схватке с султаном, затем — под Самаркандом, или от тяжелейшей раны, которую нанёс Казан-хан. Постепенно все оживились. Казган и правда был счастливчиком: не одну битву застал, узнал сладость почтенных годов в окружении многочисленного потомства.

— Аллах, сохрани, — шептала девушка, прикрыв платком половину лица.

До самого вечера они рыскали между ущельями, объехали всю долину вплоть до побережья Джайхуна, но обнаружили лишь оставленные лошадьми следы. Кто-то сказал, что надо бы вернуться, и тоже чуть не словил стрелу. Ульджай, горя негодованием, обратилась за поддержкой к Хисрау-Баяну-Кули.

— Завтра пересечём Джайхун, там посмотрим. Что нам стоит? — сказала она, проглатывая отчаяние.

Вождь придерживался схожего мнения.

— Если повелитель погиб, тело похоронить следует. Шакалам своего эмира я не отдам, — разъяснил он молодым воинам. — А повернём назад, когда опять на поиски выдвинемся?

Так и решили заночевать, разбив посреди поля шатры. Однако же на длительное времяпрепровождение вдали от дома не рассчитывали — запасы истончались. Ульджай тянуло вперёд к реке: сон отступал, стоило подумать о судьбе деда.

— Ты ничего не съела, ага, — Хисрау-Баян-Кули приметил, что девушка отказалась от вяленого мяса, которое заботливо протянул ей евнух. — Нужно беречь силы.

— У меня достаточно сил, — грубо раздалось в ответ. — Пока не найду повелителя, никому покоя не дам. И себе тоже.

— Глупо, ага, глупо.

— Разве? Когда враги убивали вашу дочь, вы в юрте сидели? Вы боролись! Вот и я бороться буду.

— Настырная! — промолвил Хисрау тем же тоном. Поначалу хотел огрызнуться по поводу трагических событий в Самарканде, но потом сделал вид, что не слышал этого. В его воспоминаниях треск костра сопровождался криками погибающих — их мужчина не забудет, даже если город, где произошла резня, поглотит песок. В его маленькую беременную госпожу могульцы воткнули лезвия десять раз. Хисрау был участником многих сражений, но с такой жестокостью, какой отличился завоеватель из Джете, не сталкивался никогда. Туглук-Тимур хану удалось изгнать хорасанских эмиров ценой, которую не каждый бы заплатил: власть требовала великих жертв. Страшную смерть принял Абдулла, бывший тогда наместником Казгана. Лишь позже, значительно позже Хисрау-Баян-Кули понял, как глупо было рассчитывать, что гарем пощадят.

Ульджай наблюдала за неожиданно притихшим родственником. Она жалела его — человека, когда-то давно потерявшего всю семью и в том числе не родившегося внука.

— И кто меня тянул за язык? — вздохнула девушка.

— Нет, ты права, ага. Наша жизнь сводится к борьбе. Предложат умолкнуть, рот зашить, спрятать голову — откажись! Люди выживают, когда стремятся выжить. А примут покорно свой рок, сгинут. Ни враги не вспомнят, ни собственные дети. Да и детей не будет, а с детьми племя исчезнет. Не бойся принимать вызовы, это единственное, что нас спасает.

— Спасибо, дядя.

На Ульджай нашло успокоение. Она забрала у евнуха мясо и чуть-чуть пожевала, совсем не чувствуя вкуса, потом, повозившись на шкуре, задремала. Ночь пролетела на удивление быстро. Несколько часов — и солнце отогнало тьму от горизонтов. Равнина нагревалась, а вскоре земля уже источала жар, от которого путникам делалось дурно. У Джайхуна дышалось легче: влага проникала в воздух, насыщенный запахами водорослей, глины и конской шкуры. Но радость при виде воды пропала, когда собаки потеряли след. Словно осиротевшие, воины кругом оглядывались и вновь заспорили, какого держаться направления — то ли идти по течению, то ли пересечь поток. У девушки душа закоченела, когда стало ясно, что ехать придётся вслепую.

Чувство долга, с каким вели поиски, под вечер сменилось обыкновенным упрямством: с пустыми руками возвращаться не хотелось, а тем более смотреть в глаза людям. О пище тоже не особо задумывались, договорившись в случае чего отлучаться на охоту.

— Брат всё равно приедет, только когда с бадахшанскими эмирами разберётся, — сказала Ульджай уставшему от дороги Хисрау-Баяну-Кули.

— А я и не рассчитываю, что завтра окажусь дома, — старик мрачно ухмыльнулся.

На четвёртый день пожаловали гости.

***

Тимур прислонился к стволу дерева, изучая с каменистого берега разворачивающееся событие: пожалуй, это стало его первым развлечением за весь тот срок, пока барласы мчались в Хорасан без продыху. В другой раз он бы отвернулся и, как человек чести, либо сам начал сторожить жертву, либо на худой конец отправился бы к группе незнакомых мужчин, которые о вторжении явно не подозревали. Капли красиво стекали с кожи гурии. Откинув волосы на плечо, девушка водила ладонями по шее, груди и бёдрам. В белой реке её обнажённое тело выглядело заманчивым, поэтому Тимур об своём уходе только попытался задуматься — взгляд оторвать не удалось.

— Ослепнуть мечтаешь? — прокричала она, гордо выпрямившись вместо того, чтобы прикрыться.

— Ради такого зрелища рискнуть можно.

— Вот доберусь до лука, и узнаем, как рисковать любишь!

— Сдаюсь, ага, не гневайся, — Тимур даже приподнял руки, изображая, что совершенно беззащитен перед соперницей. Та пыхтела от негодования. Не желая её больше мучить, барлас отвернулся. Девушка воспользовалась моментом, выскочила из воды и впопыхах натянула платье и халат. Только удостоверившись, что одета прилично, Ульджай подняла лук.

— На проходимца ты не похож, — сказала Тимуру, который вновь уставился на неё тёмными неистовыми глазами. — Хотя не важно, мне до тебя дела нет.

— Зря ты так, ага. Мало ли, какие у проходимцев намерения.

— Если настаиваешь, я выпущу стрелу, и мы на этом закончим!

Колчан за мгновение потерял в весе. Тимур, ставший вдруг живой мишенью, с неприкрытым восхищением любовался ручкой, натягивающей тетиву. Он также мог выхватить меч и быстрым ударом разломать чужое оружие: Аллах свидетель, множество раз ему доводилось проделывать такое с врагами. Но возмущённую девушку Тимур врагом не считал. Лицо, обрамлённое длинными мокрыми волосами, воскрешало старые воспоминания — что-то из юношества, из времён его становления как воина.

— Убьёшь своего жениха?

— Какого ещё жениха? Повелитель четыре дня отсутствует, а уже женихи полезли! Покоя от вас нет.

— Ты не думай об остальных, ага. С соперниками я разберусь.

— Вот ещё! Мне твоя помощь без надобности.

Неизвестно, сколько бы эта перепалка продолжалась, если бы к молодым не выскочили нукеры. Люди эмира Казгана тут же нащупали рукояти мечей и приготовились к нападению, тимуровские, напротив, противно ухмылялись, завидев вождя в компании женщины.

— Аллах, Аллах, разве так гостей встречают? — бросил Хасан, ловя на себе раздражённые взгляды.

— Незваных именно так и встречают, — ответил Мохаммед-Ходжа. — На твоём месте я бы хорошенько подумал, что делать дальше: оставаться или уйти.

— Стоит ли отпускать нас в сложившихся обстоятельствах? Разве ваш повелитель не пропал? — подал голос Тимур.

— Ты что-то знаешь? — Ульджай натянула тетиву сильнее. — Говори, или я убью тебя!

— Госпожа, мы прибыли с мирными намерениями, — вмешался Хасан, не выдержав: ему неприятно было смотреть, как кто-то целится в его эмира. — Перед вами Тимур, сын Мухаммада Тарагая.

— Барласы? — послышалось из уст хорасанских богадуров. Они удивлённо меж собой переглянулись, затем повернулись к Хисрау-Баяну-Кули, единственному, кто мог ситуацию, по их мнению, разрешить. Тот выступил вперёд.

— Не стреляй, ага.

Но девушка и без указаний родича уже опустила лук.

— Я не узнала вас, — сказала Ульджай, и Тимур вдруг обнаружил, что на самом деле она очень устала: устала не телом — душой. Наружная воинственность спала, её место заняло что-то, подобное безразличию, как случается с человеком, который осознал под конец всю глубину трагедии.

— Опальный эмир в наших краях… С какой целью? — спросил Хисрау.

— Я намеревался объединить наши силы с вашими, предложить союз, — рыжеволосый барлас всё ещё не сводил глаз с внучки Казгана. — И в знак добрых побуждений я отправил отряд из Шехри-Себза в Бадахшан, к вашему брату, ага. Дай Аллах, Хусейн быстро подавит восстание.

— Это, конечно, заслуживает внимания, однако мы не можем вычеркнуть предыдущие годы мятежа, — старик грубо оборвал его, злясь, что юнец даже не считает нужным смотреть в сторону вождя: безусловно, девушка была куда интереснее, однако и об уважении забывать не стоило. — Вы преклонили колено перед Туглук-Тимур ханом.

— Туглук-Тимур хана в Мавераннахре нет. Что до его наместника… Я не клялся Ильясу в верности.

— Как удобно!

— Хватит! — выпалила Ульджай. — Мои враги сейчас не среди барласов, а здесь, под крылом у повелителя. Среди нас.

— Это тяжкое обвинение, ага, — Хисрау-Баян-Кули недовольства не скрывал.

— Я не возьму слов назад. Понимаю, это унижает честь наших людей. Всем хотелось бы выйти из этой истории чистенькими, но я не оставлю покушение на жизнь повелителя безнаказанным. Клянусь Аллахом, кем бы ни был предатель, участи его не позавидуете!

— Вы примете мою помощь? — спросил Тимур, ощущая при этом, как сердце прекращает биться в груди и дыхание замирает.

— Если предложение искреннее…

— Эмир Казган был мне как отец. Я никогда не желал навредить ему. Даже в самое трудное время.

— Мы должны вам верить? — не унимался Хисрау.

— Я верю, — ответила Ульджай. Лицо её просветлело, губы тронула улыбка, пусть и слабая.

Мысли о смерти обращались в бегство каждый раз, когда взгляд наталкивался на эмира, стоявшего прямо, непоколебимо, словно глинобитная башня. Тимур был на голову выше воинов. Девушка многих повидала, — не только из числа сторонников Казгана или брата, — никто на её памяти не выделялся так ярко, как этот барлас. Тёмные брови красиво поднимались вверх, алые растрёпанные волосы добавляли задор облику, а глаза, напоминавшие по цвету мёд, вовсе обещали убить. Ульджай не знала, бояться ей этих глаз или же искать их в надежде, что она увидит собственное отражение.

— Хорошо, что такие вопросы решают не женщины.

— Должно быть, у вас есть армия для моего брата? — она на пару шагов подошла ближе к человеку, которого нарекала дядей из одной лишь признательности. — Тогда вам нужно сегодня же отправить войска в Бадахшан.

— Я не обязан…

— Вы — нет, но я обязана защищать наследство Хусейна. Именно поэтому я принимаю помощь от сына Мухаммада Тарагая. Отныне он и его люди мои гости, — Ульджай перевела взгляд на Тимура. — Добро пожаловать в Хорасан.

Заводить спор отрыто не стали. У Хисрау-Баяна-Кули действительно не было воинов, которых он мог бы предложить Хусейну, тогда как союзник из другого племени выслал целую армию: не только отряд Чагуй Барласа, но и эмира Хызры из Шадмана, что увеличило вероятность победы, а значит, и скорого приезда молодого хозяина. Предполагалось, что власть отойдёт Хусейну, единственному уцелевшему потомку из числа мужчин. Сын Казгана Абдулла превосходно справился бы с задачей, но, увы, Аллах забрал его во время нашествия джете. Если и внук погибнет — южная территория улуса останется без правителя.

— Нет, — произнёс Тимур, когда услышал об этом: изнемогающие от жары путники любили посудачить о грядущих переменах, не больно-то радужных. — Чингизиды воспользуются смертью Хусейна и приведут войска. За тем они и спровоцировали восстание: чтобы избавиться от наследника вашего повелителя. Заодно разделить вас с барласами и всеми остальными, кто живёт севернее. Бадахшан пограничная территория.

— А ты, выходит, намерен спасти нас? — фыркнул Хисрау. — Где же ты был раньше? Не этим ли чингизидам кланялся?

— Кланялся по той же причине, почему Казган сохранил жизнь внуку своего врага, Казан-хана. Суюргатмыш жив, не отрицайте! Любой ребёнок из семьи Великого хана более в праве занимать трон, нежели кто-то из нас, эмиров.

— А как же Ильяс? — вклинился в разговор Мохаммед-Ходжа.

— Вам известно, что творится в столице? — Тимур отвечал вопросом на вопрос. — Оттуда ушли даже сейиды, настолько всё плохо. Ильяс бросил вызов всему мусульманскому миру. Мне пришлось делать выбор: по-прежнему защищать кяфира — да, теперь уже кяфира! — или служить Аллаху и спасать невинных. Я выбрал второе.

— Красиво говоришь, сын Тарагая, — бросил Хисрау с отвращением. — Не знаю почему, но ты мне не нравишься.

Ульджай внимательно следила за беседой. Так запросто мужчины не шли навстречу друг другу, обе стороны нуждались в проверке — и богадуры испытывали чужаков, стараясь создать неловкую для них ситуацию. Барласы не поддавались. Ульджай не первый год на свете жила, видела, почему те стоически терпели презрительные выпады её собратьев. Из-за Тимура. Он был невозмутим. Мнение Хисрау волновало его в той же степени, как мнение мушки, требующей у паука свернуть паутину. На поиски Казгана эти отношения, однако же, не распространялись. Воины сразу согласились, что лучше ехать вдоль берега, по течению реки. Тяжесть сползла с души пылкой девушки, которую застали обнажённой: в любом другом случае она бы хранила обиду, гневалась, отдала бы приказ убить невольного зрителя, — но что-то, дремлющее внутри, вдруг этому воспротивилось. Исподтишка, словно воровка, она наблюдала за огненноволосым воином, желая вновь заполучить его взгляд.

— Ага, будьте аккуратнее, — шепнул Болта, заметив явный интерес госпожи к незнакомцу.

— Это не твоего ума дело.

— Я пекусь не только о вашем здоровье, ага, но и о вашей чести. Убейте, если хотите, но я не откажусь от своих обязанностей.

Ответом послужила снисходительная улыбка.

— Тимур не чужой человек. Мой дед-повелитель вместе с беком Тарагаем много лет назад посватали нас. Я тогда была совсем маленькой. Видишь? Великого Аллаха не обмануть. Война, раскол, сколько ужасных вещей произошло за это время… И вот мой жених здесь.

— Срок прошёл немалый, ага. Люди меняются.

— Ты слышал, что о Тимуре говорят? В Самарканде он был вторым после наместника. Имел влияние на могульского хана. Однако рискнул всем ради наших традиций, мусульманской веры. Кто бы на его месте поддержал сейидов? — Ульджай с восхищением смотрела на спину всадника, ловя полные уверенности движения рук и звучание голоса. — Дед встретил бы его, как родного.

При упоминании о Казгане настроение сразу улетучилось. Пусть барласы и развеяли сумрак в сердце Ульджай, боль и страх всё равно обещали сопровождать в дороге: она не могла представить повелителя мёртвым, а каждый раз, когда пыталась, дыхание предательски прерывалось, к горлу подступал ком, и всё внутри делалось каменным, неживым. До вечера она не общалась ни с кем из путников, даже с Хисрау-Баяном-Кули. Болта ошивался поблизости, рассказывал о глупых бесполезных вещах: девушке было безразлично, когда разбивать шатры, а когда питаться остатками мяса. Возле костра Хасан опять поспорил с Мохаммедом-Ходжой, а остальные ржали, как кони.

— Хорошо, что мы не одни, — сказала Ульджай евнуху, полагая, что это Болта топчется у неё за спиной.

— А я рад, что освободился из-под власти Туглук-Тимур хана, — донёсся приятный, звучный голос. — Вы позволите, ага?

Девушка подвинулась, ещё больше уходя в тень. Рыжий барлас занял место на огромном валуне: когда-то он упал с горы, да так и продолжал лежать, не расколотый. Ветер стих, низину окутала предвещавшая ночь прохлада. Тимур плотнее завернулся в меховой плащ.

— Когда я в последний раз видел Казгана, над нами было то же небо, что и сейчас. Земля вобрала всё золото солнца, и такая темень настала… Но потом появились звёзды. Бессчётное количество. Мы даже огня не разводили. Тогда Казган поведал мне тайну.

— Тайну? — спросила Ульджай и ненароком подобралась ближе. — Какую же?

— Он мечтал о Туране. О возрождении государства, которое было в этих краях за сотни лет до того, как их завоевал Чингиз-хан. Древнее государство сильных и могучих воинов, существовавшее ещё до возникновения Мавераннахра, моей родины. »Всё, всё вплоть до Средиземного моря, всё это — Туран«, — слова вашего деда. Он даже ярлыки нам с Хусейном выдал, можете поверить? На владение Тураном.

— Думаете, он жив? — тихо пробормотала девушка.

— Он всегда будет жить в наших сердцах, ага. Казган оставил после себя целое поколение мечтателей. Взгляните хотя бы на моего Хасана. Я ничего от него не требовал, лишь спросил, пойдёт ли за мной… и вместе со мной против Ильяса. Хотя не в Ильясе дело, воины это понимают.

А упомянутый Хасан уже успел выпить с Мохаммедом-Ходжой. Под радостные возгласы мужчины помирились. Ульджай не сдержала улыбки: две прелестные ямочки украсили её щёки.

— Я помню ещё кое-что, — добавил Тимур, заворожённо наблюдая за внучкой эмира. — Десять лет назад вас привозили в наши края, в Кеш. Вместе с Хусейном мы бегали на стрельбища. От братьев вы не отставали… Мальчишки соревнования устраивали, так вы тоже пытались принять участие. Лук у Хусейна отняли. Он тогда страшно ругался.

— Я говорила ему: «Ты промахнёшься, дай лучше мне!»

— А потом Хусейн за вами побежал, а вы ловкая были, хоть и маленькая. Еле догнал.

— Думаете, это можно вернуть? Мир, в котором мы жили?

— Мы построим его заново, ага. Вместе или не вместе — как Аллах распорядится, но я предпочту любой войне мир. Войны не прекращались со дня моего рождения, порой кажется, мы в них потонем, захлебнёмся. Взгляните, ага: вчера наши люди друг с другом не знались, а сейчас делят трапезу. Мы не враги, никогда врагами не были, хотя и считали себя таковыми. Враги — там, в Самарканде. Они сделают всё, чтобы разделить могущественных эмиров, заставят пролить братскую кровь и этим сломят волю.

— Мой дед давно мёртв, не так ли? — прошептала Ульджай. — Я больше не увижу его.

— Я был в полном отчаянии, когда Всевышний забрал отца. При беке Тарагае в Кеше не творились междоусобицы. Мне предстояло ехать в столицу, к Туглук-Тимур хану на поклон. Я всё думал, как же это сделать, ведь Хаджи Барлас поступил, как шакал, оставив племя на произвол судьбы. Аллах, нам всем не хватало предводителя! Но мы научились жить без Мухаммада Тарагая. Вы с Хусейном тоже научитесь.

—Хаджи Барлас? Он у нас в яме.

Юная госпожа вовсе не собиралась играть с человеком, который предложил союз её брату, и обозначила ситуацию как есть.

— Что? — Тимур вскинул голову в удивлении. — Живой? Эта трусливая собака… ещё дышит?

— Повелитель решил не убивать его.

— Казган всегда был милостив к отступникам!

Мужчина подхватил камешек и с остервенением закинул куда-то в темноту.

— Не судите строго моего деда.

— Единственный, с кого я спросить хочу — дядя Хаджи.

— Когда вернёмся в кишлак, так сразу и велю вас к нему сопроводить. Вмешиваться не будем, это ваше дело.

Тимур сухо поблагодарил за понимание и, чтобы поумерить злость, пошёл к воинам: барласы появлению вождя обрадовались. Под шумные разговоры плохое быстро забылось, и спустя несколько минут он уже участвовал в спорах, глотал согревающий отвар и демонстрировал сталь, изготовленную самаркандскими мастерами. Спать легли глубокой ночью, когда исчерпаны были все интересные темы.

А следующим утром нашли Казгана.

Глава 7

Джайхун далеко унёс мертвеца. Прибитое к берегу тело разлагалось неделю. Путникам досталась изувеченная синяя плоть, узнаваемая разве что по перстням и одежде. Тимур предпочёл бы не видеть этого зрелища, потому как эмир Казган заслужил лучшей участи. Он повернулся к Баяну-Кули сообщить, чтобы девушке повелителя не показывали, но Ульджай уже подоспела к трупу. Она остановилась в нескольких шагах от деда, закрыв рот ладонью, и Тимуру пришлось наблюдать за её немыми страданиями — как сердце разрывается от желания коснуться любимого человека и ужаса от содеянного. Безусловно, это было преступление: из груди торчало гниющее древко стрелы. Невысказанные проклятия повисли в воздухе. В глубине души все понимали, что Казгана живым не обнаружат, и посланное Аллахом время дало силы стоически выдержать этот удар судьбы. Никто не роптал, не кричал. Богадуры стискивали рукояти мечей, а особо преданные кусали внутреннюю сторону щеки, чтобы заглушить отчаяние. Казгана любили, хотя в последние годы он заметно утратил здравомыслие, став мягким и доверчивым, словно дитя. А ведь когда-то сумел одолеть хана, отнял огромную территорию улуса, распространил влияние до самого Хорезма. Смерть сыновей, особенно старшего, Абдуллы, подкосила эмира: отраду он находил во внуке Хусейне, глупых дочерях, которые не сумели склонить своих мужей к миру, и любимице Ульджай Туркан. К ней Тимур постоянно обращался мыслями, на неё устремлял взор. Широкими бёдрами и крепкой костью, хорошеньким личиком, а главное, храбростью и смекалкой — вот чем брала его эта девушка, брала без боя, без слёз. Ульджай не рыдала возле старика, хотя имела полное право, — нет, она, как и мужчины, переживала утрату молча. Без истерик вынесла тяжёлые минуты похорон. Над обезображенным телом соорудили курган — высокий, достойный завоевателя, — помолились за душу, с которой Аллах наверняка уже стребовал, и, по-прежнему храня все слова при себе, засобирались в обратный путь.

Казган не зря выделял младшую внучку. Пока остальные женщины баловались в шатрах, хвастались друг перед другом нарядами и украшениями, Ульджай проводила время с братом, вовлечённая в политические разногласия, и помогая чем могла. А могла она многое. Дед всем потомкам раздал земли в пользование, и девушка, как только получила наследство, начала обеспечивать Хусейна — тому нужно было содержать армию, платить сардарам за поддержку и отсылать подарки. С тех пор как его союзников перекупил Туглук-Тимур хан, Хусейн очень боялся предательства, боялся, что в самый разгар войны дружественные силы оставят его из-за нехватки средств. Потому он высоко ценил маленькую и умную сестру, которая, не скупясь, отправляла добычу со своих территорий в его войско. Также она сообщала обо всём, что происходило в ставке Казгана, тем самым предупреждая о скрытой опасности.

Опасность змеёй ползла по Хорасану, яд её проник в сердце Ульджай задолго до прибытия в кишлак. Дни, когда можно было горевать, прошли с исчезновением повелителя, их готовы были сменить новые — дни борьбы. Девушка понимала, её брат — единственный законный преемник Казгана — не вернётся, пока не разберётся с мятежниками в Бадахшане, а за это время предатели успеют натворить многое. Осядут, пустят отравленные корни, лишат Хусейна власти на его же родине.

Снова и снова Ульджай Туркан утверждалась в одном: ей нужен брак с сильным человеком.

Вождь барласов отличался не только молодостью, что, несомненно, привлекало, но и характером. Кроме того, их сосватали — пускай давно, целую вечность назад. У Казгана сложилось благоприятное впечатление о Тимуре, который, ещё будучи мальчишкой, набирал сверстников в шуточные отряды и устраивал учебные баталии, как если бы готовился к войне. Война случилась потом: под Гератом, твердыней на окраине Хорасана, и в Хорезме. Хорезм брали вместе. Эмир Абдулла плохо себя проявил, набег на туркменские территории иссушил ресурсы; Тимур поправил положение, придя на помощь. Злые языки утверждали, будто барлас знал заранее о неудаче, поэтому так вовремя прибыл с войском, — но кого интересовали подобные вопросы, когда в руки сыпались дары с покорённых земель? Казган неоднократно упоминал, что натиск врагов гораздо легче сдержать благодаря союзу с Тимуром и всячески подталкивал Хусейна к переговорам; тот упирался, полагаясь на собственные мотивы. Ульджай в прозорливость деда верила. Как верила и в то, что её брату не одолеть врагов без поддержки более или менее влиятельных представителей племён. Многие намеревались занять место Казгана… Кроме Тимура, одержимого куда более значимыми вещами, нежели часть улуса. «Всё, всё вплоть до Средиземного моря, всё это — Туран». Слова снова и снова всплывали в памяти, пока Ульджай следовала за воинами в кишлак; долгая дорога позволяла хорошенько обдумать, как поступить дальше.

Вернувшихся простой люд встречал воплями и завываниями. Отчаянный рёв доносился с базаров, дворов и даже потаённых уголков улиц. Вопрошали одно: как быть без повелителя? Отчаянные головы бросались под лошадей, но их быстро отваживали кнутом. «Ноют, будто отца похоронили», — шептались между собой барласы, настороженно наблюдая за толпами землепашцев и ремесленников. Местные отвечали гостям той же суровостью: недоумение, зачем Хисрау-Баян-Кули привёл иноземцев, да ещё в столь непростое время, легко читалось на лицах. Жители боялись перемен — слишком привыкли к многолетнему правлению Казгана, повидавшему, как им казалось, далёких пращуров.

Баян-Кули с коня слезть не успел, а уже возложил ответственность на свои плечи: впрочем, приказам его не противились, всё-таки он был тестем почившего Абдуллы, родичем, пусть не кровным. Ульджай вождь держал поблизости и обращался с девушкой, словно с дочерью, Хусейну также обещал безоговорочную верность. К тому же, возраст его был неподходящим для резких телодвижений: это молодые шли на измены, желая выделиться и накормить гордыню, — старикам мечталось о покое. По крайней мере, Хисрау именно это повторял при сардарах, успокаивая их и усмиряя страх. Ведь никто не мог знать, что в действительности случилось на охоте, одно только слышали: предатель прятался среди них в кишлаке.

Ситуацию обострил внезапный побег Хаджи Барласа из ямы.

Стражники, стоя на коленях перед разгневанными военачальниками, не в силах были вымолвить что-либо внятное: пленник будто бы испарился в воздухе.

— Лживые шакалы!

Грозный крик Баяна-Кули доходил до врат ада. В стремлении преподать урок вождь казнил всех дозорных. Но сколько бы палач ни пускал кровь, положение не улучшалось. Череда смертей, слежка за подозреваемыми и взаимное недоверие сделали своё дело: близлежащие селения замерли в тишине. Люди старались обходить друг друга стороной, воины опасались вечерних посиделок — вдруг у напарника нечиста совесть, а судить потом будут всё окружение?

— У врагов наших пока получается посеять хаос, — сказал Тимур накануне очередной беспокойной ночи. — Что же, мы и дальше можем терзаться и гадать, к кому Хаджи Барлас подался за помощью, а можем взять себя в руки и составить план. Выбор невелик, как видите.

— Если бездействовать, наследник Казгана приедет не на любимую родину, а в пустошь, — поддержал Хасан, и остальные сидящие в шатре согласно закивали.

— Я открываю охоту на предателя, — меж тем продолжал Тимур, чувствуя в глубине души прилив удовольствия от созерцания союзников, собравшихся под его началом. — Но в любой охоте есть правила. Если их не соблюдать, леопард убьёт человека, а нам нужно леопарда изловить. Сами знаете, какой у него окрас — глаз не разглядит.

— А ещё леопарды недоверчивые, — вымолвил Кайхосров в бороду.

— Верно. Бугай-Сальдур заплатил мятежникам, но навряд ли он намерен поделиться с кем-то из них властью. Что будет, если неверные против нанимателя взбунтуются? Ведь такое возможно? Сколько раз псы задирали хозяев, когда те приучали их к крови.

— Бадахшанские эмиры не станут участвовать в двух войнах сразу, им вполне достаточно Хусейна и наших людей.

Кайхосров переглянулся с Хасаном, как бы желая спросить, обсуждал ли он с Тимуром эту тему раньше. Времени прошло слишком мало после бегства из Самарканда: не было у них средств, чтобы открыто противостоять ставленнику Ильяса-Ходжи, правителю Балха Ильчи-Бугай-Сальдуру. Да и потом, разве Чагуй Барлас не управился бы вместе с эмиром Хызрой и молодым, упрямым наследником Казгана?

— По мне, разумнее дождаться Хусейна, — добавил Кайхосров напоследок.

— Конечно, мы останемся его ждать, — мягким тоном отозвался Тимур, а затем бросил на богадура алчный жаждущий взгляд, от которого тот непроизвольно сжался. — Заодно оторвём у противника лапы. Он и понять ничего не успеет.

— Вы сказали, в охоте есть правила, — заинтригованный, Хасан подался вперёд. — Какое условие у этой игры?

— Молчание. Поскольку мы не знаем, кто Казгана убил и отпустил дядю Хаджи, то и вовлекать здешних нет смысла. Правда, нам нужен доносчик, всего один человек для дела. Хорошо бы найти того, кто не заинтересован помогать предателю.

— Ульджай Туркан-ага, — выдал Кайхосров. — Простите, но она уж точно не причастна к смерти своего деда. Да и потом, женщины быстро распространяют новости. Я подумал…

— Ты правильно подумал, — Тимур улыбнулся. — Действительно, мы можем доверять только ей.

При упоминании о невесте барлас заметно преобразился. Исчезло прежнее голодное выражение, а надменность, с какой он говорил о противниках, сменили ребяческое озорство и предвкушение встречи. Поселившиеся в сердце томление и нежность не были свойственны его натуре: обыкновенно девушки доставляли лишь плотские радости, либо тяготили глупостью, что заставляло думать о них как о не особо нужных вещах, которых можно бессовестно оставить позади. Тимур сам себе удивлялся, но бороться с чувствами не хотел. Как не хотел открывать братьям по оружию, что уже принял ряд решений о судьбах Хорасана и Балха, и Ульджай в этом плане представлялась важной фигурой, равной по значимости эмиру Хусейну. Острый взгляд молодого вождя вновь и вновь падал на распростёртую у ног карту, проносясь по границам юга, а затем поднимаясь к области западнее Самарканда. Добавить Хорезм с севера — и кольцо замкнётся. Тогда бы Ильясу пришлось бежать в одну сторону — Моголистан.

— Очень скоро Бугай-Сальдур узнает, что мятежники сговорились против него и намерены овладеть Балхом сразу после войны в Бадахшане, — тишину в шатре нарушил вкрадчивый голос Тимура. — Случилось так, что Хусейн обзавёлся друзьями, и его противники запросили мир — это и будет гласить послание. Исход предсказать не составит труда. Я прекрасно помню, как Бугай-Сальдур проявил себя во время нашествия Туглук-Тимур хана. Он испугается, как испугался в тот раз…

— А предатель из Хорасана? — спросил Хасан.

— На него укажет послание.

***

Болта прибыл к госпоже на редкость возбуждённым. Запыхавшись, пал оземь и попросил с глазу на глаз обсудить новости, опасаясь в глубине души пропустить хоть слово и уж тем более запутаться. Ведь даже он, раб, понимал, насколько тяжелы могут быть последствия у одной-единственной ошибки, особенно когда дело касалось политики. Девушка отозвала прислужниц, велев в юрту никого не пускать, и сосредоточила внимание на пожилом евнухе.

— Ага, я к вам с донесением от барласов. Их вождь, эмир Тимур, нуждается в вашей услуге. Он, хвала Аллаху, придумал, как вывести предателя на чистую воду, но без вас это невозможно будет сделать.

— Любопытно, что же придумал мой жених, — Ульджай расплылась в улыбке.

— Ага, никто из старейшин не принимал пока решения о браке, — напомнил Болта.

— Если Тимур принесёт мне голову убийцы, для этого союза не возникнет ни единого препятствия. Теперь Хусейн мой опекун, а дорогой брат сделает так, как я скажу.

Болта огорчённо покачал головой: милая вздорная девчушка, которую он носил на руках, выросла. Строгие выговоры больше на неё не действовали.

— Итак, — сказала Ульджай. — Какие у Тимура намерения?

— Господин просит, чтобы вы каждому эмиру и каждому беку племени передали особенное послание. Хисрау-Баян-Кули, например, должен узнать, что барласы заключили перемирие с мятежниками и вместе готовы идти на Балх, мать городов. Зятья повелителя услышат, что мятежники объединились с вашим братом и под его командованием также направляются в Балх. Сотникам станет известно, что барласы во главе с Тимуром и нашими эмирами едут отвоёвывать город, но без участия мятежников. От кого бы птица не принесла весточку, суть её не изменится: Бугай-Сальдур непременно захочет разбить вражеские войска до того, как они доберутся до его территорий… А мы таким образом выясним, кто предатель.

— Аллах, это очень умно, — Ульджай закусила губу. — Но чьи же войска на самом деле отправятся под стены Балха?

— Никаких войск не будет, ага. Кроме мятежников, которые разбегутся, как только прознают, что Бугай-Сальдур движется в их сторону. Балх останется без защиты.

— Значит, Тимур хочет взять Балх, — она поднялась с подушек, ведомая неизъяснимыми чувствами сродни восхищению, жажде и удовольствию, сильными, словно удары ветра. — Почему бы и нет? Это могучий город, богатейший в Хорасане. Если мы заполучим крепость, Ильяс-Ходжа потеряет половину своего влияния.

— Вы согласны помочь барласам, ага? Что передать их эмиру? — Болта заворожённо наблюдал за перемещениями девушки, её плавной походкой, переменами на лице. Ульджай была поглощена новой увлекательной игрой. Игрой, которую завели мужчины и в которой она непременно должна одержать победу — потому что иначе никто и никогда больше не обратится к госпоже за участием. Среди прочих трудностей юной аге приходилось сражаться в гареме: тётки совсем распустились, не стеснялись открыто обсуждать, как подталкивали своих мужей к противостоянию с Хисрау-Баяном-Кули. Власть совсем одурманила их и без того слабый рассудок. На Ульджай они поглядывали с презрением: ведь этот, на их взгляд, ребёнок, не вкусивший и крупицы женского горя, метил на самое высокое положение. Вначале — обласканный стариком, затем — братом-наследником.

— Сообщи, что я сделаю всё правильно, — ответила ага. — И если Тимуру потребуется помощь, он смело может ко мне обратиться.

Болта вздохнул, тихонько посетовал на горячий нрав молодых и удалился.

***

А спустя какое-то время перед шатром девушки мяукал детёныш каракала.

Тимур купил его на базаре совершенно случайно: увидев круглую смешную мордочку и длинные уши, вспомнил об Ульджай, которая после гибели деда осталась совсем одна. Мужчина поймал себя на мысли, что хочет её развеселить, вызвать улыбку и цветение на прелестном смуглом лице. Хасан и другие богадуры взаимно переглянулись. Они давно уже поняли, какое чувство не давало покоя их вождю, однако обсуждать любовные связи не решались даже между собой. Ведь Тимур заключил никях с дочерью Чагуй Барласа, и к тому же пока было не известно, одобрили бы новый брак эмиры Хорасана, которые, судя по ситуации, сами желали овладеть Ульджай.

Каракал громко кричал у порога, и так получилось, что госпожа прежде служанок вышла проведать, что творится возле её юрты.

— Кто ты, малыш? Как ты здесь оказался? — девушка подняла котёнка на руки, и её ласковый взгляд упал на Тимура, который стоял в отдалении и держал под уздцы лошадь.

Облетевший подворье обоюдный смех предрешил их судьбы.

Он, первый сын бека Тарагая, дал слово себе и Аллаху сделать всё, чтобы добиться никяха с Ульджай Туркан, в ответ она умоляла Всевышнего не отнимать у неё этого сильного молодого покровителя. Любовь к брату, желание помочь Хусейну занять место деда удивительным образом совокуплялись с кипящими чувствами к рыжеволосому, статному, хотя и хромавшему на одну ногу мужчине. Ульджай не отказывала себе в удовольствии думать о карих глазах Тимура, резких изгибах бровей и губах, которых бы она целовала каждую ночь, утро, вечер… Огонь, так неосторожно зажёгшийся, трудно было скрыть, находясь в гареме. Однажды, зайдя в общий шатёр, где тётушки и жёны покойного наслаждались песнопениями и игрой на музыкальных инструментах, Ульджай услышала о себе нелицеприятные вещи.

— Жаль, матушка твоя преставилась, — заявила почтенная Юлдуз-хатун. — Она бы объяснила, как некрасиво смотреть в сторону иноземца.

Сказанное было величайшей ошибкой — последней в её жизни.

Неторопливо Ульджай приблизилась к этой женщине. Та поднялась с дивана, очевидно, не собираясь быть ниже девчонки, расправила плечи и откинула на спину платок, выставив на обозрение сверкающее ожерелье.

— Юлдуз-хатун, — проворковала юная ага. — Помнится, дедушка собирался развестись с тобой, но Аллах распорядился по-своему и оставил тебя с нами. Мы все ценили твою мудрость и стойкость. Вдобавок слышали заверения в любви. Когда повелитель объявил, что разводится, какие слова ты кричала? Что умрёшь без него, что не протянешь до следующего рассвета… Говорила, без эмира Казгана твоя жизнь не имеет смысла. А ведь это правда, Юлдуз-хатун.

Ульджай улыбнулась.

— Твоя жизнь действительно больше не имеет смысла. На что ты надеешься? Скоро вернётся мой брат. Он не захочет видеть тебя в гареме. И потом, разве, как верная жена, ты не должна последовать за повелителем?

В миг краски схлынули с лица хатун, свечение в чёрных глазах померкло. Девушка подобралась на шаг ближе и шепнула ей на ухо:

— Мне прекрасно известно, в ту ночь ты опоила повелителя. Вовсе не любовью привязала его к себе. Но твоё время закончилось: я скажу Хусейну, и он выбросит тебя на улицу. Либо сохрани достоинство и прими яд. Мы похороним тебя со всеми почестями.

Тётки видели, как помрачнела Юлдуз-хатун, но не решились вклиниться в разговор.

Ульджай молча покинула их общество. Предаваться веселью после её ухода никому более не хотелось — назревали перемены.

Глава 8

Под подошвами сапог хлюпала слякоть, мерзкая, чёрная — следствие проливных дождей, которые неделю не могли закончиться, всё продолжая тревожить сыростью и диким холодом. Почему-то на жиже сосредоточил внимание Тимур: может, потому что остальное производило куда худшее впечатление, а может, барлас не до конца понимал происходящее. Хисрау-Баяна-Кули привели в кишлак связанным, перемотанным цепями с верху до низу, словно бешеное животное. Из-за кожи его, красной и набухшей от ударов, лица не различить было даже острому глазу. Подпаленная борода и низкие брови придавали сравнению с шайтаном. «Предатель, попался-таки», — шептал народ. Дети прятались за отцовскими штанинами, мальчуганы старшего возраста набрали гнилых овощей и, когда пленный ступил на главную дорогу, с размахом стали кидать ему в голову, да так метко, что попадали в цель. Позднее, многими месяцами спустя лица ребятишек размылись в памяти Тимура, но кого он хорошенько запомнил — это Мохаммеда-Ходжу, который гордо выдвинулся навстречу. «Признаёшься ли в преступлении? — пророкотал мощным голосом. — Перед Аллахом и людьми ответ держишь. Нет здесь твоих покровителей». Баян-Кули поднял глаза, и от пробравшего ужаса у Тимура даже кольнуло в ноге. Этот человек улыбался.

— Какой стыд, — промолвила Ульджай.

Вся его прислуга утопала в рыданиях: нукеров, гонцов, евнухов велели казнить не просто как собственность опального эмира, но как пособников убийства. А что касалось личного имущества, так оно по праву отходило владыкам Хорасана. Те, конечно, обиды сразу припомнили, поклевали злодея напоследок.

Ловушка захлопнулась, Ильчи-Бугай-Сальдур получил сведения о ситуации в Бадахшане и сговоре барласов с мятежниками: якобы они, не совладав с войсками Хусейна, согласились принять дары от Тимура и тем самым преждевременно покончили с изнуряющей кровопролитной войной. Ничего светлого такое положение дел не сулило, могульский хан не прощал пораженчества, а к прочему, Бугай-Сальдур прекрасно знал, с кем столкнулся — он видел Тимура ещё при Казгане. Потому не проверил, соответствуют ли слухи истинным обстоятельствам, и без промедления объявил о подготовке к походу.

Но не ответные действия волновали хищника, который спланировал столь изощрённое представление. В глубине души Тимур предполагал, что Казгана прикончил кто-то из родственников, но чтобы Хисрау… Даже зятья, которые всю жизнь завидовали старику, от изумления не находили слов.

— Будешь молчать и дальше? — прорычал Мохаммед-Ходжа. — Я прикажу людям пытать тебя. Лучше облегчи душу сейчас!

— Хорошо, я скажу, — Баян-Кули фыркнул в бороду, словно находил происходящее забавным. — Вам любопытно, почему я сделал это. Так вот, знайте: Мавланзаде передаёт привет. Сербедары уже заняли Самарканд, а скоро подчинят улус. Пока вы враждуете за земли и золото, они, как тени, прячутся за вашими спинами. Попробуйте поймать!

— Что за вздор! — прокричали из толпы. Воины обменивались странными взглядами, вопрошая друг у друга, не пригрезилось ли им, не послышалось ли? Верно они поняли, что старик заключил сделку с нечестивцами худшего сорта?

А Тимур между тем вспоминал свой последний разговор с могульским ханом.

— Слава Аллаху, повелитель и Абдулла не стали свидетелями этого позора, — с горечью произнесла Ульджай. — Мы относились к вам, как к члену семьи. Я нарекала вас дядей!

— Моя семья умерла там, в Самарканде, — выдал Хисрау, ничуть не смутившись пылких речей девушки. — Тогда-то я и поклялся, на крови поклялся, что остаток жизни посвящу уничтожению ханской Орды.

— И чем смерть моего деда могла помочь?!

— Казган был не лучше чагатаидов. И потом, область крепко держал, с властью никак не хотел прощаться.

На мгновение Тимуру почудилось, что Ульджай вот-вот упадёт в обморок. Она прикрыла глаза, глубоко вобрала воздух в явной попытке очистить душу от мрачного впечатления, но затем, совладав с чувствами, повернулась к Мохаммеду-Ходже.

— Известно ли вам, как в Орде наказывают за предательство?

— По закону, ага, родственников и близких казнят без кровопролития, — учтиво сообщил в ответ.

— Мы ценим традиции. Я повелеваю закатать Хисрау-Баяна-Кули в кошму. Переломите хребет и расчлените суставы, а то, что останется, положите в гроб.

Пленник вздрогнул, посмотрел на девушку так, будто впервые её увидел.

— Он не вознесётся к предкам, а станет кормом для червей, — голос Ульджай сочился ненавистью. — Такова плата за обманутое доверие.

— Ты не смеешь принимать решения! — старый эмир задёргался, почти что выворачивая кисти рук.

— У наследницы эмира Казгана есть право на кровную месть, — Тимур отошёл от барласов и занял место рядом с госпожой. — К тому же, не преступнику судьбой распоряжаться.

Поддерживать виновного отказывались. Жажда мести ослепила сардаров, все требовали скорейшего правосудия. «Отрубите мне говову!» — Баян-Кули сорвался на крик, но страдальческая мольба не вызвала отклика даже у ярых друзей. Рука Ульджай метнулась к груди, где висело украшение, ещё недавно принадлежавшее Юлдуз-хатун. Мужчины, может, и не догадались бы, что значил этот жест, зато поняли обитательницы гарема. На суд ага явилась в накидке, пошитой из шкур белых волчиц, волосы покрывал платок с серебряными нитями, а на лицо девушка нанесла краску, как если бы собиралась на праздник. С сильной не по годам госпожой никто спорить не смел, воины окружили её плотным кольцом, будто с самим Хусейном дело имели.

— В клетку его, — распорядился Мохаммед-Ходжа. — А как приготовления закончим, сразу казним.

***

«А вы заметили, как он переменился после вынесения приговора? — позднее спросил Хасан у барласов; те заулыбались, кивая. — Вся бравада слетела. Помирать страшно, особенно когда столько грехов на душе висит!»

— В покое умирают те, кому стыдиться нечего, — в разговор вклинился один из хорасанских беков, приобщаясь к собранию другого племени. — Таких счастливчиков Аллах всегда вознаграждает.

— У меня до сих пор в голове не укладывается, — пробормотал Кайхосров и вознёс взгляд к громко трещавшему на ветру пламени. — Неужели Баян-Кули не сознавал последствий? Сербедары, серьёзно? Это же поклонники шейха Халифэ. Они бьются за равенство всех людей в мире.

— А на самом деле просто завидуют богатым. Кстати, кто такой Мавланзаде?

— Нам бы тоже хотелось знать, — ответил Хасан. — По слухам, это нынешний вождь сербедаров, их духовный наставник. Но никто не видел его, кроме, конечно, нечестивцев, которые верят безумным проповедям.

— Государство Хулагу ушло в прошлое, как бы Орда за ней не последовала, — произнёс Мохаммед-Ходжа, устраиваясь у костра возле Кайхосрова. Тот вздрогнул от его неожиданного появления за спиной и чуть было не схватился за саблю.

— Ты, словно дух, возник из дыма и воздуха! — пошутили воины.

— Если вы думаете, что наши проблемы исчезли со смертью предателя, то заблуждаетесь, — невозмутимо продолжал сардар. — Нам удалось вычислить, кто убил повелителя, но теперь нужно сделать кое-что очень важное. Иначе все труды насмарку.

— О чём ты говоришь? — бек подобрался ближе. Остальным тоже стало интересно, что за предложение тот выдвинет.

Человек, которому при рождении дали имя Пророка, редко проводил время в праздности. Обыкновенно его видели в походах: прежде с Казганом, но иногда с Хусейном. Так уж получилось, что ранней весной Мохаммед-Ходжа задержался в ставке повелителя, а не на поле брани рядом с его внуком. Мужчина в любой миг поменялся бы местами с богадуром из отряда Хусейна, только бы не сидеть в окрестностях Бамияна и не смотреть с надеждой на горизонт. При первом же знакомстве соплеменники Тимура отметили твёрдость в глазах этого воина и извечно строгое выражение лица. Если Мохаммед-Ходжа излагал речи, то всегда с уверенностью — потому что говорил правду, если же решения старейшин ему не нравились, он предпочитал помалкивать. В данном случае предполагаемый исход событий эмира привлёк, для протеста не нашлось повода, кроме, пожалуй, единственного обстоятельства — что предугадал всё Тимур, бывший на службе у хана Джете. Но иного выбора Аллах не предоставил: Мохаммед-Ходжа утешился мыслью, что по возвращении Хусейн разберётся с хитрым рыжеволосым вождём.

— Я говорю о Балхе. Город сейчас без защиты. Бугай-Сальдур с войском направляется в Бадахшан, лучшего момента для осады не найти. Возьмём Балх — и самаркандская знать потеряет половину своих богатств и влияния.

— Через Балх пролегает Великий торговый путь, — подметил Кайхосров с широкой улыбкой. — Именно оттуда товары переправляют к морю, и это я не говорю о том, что урожаем Балх обеспечивает едва ли не весь Хорасан и даже Хорезм.

— Бугай-Сальдур не успеет развернуть армию. Главное, всё сделать внезапно, — Мохаммед-Ходжа долго глядел на соплеменников и барласов, выискивая в их глазах намёки на возражение, но, как оказалось, все присутствующие были согласны с планом атаки.

— Почему ты раскрываешь перед чужаками намерения? — воскликнул один из ставленников Хусейна. — Мы и без Тимура управимся.

— Это Тимур первым предложил взять город, — тот наградил недовольного бека острым взглядом. — Однако ты мыслишь правильно, мы пойдём без Тимура.

— А где он сейчас?

— Молится. Нам бы тоже не помешало попросить у Аллаха помощи.

***

В клетке пахло потом и испражнениями десятков людей, что побывали в ней; та же участь постигла Хисрау-Баяна-Кули. Смотреть на него, закованного тяжёлой цепью, грязного и избитого вовсе не приносило удовольствия Ульджай: в конце концов, раньше девушка с почтением относилась к нему, любила и уважала. Госпоже хотелось в последний раз взглянуть на тестя эмира Абдуллы, на человека, который сам вызвался заменить ей погибшего родича.

— Нас учили, что умирать страшно. Вбивали эту истину с тех самых пор, как мы начали осознавать себя. Когда осматривались по сторонам и спрашивали: «Аллах, почему именно сюда Ты меня отправил? Дай другое вместилище, о, Всевышний, только не бросай в этом аду!» А ведь правда, кто вынудил нас бороться за еду и воду? Словно мы не больше, чем животные… Затем ли, чтобы предстали на Суде? Так что же удерживает человека от падения, раз он простое смертное существо? Может, вера во спасение? В великую судьбу? В то, что за поступки наши Аллах милостиво вознаградит? Сколько лет этой Земле, а ни один мудрец не нашёл пути в обход веры. Шаг переступи — и ничего нет, ничего, кроме пустоты… Это ли не ад — прослыть предателем? Быть проклятым во веки веков? Вы свою честь променяли, дядюшка. Стоило ли оно того?

Баян-Кули закряхтел, пытаясь посмеяться над девичьим простодушием.

— А за что ты готова расплатиться невинностью? Скажи, ага, я ведь вижу, ты приняла решение.

— Невинность? — Ульджай нахмурилась, будто впервые услышала это слово. — Не невинность будет платой, дядюшка. А моё сердце. Я собираюсь стать женой завоевателя.

— Любовь превратила тебя в дуру, маленькая госпожа. Разве не брата клялась защищать?

— У Хусейна и Тимура теперь общая судьба. А вас же… Вас позабудут, как страшный сон, который, хвала Аллаху, закончился.

— Увы, страшные сны не забываются.

Она прикусила губу и покачала головой.

— Вы никогда не раскаетесь, да? Я надеялась, что вы попросите прощения.

— За месть не просят прощения. Ты ещё мала, чтобы понять это.

— В таком случае вам придётся столкнуться с последствиями. Я не отменю приговор.

Ей удалось разглядеть промелькнувший в глазах старика ужас. Баян-Кули явно рассчитывал на быструю смерть, когда связывался с проповедниками — не на сломанные суставы и кости. Через силу Ульджай сдерживала слёзы, оставляя опекуна в клетке. Ей казалось, что это ветер, который нёс из пустыни песок, хлестал по щекам и обмораживал сердечную боль. Она делала глубокие вдохи, желая усмирить, упокоить чувства к тому, кто предал и убил Казгана. Когда дорогу к шатру преградила внушительная фигура Тимура, Ульджай больше не плакала.

Ей как никогда хотелось жить. По-другому. По-новому.

— Ага, — мужчина отдал лёгкий поклон, — надеюсь, я обращаюсь к вам в подходящее время?

— Я говорила, вы всегда можете на меня рассчитывать, — ответила она, не скрывая улыбки.

— Скоро я отправлюсь к вашему брату. Как и предполагалось, Балх сейчас без защиты. Мохаммед-Ходжа возглавит нападение. Мы же с Хусейном объединим войска.

— Мне рассказывали, как вы спасли повелителя. Примчались сюда из другого города, в одиночку. Вы зашли в шатёр, как раз когда предатели собирались обнажить мечи. Увидев вас, они растерялись и не стали ничего предпринимать. Я была маленькой и едва ли помню об этом… Но я знаю, что повелитель ценил вас, как сына. Мы многим вам обязаны.

— Я делаю что должен, — сухо произнёс Тимур. — Я так же обязан вашему деду. Да будет Аллах им доволен.

— Аминь.

Барлас многое бы добавил к сказанному, но его смущало присутствие рабынь за спиной девушки. Ульджай заметила, что он поглядывал в их сторону.

— Иногда человек совершает гораздо больше того, что должен, — она надеялась, что Тимур правильно истолкует смысл этой фразы. И по его лицу догадалась, что да, он всё понял.

— Я из таких людей, не сомневайтесь, ага. Однако… — мужчина намеренно удержал дальнейшие слова, заставив Ульджай волноваться.

— Однако? — повторила она.

— Если бы заранее стало известно, понравится ли кому мой поступок, согласится ли кто с решением — я бы не стал медлить.

С любопытством и нежностью Тимур наблюдал за неуловимыми переменами в девушке: то, как глаза её, которые блестели ярче, чем свисающие нити горного хрусталя, переполнила надежда, как ползли вверх уголки губ, и как пальцы сжимали и комкали ткань наряда.

— Разве можно медлить, когда всё и так устроено волей Всевышнего? — в голосе Ульджай отчётливо звучала радость. — Одно меня беспокоит: судьба вашей жены, которая осталась в Кеше.

— Она осталась в Кеше.

Глава 9

«Почему так хочется прыгнуть вниз? Знаю, я испытываю судьбу, но разве она не испытывала меня всё это время? Пора изменить порядок, взять бразды правления в свои руки, иначе злосчастные ветра утянут, унесут меня», — Хусейн задумчиво глядел в пропасть, стоя на отвесной скале. Страха у мужчины не было, хотя бьющиеся оземь камешки предупреждали об опасности. Напротив, военачальник томился от жара, бурлящая кровь требовала, чтобы он выплеснул все силы, отдался стихии и иссушил душу до конца — истребив, например, племя мятежников. «Проклятье, почему я должен идти на поводу у советников?! — мысленно вопрошал эмир, сжав кулаки. — Зачем сохранил жизнь негодяям? Завтра они снова взбунтуются. Пока Самарканд под сапогом могульского хана, мы всегда будем ждать удара».

Безоблачное небо отказывалось внимать упрёкам. Хусейн пристально осматривал бадахшанские владения — пустынный край в оранжевых и золотистых тонах — но не ощущал себя его собственником. Если бы кто привёз вести от деда, передал очередной приказ — любой, о наступлении, отбытии, — Хусейн бросился бы за дело. Потому что это нетрудно. Нетрудно следовать слову повелителя и выполнять долг. Давать задачи, излагать условия игры — совсем другое. Он остался один на один с ответственностью, с необходимостью принимать решения, которые непременно должны были обернуться благом для его племени. Однако почему-то решения эти противоречили внутренним устремлениям. Хусейн ощущал беспомощность. Нечто подобное с ним случалось давно, ещё в юности, когда гонец доложил о гибели отца, эмира Мусли. Потом ужасная участь постигла дядю Абдуллу, и Хусейн снова не мог ни на что повлиять. И вот — смерть забрала Казгана.

Люди, находившиеся в лагере, лишний раз старались не отвлекать вождя, только отпускали взгляды в сторону одинокой фигуры, застывшей у края скалы: красное одеяние и блестевшие на солнце доспехи постоянно приковывали к нему внимание. Хусейн умел себя преподносить, хотя до конца не понимал силу своего обаяния. Мужчина обладал привлекательной внешностью, был очень молод — чуть более за двадцать. Благородное происхождение вовсе его ставило на ступень выше воинов, снискавших славу богадура.

— Господин, мы заметили войско эмира Тимура, — подкравшийся сзади советник низко склонил голову, как бы извиняясь за то, что нарушил ход чужих рассуждений.

Хусейн обернулся к нукеру. На место рассеянности пришла настороженность.

— Вели принести лук.

Следующие полчаса, предшествовавшие прибытию гостей, он увлечённо стрелял по мишеням, избавляясь в первую очередь от волнения, которое охватило и сделало каменным всё его тело.

Властитель Хорасана уже давно не видел Тимура. Собирал только слухи и разные истории про то, как друг детства завоёвывал для хана селения и города, убирал врагов с пути: а что в итоге? Изгнан. Объявлен предателем. «Нет, никого бы Тимур не предал. Он даже деда моего спас без всякой причины, — сказал Хусейн самому себе, натягивая тетиву и целясь в подвешенный труп, который вскоре должен был послужить кормом для птиц. — Хотя это и наивно, но я всё ещё верю ему. Неужели становлюсь чувствительным? Из-за чего, интересно?» Вдруг подлетела ворона, села на вбитый кол и пронзительно каркнула. Мужчине хотелось подстрелить её, но в последний момент он остановился. Опустил оружие. «Ты просто по нему соскучился», — коварно поддел шайтан. Эта мысль, хотя и показалась неожиданной, но всё же отражала правду. Хусейн сдался.

Барласы въехали в лагерь организованным строем. За годы разлуки Тимур не сильно изменился внешне, разве что маленькая клиновидная бородка отличала от юнца, каким вождь запомнил его, да ранение. Из числа собратьев он по-прежнему выделялся ростом — выше на целую голову, — и редким цветом волос. С лошадью управлялся проворно, слаженно, седло покинул так аккуратно, что никто бы и не заметил больную ногу, если бы не знал о ней наверняка. «Хромота боевой дух не ослабила, — подумал Хусейн, втайне смакуя каждое мгновение, пока Тимур двигался к нему навстречу. — В противном случае воины давно бы присягнули другому человеку из клана».

Их разделяло несколько шагов. Все вокруг замерли в ожидании.

Кто первым преодолел расстояние? Свидетели не взялись бы утверждать. Мужчины сделали это вместе и, к всеобщему недоумению, крепко обнялись, словно были родными братьями.

— Ты очень вовремя вернулся в мою жизнь, — шепнул Хусейн на ухо.

— Я мог и раньше.

— Нет, не мог. Аллах ведь не зря нас испытывает? По крайней мере, в это хочется верить.

— Верь. Верь, не бойся. Меня Всевышний спасал, не меч. Правда, сейчас нужно на меч положиться. Враги не успокоятся, пока не истребят твой род, Тбиат.

Руки Хусейна сомкнулись на широких плечах Тимура.

— Но мы их уничтожим, — успокаивающе произнёс барлас. — Ты не пойдёшь по этому пути один.

Пожалуй, тогда-то эмиры поняли, как им друг друга не хватало. Никто из мужчин не заикнулся о произошедшем в Герате, обманутых надеждах, обещаниях и размолвках — преступно было бы нарушить очарование встречи. «Дед наверняка радуется, глядя на нас», — тень улыбки скользнула по губам Хусейна.

В шатре их дожидались угощения. Слуги закончили накрывать на стол, как только эмиры, разоружившись у порога, вошли. Блюд приготовили мало — Тимур сразу определил, что в Бадахшане ситуация складывалась куда хуже, чем он представлял. Невразумительная мясная вырезка, борсок из животного жира, бульон да кумыс — ничем более здешние места не хвастали. За войной последовал голод.

— Мне жаль, — сообщил Хусейн, когда обнаружил, как его гость смотрит на собранные богатства.

— Мы знавали и другие трудности.

— Верно. После сражения в Самарканде жрать вообще стало нечего.

— Ты снова вспоминаешь те дни…

— Тогда пали многие из моего клана. Скажи мне раньше, что Хорасан я унаследую — плюнул бы в лицо. В обход дяди и братьев? Никогда о таком не мечтал.

— Но можно отомстить за них.

— Почему ты решил помочь? — наследник Казгана не выдержал. — Тебя столько лет не было с нами! Ты служил человеку, который убил моих родственников. Поклялся ему в верности. А потом и его бездарному сыну Ильясу.

— Я занимался тем же, чем и ты — защищал своё племя. Я думал о барласах, Хусейн. О будущем Мавераннахра. Туглук-Тимур хан дал клятву, что не тронет никого в Шехри-Себзе, мне оставалось лишь выполнять поручения. По крайней мере, именно в это хан и должен был верить: что я его приручённый пёс, его орудие. В действительности же все завоёванные территории принадлежат моим соратникам, а не людям хана. Последнюю крепость, Каркару, я отдал Джаку, другу детства.

— И что же пошло не так? Почему на тебя устроили облаву? — с усмешкой спросил Хусейн.

— Разве тебе не рассказывали ту легендарную историю?

— О том, как ты пожертвовал местом в Совете ради мусульманских проповедников? Это похоже на тебя, но всё же… Всё же трудно принять за правду. Ты для подобных дел чересчур высокомерен.

— Не когда это касается религии, — строго отрезал Тимур. — Похоже, ты меня совсем не знаешь, Тбиат.

— О, нет. Обмануть противника тебе ничего не стоит. А будь иначе — предпочёл бы и дальше оставаться псом хана. О чём ты думал, когда освобождал сейидов? Уж не о загубленной душе точно, — Хусейн пытливо выискивал в карих глазах ответы, которых бы выдали негодование и задетая гордость. — Знаешь, почему я не любил играть с тобой в шахматы? Ты просчитываешь все варианты. Все без исключения. Каждое принятое тобой решение — это всегда часть большого плана.

— И какая же роль отведена мусульманам?

Тимур не гневался, не спорил и, как ни странно, не собирался защищаться. На смуглом обветренном лице возникло знакомое Хусейну выражение недоумения, вопрошавшее, почему он так легко был разоблачён.

— Ты ещё хранишь его, верно? — Тбиат опустил взгляд ниже, на грудь собеседника. — Ярлык, выданный моим дедом.

— Храню, — барлас печально улыбнулся. — У тебя он тоже есть.

— Значит, мы оба сумасшедшие. Возродить Туран… Раньше это казалось соблазнительной идеей.

— Исламская община поддержит нас. Правители улуса не черпали силы у шейхов, поэтому проигрывали в главной войне — за свой народ. Хан утратил влияние на мусульман, большинство из них, скорее всего, примкнут к сербедарам. Ильяс-Ходжа в ловушке: он не может покинуть Самарканд, а если сделает это, трон захватят нечестивцы, — Тимур отметил, что Хусейн внимательно его слушает. — Под столицей целая сеть лабиринтов, сотни лазеек. Я побывал однажды в их укрытии: место более чем надёжное.

Жестом молодой черноволосый эмир предложил гостю сесть.

— Сербедары. Не говори, что мы должны заключить с ними союз. Они убили Казгана.

— Боюсь, это не было сведением счётов. Ничего личного, Хусейн. Они хотели обезглавить Хорасан и только, — поймав злобный взгляд друга, Тимур поправил. — Сербедары будут противиться любой власти, кроме собственной. Как только возьмём Самарканд, они объявят и нас врагами.

— Собираешься их использовать?

— Пока здесь Ильяс-Ходжа. Как только сын хана покинет Мавераннахр или умрёт — тогда и разделаемся с нечестивцами.

Мужчины разлили кумыс и попробовали несколько кусочков мяса, прежде чем продолжить разговор. Языки обжёг кисловатый вкус молока, сухая конина с прожилками с трудом проталкивалась сквозь горло. Пищей не брезговали — своё требовал желудок. Обоим одинаково подумалось в тот момент, что в ловушке они заперты вместе с Ильясом. Но враг, по крайней мере, с голодом не боролся.

— Мавланзаде, — молчание прервал Хусейн. — Почему дядюшка вдруг упомянул его имя? Сербедары обычно прячутся в тени.

— Я не вижу ничего странного. Слава — большое искушение для любого выдающегося человека, а он, нисколько не сомневаюсь, личность именно такая. Чтобы путать умы людей разных сословий, вести их к добровольной гибели… Он весьма талантлив.

— Прикрывает делишки именем Всевышнего. Ильяс недаром решил город очистить. Испугался. Если даже мой родственник честь продал Мавланзаде, разве теперь можно доверять чьим-то клятвам?

— Останься верен себе, — ответил Тимур с полуулыбкой. — Такой совет однажды дала мне сестра. Главное, сказала, не изменять своим принципам.

— У нас мудрые сёстры, — Хусейн посветлел лицом. — Как там моя Ульджай? Слышал, она очень помогла тебе.

— Госпожа выдержала испытания самым достойным образом. Отомстила за повелителя.

— Жаль, меня рядом не было, — эмир попытался скрыть горечь за глотком кумыса. — Ульджай моё сокровище, я обещал деду беречь её.

— А она бережёт тебя.

— Это верно. У Ульджай сердце воина. Горящее, словно тысяча факелов, — Хусейн покачал головой. — Ей давно пора замуж, но кому я отдам такую девушку? Кругом одни предатели.

— Отдай её мне.

На мгновение померещилось, что сидевший напротив мужчина и не мужчина вовсе, а опасный зверь — неистовый, алчный. Тбиат смутился: в душе запели слабые, неуверенные отголоски беспокойства. Он удостоил гостя долгим пристальным взглядом, который после обрёл понимание, куда вдруг подевался старый добрый Тимур, сосредоточенный и расчётливый. Барлас весь подобрался, точно готовился к бою.

— Аллах, да ты влюблён!

Шатёр содрогнулся от заливистого хрипловатого смеха.

— Хочешь мою Ульджай?!

— Это будет выгодный брак. Мы скрепим наш союз родственной связью, станем настоящими братьями. Кроме того, госпожа мне дорога не меньше, чем тебе, — Тимур прибег ко всей возможной силе самообладания, чтобы вернуть прежний невозмутимый вид. — Я заплачу за неё, как за дочь хана.

— Не сомневаюсь. Ты каждую мелочь продумал, прежде чем приехать сюда.

— Нет смысла отпираться. Хусейн, ты единственный, кто способен вытащить на свет самые потаённые уголки души. Если бы я заявил, что желаю только лишь возобновить договор между Казганом и моим отцом Тарагаем — я бы солгал. Солгал бы, если бы начал утверждать, что волнуюсь за судьбу Хорасана и поэтому вознамерился жениться. Нет, я желаю твою сестру, желаю её саму.

— Я тебе верю.

Тбиат за столом не задержался. Обуреваемый множеством разных чувств, поднялся со своего места и прошёлся по шатру, вдоль развешенных цветастых ковров.

— Дед сосватал вас с Ульджай, а он-то всегда знал, как всё устроить.

— Ты примешь моё предложение?

— Может быть. Есть одно затруднение, — скрепив за спиной руки, Хусейн встал перед другом, с интересом выжидая, когда у того закончится терпение. — Видишь ли, пару дней назад я получил вести, что Хаджи Барлас сговорился с правителем Ходжента и отобрал у тебя Кеш.

— Что? — Тимур резво вскочил на ноги.

— Куда я отправлю сестру? В степь? — эмир фыркнул, откровенно забавляясь. — Не только у меня дядя предатель.

— Времени не терял… Из плена сразу на коня и на трон!

— Не переживай, Чагуй Барлас уже собрал воинов для битвы. Без тебя не хотел выдвигаться.

— Хусейн, я не знал!

— Давай для начала с врагами разделаемся, потом будем свадьбы играть. К тому же я и сам отправляюсь на войну. Мохаммед-Ходжа не справится в одиночку, Бугай-Сальдур развернул войска на Балх, — Тбиат припал губами к пиале с кумысом, потом выдохнул. — Это была хорошая идея: отвлечь бадахшанских стервятников. Но за риски тоже платить приходится дорого.

— Ударишь сзади, пока он у Балха будет? — спросил Тимур, хотя и так знал, что Хусейн планирует именно это.

— Если что-то не так пойдёт… — тот отвёл взгляд в сторону.

— Я из Кеша сразу к тебе.

— А потом свадьба.

Уговор скрепили крепким рукопожатием.

Глава 10

Младшие сыны не наследовали силу отцов. Хаджи опоздал с рождением, и этого оказалось достаточно, чтобы его отбросили в сторону. Когда племя выбирало нового главу, о нём как о возможном претенденте старейшины не думали: все присягнули Мухаммаду Тарагаю. Решение не подлежало спорам, Мухаммад был человеком чести — а честь стала такой редкостью, что ради неё одной легко прощали недостатки, коих, по мнению Хаджи, разве что Всевышний сосчитал бы. Тарагай предпочитал дипломатию войне, приглашал эмиров со всех, даже самых отдалённых, краёв улуса и необычайным образом мирил заклятых врагов — только бы избежать сражения. Он сумел увести клан от разногласий между Казганом и Казан-ханом, хотя обе стороны всеми способами пытались вовлечь барласов в конфликт. Но что касалось внутренних порядков — с этим бек не справлялся, а любое вмешательство расценивал как намерение лишить власти его семью. Вернее, единственного сына, над которым Тарагай трясся, как над жемчужиной. Тимур, желанный ребёнок и наследник, рано расправил крылья; мальчишке прочили великое будущее и поэтому окружили учителями — лучшими воинами Кеша, а также выбрали духовного наставника-мусульманина для воспитания характера. Годы были беспощадны к Хаджи, которому оставалось разве что наблюдать и надеяться: в отсутствие Тарагая судьбу племени решал ещё один дальний родич, Чагуй Барлас. Хитрый старик от своего не отрекался, держал оборону. Тимур же… На первый взгляд он напоминал отца — такой же сговорчивый и рассудительный, — но, как впоследствии выяснилось, в нём жили противоречия. Хаджи сравнил бы племянника с разбойниками, вроде тех, что нападают на караваны, если бы не знал о других его качествах. Порой и вовсе на ум приходила мысль, что подобным человеком в своё время был Чингиз-хан — волевым, жестоким, жаждущим. В Тимуре он видел задор, который мог развернуть течение реки и заставить звёзды угаснуть. Поэтому боялся…

Боялся мести.

— Ты же понимаешь, что это твоя последняя возможность? — голос Джалаира сочился отвратительной снисходительностью; Хаджи чувствовал, что правитель Ходжента над ним просто смеётся. — Лучше бы ты умер там, у Казгана.

— Зачем тогда помогаешь? — прорычал Барлас.

— Благодарность Ильяса во сто крат покроет затраченные на тебя ресурсы. Он давно мечтает разделаться с Тимуром.

— Если я убью своего племянника, — Хаджи задержал дыхание. — Ильяс обещает мир моему племени? Война прекратится?

— У наместника хана достаточно врагов и без вас. Покоритесь, и будете спокойно спать по ночам.

Мужчина не похвастал бы, что ночи давались ему легко. Минувшие недели после высвобождения из плена Хаджи провёл под факелами, стараясь находиться при свете. Темнота, коварная, вечно шепчущая о страданиях и смерти, клубилась в уголках юрты, дожидаясь, когда же он отлучится за кувшином и наступит на неё, забыв об осторожности. Земля утопала в сумерках, река, в которой кочевники совершали омовение, смердела водорослями. Хаджи тошнило от запахов вездесущих растений, лошадей, наёмников, которых он одолжил у эмира Ходжента. Барлас пытался найти успокоение на скалах, подальше от прелой низины, но там его внезапно настиг ливневый дождь. «Аллах отвернулся от меня», — осознание этого добивало повреждённого в уме человека, толкало прямиком в ад. Хаджи настолько измучился, что уже не отличал одно от другого: пребывание в плену, отречение семьи, страх перед выросшим Тимуром изничтожили благородство — если оно когда-то и существовало, то больше не давало о себе знать.

«Разрозненность ослабляет наш клан, единство усиливает. Разрывать кровные связи — грех. Помните, дядя, Пророк, мир ему и благословение Аллаха, терпеливо сносил оскорбления своих родственников, оказывал им гостеприимство и делал добро, хотя они и доставляли ему неприятности. Разве я не был почтителен к вам, разве оскорблял когда-либо? Я вмешался, когда ваш тесть задумал от вас избавиться — это было много лет назад, но разве вы живы не благодаря мне? Верните Шехри-Себз законному владельцу и не противьтесь. Сражаться против семьи большой грех».

Письмо было разорвано. Мужчина не обнаружил в себе тёплых чувств к Тимуру, который слишком поздно напомнил, что они семья. Хаджи принял Тарагая, без конца подчинялся воле старейшин, но с недавних пор, оглядываясь назад, начинал думать, что зря так легко позволил другим управлять своей жизнью. Согласиться на мир с племянником означало бы капитулировать, признать его господином Зелёного города, Шехри-Себза… А Хаджи больше не желал склонять голову. Он бы охотно предпочёл смерть, нежели вновь стал бесправным.

Тем более что с Тимуром они шли разными дорогами.

Когда могульский хан вторгся в земли Мавераннахра, беки настаивали на военном союзе с Тбиатами, — Хусейн как раз собирал войска, чтобы отбить Самарканд. Объединившись с людьми Казгана, барласы могли бы не только оказать сопротивление, но и распространить влияние на столицу, выдвинуть в Совет своих представителей. Это было разумно, учитывая, что захватчиков в Чагатайском улусе ненавидели почти все кланы, кроме разве что Джалаиров и Сальдуров. Если бы Хаджи хоть немного догадывался, чем обернётся поездка его делегации в Хорасан, никогда бы не покинул Кеш.

Лишь позже, значительно позже он понял, почему Казган взял его в плен, а барласам солгал о смерти.

Ради Тимура. Ради мальчика, которого эмир любил как собственного сына. Чтобы тот возглавил племя. Не просто занял место покойного Тарагая, а стал единоличным главой целого клана.

Старик Казган вынашивал долгоиграющий план, рассчитанный на десятилетия. Убив последнего законного правителя-чагатаида, он вознамерился построить государство в государстве. Хаджи был уверен, что только годы не позволяли алчному эмиру воплотить замысел. Потому Казган и приблизил к себе талантливых молодых богадуров. В Тимуре он видел наследника, преемника своих безумных идей.

— А были ли мы семьёй? — впервые Барлас задался этим вопросом, наблюдая, как клочки бумаги чернеют в огне. — Нас не связывает ничего, кроме крови. Совсем ничего…

***

— Люди не примут нового вождя, пока есть вы, — Хасан заставил Тимура поднять глаза: в них читалось замешательство. Кайхосров утвердительно качнул головой, и другие десятники также выразили согласие. Хотя шатёр делали из плотной ткани и войлока, внутри всё равно ощущался холод. Но к погоде это не имело отношения: порой, когда человеку становилось известно о предательстве близких, о кошмаре, творящемся где-то рядом, солнце уже не могло согреть. Тимур хотел бы сказать, что к несчастьям Хаджи не причастен, что всё это время думал, будто дядя мёртв, однако слова замирали на языке с каждым новым порывом: стоявший позади Иблис твердил совершенно иное.

Смерть дяди была на руку, поэтому Казган избежал неудобных вопросов.

Тимур не предпринял ни единого шага, чтобы выяснить правду.

И вот настал черёд расплачиваться за бездействие.

Хусейн Тбиат рассмеялся бы и сказал, что он просто воспользовался ситуацией. Взял то, на что претендовал, пока эмир Хаджи отсутствовал.

— Аллах испытывает меня, — прошептал Тимур. То были мысли вслух, не предназначавшиеся для собратьев, однако они восприняли их как ответ.

— Мы никогда не сражались друг против друга, — прогремел голос Чагуй Барласа. — Это происки Джалаиров. Хотят перед Ильясом выслужиться.

— Нам многие желают зла, дядя. Не важно, Джалаиры или Сальдуры, или сам хан. Хаджи поддался искушению и намерен с нами воевать — ради власти. Если он откажется от предложения, то сделается моим врагом. Навсегда.

— Не принимай решений в гневе, это ошибка, — старый вождь вперил в Тимура недовольный взгляд. — Они именно этого и добиваются — рассорить нас!

— Как вы можете защищать предателя?

— Мальчишка! — Чагуй вскочил со своего места. — Ты на свете не жил, когда твой отец спасал племя от войны. Бек Тарагай, да будет Аллах им доволен, народ уберёг от уничтожения, от полного вырождения! Казган не всегда был нам другом. Только благодаря Тарагаю, его уму, хорасанский эмир остановил войска.

— Дядя, вы не понимаете…

— Это ты не понимаешь! Откуда только черпаешь гордыню, мне любопытно. Хотя догадываюсь. Слишком долго был под крылом могульского хана. Он научил, — мужчина потряс седыми волосами. — Пролить кровь самый простой путь. А ты о мире договорись. Собери то, что другие сломали.

Нукеры молчали, потрясённые выходкой старейшины. Им даже уйти не велели во время ссоры. Чагуй Барлас прорычал ещё что-то, а потом, едва не уронив столик, гордо удалился.

— Воины последуют за вами в любом случае, — откликнулся Хасан-богадур минутой позже.

— Отчасти он прав, это происки Ильяса и Джалаиров. В одиночку Хаджи не смог бы собрать армию. Но если бы дядя действительно искал мира, давно бы выслал письмо и назначил встречу. Я мусульманин, но не глупец, — Тимур отвёл взгляд, старательно пряча злость. —Хаджи Барласу нужна власть, и получить её можно только одним способом.

— Очевидно, он давно это планировал, — Кайхосров впервые за время беседы подал голос. — Ещё до побега. К кому обратиться и что говорить… Такие вещи не делаются случайно.

— Я придерживаюсь того же мнения, — вставил эмир Хызр. — Чагуй Барлас жалеет родственника, они вместе выросли, плечом к плечу воевали. Он думает, Хаджи сбился с пути.

— Человек, который сбился с пути, ищет обратную дорогу, — ответил Тимур. — Если дядя гонца не вышлет, я уничтожу всех, кого Джалаир нанял. Разобью войско и отомщу предателю. Никто не бросит тень на наш клан.

***

Глубокой ночью, когда большая часть армии предавалась снам, Чагуй Барлас со своими людьми отбыл в ставку противника. Этого никто не мог предугадать. Тимур не знал, считать ли тайную вылазку изменой или надеяться, что старику взбрела в голову идея обсудить с Хаджи условия мира — лицом к лицу, без посредников. Всё-таки они, как и говорил Хызр, состояли в крепких, почти дружеских отношениях. Да и ссориться с зятем у старейшины причин не было: Чагуй Барлас слишком любил дочь.

— Господин, нужно положиться на Аллаха. Ваш дядя умный человек, он убедит Хаджи отказаться от боя, и мы вместе вернёмся в Кеш, — Хасан с осторожностью подбирал слова, дабы успокоить раненую душу Тимура. Тот готовил себя к худшему.

— Шайтан! — из уст эмира слетело шипение. — Дядя, какую же ошибку вы совершили! Нельзя было уходить!

— Господин?

— Они отравят его ложью, заставят поверить, что я враг!

— Но… — начал было нукер и умолк, когда услышал следующее.

— Вслед за дядей ушла треть от нашего общего войска. Хаджи уже выигрывает. Кто ведёт переговоры, когда на его стороне численное преимущество? Вчера имелся такой повод, хотя бы из страха перед смертью. Сегодня его нет. Не смотри на меня так, Хасан! — одёрнул Тимур своего ближайшего соратника, который не прятал эмоций за маской понимания и покорности. — Где под этим небом безгрешные ангелы? Ни те, у кого власть, ни те, кто к власти стремятся, не обладают чистыми помыслами… Просто не могут обладать, а иначе сгорят!

— Вы полагаете, закончится всё войной?

— Достаточно одной битвы.

***

Более всего молодому вождю ненавистна была неопределённость. Он жаждал поскорее избавить себя от бремени вражды с родичем, опасался потерять тестя, который с поистине детской наивностью подошёл к политическому вопросу, поставив тем самым под удар и его, Тимура, тоже. Чагуй Барлас не высылал гонцов, что было плохим знаком. Однако и о смерти его не сообщали. Противники договорились, очевидно — только о чём? Поделить Шехри-Себз, подчиниться Ильясу? Играть по новым правилам, чтобы выжить под могульскими эмирами? Тимур рассматривал все возможные исходы. Там, за войлочной преградой юрты приказов ожидала армия — самые преданные люди. Им душевные тяготы господина были неведомы, да и не интересны. Богадуры просто Тимуру верили. И готовы были пожертвовать жизнями — самым большим богатством.

Как выяснилось, за неопределённостью всегда стояла необходимость выбора. Пара дней — и вот в походное жилище, низко кланяясь, вбежал слуга.

«Судьбой мне предписано было всего лишиться, но милостивый Аллах дозволил возвратить утраченное. Кто я таков, чтобы пренебречь Его даром? Врагов от друзей отделить надобно: приедешь — не бывать сражению. Тебе выбирать. Я же с покорностью приму уготованную нам с тобой участь, ибо будущее в руках Всевышнего».

— Ты хитёр. На меня ношу взваливаешь, — Тимур смял доставленное послание. — «Кто я таков, чтобы пренебречь Его даром?» Что это, если не обещание войны?

Некстати вспомнились чёрные глаза Ульджай. Почему? Он не искал ответа, а просто вглядывался в разожжённый очаг, в отлетающие мелкие искры и думал, как было бы хорошо вновь поговорить с девушкой, а ещё лучше — сорвать накидку и прильнуть к ладному женскому телу. Ульджай… Гордая дочь эмира, достойная того, чтобы стоять рядом.

Он поклялся взять её себе. А клятв Тимур не нарушал.

— Жаль, — бросил барлас в пустоту. — Жаль, дядя, что заставляете продолжать борьбу.

Глава 11

Делегация добралась до лагеря Хаджи Барласа с рассветом. Звёзды затухли ещё до первых лучей, полумесяц поблёк, но не покинул небосклон. Тут и там из земли выступали факелы, обмотанные просмоленной тканью. Огни, хотя и слабо, но согревали воздух и отгоняли влагу, появившуюся вместе с росой. Вражеские воины окидывали прибывших взглядами, полными пренебрежения, — оно и понятно, то были люди из Ходжента. Тимур чувствовал, что окружён волками. Он бы с удовольствием заставил джалаиров харкать кровью — если бы не дядя, то не усомнился бы в намерении дать бой. Хасан-богадур, Кайхосров, эмир Хызр и ещё несколько человек твёрдо сидели в седле и головы в сторону наёмников даже не поворачивали. Тимур несколько поразился характеру соратников, их железной выдержке. Зная, что ступили в змеиное логово, они гордо следовали за своим господином. На смерть.

«И я не подведу, — мысленно отвечал им предводитель. — Аллах, Ты наилучший из хитрецов. Дозволь же и мне обмануть шайтана, оставить наедине с его же ошибками».

Барласы спешились неподалёку от юрты, где гостей ожидали старейшины, покорно сдали оружие и собирались уже входить, как охрана вдруг сообщила, что им велено пропустить одного Тимура, без сопровождающих.

— Будьте осторожны, — шепнул Хасан на ухо.

Тот и без чужих подсказок понимал, чем может обернуться уединение. Кивнул друзьям, улыбнулся краешком губ и ступил за порог.

Глаза не сразу привыкли к потёмкам. А когда прояснело, Тимур узрел знакомое морщинистое лицо, обезображенное тревогами и страданиями в плену. Кожа Хаджи Барласа была бурой, рябой, волосы мужчина сбрил полностью, из-за чего приобрёл схожесть с моголами. А кроме этого вошедший заметил скрюченные судорогами пальцы, словно когти у птицы — того и гляди, набросится и раздерёт в клочья.

— Время вас не пощадило, дядя, — отозвался Тимур, наблюдая, как живо тот меняется из-за отпущенной насмешки. Хаджи наклонился вперёд, его ищущий пытливый взгляд заметался по фигуре племянника.

— Оно никого не щадит, — проскрежетал голос. — Садись. Я рад, что ты принял приглашение. Дай Аллах, мы уладим это дело мирно.

— Я также на это надеюсь.

Рыжеволосый барлас занял предложенное ему место. К столу моментально поднесли свежее мясо, фрукты и кувшин с крепким напитком. Евнухи молча наполнили пиалы и, низко кланяясь, удалились.

— Видишь, Хаджи. Я говорил, Тимур верен обычаям, он не будет воевать с семьёй, — заискивающе произнёс Чагуй Барлас, который, судя по опустевшим тарелкам, давно приступил к трапезе.

— Для сомнений причин достаточно. Вы заключили союз с Тбиатами, хотя они взяли меня в плен. Не стребовали с них, наоборот, помогли найти труп Казгана. Гореть ему в адском пекле!

— Мы не знали, что вы живы, дядя, — прохладно ответил Тимур.

— Потому что не интересовались. Тебе был удобен такой расклад, признай.

— Единственное, что занимало мои мысли — это как спасти барласов от Туглук-Тимур хана. И я со своей задачей справился, хвала Всевышнему.

— Неужели? По какой же тогда причине Ильяс объявил награду за твою голову? — старик фыркнул. — Не смей, не смей говорить, что опять ради нас всех стараешься. Ты возомнил себя достаточно сильным, чтобы разорвать с могульскими эмирами соглашение, ты поставил под удар племя — и ради чего? Молчишь? А я скажу. Ты питаешь те же иллюзии, что и твой любимый наставник Казган!

— А вы, дядя, собираетесь лечь под других на своей же собственной территории? Аллах, да лучше погибнуть в бою, чем стать рабом нечестивцев!

Хаджи покраснел от гнева.

— Обсудим это позже, — вклинился Чагуй Барлас. — Есть вопросы посущественнее.

— Верно. Тимур прибыл ведь не для того, чтобы нанести ещё одно оскорбление родственнику, — беспощадный взгляд столкнулся с негодующим, возмущённым. — Ты должен мне передать полномочия как старейшине рода. Ильяс со дня на день назначит нового наместника Шехри-Себза. Ты отзовёшь войско, а после, когда всё уладится, предстанешь перед ханом или его сыном и ответишь за преступления.

— До этого не дойдёт, — Чагуй вновь попробовал вмешаться.

— Не я выдвигаю условия, — Хаджи поднял руку. — Пора положить конец неурядицам. Слишком долго наши земли утопали в бесчинствах. Мы примем власть Туглук-Тимур хана как законного преемника Казан-хана и, дай Аллах, избежим войны.

— Единственный законный его преемник — Суюргатмыш.

— Вижу, не успокоишься никак. Суюргатмыш глупый больной мальчик. С тех пор как Казган убил его отца, он не выходил на солнечный свет. Кого ты собираешься на трон сажать? Игрушку? Дитя неразумное?

— Не волнуйтесь, дядя, рядом с маленьким ханом будут мудрые эмиры.

Хаджи только головой покачал.

— В том, что говорит Тимур, есть смысл, — Чагуй Барлас с надеждой обратился к родичу. — Не стоит сейчас торопиться.

— Решение принято, — тот раздражённо отмахнулся, затем взял пиалу. — Хотите мира, разделите со мной трапезу. Я пощажу тебя, Тимур. Одна кровь всё-таки… Может, и до столкновения с ханом не дойдёт. Кто знает, какая всем нам судьба уготована.

«Значит, если не выпью, дядя прикажет ходжентским стервятникам меня прикончить, — размышляя над этим, эмир забрал со стола изящную медную чашу и, наклонив, вгляделся в тёмный отвар. — Не выпить — войну объявить. Развязать врагу руки».

— В чём дело, Тимур? Ты так много писал о семейных узах, настаивал на примирении, а теперь отказываешься уважение проявить?

— Что вы, — выдохнул молодой барлас.

— Ну, тогда выпей со мной. Хотя бы ради Аллаха, — Хаджи изобразил улыбку.

Чагуй сделал несколько показательных глотков, отмечая про себя, что настойка отнюдь не плоха: зря племянник брезговал. Он, конечно, знал, что Тимур терпеть не может вина, однако в ту минуту, по мнению старика, следовало о предпочтениях позабыть. Противник был достаточно унижен и второй раз союз предлагать не стал бы.

Однако следующее, что произошло в юрте, высекло в памяти Чагуй Барласа невероятную, страшную по сути своей картину. Из носа Тимура вытек багровый ручеёк, прополз вниз и коснулся верхней губы. Мужчины разом замолкли и, словно зачарованные, следили, как эмир аккуратно стирает с лица кровь, рассматривает пятна на пальцах, а потом отставляет пиалу в сторону и поднимается с места.

— Мне срочно нужен лекарь, дядя, — мрачный голос разрушил тишину. — Прошу простить, но я вынужден вернуться в лагерь.

Хаджи ничего не оставалось, кроме как отпустить племянника.

— Что? — вырвалось из его уст, когда Тимур ушёл. — Как это возможно?! Это… это…

— Должно быть, из-за погоды, — вставил Чагуй Барлас.

— Из-за какой, шайтан задери, погоды?! Как он это сделал? — Хаджи окончательно потерял рассудок, схватил пиалу с нетронутым отваром и принялся крутить туда-сюда. — Аллах, неужели Ты и впрямь проклял меня?

Тарелки звонко полетели на пол, напитки пролились прямо на гору фруктов. Чагуй Барлас резко выпрямился.

— Значит, в битве родную кровь пролить ты испугался! Поступаешь, как женщина. Сколь же низко ты пал… Неужели власть тебе дороже семьи?

— У меня нет семьи! — Хаджи бросил в лицо эти жестокие слова, будто пощёчину дал. — Ты слишком стар и чувствителен, зря ввязался в интриги. Многое понимать перестал. В точности как Казган, тот тоже перед смертью только детьми да гаремом занимался. А я ещё повоюю. Мне складывать крылья рано.

— Значит, я напрасно надеялся…

— Такова природа, брат. Либо молодой лев изгонит тебя, либо ты его убьёшь прежде.

— Откуда же Тимур узнал, что пища отравлена? — Чагуй брезгливо оттолкнул мокрое яблоко, которое скукожилось в считаные мгновения.

Несостоявшаяся жертва объяснила бы, что наперёд всё знать не обязательно. Тимур о покушении догадывался, но не был уверен, действительно ли дядя захочет его умертвить вот так, в собственном шатре. Видимо, поле боя рассматривал как последнюю ступень к успеху, весьма шаткую для него, — Хаджи подводили годы, да и таланты противника несколько смущали.

Перед заявленной встречей прошла целая ночь, и Тимур потратил её с толком. Он не спал больше суток, и сразу же после получения письма велел заварить травы в крохотном чайнике: лепестков бы хватило, чтобы напоить десяток человек. Осушив до дна чайник, вождь отправился на тренировку, затем влил в желудок ещё столько же отвара и, оседлав лошадь, совершил долгую прогулку по степи. Как и ожидалось, на рассвете его начало мутить. Хлынувшая из носа кровь красиво завершила историю: Тимуру не пришлось трапезничать, а у собеседников не возникло повода его задерживать.

Конечно, в плане имелись прорехи, для упадка сил травы могло оказаться недостаточно, поэтому мужчина искренне рассчитывал на милость Всевышнего — что Аллах пустит кровь в самый благоприятный момент. Так оно и случилось.

— Сколько людей в войске Хаджи? — спросил эмир у сопровождающих, крепко стиснув зубы от головной боли.

Кайхосров изумлённо уставился на его посеревшее лицо.

— Четыре сотни, — отозвался Хызр. — Господин, вы в порядке?

— О, да. Завтра мне посчастливится встретить рассвет.

В седле Тимур почувствовал себя на порядок лучше. Он пока не собирался делиться подробностями: хвастаться удачей не к месту было и не ко времени.

— А что наше войско? — к богадурам метнулся его острый взгляд. — Готово?

— Разумеется, господин. Воины ждут ваших приказаний, — Хасан чуть наклонился к плечу вождя и тихо прошептал, будто вверял тайну: «Барласам уже не терпится».

— Как и мне. Слишком долго проявляли терпение… Шехри-Себз наш, — сказав это, Тимур вновь оглянулся на собеседников. — Ни могульский хан, ни его сын, ни Джалаиры — никто не отнимет у нас дом. Я не позволю.

Возвращение в лагерь сопровождалось вздохами облегчения и довольными улыбками богадуров. Люди сделали выбор. Кто понадеялся на чужаков, ушёл раньше, вместе с Чагуй Барласом, остальные предпочли бороться. Тимур понимал, многим всё ещё страшно противостоять тени чингизида. Моголистан беспощадно давил на маленький неокрепший Мавераннахр. Но если уста хранили молчание, тюркская кровь — нет. Смерти боялись рабы, от смерти бежали те, кому было за что отвечать перед Всевышним. Истинные воины боялись лишь позора.

— Мы гораздо сильнее, — Тимур выступил вперёд, к столпившимся вокруг него соратникам. — В нас кипит жажда справедливости, которая им неведома, которую они отвергли как помеху на пути к власти. А если власть заполучат, тут же её утратят — они попросту не знают что это. Сальдуры, Джалаиры, эмиры Бадахшана и Ходжента, все они видели себя в Самарканде только в мечтах, в глупых мечтах глупых людей, посягнувших на наследие Чингиз-хана. Мы другие. И поступать будем по-другому. В отличие от противника, мне известно, что делать с властью. Я исправлю вред, который они причинили, и построю новое государство. Государство, которого мы достойны.

***

Над Ахтаб-Чагатай, местности, далёкой от поселений, разносился рёв. Даже будучи уверенным, что хищников нет поблизости, Тимур не мог отделаться от ощущения, что слышит дикого зверя — определённо, больше и сильнее, чем леопард. Ветра не щадили равнину, сносили всё на пути и били по лицу с остервенением, желая, чтобы человек пригнулся к земле. Но он стоял, гордо выпрямившись, держа под уздцы лошадь, и внимательно смотрел вдаль. Горизонт почернел быстро: в Ахтаб-Чагатай нагрянуло войско.

— Дэвы сегодня бесчинствуют, — сообщил Тимур самому себе, а после, словив вопросительный взгляд Хызра, продолжил: — Их облик ужасен, а преступления так тяжелы, что Всевышний не нашёл им места в аду. Дэвы жили на Земле до Великого Потопа. Иногда, заскучав, они являются к женщинам. Говорят, дэв становится красивым, когда влюбляется. Сказки для неразумных девочек!

Эмир Хызр, несомненно, помнил детские рассказы о дэвах, обитающих на скалах и глубоко в горах. Эти чудовища погубили многих достойных богадуров; за звучанием ветра они прятали рык и к тому же были хитры, как шайтаны.

— Покаяние разве не спасёт преступника? — спросил он вождя, который весь ушёл в мысли, и, не получив ответа, встрепенулся. — Меня-то вы простили. Когда я поддался страху и последовал за Джалаирами. Аллах, я воевал с Барласами!

Мужчина сжал кулаки, гоня прочь тени прошлого.

— А потом решил: пускай умру, но хотя бы в вашем лагере, в кругу братьев. Вы должны были меня убить! За предательство, за бесчестие. Трусость. Зависть, которую я питал, глядя на вас. А вместо этого вы устроили праздник по случаю моего возвращения…

— Зачем ты снова бередишь раны? — произнёс Тимур.

— Вам придётся ещё раз встретиться с дядей лицом к лицу. Что тогда будете делать? Мне правда интересно.

Пытался ли он воззвать к совести, примерив ситуацию на себе — рыжеволосый не разобрался. Хызр, конечно, был прав: рано или поздно Хаджи Барласа приговорят к смерти, если не в бою убьют, то после. Однако же всё внутри противилось этому, сворачивалось толстым клубком, не давая вольно дышать — Тимур не хотел идти против семьи, до последнего надеялся, что дело выгорит и дядя всё-таки отступит.

Не отступил. Привёл армию. Сотню Ильяс прислал, сотня пришла с Баязидом, предводителем клана Джалаиров, сотню отправили Сальдуры, воевавшие на два лагеря — здесь, за земли барласов, и за Балх с Хусейном. Примерно сотню насчитали разбойников: те за золото всегда готовы были оторвать кому-нибудь голову. Каляндары передавали, будто бы Ильяс направил посланцев к влиятельнейшим богадурам улуса, предложил за мёртвого Тимура награду.

В знак ободрения вождь потрепал коня по загривку.

Лошади не впервые в схватке участвовали, потому и слушались беспрекословно. Более молодые, конечно, требовали внимания, норов показывали, взвизгивали и дёргали ушами, — но их использовали, когда умирали опытные жеребцы. Со стороны вражеского войска повеяло пеплом.

— Господин! — раздался голос нукера. — Ваш дядя Чагуй Барлас здесь.

Известие выстрелило прямо в сердце. Мужчина развернулся и пронзительно глянул на раскрасневшегося от быстрого бега воина. Тот не лгал. Отряд действительно вернулся.

— Что это значит? — бросил эмир Хызр. — Разве он не со своим другом?

— Сейчас узнаем.

Чагуй Барлас, громадина в блестящих доспехах и с растрёпанными седыми волосами, шествовал навстречу племяннику с таким видом, будто ничего страшного намедни не случилось. Словно до сих пор чувствовал правоту.

— Вы снова удивили меня, дядя.

— Я должен был попытаться, — он высоко держал голову, хотя смотрел настороженно, явно ожидая нападения. — К сожалению, о яде я не подозревал даже. Хаджи убедил меня, что вы помиритесь.

— У него войско больше. Почему не остались с ним?

— Потому что там я не нашёл кого искал. А моя честь… — Чагуй Барлас глубоко вздохнул и изрёк. — Моя честь не позволит поднять руку на родную кровь. Ты — наше будущее. Я очень надеюсь, что, если когда-нибудь об этом позабуду, ты эти слова мне напомнишь.

Сотники, десятники, даже кочующие по лагерю каляндары с жадным выражением наблюдали, как старый вождь преклонил колено перед молодым — редкое зрелище, от которого в душе рождалось ощущение чего-то важного и особенного. Один Хызр пребывал в лёгком раздражении: унижение Чагуй Барласа живо напомнило ему о собственных ошибках.

— Он сделал это, чтобы сохранить честь дочери, — сообщил уже потом, когда Тимур даровал прощение — в очередной раз! — и велел занять позицию в левом крыле. — Чтобы дети Турмуш не считались потомками предателя. Он может отыграть всё назад, если заметит, что у нас начались проблемы.

— Я бы тоже не доверял старику, — согласился Кайхосров, услышав, о чём говорят эмиры.

— Так не дадим ему повода, — Тимур вымученно улыбнулся. — Против нас четыре сотни. Или у вас в отряде затерялась парочка десятков лишних богадуров?

— Аллах, вы ещё и смеётесь…

Нет, он не смеялся. Предостережения давно уже не были пустым звуком: наверное, со времён смерти отца. Тимур взвешивал за и против каждый раз перед тем, как принять решение. И пусть многие считали его безрассудным, бесстрашным, в действительности же им руководил расчёт. Первое, чему Тимур научился в ставке Казгана — игре в шахматы. Хорасанский эмир однажды сказал: «Пока не сотрёшь разницу между доской и полем для сражения, не поймёшь сути правления. Так и будешь чужим следовать приказам». Тимур хорошо запоминал уроки.

Может, Чагуй Барлас преследовал иные цели. Может, готовился обмануть в роковой час. Опасения, подобно воронам, налетали на беззащитный разум. А единственный проверенный способ, как от опасений избавиться — как и от вероятности быть отравленным, — это упредить их все, не дать ни малейшего шанса свершиться преступлению. «К проигравшему от победителя не уходят, — сверкнуло в потоке мыслей. — Не важно, сколько нас и сколько их. Я поделю войско на семь частей, семь частей — на четыре. Я совершенно запутаю врага, заставлю его поверить в собственное бессилие».

***

— Ты клялся, что у Тимура нет такой армии, как у нас!

На третий день после очередной схватки Баязид-Джалаир ворвался в шатёр эмира Хаджи, поднял мужчину с подушек и встряхнул. Тот с трудом вырвался из крепких рук.

— А у него и не должно быть людей…

— Аллах, зачем я только с тобой связался!

— Это просто обман, Тимур хитрый, — Хаджи попробовал было объяснить настоящее положение вещей, но Джалаир заткнул его болезненным толчком в плечо.

— К нему прибывают всё новые и новые войска. Из Шехри-Себза подтягиваются.

— Да нет же, это одно войско!

— Хватит, — выплюнул тот. — Долго мы не продержимся. Я увожу людей.

— Ты не бросишь меня! Что ты собираешься сказать Ильясу? — Барлас неожиданно залился хохотом. — Тебе некуда деваться, Баязид. Мы теперь в одной упряжке. Пока Тимура не одолеем, дороги обратно нет.

— Это для тебя всё кончено. А я к хану поеду, в Моголистан.

Хаджи прекратил истерику. Лицо его вытянулось от ужаса.

— Ты… ты…

— Да, придётся тебе самому с племянничком разбираться. Это больше не наше дело.

Значительная часть собравшихся в Ахтаб-Чагатае сил отбыла ближе к вечеру, и последующие четыре дня стычек заставили Хаджи усомниться в своих убеждениях: казалось, Тимур и правда постоянно пополнял армию новыми лицами. Вначале отряд Хызра напал с востока, потом с запада спустились воины Чагуй Барласа. Молодчики из Кеша закрепили успех, вступив в сражение одновременно с эмирами, с разных сторон света, подменяя друг друга. В армии Сальдуров всё чаще подумывали возвратиться к стенам Балха. На седьмой день, взглядом провожая вымотанных наёмников, Хаджи с неохотой признал, что у него один выход — бежать в Хорезм. Чутьё подсказывало, соратники сами его прикончат, если поймут, что выгоднее признать власть Тимура. Однако Всевышний Аллах вынашивал другие планы.

Ночью внезапно загорелись шатры. Пока хватали оружие, пока пытались спасти провизию, отвязывали лошадей, в лагерь вломилось войско. Воспользовавшись суматохой, Хаджи выскользнул из убежища, взял за поводья первого попавшегося скакуна и устремился вон. Всадники резали его людей на ходу. Крики, треск надломленных балок, ржание обезумевшей скотины ещё долго преследовали Хаджи; он хотел покинуть лагерь как можно скорее, но противников было много. Они выскакивали под звон искр откуда-то из темноты, размахивали мечами и норовили рубануть по ногам лошади, чтобы её свалить. Уже на окраине Хаджи Барлас заприметил Тимура. Тот нёсся вдоль порушенных юрт; воины, осмелившиеся поднять против эмира оружие, падали замертво, — в свете костров было видно, как хлещет кровь, как отлетают головы, а чаще руки. И вот, убив очередного наёмника, Тимур повернулся, словно почуял на себе чужой взгляд. Хаджи понял, что попался — племянник резво направился в его сторону.

Бежать. Это всё, что оставалось. И Хаджи вдарил по бокам кобылы, бросился прочь в ночную мглу, надеясь, что копыта не увязнут случайно в яме и сам он не попадётся будущему палачу.

Тимур ехал за ним какое-то время, затем, не увидев костров позади, решил вернуться. У лагеря эмира встретили обеспокоенные друзья.

— Выследите его, — коротко велел барлас. — И доставьте живым.

Ночь поглотила ещё троих.

Глава 12

Однажды, проснувшись поутру, Турмуш-ага внезапно обнаружила, что хочет увидеть мужа. На поверку брачная ночь оказалась не такой страшной, как ей представлялось; впоследствии девушка ловила себя на мысли, что совсем не прочь посетить юрту Тимура ещё раз. Молодой эмир был достаточно аккуратным и внимательным. Тётки частенько жаловались на подобные времяпрепровождения, и Турмуш заранее настроилась, что нужно будет, стиснув зубы, удовлетворять странные желания господина. Лишь несколькими днями спустя к ней пришло осознание перемен. Ага, наконец, ощутила себя взрослой замужней женщиной. Если бы Аллах дозволил забеременеть, никто бы больше ею не помыкал, и отец в том числе. Ребёнок, сын закрепил бы статус главной в гареме, и тогда юная госпожа смогла бы в полной мере ощутить свободу, наслаждаться жизнью среди богатых даров, украшений, мехов и рабынь.

— Кому ставят этот шатёр? — поинтересовалась она у евнуха, когда заметила, что на женской половине кишлака все заняты обустройством нового жилища. Роскошного — судя по расписным коврам и тканям, которых то и дело заносили внутрь.

— Как, вы не знаете? Эмир Тимур взял вторую жену, — оповестил Юсуф. Старик с беспокойством глядел на девушку.

— Жену? — вымолвила Турмуш через силу, чувствуя, как в душе что-то трескается и умирает. В очередной раз.

— Да, госпожа. Я слышал, этой чести удостоилась дочь почившего эмира Казгана, Ульджай Туркан-ага.

— Разве стоит сейчас жениться? Ещё вчера воевали.

— Мы не смеем обсуждать подобные решения.

«А ведь только-только всё начало налаживаться», — подумала она отстранённо и плотнее закрылась платком, словно защищаясь от грядущих угроз, которые, как ей казалось, непременно обрушатся на голову и уничтожат последние крохи надежды. Первое, с чем столкнулась Турмуш после победоносной войны мужа — это покачнувшееся положение Чагуй Барласа, утрата доверия к нему со стороны военачальников. В то же время почившего Казгана называли учителем Тимура, едва ли не вторым отцом. Девушка искренне опасалась, что на браке отразятся испортившиеся отношения с её родичами, соперница же, напротив, получит достаточно возможностей.

Прибывший в Ходжа-Ильгар паланкин был хорош. Турмуш одолевало болезненное любопытство на пару с завистью: она-то пределы Кеша ни разу не покидала. Госпожу из Хорасана собрались встречать все женщины племени. Судачили, что Ульджай Туркан-ага прекрасно стреляет из лука, а ещё — собственными руками убила предателя. Достоверно о ней мало что знали, оттого и слухи ходили разные. Турмуш задержала дыхание, застыла, как заколдованная, когда новоиспечённая вторая жена предстала перед семьёй — крепкая, плотно сбитая, с привлекательным лицом и умными глазами. «Такая каждый год будет рожать по наследнику», — смеялись тётки, и от их метких замечаний Турмуш становилось всё хуже.

— Я рада вам, — она вымученно отозвалась в ответ на выжидающий взгляд соперницы. Ульджай улыбнулась, а затем велела евнуху принести подарок.

— Аллах, какая красота! — зашушукались женщины, завидев ожерелье из сверкающих, чистых, как снег, камней. Турмуш уже знала, что никогда не наденет эту вещь, даже если украшение преподнесли из добрых побуждений. Подарок пришлось принять.

***

— Госпожа, разумно ли было так поступать? В конце концов, эта девочка — не Юлдуз-хатун, она не виновата перед вами ни в чём, — Болта настороженно наблюдал, как Ульджай Туркан-ага передвигается по огромной, богато обставленной юрте.

— Ты что же это, попрекаешь меня? — девушка остановилась возле опочивальни, обложенной овечьими шкурами и подушками. — Пристало ли тебе отчитывать? Но если так хочешь правду услышать, я скажу. Эта девочка сейчас невинна, однако очень скоро покажет зубки. Ожерелье проклятой хатун прежде всего мне напоминание, как нужно с врагами поступать, когда они обнажают личину.

В действительности Ульджай видела разницу между умершей Юлдуз, хитрой рабыней, которая умела доставлять удовольствие хозяину и, как шайтан, знала обо всех его слабостях, и этой хрупкой, совершенно не заметной агой, привыкшей находиться в тени, за спинами взрослых. Наверняка она не держала в руках оружие, не любовалась тем, как воины сходятся в очередной схватке. Турмуш сразу ей напомнила хилый, клонившийся к земле цветок, готовый засохнуть в первый же жаркий день. Могла ли она нравиться Тимуру? Смотрел ли он с желанием на свою первую жену? Ульджай мучилась этими вопросами, ведь она считала себя полной противоположностью Турмуш, да и была ею на самом деле — сильной, яркой и к тому же слишком гордой, чтобы позволить кому-либо обратить внимание на то, как трепещет и болит душа.

Тимур возвратился в Ходжа-Ильгар вместе с Хусейном. Тбиату удалось переломить хребет клану Сальдуров, преодолеть укрепления Балха и оставить крупный, стратегически важный город без ресурсов. Отныне самаркандская знать больше не надеялась на помощь соседа — только на Моголистан. Эта победа возвысила Хусейна над прочими эмирами, которые боялись выбрать окончательно чью-либо сторону и сидели каждый на своей территории в ожидании перемен. Тимуру же судьба предоставила время для самого главного — завести детей. Продолжить род, глубоко пустить корни и укрепить власть в племени. Он как никогда начал понимать своего отца. Поговаривали, Мухаммад Тарагай даже обращался к колдунам и звездочётам, дабы те поведали о рождении наследника: ведь первым его ребёнком была девочка.

Хусейн тепло приветствовал сестру, тогда как Тимур втайне порадовался собственному решению о женитьбе, — девушку он нашёл даже более прекрасной, чем в прежние встречи. Ей очень шло красное одеяние. Камни, вплетённые в ткань, подчёркивали смуглый цвет кожи и тёмные глаза. То, как Ульджай на него смотрела, будоражило в Тимуре зверя, жаждущего забрать, спрятать, украсть это сокровище у махрама[2].

— Выглядишь так, словно собираешься проглотить новую жену, — Хусейн, поймав неистовый горящий взгляд друга, засмеялся. — Не забывай, у неё всё ещё есть я.

И прежде чем тот успел разозлиться, невзначай добавил:

— Сестрёнка, я тебе не только мужа привёз! Познакомься с Дильшад-агой. Моё главное приобретение в Балхе.

От процессии отделилась фигура в пёстром нарядном платке, отодвинув который, она показала на удивление свежее после длительной поездки лицо. Ульджай отметила высокие скулы незнакомки и пухлые губы, которые наверняка и стали причиной, почему Хусейн девушку взял с собой. Прежде он не путешествовал с гаремом.

— Подруга — это и есть твой подарок на свадьбу? — на сей раз ухмылялся Тимур. — Ты даже не представляешь, что я приготовил.

Отвечая на знак, верный молчаливый нукер возвратился в сопровождении великолепного скакуна. Хусейн не удержал восторженного вскрика, когда опознал редкую в Мавераннахре, да и во всей Орде, марварскую породу. Ульджай впервые видела, чтобы уши у лошади так забавно изгибались, вплоть до соединения кончиков. Круп располагался высоко, ноги были изящны и в коленных суставах уплотнены, что говорило о выносливости.

— Откуда? — прошептал Хусейн. — Откуда она у тебя?

— Прямиком из Индии, конечно, — снисходительно ответил Тимур. — Марварская, самая настоящая. Чистокровная.

— О, Всевышний Аллах! — выдохнула Ульджай, догадываясь, в какую цену лошадь обошлась мужу.

— Лишь воины и султаны ездят на них, — едко произнёс Хусейн, жалея, что не имел никакой возможности перекупить подарок сестры.

— Теперь на ней будет ездить госпожа Шехри-Себза.

Чёрные глаза Ульджай впились в него, выражая изумление и глубокую благодарность.

— Марвари стойкие и преданные, — мгновением позже сообщил Тимур. — Под стать всаднику.

***

В раскинутый для празднества шатёр вмещалось до ста человек. Тундюк перекрывать не стали — снаружи было тепло, — и дым очага беспрепятственно выходил через центр купола, оповещая о весёлом событии — свадьбе. Странствующие каляндары предрекли скорую встречу Луны, Юпитера и Венеры, что должна принести счастье. Тимур искренне желал, чтобы это всё означало рождение сына, и неустанно обращался мыслями и взглядами к сидевшей на восточной стороне Ульджай. Её лицо покрывала полупрозрачная накидка, вдоль тела по бархату извивалась искусная золотая вышивка. Ему нравилось смотреть на молодую жену, но ещё больше — думать об их будущем.

Одно-единственное омрачило Тимуру настроение — весть о смерти Хаджи Барласа.

— Поначалу он пытался добраться до Хорезма, но свернул на юг. Мы следовали за ним до самого Джайхуна и дальше, — нукеры повинно склонили головы. — К сожалению, жители Карша-Джуси не предоставили эмиру защиту, сразу убили его. Нам отказались выдать тело.

— В Хорасане все знают, что твой дядя предатель, — вставил Хусейн. — И зачем он только на юг двинулся?

— Потому что Туглук-Тимур-хан казнил Баязид-Джалаира, — ответил богадур. — Мы случайно услышали об этом от торговцев. Их караван как раз направлялся в Самарканд из Джете.

— Теперь понятно, — кивнул эмир. — Хан не любит неудачников. На севере, уж тем более в Хорезме, много могульских наёмников.

— Всё равно, — внезапно отозвался Тимур. — Воины Карша-Джуси обязаны были выдать мне дядю. Живым и невредимым. Хаджи Барлас не какой-то разбойник, он эмир! Из числа предводителей племени! Он моей крови!

На сей раз Хусейн промолчал. Костёр затрещал необычайно громко, и, пожалуй, лишь звуки раскалённых углей удержали Тимура от опасных слов, послужив напоминанием, как легко можно разорвать отношения с правителем Хорасана, который находился рядом и чью сестру он брал в жёны. В иной ситуации барлас заявил бы о кровной мести. В ситуации, когда его не связывали ни узы брака, ни дружбы, ни намерения объединить земли. Хусейн замер в ожидании злой клятвы, которая, как ему казалось, вот-вот сорвётся. Но Тимур вдруг отогнал тень, отпустил восвояси вестников и улыбнулся гостям, предложив выпить за новые начинания. «Быть может, решил, что всё свершилось наилучшим образом, — подумали в тот момент соплеменники. — Не пришлось собственноручно убивать родственника. Аллах избавил повелителя от этого бремени».

Но нет, Тимур запер шайтана в самые глубины души, дал себе и населению Карша-Джуси отсрочку. Отсрочку до заветного дня, когда накажет весь город за пролитую кровь члена семьи.

***

— Какая редкая вещь, — Ульджай боязливо дотронулась до корешка Священного Корана. — Я видела подобную рукопись лишь у одного человека, у нашего улема.

Тимур приблизился к жене со спины и обнял её крепко-крепко.

— Это подарок Бурханэддина Сагараджи, — ответил с гордостью и, заметив недоумение в чёрных глазах, тут же пояснил. — Меня познакомили с ним в Самарканде после того, как я освободил проповедников. Бурханэддин Сагараджи много путешествовал по миру. С ним связана одна история, которую мне уже после рассказали…

Поцелуи пробежались по жаркой девичьей шее.

— Он похож на пророка Мусу — тоже разоблачил колдунов. Только не египетских жрецов, а юаньских монахов. Шейх Сагараджи прибыл ко двору императора, дабы поведать о религии Единого Бога, Сунне Пророка и благих деяниях. Тогда император попросил своего слугу, буддиста, явить чудо. Буддисты уверяли всех вокруг, что умеют летать. И вот, по преданию, монах взмыл в небо, словно настоящий дэв.

— Разве такое возможно? — смеясь, спросила Ульджай, плавясь в сильных опытных руках мужа.

— Шейх тоже удивился, но, будучи праведным мусульманином, положился в этом вопросе на Аллаха. «Аллах Акбар!» — крикнул и бросил Коран прямо в летающего монаха. Книга ударила колдуна, и тот рухнул на пол. Императору открылось, что он сидел на специальной подставке, которую было не видно под широкими штанинами. В тот день многие в Юани приняли ислам. Ведь только Господь может сотворить чудо.

Тимур снял с жены бархатный халат, развязал ленты.

— Хвала Аллаху, Господу миров, который сотворил тебя для меня, Ульджай. Хвала Ему за красоту, которой Он наделил мою любимую женщину. Хвала Ему, что благословил наш брак. Сейчас во всём Мавераннахре нет человека счастливее…

Ульджай прикрыла ладонью уста мужа, обрывая искреннюю взволнованную речь, и потянулась за поцелуем — в ласках, движениях тела и взаимном наслаждении она находила больше любви и правды, нежели в признаниях. Тимур смаковал тепло, исходившее от юной госпожи, вкус гладкой кожи и невинность. Он вдруг понял, как сильно ему этого не хватало — после выматывающих сражений и одиноких ночей в степи. Ульджай вынимала старую заржавелую боль, через дыхание вытягивала пережитые муки. Когда она опустилась, чтобы помассировать раненое бедро и больное колено, смочила стопы ароматным маслом, Тимур окончательно потерял голову. Он хотел, чтобы с этого времени жена всегда так делала, каждую ночь.

А наутро счастливые новобрачные неслись верхом по пастбищам Кеша, распугивая овец и крича друг другу. Подаренная лошадь и впрямь оказалась хороша, — Тимур скакал позади девушки, а позже к ним присоединился и Хусейн. «Быстрее, сестра, быстрее!» — хорасанский эмир задорно подгонял смеющуюся Ульджай, и ей ничего не оставалось, кроме как достичь берега первой.

У реки отдыхали втроём.

— Знаете, о чём я размышлял? — сообщил Хусейн, когда все спешились. — Неплохо бы взять Хорезм-шах.

Тимур отнёсся к предложению с интересом.

— Хозяева Балха уже ни на что не способны. Самарканд нам пока не доступен. Хорезм-шах мощная крепость, но не такая, как Мать городов[3]. Однако от неё тоже многое зависит.

— Для этого нужна подготовка.

— Разумеется. Мне придётся отправиться в Бадахшан, собрать армию.

— Ты давно это планировал, — Ульджай окинула брата внимательным взглядом.

— Из Хорезм-шаха ведут торговые пути в Самарканд. До завоеваний Чингиз-хана область считалась богатейшей, — ответил Хусейн. — Не знаю, как сейчас там обстоят дела. Туркмен я ещё ни разу не принимал. Однако могу точно сказать: Ильяс не останется на месте, если после Балха потеряет влияние на Хорезм. Ему подчиняются, потому что он из чингизидов, пусть и не из рода Ясавура. Мы все с вами знаем, кто имеет право на трон — сын Казан-хана Суюргатмыш. Мальчишка, конечно, не в себе после смерти отца, но сильным и здоровым он без надобности. Есть ещё Сарай-мульк ханым, дочь Казан-хана. Кто на ней женится, станет зятем династии и получит право владеть Мавераннахром. Великое счастье, что она у нас в Хорасане, вместе со своим больным братом.

— Нужно сделать всё возможное и невозможное, чтобы выкурить Ильяса из города, — Тимур поддержал решение. — На это уйдёт много лет.

— Туран не построить за один день, — Хусейн хитро ухмыльнулся. — Так что? Берём Хорезм-шах?

[2] В исламском праве: близкий родственник, за которого женщина не имеет права выходить замуж по причине их родства, но с которым имеет право оставаться наедине и отправляться в путешествие.

[3] Балх

Глава 13

В южных пределах Орды не было растительности, только камень, щебень и глина, — если путнику не довелось узнать, где искать котлованы с водой, он мучительно умирал от жажды. Потому гонцы заручились картой, прежде чем ступить на землю никудерийцев, и каждый свой шаг сверяли с тем, что на ней написано. В седле они провели уже много дней, из Самарканда следуя в Хорезм, через владения туркмен, далее в Сеистан и Хорасан, подходя, наконец, к границам государства. Охота, а чаще всего грабёж давали необходимую пищу. Эти люди слишком хотели жить и не считали зазорным кражу овцы или верблюда — в пустыне подстерегало нечто куда более страшное. К тому же послание, с которым они ехали от Ильяса-Ходжи, грозило стать последним в их непростой работе.

Приближения всадников гонцы не почуяли, а топот копыт услышали слишком поздно, чтобы успеть скрыться. Да и не нашли бы они убежища на голой равнине. В мгновение ока их окружили знамёна, и облачённые в чёрное мужчины направили клинки на горла.

— Вас заметили ещё в окрестностях Герата. Не похоже, что потерялись. Или помочь вам найти дорогу домой?

— Мы к вашему господину с донесением, — отвечал один из гонцов, принимая самый покорный вид.

— Наш господин никого не ждёт, — всадник был неумолим. — И вести переговоры ни с кем не будет.

— Даже с наместником хана?

Воин медленно опустил саблю, затем, рассудив, что пленники не опасны, вовсе убрал оружие. Ткань на его лице препятствовала чужому любопытству, поэтому до самой ставки посланцы не догадывались, что за человек их пленил. Одно только понимали, тёплого приёма и удобств, как в Самарканде или Хайваке, ждать не нужно — суметь бы удрать после переговоров, унести ноги подальше от пустыни, где, кроме скорпионов, змей и вооружённых кочевников, никого и ничего не было.

На первый взгляд казалось, хозяева разбили свои юрты прямо посреди песков; на самом же деле рядом с остановкой текли подземные воды. Никудерийцы считались загадочным племенем, но лишь потому что жили обособленно, вне городских территорий. По преданию, сто лет назад Никудер-оглан, внук хана Чагатая, поддержал поход против сына Хулагу, ильхана Абаки, в результате которого потерял и положение, и всё состояние. С туменом он вынужден был бежать к юго-восточным пределам Хорасана, и там, вдали от жестоких игр правителей улуса, образовал собственную орду. Впоследствии дом Никудера не раз разорял восточные области Ирана — Фарс, Сеистан, — а также Пенджаб, Мултан и Делийский султанат: сотни жителей воины ежегодно уводили в рабство. Если эмир Казган одолел своего противника Казан-хана, то лишь благодаря никудерийцам. Доходы они имели не только от набегов, но и от торговых путей между Хорасаном, Индией и Ираном, что делало их привлекательными союзниками. Должно быть, это и побудило Ильяса-Ходжу обратить внимание на столь отдалённое, не зависимое от моголов племя.

Послов встречала группа мужчин, облачённых в дегель и доспехи на шёлковой рубашке.

— Из самого Самарканда, — с улыбкой сообщил воин, что отдавал приказы. — О нас не вспоминали со дня восхождения Абдуллы на трон.

— Отчаяние напомнило, как и всегда, — раздался голос из толпы.

Настойчивое нажатие на плечи — и пленники без всяких возражений преклонили колени. Сперва гонцы решили, что вождь никудерийцев тотчас к ним выйдет, хотя бы из интереса, и задумчиво поглядывали на большой шатёр. Однако место предводителя — деревянную чарпаю[4] с постеленной сверху шкурой — занял не кто иной как сам богадур в чёрном тюрбане и длинной хлопковой накидке.

— Просим прощения за дерзость, но напрасно господин полагает, что наместник нашего хакана Ильяс-Ходжа пребывает в отчаянии. Напротив, он всеми силами пытается восстановить порядок в государстве, — отвечал посланец, как только понял, что перед ним сам вождь.

— В государстве? Какие конкретно владения вы имеете в виду? — парировал Сайф-эд-Дин нарочито ленивым тоном. — Моголистан? Или несчастный истерзанный Мавераннахр?

— Государство всегда было только одно — это улус хана Чагатая! Мавераннахр действительно сейчас в плачевном состоянии, потому ему и нужна поддержка соседних областей.

— Казган бы с вами не согласился.

— Казган почил, господин.

— И ваш хакан выражает притязания на Хорасан?

— Наш хакан желает союза с главой дома Никудера, эмиром Ходжой Сайф-эд-Дином. Мир в государстве единственная его цель.

— А он знает, какую цену надо заплатить, чтобы достичь цели? — вождь наклонился, и вблизи пленникам стали лучше видны тёмные раскосые глаза с тянущимися к верху уголками.

— Мы передадим ваши условия.

— Они просты. Ильяс-Ходжа вместе со своим отцом Туглук-Тимур ханом признают независимость Хорасана и право эмира Хусейна и его потомков на владение. Также Ильяс-Ходжа прекращает преследовать шейхов и угнетать мусульман. Пусть не забывает, это мы защитили улус от вторжения католиков, это мы преградили путь христианским миссионерам. И если придётся, во имя Аллаха мы прольём ещё много крови. Никогда мусульманин не поклонится статуе или изображению. То есть для нас мерзость. А ещё большая мерзость — убивать братьев по вере.

— Сербедары не братья нам! — огрызнулся посланник.

— А разве ваш господин пленил сербедаров? Пусть не думает, что ему это сойдёт с рук.

— У наместника много врагов и помимо сербедаров, — другой гонец хотел сгладить ситуацию. — Один вызывает наибольшие опасения.

— И кто же счастливчик?

— Тимур, вождь барласов. Ильяс-Ходжа щедро заплатит тому, кто принесёт его голову.

На пару мгновений в племени стало тихо.

— Так он ищет наёмника? — произнёс Сайф-эд-Дин.

— Союзника, господин. Ради мира в стране.

— А я похож на разбойника, который бросится в сражение ради золота?

— Что вы! О вас наслышаны как о могучем богадуре!

— А слышал ли Ильяс, что я ещё в детстве сжёг заживо людей? То были предатели, сговорившиеся против моего отца, — вождь, наконец, снял с головы ткань и показал лицо, которое, несмотря на свою молодость, имело увечья: кожу испещряли шрамы, вдоль уха краснел ожог.

— Ваш хозяин просто воспользовался возможностью. Взял чужое в момент слабости. Он не более чем захватчик. Можете передать ему: только истинный чагатаид[5] будет сидеть на троне.

— Но ваши правители мертвы.

— Не все, насколько я знаю. У Казан-хана остались дети, и, если память не изменяет мне, его дочь как раз достигла брачного возраста. У гургана[6] и то будет больше прав, чем у могульского хакана. Но даже в этом случае трон должен перейти к достойнейшему. Правитель, что прячется за стенами и платит наёмникам за убийство другого правителя, никогда не поведёт нас.

Сайф-эд-Дин с удовольствием повторил бы эти слова снова, даже если бы оказался у ног Туглук-Тимур хана — и вряд ли бы посланникам, даже самым красноречивым, удалось убедить мужчину в обратном. Не потому что Моголистан был слишком далеко, чтобы его бояться, ровно как и самаркандских наёмников, и не потому что игры нового владыки представлялись никудерийцам незначительными для их собственной жизни.

Сайф-эд-Дин ещё в ранние годы перенёс страшное испытание, но трагедия не сломала мальчика. В роду Никудера знали, как начинать сначала, подниматься на ноги в такие минуты, когда стоять не на чем. И вот, ставший свидетелем убийства отца, мальчик не дал горю и страху себя умертвить, а вместо этого умертвил предателей. Сжёг их, когда они, насытившись вином и лаской рабынь, заснули в шатрах. Тогда-то он перестал быть ребёнком. И племя признало его вождём, воины последовали за ним — истинным потомком Никудера, доказавшим, что достоин своего имени.

Гонцы растревожили его мысли, привыкшие к обыденным проблемам, нежели острой политике. Сайф-эд-Дин отличался прямотой характера, он не юлил, подобно женщине, и не сбегал от ситуаций, которые требовали решения. Пусть Самарканд вместе с Ильясом и Моголистан с его эмирами располагались вне зоны интересов — от этого спокойнее не становилось. Если посланцы добрались до южных границ сейчас, кто даст обещание, что в будущем в Хорасан не нагрянут отряды Туглук-Тимур хана?

Потому вождь никудерийцев собрал совет. Он вызвал старейшин племени, самых уважаемых и почитаемых людей, пригласил шейхов и пира, чтобы передать послание от Ильяса-Ходжи, обговорить дальнейшие шаги, а заодно разузнать, кто такой эмир Тимур.

— В Самарканде не признают наши земли свободными, — отвечал наставник. — Необычное время наступило, да. Эмиры и хаканы стремятся к одному и тому же: хотят установить новую власть, новое государство построить. Всё изменилось после смерти Казан-хана, а других правителей взамен ему нет. Понятно, что Туглук-Тимур хан намерен объединить Моголистан с землями улуса — Мавераннахром, Хорезмом и Хорасаном, — вот только ему придётся через многих переступить. Внук Казгана не отдаст отвоёванное дедом, мы тоже не покоримся. Слышал я, барласы встали стеной, объединили силы с Хусейном. Не удивлён, что Ильяс нанимает убийц: он как загнанный зверь в клетке.

— Значит, если барласы и Хусейн потерпят неудачу… — проговорил старейшина, и пир согласно кивнул головой:

— Мы падём следующими. Думаю, не стоит напоминать о зверствах, которые могульские захватчики устроили в Самарканде?

Взгляд Сайф-эд-Дина помрачнел. Его самого в городе не было, когда нагрянули войска, однако даже от коротких рассказов стыла кровь.

— Ильясу понадобятся средства, а здесь, — взмахом руки пир указал в пространство. — Торговые пути.

— В таком случае правильно будет встретиться с повстанцами, — Сайф-эд-Дин окинул долгим выжидающим взглядом соратников и, не получив отказа, продолжил: — Заодно познакомлюсь с загадочным эмиром Тимуром. Нужно знать, с кем мы имеем дело.

Чуть позже, после окончания совета вождь пригласил наставника в свой шатёр.

— Мне почудилось, или вы убеждали нас к большой войне готовиться? — спросил старого мусульманина. — Что-то назревает, не так ли?

— Уже назрело, да только не всем пока правда открылась, — прокряхтел пир. — Хороший совет дам: важно не то, что ты в войну вступил, а то, что ты вступил в неё вовремя.

Сайф-эд-Дин думал прояснить, что это всё значит, но произнёс другое:

— Когда Чингиз-хан пил молоко матери, никакого государства в помине не было. Никто не мечтал о подобных вещах. Это слишком сложно для простого человека.

— Но Великий хан не был простым человеком, — возразил тот с улыбкой. — У простых людей простые интересы.

***

Человека, сидевшего напротив главы племени никудерийцев, и впрямь нельзя было назвать обычным. Мужчина отлично справлялся с больной ногой, и если поначалу очевидцы волей-неволей обращали внимание на хромоту, то уже через несколько минут общения о ней забывали вовсе. То же произошло с Сайф-эд-Дином. Заинтригованный личностью Тимура, он решил сам взглянуть на правителя Шехри-Себза, убедиться, что этот барлас стоил каждого сказанного о нём слова. И не разочаровался.

Представителей дома Никудера встретили по всем канонам гостеприимства. В Ходжа-Ильгаре устроили праздник, поставили большой шатёр, накрыли столы. Позже Сайф-эд-Дин узнал, что Тимур и без его участия пребывал в прекрасном расположении духа: обе его жены носили дитя под сердцем.

— Правильно ли я понял, что в вас течёт кровь арабов? — полюбопытствовал барлас.

— Это наилучшая моя часть, — Сайф-эд-Дин не мог не улыбнуться: происхождение выдавало имя и некоторые элементы одежды. — Мне лестно, что я ещё и этим сопричастен к нашему Пророку, мир Ему и благословение Аллаха.

— Нам известно, сколько сил вы приложили для защиты ислама, — Тимур поднял чашу, как бы предлагая тост. — Я второй мусульманин в роду после отца, а до него мои предки молились Тенгри, как и многие другие племена Орды. Ислам открыл для нас новую жизнь, показал новые горизонты. И хотя я второй правоверный в роду, но первый в освоении письменности. Слава Аллаху, мне посчастливилось изучать Коран на арабском, благодаря грамоте я избежал многих бед.

Сайф-эд-Дин приятно удивился. Пир пытался его научить письму, но наука владения мечом шла куда легче.

— В годы мятежей и внутренних разногласий наша религия подвергается наибольшей опасности. Я благодарен вашему дому, что в своё время вы остановили христианских миссионеров, а также проповедников из Делийского султаната. Последние, кажется, отбирали деньги у рабов и нищих ради своих идолов?

— Из всех, с кем мне довелось иметь дело, брахманы самые жестокие люди, — ответил никудерийский вождь. — Они говорят, что их боги требуют жертву, кровь или золото. Золото идёт не богам, конечно. Они прячут монеты в сокровенных местах, а сами клянутся, будто бы идолы всё проглотили. Если человеку нечем платить, у него забирают ребёнка.

— Мы не должны пропускать эту заразу на наши земли, — резко произнёс Тимур. — Народ легко поддаётся страху, а кафиры просто играют на чужой слабости.

Точки соприкосновения нашлись быстро, Сайф-эд-Дин сам не заметил, как увлёкся беседой.

— Вы, должно быть, построили массу предположений, почему я здесь.

— Из-за смерти эмира Казгана, — внезапно сообщил барлас. — Из-за нашего союза с Хусейном. Ещё из-за того, что Самарканд объединился с Хорезмом против Хорасана. Причин достаточно, я думаю. Одна обязательно повлечёт за собой другую.

— За вашу голову обещали щедрую награду.

В темени глаз Сайф-эд-Дина созревали огненные плоды. Мужчина ожидал от Тимура действий, хоть каких-нибудь; малейший намёк на страх, дёрнувшаяся за оружием рука моментально вселили бы чувство разочарования, — однако лицо рыжеволосого воина оставалось по-прежнему спокойным, словно он не распознал угрозу. «Нет, — прозвучало в голове. — Этот барлас не видит угрозы, потому что её и не могло быть. Я представитель дома Никудер-оглана, благородных кровей, я не опущусь до убийства человека, пригласившего меня как дорогого гостя. Это исключительно вопрос чести».

— Ильяс-Ходжа не будет никому платить, — Тимур отвёл взгляд, задерживая его на серебряной чаше и угощениях. — Очень скоро в Хорезме это поймут.

— Но для вас будет уже поздно. Скажите честно, я единственный, кто навестил вас после разговора с посланцами Ильяса? А ведь от Самарканда до южных пределов далеко.

— Вы достаточно откровенны, — заметил Тимур.

— Я такой, какой есть. Мне хотелось познакомиться с вами до того, как принять решение.

— Думали присоединиться к могульским эмирам?

— Ни в коем случае. Меня интересовали исключительно вы.

На немое вопрошение хозяина шатра Сайф-эд-Дин огладил борозды на скуле. Искалеченная кожа в свете очага казалась ещё уродливее.

— Отпечаток нашего прошлого, — вождь намекнул также на ногу Тимура. — Аллах послал эти испытания, чтобы мы достойно вынесли ещё большие в будущем. Вижу, вы готовы к ним, и готовы уже давно.

Прежде чем собеседник успел что-либо сказать, Сайф-эд-Дин продолжил:

— Барласов теперь не допускают до торговли в Самарканде, верно? На севере нет путей сбыта. Вы рискнули благополучием племени. Люди могли бы счесть это за легкомыслие, тем более если учитывать возраст. Однако они полностью на вашей стороне, даже несмотря на то что лишились источника доходов, — мужчина хитро улыбнулся. — Значит, очень скоро вы намерены выступить, и тогда во всём Мавераннахре разгорится война.

— Война дело времени. Должно быть, вам не сказали, как погиб эмир Казган?

— Его убил родственник.

— Во имя Мавланзаде, — пояснил Тимур.

— Мавланзаде?

— Это глава сербедаров. Человек, жаждущий уничтожить всю Орду. Не только государство Чагатаидов, но и остальные улусы. Он гораздо, гораздо ближе, чем думает любой из нас.

— В Самарканде? — прошептал Сайф-эд-Дин, впрочем, ответа не ждал. — Так вот почему Ильяс-Ходжа избегает войны. Вот почему платит наёмным убийцам…

— Ему нельзя покидать столицу.

Тот кивнул, соглашаясь с доводом.

— Я и говорю, война дело времени, — Тимур вновь поднял кубок и небрежно отпил, смачивая горло травяной смесью. — Даже если мы попрячемся по пустыням и будем бездействовать, она найдёт нас и сотрёт.

— Важно не то, что ты в войну вступил, а то, что вступил в неё вовремя, — повторил вождь слова своего пира.

— Я не собираюсь ждать, я буду диктовать условия этой войны. И прежде ослаблю мощь главного союзника Ильяса, — карие глаза впились в гостя. — Надеюсь, мне удалось удовлетворить ваше любопытство?

— Как и мои амбиции.

[4] Чарпая — прямоугольная или квадратная платформа-топчан, которую обычно ставят на открытом воздухе.

[5] Здесь подразумевается следующее: Казан-хан был сыном Ясавура (Ясавура Никудери), который возглавлял караунасов (никудерийцев). С конца XIII в. около двадцати лет никудерийцы были поддаными Чагатаидов. Туглук-Тимур хан принадлежит другой ветви, он из рода Дува-хана. Известно, что в своё время Ясавур Никудери воевал с домом Дува. Более того, в молодости Туглук-Тимур хан был привезён в Моголистан из Кульджинского края и назначен правителем. Многие эмиры Мавераннахра не хотели видеть его во главе.

[6] Зять правящей династии

Глава 14

— Правитель Хайвака ответил тебе?

Ульджай, заметив, как прибывший утром гонец покидает шатёр мужа, поспешила узнать подробности. На самом деле её волновали иные вещи: воины обмолвились, что отношения Тимура и Хусейна вновь стали напряжёнными. О причинах не распространялись, и она терялась в догадках, что могли не поделить два дорогих ей человека, — один до сих пор находился в Хорасане.

— Нет, — Тимур как раз убирал послание, но женщина выхватила взглядом ярлык: он принадлежал брату.

— Это от Хусейна?

— Предложил встретиться в Сагик-Кудуне. Дела у него не так хороши, как всем нам хотелось бы.

— Что же случилось?

— Всего лишь столкнулся с последствиями непродуманных решений, — от звуков голоса Тимура веяло холодом. Так бывало, когда он пребывал в ярости; за несколько месяцев Ульджай научилась различать его настоящие эмоции. — Твой брат тайно женился на Сарай-мульк ханым.

— Аллах! — только и смогла она вымолвить.

— Естественно, остальным эмирам это не понравилось. Хусейн даже не собирал курултай!

— Наверное, он боялся, что в его отсутствие кто-то другой возьмёт в жёны ханскую дочь, — Ульджай попыталась найти брату разумное оправдание, такое, которое смягчило бы острые чувства Тимура. — Любовь правителей Бадахшана подкрепляется страхом и золотом. Их преданность переменчива. Кроме того, я кое-что слышала о Сарай…

— И что же ты слышала? — с усмешкой поинтересовался барлас.

— Говорят, она очень красива. Слишком красива.

— Поэтому её от всех прячут?

— В отсутствие Хусейна кто-нибудь да польстится. Лучше не допускать подобных исходов. И потом… — Ульджай приблизилась к мужу и аккуратно закинула руки ему на плечи. — Какому ещё эмиру мы доверили бы эту девушку? Кому бы позволили стать гурганом? Ты. И Хусейн. Других претендентов не вижу. Другие окажутся в могиле, как только заикнутся.

— Ты опасная женщина, Ульджай.

— Я твоя женщина, — она провела ладонью по его горячей щеке. — Ты прекрасно понимал, кого берёшь в жёны.

«Это правда», — промелькнула мысль, прежде чем он впился в мягкие губы. Рука нащупала круглый раздувшийся живот, где спал их ребёнок — его ребёнок. Повитухи обещали роды со дня на день. Тимур ждал сына и верил, что это будет сын. Такая сильная женщина могла дать ему только сильного наследника. Ульджай наслаждалась ласками любимого, держась за широкие, скрытые под доспехами плечи, как за спасительную преграду. Ей страшно было даже представлять тот злополучный день, когда муж уедет вместе с войском из Кеша, а она останется с ребёнком на руках, покинутая, одинокая в окружении гарема и хитрых родственников. Правитель Хайвака не счёл нужным обсудить хотя бы возможное сотрудничество, видимо, уже выбрал сторону. Тугуль-богадур обрёл славу влиятельного мощного военачальника, с ним взять Хорезм-шах не составило бы труда. Однако без него… Ильяс-Ходжа определённо выиграл, когда получил богадура в союзники. И Тимура это беспокоило. Ульджай находила в глазах и гнев, и надежду, что на призыв откликнутся, и толику беспомощности — не перед людьми, перед судьбой, перед осознанием, что далеко не на всё можно повлиять и не всё изменить. В последнее время Тимур часто гадал на Коране; Ульджай внезапно заставала его за книгой посреди ночи. Он словно готовил себя к неизбежному, убеждал разум в собственной покорности перед Аллахом, но душой боролся и бунтовал.

— Что же, я поддержу Хусейна, — сказал барлас напоследок жене, когда она уже собиралась выходить. — Пускай будет зятем чагатаидов, если считает, что достоин. Всевышний рассудит.

Ульджай благодарно улыбнулась.

Но, оказавшись снаружи, стёрла с лица улыбку. Ей подумалось, что Тимур позволил Хусейну эту вольность только из-за того, что женат на ней, но если бы не было брака, если бы они не связали себя родственными узами, так ли легко брату простили титул гургана? Как ожесточился Тимур, когда получил весть, что дочь Казан-хана отныне принадлежит Хусейну! Ведь это означало, что после изгнания Ильяса-Ходжи именно Хусейн займёт трон. И никто другой. Она видела тень на лице мужа, уловила холод в устах. Грядущее пугало женщину больше, чем одиночество или смерть.

От тягостных мыслей её отвлекла рабыня, бредущая по кишлаку с большим букетом в руках. Белые и жёлтые цветки странно выделялись, и что-то вдруг кольнуло сердце Ульджай, пронеслось искрой сомнения и неясного беспокойства. Госпожа последовала за девушкой, которая, на первый взгляд, ничего особенного не делала, вот только шаги её были нетвёрдыми, а плечи зажатыми, словно перед наказанием. Минутой спустя Ульджай выяснила почему. Эта рабыня принадлежала Турмуш-аге и, вероятно, её выполняла поручение.

Не простой букет она держала. Пижму и чистотел.

— А ну-ка стой!

Девушка замерла на месте, затем медленно обернулась. И опустила глаза под гнётом гневливого выражения на лице Ульджай.

— Для кого эти цветы?

— Турмуш-ага попросила нарвать. Цветы очень красивые, нравятся моей хозяйке.

— И часто ли твоя хозяйка их просит?

— Уже неделю как.

— Неделю?! — прорычала Ульджай, а потом вдруг выхватила злосчастный букет и ударила им по лицу рабыни. — Неделю, значит, травишь ребёнка. Тупая ты сука!

Та рухнула на колени, прикрываясь локтями от всё новых и новых затрещин.

— Эта трава преждевременные роды вызывает, и не говори, что не знала! Твоей хозяйке ещё два месяца носить, а ты ей эту дрянь таскаешь?! Ребёнок по твоей милости родится недоношенным, слабым! — раззадорившись, Ульджай в последний раз стукнула рабыню ногой. Перевела дух, отбросила цветы и сама пошла к Турмуш разбираться.

Первая жена эмира Шехри-Сезба много времени проводила в уединении. Шитьё да прядение стали её постоянной заботой; на войну не заглядывалась, ровно как на мужа, который оставался для Турмуш чужим и совершенно непонятным человеком. Общаться с ним было трудно, но этого и не требовалось, когда внутри дозревал плод их союза. Единственное, о чём Тимур спрашивал — о её самочувствии. Однако ждал он не этого ребёнка, а другого, от Ульджай, которого зачали на пару месяцев раньше.

Прежде Турмуш надеялась обрести счастье, верила в любовь, как любая малолетняя девочка, выбравшаяся из-под материнской юбки. Она искренне и горячо завидовала Ульджай, ненавидела себя за слабость и трусость, проклинала судьбу, пряталась, пока соперница верхом ездила по Ходжа-Ильгару, а потом навестила мужа и забеременела. Юная ага не рассчитывала на расположение господина, только на то, что займёт наконец причитающееся ей место, что в гареме с ней будут считаться, как считаются с Ульджай. Но этого оказалось недостаточно, чтобы полностью отомстить высокомерной второй жене. Турмуш захотела большего — её сын должен родиться первым, в противном случае бедняга разделит участь Хаджи Барласа, превратившись в тень старшего брата.

Турмуш много думала о том, как стать матерью наследника, как опередить врага и утереть нос каждому, кто смотрел на неё с презрением и жалостью. Тогда-то, быть может, и Тимур её возжелает… Одна старуха из далёких земель, случайно повстречавшаяся на базаре, сумела развеять мрак в душе госпожи. Она посоветовала пить чай, заваренный из пижмы и чистотела, на последних сроках беременности. Турмуш честно терпела восемь месяцев, но больше уже не могла: Ульджай вот-вот готова была разродиться. Она начала каждое утро посылать служанку за цветами под предлогом, что хочет видеть в шатре красивые цветы с белыми и жёлтыми лепестками — никто бы не догадался об их истинном назначении. Никто не должен был.

— Я требую объяснений, Турмуш, — заявила вторая жена с порога. Та отложила шитьё и, придерживая живот, поднялась с дивана.

— Как ты смеешь врываться?

— То, что ты принимаешь травы для преждевременных родов — правда? — Ульджай не удостоила вниманием её возмущённое восклицание. — Не пытайся обмануть меня, девочка. Я вижу всё по твоим глазам!

— Хорошо, — Турмуш широко улыбнулась. — Тогда смотри внимательнее. Чтобы ничего не пропустить.

— А ты вовсе не невинная голубка, как думают остальные.

— Неужели в тебе заговорил страх? — молоденькая госпожа шагнула навстречу сопернице. — Мне интересно… мне правда интересно, что ты предпримешь, если я рожу первой? Если мой сынок станет наследником всех этих владений, что тогда будешь делать?

Ульджай молчала несколько мгновений. Услышанное поразило её. Затем, оправившись, хрипло ответила:

— Аллах, защити детей от неразумной матери.

— Правильно, молись, — Турмуш кивнула. — Молись, потому что сладкие дни длятся не вечно.

— Ты не понимаешь? Ребёнок родится недоношенным.

— Пошла вон. Убирайся, — бросила она, с удовлетворением отмечая, как Ульджай вздрагивает и отступает. — А не то накличешь беду, упаси Аллах.

— Я скажу тебе кое-что один-единственный раз, а там уж сама решай. Дитя, которого ты под сердцем носишь, принадлежит Тимуру. Не надейся, что тебе это всё сойдёт с рук. Он не простит, если по твоей милости с его сыном плохое случится.

Турмуш отказывалась признавать поражение, хотя после той неприятной стычки обеспокоилась здоровьем; за пеленой зависти последствий она не углядела. И когда рабыня в очередной раз заварила травы и подала на стол, девушку затрясло, как в лихорадке, слёзы покатились горькими реками. Ей было так плохо, что хотелось просто умереть. Турмуш жалела дитя в своём чреве, просила у него прощения, молила Всевышнего, чтобы не наказывал сыночка за проступки матери, но продолжала пить этот проклятый чай, потому что слишком боялась остаться призраком в собственной семье.

А через несколько дней Ульджай родила мальчика.

Всё прошло на удивление легко. Повитухи нахваливали широкие бёдра госпожи и терпеливый нрав, — женщина хорошо справлялась с болевыми ощущениями. Младенец был крупным, крепким, каким желал его получить отец.

— Аллах превыше всего, — нараспев читал Тимур в правое ухо новоявленного наследника, который морщился и щурил глазки. — Свидетельствую, что нет ничего и никого сопоставимого с Одним-Единственным Богом. Я свидетельствую, что Мухаммад — посланник Аллаха. Спешите на молитву. Спешите к спасению. Нет бога, кроме Аллаха.

Ульджай и сама молилась, приподняв ладони. Закончив с азаном, эмир наклонился над левым ухом ребёнка.

— О Аллах, Господь этого совершенного призыва и начинающейся молитвы! Дай пророку Мухаммаду степень в Раю и достоинство. Предоставь ему обещанное высокое положение. И помоги нам воспользоваться заступничеством его в Судный День. Поистине, Ты не нарушаешь обещанного![7]

Прослушав икамат на арабском, все, кто был в шатре — рабыни, евнухи и лекари — устремили жаждущие взгляды на господина: настала очередь давать имя.

— Нарекаю тебя Мухаммад Джехангир. Нарекаю тебя Мухаммад Джехангир. Нарекаю тебя Мухаммад Джехангир.

Счастливое событие, хотя и ненадолго, но отодвинуло надвигающиеся тёмные силы; никто в Ходжа-Ильгаре не вспоминал и не обсуждал войну. Тимур самолично зарезал баранов и распорядился о богатых пожертвованиях — средств он не жалел ради оказанной Аллахом милости. Вознаграждены были и звездочёты, которые ещё в начале года провозглашали о благоприятных новостях. Гарем трепетал перед Ульджай: она и раньше пользовалась уважением, а после того, как подарила эмиру первенца, заняла главенство. Торговцы, проповедники, да и просто прибывающие в Кеш гости, каждый, кто нуждался в поддержке Тимура, навещал госпожу и преподносил ей разного рода красивые безделицы. Каменья, ткани, узорчатые резные шкатулки — чем только не обзавелась Ульджай после родов.

— Я отправлюсь в Сагик-Кудун, как только прижму к груди ещё одного сына, — отвечал барлас соратникам, когда те интересовались, скоро ли он встретится с Хусейном. Сайф-эд-Дин сообщал, что собрал для похода триста превосходных всадников. Никудерийцы не обманули — и правда намеревались создать военный союз. Тимуру он нравился. До возвращения Сайф-эд-Дина на юг они много беседовали, проверяли возможности друг друга на тренировках и даже ездили на охоту.

— Я бы жизнь доверил такому человеку, — как-то раз обронил Тимур. Друзья слегка обижались, но это в них говорила ревность. Они не очень понимали, почему их вождь сблизился с Ходжой Сайф-эд-Дином, учитывая, как опасно было начинать отношения с чужаками: неизвестно ведь, кого сумел перекупить Ильяс. Тот же Тугуль-богадур на предложение о мире не спешил высылать гонцов.

Турмуш разрешилась от бремени раньше срока. Схватки застали её внезапно, началось кровотечение. Хотя после рождения Джехангира девушка не принимала травы, они всё равно сыграли свою роль. Госпожа кричала и выла, дралась с повитухой, лекарям пришлось её даже связывать. Тазовая кость была узкой, а в утробе, как выяснилось, находился не один ребёнок, а двое.

В молитвах и чтении Корана Тимур провёл целую ночь.

— Мой господин, — евнух, бледный, вымотанный, пришёл почти на рассвете и сразу пал ниц. — Мой господин, Турмуш-ага родила мальчика и девочку. Хвала Аллаху!

Голос прозвучал скрипуче, с кряхтением, словно у столетнего немощного старика. Тимур убрал священные тексты и взял слугу за волосы, вынудив поднять голову.

— Что произошло? — спросил он, чуя неладное.

— Господин, — евнух почти что плакал. — Господин, если бы мы знали…

— Турмуш? — Тимур вначале подумал, что жена преставилась.

— Нет, господин, Аллах велик. Турмуш-ага будет жить. Роды были тяжёлыми, очень тяжёлыми, но она выдержала.

— Чего ты тогда скулишь, как собака?

— Потому что повитуха… повитуха сказала, что госпожа пила какие-то настойки, и сыночек… сын нашего господина… Болен!

Тимур оттолкнул его и кинулся в шатёр жены. Первой он увидел лекарку, замызганную с ног до головы кровью. Кровь, казалось, залила там всё — шкуры, одежды, простыни. Девушка лежала побелевшая и обездвиженная. Он не воспринимал Турмуш как дорогого сердцу человека, едва ли думал о ней раньше, но в какой-то момент вдруг захотел коснуться хлипкой руки. Наваждение миновало, стоило вспомнить о словах слуги.

Взгляд упёрся в люльку: там шевелились маленькие красные тельца. Чересчур маленькие, до ощущения неправильности и нарастающего в груди ужаса.

— Почему?

Повитуха понимающе упёрлась лицом в землю и выудила из закромов сухие цветы.

— Мы обнаружили в сундуке госпожи, — пропищала в ответ. — Их принимают, чтобы родить как можно скорее.

— Что с моим сыном?

— Он очень слаб. Нужно будет отыскать хороших кормилиц, чтобы его выходить.

— Прочь.

Рабыни как ошпаренные выскочили из юрты. Тимур опасливо приблизился к детям. Он отказывался верить, что беззаботные дни его кончились и вместе с обретённым счастьем вынужден принять и страдания. Девочка, на взгляд, выглядела получше брата. Тому не хватало сил на самый обычный крик, вместо этого младенец сипел. Первой на руки Тимур взял дочь. Почему, сам не знал. Когда-то он простился с матерью, которую очень любил; мысль о расставании с этим ребёнком отзывалась глухой болью.

— Нарекаю тебя Тагайшах, — произнёс Тимур после того, как прочёл азан и икамат по всем правилам. — Нарекаю тебя Тагайшах. Нарекаю тебя Тагайшах.

То же самое проделал со вторым. Мальчик получил имя Умар. Но Тимур не стал возвращать его в люльку, вместо этого поднёс к Турмуш, которая заходилась в немых рыданиях, прижимая ладони ко рту.

— Держи своего сына, — сказал, твёрдо глядя в глаза жене. Она громко всхлипнула и протянула вперёд дрожащие руки. Мгновением спустя в них оказался крошечный комок плоти.

[7] Приблизительный перевод икамата на русский язык

Глава 15

Перевалило за полдень. Затишье меж горных хребтов и в ущелье предвещало худшее, даже ветра на пути не было. Нукеры велели воинам заткнуться. Две армии уже много дней двигались из Сагик-Кудуна на север с кратковременными остановками: боялись, что не сумеют застать властителей Хорезм-шаха врасплох, осадить город до того, как в нём организуют оборону. По ночам на всякий случай огни не зажигали, обходились без факелов, пищу тоже не готовили, употребляя заранее припасённое вяленое мясо.

Духота сгущалась. Хусейн посмотрел на солнце, — глаза тут же обожгла боль. Мужчине почудилось, будто оно наливается кроваво-красным, разрывается на части от собственного внутреннего света. «Плохой знак», — подумалось нечаянно. Он тряхнул головой, откидывая опасные непрошенные мысли, хотя понимал, что те лезут неспроста: дозорные ещё не вернулись, хотя изучать местность отправились ранним утром.

— Зря мы взяли с собой женщин, — сообщил Тимуру. — Только дураки верят их слезам.

Барлас молчаливо передёрнул плечами. Он старался не жалеть о совершённых делах, какими бы глупыми ни казались ошибки. Ульджай была очень убедительна несколько месяцев назад, когда заявилась в шатёр перед самым отъездом его из Ходжа-Ильгара. Не плакала, как сказал Хусейн, не умоляла, а описывала преимущества своего присутствия на войне. Тимур поначалу не собирался брать гарем в такие дали, однако сдался, когда услышал доводы жены.

«Ты не до конца доверяешь моему брату. Я знаю, каким жестоким и безрассудным может быть Хусейн, когда думает, что проигрывает. Вместе вы овладеете Хорезм-шахом, но делить богатства будете порознь. Никому не нравится отдавать то, что хочется иметь самому. Я залог смирения своего брата. Я голос совести, я — то, через что он не переступит… никогда».

— Твоя жена много плачет? — в насмешку спросил Тимур, ловя удивлённый взгляд друга.

— Как и все остальные. Рыдают, пока не уступишь.

— А ханская дочь?

— Нет, у этой не пойми что на уме, — Хусейн недовольно поморщился. Брачную ночь он вспоминать ненавидел: впервые, укладывая на ложе женщину, чувствовал себя так, будто делал ей одолжение. Но другим этого знать не нужно: пусть Сарай остаётся взаперти, словно дикая красивая птица. С Дильшад было просто. Девушка приглянулась на подступах к Балху и легко стала ему принадлежать. С тихой улыбкой она выносила тяготы походной жизни и упрекала, лишь когда Хусейн уделял внимание старшим жёнам. Он обожал её ревность. Ко всему прочему, Дильшад не была матерью его детей, потому и смерть не так уж сильно бы эмира огорчила.

Войска держали путь по низине, через подножия скалистых награждений и каменных выступов, как вдруг тишину оборвал свист стрел. Ущелье заполонили чужаки. Целое полчище надвигалось с запада, по хребтам и утёсам, и такое же точно — с востока. Тимур велел воинам перегруппироваться: он ясно видел, что попал в ловушку. Нукеры выставили вокруг эмиров щиты. Защищаться приходилось с обеих сторон.

— Перебили разведчиков, — выкрикнул Хусейн, когда через солнечные потоки разглядел, с чем вышли неприятели: головы хорасанских богадуров были насажены на пики. — Хотят запугать нас, смотри что делают!

Один из всадников, красовавшийся с окровавленным копьём, рухнул замертво. Его собратья разом отшатнулись, и в момент заминки Сайф-эд-Дин выпустил следующую стрелу. Никудерийцу вторили сотни других стрел. В ущелье с высоты посыпались трупы. Тимур с Хусейном начали прорываться по дороге наверх, становясь ближе к стану противника, ведя за собой отряды. Первой по следам за предводителями скакала лошадь Тага-Бугай-Барласа. «Это наёмники Тугуля! — услышал от него Тимур. — И сам Тугуль-богадур здесь, я его везде узнаю!» Пока эмир натрое разрубал тела, прикрываясь щитом насколько это удавалось, не сразу обратил внимание на слова соплеменника, и только на вершине о них задумался, когда взглядом насчитал тысячу человек, выстроившихся против его армии.

— Делитесь на пять частей, — велел после короткой заминки. Хусейн собирался было сказать что-то, но решил промолчать, когда нашёл на лице друга глубокую сосредоточенность. Он знал, что в подобных делах Тимур более опытен, и подчинился приказу, взяв на себя главенство над одним из пяти отрядов. Тага-Бугай-Барлас повёл второй, Сайф-эд-Дин третий, остальные два — эмиры Даимджи и Садыр. Сплочённая горстка не выстояла бы против подобной силы, но, разлетевшись, как стервятники, они быстро превратились в угрозу. Тимур порадовался, что заключил союз с никудерийцами: те лучше всего умели сражаться на открытых пространствах. «Правильно я поступил, когда выбрался из ущелья наверх, а не назад повернул, хотя порядочно потерял конников», — озвучил мысль, которую никто в водовороте рёва и криков не различил. Сайф-эд-Дин разделался с тремястами из тысячи, — столь яростную атаку враги встретить не ожидали. Сопротивление наёмникам Тугуль-богадура перерастало в натиск, уже через полчаса обороняться приходилось уже неприятелю.

Не всё давалось легко. Сначала пострадала лошадь Тага-Бугай-Барласа, и Тимур срочно отправил на выручку своего коня, а сразу после вынужден был отослать другого к Сайф-эд-Дину — тот тоже бился пешим. Убитые и раненые множились под копытами. Кто выживал при падении, погибал от случайных ударов либо был затоптан.

Отразив очередной выпад, Тимур с ужасом и восхищением заметил, что Хусейн прорвался в самое ядро армии, прямо к их эмиру. Камень, брошенный из чьей-то пращи, задел ноги коня, и животное кубарем полетело вниз. Но Хусейну повезло приземлиться без всякого вреда, и с поддержкой из нескольких человек он продолжил бег на Тугуль-богадура.

«Убьёт предводителя и всё будет кончено».

Тимура воодушевлял настрой друга, однако противников было слишком много, и даже если бы Хусейн осуществил намеченное, без последствий выбраться из такой гущи он бы не смог. Двух коней барлас уже отдал, а все скакуны, которые попадались глазу, либо лежали в крови, либо были заняты седоками.

Мужчину накрыла растерянность. Хусейна с группой нукеров отсекли от основного отряда, друг попал в окружение. Кольцо постепенно смыкалось. Казалось, из последних сил он выпускает снаряд — праща свистит, и камень попадает точно по доспехам Тугуль-богадура, ломая защиту и выбивая из седла. Противник рухнул под знамёна Моголистана, которые сам же раскрыл у своего шатра, и в этом зрелище Тимур углядел что-то символичное.

Отвлёкся он на топот приближающихся лошадей. И даже сказать ничего не успел: на поле битвы Тимура отыскали женщины. Дильшад-ага спешилась и передала поводья ему в руку.

«Спасите моего господина, умоляю!» — тоненький жалобный голосок, как ни странно, заглушил все остальные звуки. Барлас коротко посмотрел на Ульджай, кивнул и кинулся делать то, что хотел ещё несколько минут назад.

Это было ни что иное, как провидение Всевышнего. Знал бы Хусейн заранее, чем обернётся для него решение взять гарем, разве бы жаловался? Тимур представил, как потом будет поминать другу его недоверие к жёнам, но быстро прочистил голову — пришлось пробиваться сквозь стену из всадников, стараясь сохранить лошадей живыми.

Тугуль-богадур, заметив, что оборона рассеивается, поспешил убраться подальше от очага. «Значит, Хусейну удалось ранить грудь. Мощно выстрелил, — оценил барлас, пока прорубал себе путь. — Иначе не объяснить, почему наш противник отступает. Богадур сражается до последнего».

Хусейну деваться было некуда. Словно зверь, мужчина метался меж направленных на него лезвий; казалось, опоздай Тимур на пару мгновений — и жизнь бы его кончилась прямо здесь, в Фарабе. Но Тимур успел. Успел на скаку свалить воинов, достаточно близко подвести лошадь, чтобы друг, утомлённый боем, сумел забраться в седло, и прикрыть его со спины. Люди Тугуль-богадура снова взялись за обстрел, не разбирая, сколько положат своих и чужих — только бы достать главу отряда, ранить или убить.

«Ты не повернёшь назад, не так ли? — барлас мысленно воззвал к противнику. — Твои предшественники давно жарятся в аду, а их туда отправил твой же повелитель — за то, что не справились. Ты знаешь, что это и твоё будущее, если не одолеешь меня, если вернёшься к Ильясу с пустыми руками. Но ты не посмеешь. Ты далеко не трус и не шакал».

— Их осталось триста, — прокричал Сайф-эд-Дин, когда эмиры выбрались из окружения и они все воссоединились на поле битвы. — Примерно триста человек!

«Из тысячи? Это очень хорошо», — собирался ответить Тимур, но Хусейн опередил его:

— А наших?

Впрочем, не стал ждать, что ему скажут. И так было ясно, потери несоизмеримы.

— Нужен план.

— Да, нужен, — барлас поднял глаза к солнцу и гладкой поверхности неба. — Сколько часов до заката?

— Что? — вопрос то ли не расслышали, то ли не поняли.

— Тени от лошадей и трупов длиннее их самих. Мы затребуем время на аср[8].

— И то верно, они ведь тоже мусульмане, — Сайф-эд-Дин вздохнул с видимым облегчением. — Отправим нашего имама к их имаму, сейчас договорятся. Я всё устрою.

Но никому не пришлось напоминать о законном праве на молитву. Тугуль-богадур легко согласился, и даже не из-за религиозных убеждений. Многие его нукеры кровью кормили землю, семь сотен медленно разлагались в зной; вороны яростно выклёвывали мясо и языки. Он не думал, что так быстро потеряет целую армию, не представлял, что подобное вообще возможно. Мужчина хотел перевести дух и успокоиться. Когда Ильяс-Ходжа приказывал принести голову какого-то бунтаря, разбойника, Тугуль знал, что будут проблемы, — о Тимуре отзывались как об умном правителе, достаточно умном, чтобы сколотить войско из лучших в Мавераннахре, — потому и собрал против него тысячную армию.

«Я должен закончить дело, пока не стало ещё хуже», — сердце опасливо сжалось в болевшей грудной клетке. — «Никакие молитвы меня не спасут».

***

За неимением воды верующие омывались песком. Тимур старательно оттирал руки и лицо от пота, люди из его окружения делали то же самое. У кого остались кони, вытащил каждый из своего седла коврик, кто сражался пешим — просто встал в сторону Мекки. Воздух пронзило протяжное звучание на арабском. Пока воины просили у Всевышнего помощи, рыжий барлас ударился в раздумья. Он повторял слова, заученные в раннем детстве; напевы прочищали сознание, мысли постепенно упорядочивались и превращались в идею. Ударяясь в поклоны, прижимая к тёплой земле ладони, Тимур рисовал карту местности, очерчивал изгибы находящегося вблизи ущелья. Несколько десятков выживших против трёх сотен… Всё, к чему Тимур прикасался, всё, что видели глаза, должно было стать решением: он хотел превратить и ущелье, и поле, и палящее солнце в оружие.

Из вражеского стана послышалось шевеление.

— Они прекратили читать намаз, — сообщил Хусейн с беспокойством. — Неверные! Ну, каков наш план?

— Вот что мы сделаем, — барлас провёл пальцем по песку. — Я возьму не больше десятка, остальные погонят войско на запад. Действуйте, как я учил. Заставьте врага отступить.

— А куда вы отправитесь? — спросил Сайф-эд-Дин.

— Я смогу их обогнать, если спущусь вниз и проеду по ущелью. Они наткнутся прямо на лучников.

— Это хороший план, — никудериец одобрительно покивал головой. — Сработает, если наши люди проявят расторопность.

— Уж постарайтесь, — Тимур жёстко посмотрел на ободранное шрамами лицо. — Либо мы умрём, но победим, либо умрём, но проиграем. Что лучше?

Ульджай без лишних слов отдала мужу марварскую лошадь, за которой самолично ухаживала со дня свадьбы — до того прикипела душой к подарку. Выбрав из отряда самых подходящих стрелков, Тимур поспешил с ними сойти в узкую извилистую впадину. Он молил Аллаха, чтобы их манёвр не заметили. Лошадь послужила превосходно — передвигалась быстро, при резких поворотах почти не задевала острые выступы; на прежнем жеребце столь быстро добраться до западной точки всаднику бы не удалось.

Барласы, никудерийцы и хорасанские богадуры выкосили более двухсот человек. Горы мертвецов прели в моче и крови. Запах стоял такой, что молодняк, не привыкший к последствиям битв, испускал из желудков последние соки. Никто уже не считал, сколько счастливчиков выжило — да и были ли они счастливчиками? Многие бежали, кто вскачь, кто на ногах, лишь бы спасти шкуру.

Сайф-эд-Дин, щурясь и дыша через раз, определил, что потерял практически всю армию. Он бы сравнил это с актом самопожертвования — то, о чём Тимур предупреждал перед боем. Смерть и поражение или же смерть и победа.

Враги бросились прочь, в сторону запада: Тугуль-богадур возглавлял процессию. Он не знал, что далеко впереди, где расположен спуск в долину, встретит ещё воинов, а иначе бы продолжил сражение. Солнце перебиралось из зенита к горизонту, и в разгар бегства его запорошенные пылью глаза не увидали эмира Тимура, натягивающего тетиву. Стрела пронзила сломанный на груди доспех и вонзилась меж рёбер.

— Вот и всё, — сказал рыжий барлас, наблюдая, как выскочившие из ущелья лучники добивают нукеров Тугуля. Тот пал на землю и больше с неё не поднимался.

[8] Аср — послеполуденная молитва.

Глава 16

Всюду, куда бы ни посмотрели выжившие, колыхалось густое марево. Воздух был отравлен: человек с трудом переносил вонь мертвечины, крови и испражнений. Трупы обнимали друг друга, и выцепить в куче переплетённых ног и рук кого-то из знакомых не представлялось возможным. Тимур не помнил, чтобы хоть одна битва из его прошлого заканчивалась подобным. О смерти Тага-Бугай-Барласа он узнал от Сайф-эд-Дина только потому, что тот сам стал свидетелем гибели богадура. Хусейн, с верху до низу перепачканный багряным и чёрным, просто сидел на песке. Прибывшая на место Дильшад-ага боялась к нему подходить. Опустошённость, читавшаяся на лице, давала понять, что эмир не скажет ни слова, пока не переварит случившееся.

Многим позже, придя в себя, семеро храбрецов собрали вещи, лошадей, оружие и выдвинулись вперёд, в надежде найти хоть какое-нибудь поселение. Им страшно хотелось есть и ещё сильнее — пить. До границы Хорезма оставалось несколько дней пути: воины понимали, что долго в дороге не протянут. Тимура отныне сопровождала не армия из шестисот человек, а только его соплеменники — Кутлук-Ходжа-Барлас да неродовитый, но верный Тунг-богадур — вместе с Хусейном, Сайф-эд-Дином и неразлучными Даимджи и Садыром. Потому не было ничего удивительного в реакции пастуха, когда тот повстречал группу чумазых хмурых мужчин. Бедняк испугался, что попал на разбойников, стал кричать и звать на помощь. Но Тимур быстро его разубедил, когда показал деньги и честно выкупил двух баранов.

— Аллах, Аллах, — причитал старик. — Вы как будто из преисподней вылезли! Да сохранит вас Всевышний от бед! Здесь рядом колодец, подкрепиться сможете, сил наберётесь. Да и женщины ваши в порядок себя приведут.

Дильшад и Ульджай жались друг к дружке, однако ни единым словом на судьбу не жаловались, сознавая, что их мужьям пришлось ещё хуже. Хорошо лошади были и ноги оставались в целости.

— Давайте лучше там переночуем? — предложил Хусейн. — Далеко за водой не нужно будет ехать. Да и неизвестно, когда мы опять на колодец набредём.

На том и порешили.

Неподалёку и правда протекали подземные воды: чувствовалось, что почва более влажная. Свежесть добавляла растущая у колодца растительность. Из песка лезли кустарники с чудовищно извивающимися стеблями и ребристой корой. Странные деревья обосновались прямо на серых камнях.

Барана разделали быстро. Пока разжигали костёр и жарили мясо, потихоньку сумели прогнать гнетущее от битвы впечатление. «Мы ещё живы», — эта мысль передавалась от одного к другому, скрепляла узы.

— Так странно чувствовать себя живым. Я же море мертвецов пересёк! — сказал Сайф-эд-Дин, вертя в руке обугленный кусок баранины. — Не думал, что Аллах заставит меня пройти через это.

— Все мечты о Хорезм-шахе обратились в пепел, — мрачно ответил Хусейн. — Мы недооценили мощь Тугуль-богадура. Да что там, мы вообще не брали его в расчёт, когда планировали осаду!

— Сегодня пал один из сильнейших противников, — раздался голос Тимура, и все подняли головы, чтобы посмотреть на вождя. — Моголы лишились очередной опоры. Ильяс больше не сможет никого использовать. Эмиры не будут слепо бросаться в бой по первому его приказу. Зная, что стало с Тугулем… Нет, они потребуют, чтобы Ильяс лично возглавил войско.

— Ты бредишь! — воскликнул Кутлук-Ходжа. — Оглянись, ты видишь вокруг огни? Нет. Ты потерял армию! Целую армию! Нам нужно вернуться в Кеш, собрать новые силы, сохранить что осталось.

— И мы сделаем это, — барлас кивнул, его рыжие волосы взметнулись в такт движению. — Во время службы Туглук-Тимур хану я всюду разместил своих людей. Джаку, которого ты наверняка помнишь, набрал молодняк в Каркаре. Если проехаться по селениям, которые я захватывал, можно быстро обзавестись новой армией.

— Вы оставили хороший задел на будущее, — ответил Сайф-эд-Дин. — Если отстранённо оценить ситуацию, всё не так ужасно, как кажется.

— Не так ужасно? — передразнил Кутлук-Ходжа. — Уж поверьте, если бы я с самого детства не был знаком с Тимуром, если бы чуточку сомневался в нём, Аллах свидетель, я давно бы ускакал прочь, а не слушал речи о завоевании мира оружием семи человек. И если я всё ещё здесь, то только из верности и любви к тебе, Тимур. То, о чём ты говоришь, настоящее безумие!

— Я не собираюсь оплакивать судьбу! — злобно выпалил Хусейн. — Мы разбили тысячную армию, это чего-то да стоит! Мой дед, эмир Казган, терял гораздо больше людей в войне с ханом, и если бы каждый раз он отчаивался, чагатаиды до сих пор бы правили в Самарканде.

— Но вы не похожи на деда, — отозвался эмир Даимджи.

— Что ты сказал? — Хусейн подскочил, как ужаленный. — Повтори немедленно!

— Хватит! — оборвал обоих Тимур. — У каждого из вас есть право бояться неопределённости. Я также тебя уважаю, Кутлук, и никогда не потребую сверх того, что ты можешь выполнить. Сегодня мы понесли страшные потери. Даимджи, вы тоже по-своему правы. Но Хусейн и не обязан подражать Казгану. Он его родная кровь, он взял лучшее от предка и в будущем множество раз удивит каждого, кто в него не верит.

Хусейн успокоился и сел обратно на постеленный ковёр. Впрочем, не задержался: как только закончил есть, спешно удалился в темному.

— Оставьте его, — бросил Сайф-эд-Дин Тимуру, заметив, что тот собирается идти следом. Но барлас уже встал на ноги и вскарабкался по каменистой земле на пригорок, который временно облюбовал его друг.

Молодые вожди пару минут провели в тишине, наблюдая приближение сумерек.

— У тебя руки дрожат, — произнёс Хусейн. — Долго терпел.

Барлас поёжился. По телу пронеслась судорога. В грудь мужчина набрал как можно больше воздуха и медленно испустил пар из лёгких, пытаясь вернуть хладнокровие.

— Передо мной не нужно притворяться.

— Я знаю, — глухо ответил Тимур.

— Умеешь ты вдохновлять людей. Сейчас они не чувствуют себя полностью побеждёнными.

— Если не я, то кто?

— И снова мы возвращаемся к этому разговору, — Хусейн придвинулся ближе к Тимуру. — Они никогда не поймут нас. Их цели приземлённые: трофеи, гарем, выпивка… Мы одни готовы идти до конца. Нашим трофеем будет Самарканд, а не кучка ржавых монет.

— Так ты из-за Даимджи тут спрятался? — барлас через силу натянул на губы усмешку. — И что, теперь вечно будешь поминать ему одержимость каждой лишней монетой?

— О, я смотрю, старый добрый Тимур никуда не делся. А я уже хотел бить тревогу…

— Рано пока.

— Сегодня мы потеряли армию, — тон Хусейна изменился, стал горче. — Что делать-то? Без войска?

— Положимся на Аллаха. Со следующего утра может начаться новая жизнь.

— Если так ты пытаешься меня утешить — не старайся зря. И потом, что значит эта твоя «новая жизнь»? — недовольный взгляд эмира пробежал по раскинувшейся внизу пустоши. — Недаром дед ненавидел туркменскую страну. Помирать я точно буду не здесь. Ни воды, ни зелени. Камни да колючки кругом, не удивлюсь, если сейчас змея выползет. Брр!

Под чужое бормотание засыпать Тимур начал быстро. Он слишком устал от битвы и от долгой дороги под солнцем; с нагретого песка вставать не было никакого желания, хотя, по-хорошему, следовало бы постелить под спину ещё один ковёр или шкуру. Во тьме, за оградой из валунов и кустарников местечко казалось безопаснее, чем у колодца. Поэтому он не сопротивлялся той слабости, что его охватила. Вскоре и Хусейн умолк. Сон сморил друга сразу, как только изо рта прекратили сыпаться ругательства.

В ночи раздался перепуганный крик Садыра. Тимур подскочил, выхватил по привычке оружие и, не разобравшись в пространстве, кубарем слетел с пригорка, отдавив бока. Тяжёлые веки тянуло вниз, мужчина жмурился и тёр глаза, силясь различить в полной темноте хоть что-нибудь. Костёр потух, угли не трещали. Слышалось лишь копошение спутников, которые тоже проснулись и пока ничего не понимали, но уже держали мечи наготове.

— Псы позорные! — причитал Садыр и пинал камни, будто те были в чём-то виноваты. — Аллах да накажет вас! Да проклянёт Аллах ваших родителей, ваших матерей, что извергли вас, ничтожных, на свет!

— Да что случилось? — спросил Хусейн, осторожно, дабы не упасть, спускаясь к колодцу. К ним подошли встревоженные жёны. Ульджай коснулась плеча брата, затем повернулась к Тимуру.

— Лошадей украли, — шепнула она.

Хусейн потрясённо посмотрел на сестру, на тихонько всхлипывающую Дильшад и мгновением спустя кинулся проверять, правда ли это. Возле уродливого куста, где животных оставили, негодовал в одиночестве Садыр.

— Кто это был? Ты их видел? — Хусейн хорошенько встряхнул эмира. — Говори, говори же!

— Шакалы, проклятые разбойники, — тот рычал, словно бешеный. — Мне отлить захотелось, вот я и встал, пока все дрыхли. А тут такое… Да что же это! Аллах, заставь их страдать всю жизнь!

— Кто мог знать, что у нас здесь лошади? — произнёс Сайф-эд-Дин, глядя в густую темень, куда убежали с добычей воры. — Только если старик наплёл им. Больше ведь нас никто не видел?

— Старый хрыч, — злобно отозвался Хусейн. — Недаром зазывал нас сюда.

— Где его теперь искать? — Даимджи смачно сплюнул. — Пропали наши вещи, всё!

— И что же мы, без денег, без припасов остались… совсем? — Дильшад обхватила себя руками, ей вдруг стало очень холодно. — Как мы вернёмся в Мавераннахр?

Тимур медленно, шаг за шагом отступал назад, пока не растворились силуэты его спутников. Происходящее сделалось почти невыносимым. Дыхание спёрло, воздух отчего-то не проходил через грудь, и сердце сжалось до невероятного — до чувства омертвения внутри. Он пропал. Как же смешно, смешно и омерзительно звучали накануне брошенные им слова о будущем, о том, что всё можно переиграть! Там в сёдлах хранились запасы еды, одежды, оружия, да и сами лошади были их единственным спасением в туркменской стране. Его друзья обречены. Обречён гордый и воинственный Сайф-эд-Дин, обречён Даимджи, который мечтал до сего времени обогатить племя. Он, Тимур, привёл их на верную гибель. «И не будет мне за это прощения», — в мыслях говорил себе, терзаясь.

— О, Аллах, Господь этого совершенного призыва и начинающейся молитвы! Дай пророку Мухаммаду степень в Раю и достоинство. Предоставь ему обещанное высокое положение. И помоги нам воспользоваться заступничеством его в Судный День. Поистине, Ты не нарушаешь обещанного! — неровным срывающимся голосом, полным горечи, мужчина начал читать дуа[9], прислонив руки к груди, а после вознёс их. — О, Аллах, Ты далек от всех недостатков, и я восхваляю Тебя. Бесконечно присутствие имени Твоего во всём, высоко величие Твоё, и кроме Тебя мы никому не поклоняемся. Уверовав в Единого Бога и покорившись Ему, я обращаю лик свой к Тому, кто сотворил небеса и землю. Я не являюсь многобожником. Поистине, молитва моя и благочестие, жизнь моя и смерть принадлежат Аллаху — Господу миров, у которого нет сотоварища. Именно это мне было велено, и я один из покорных Богу.

Тимуру казалось, что кроме этого ему как проигравшему, слабому человеку ничего не остаётся, что на горе, обдуваемой четырьмя ветрами, во мраке ночи он с Аллахом находился наедине: пал под сенью могущества, уперев голову в камни, отринул все надежды свои, всю важность. Он не был в те минуты эмиром, не был вождём и даже свободным — только рабом, чья судьба зависела от воли Создателя.

— Приветствия, молитвы и все благие дела принадлежат Всевышнему. Мир тебе, о Пророк, милость Божья и Его благословение. Мир нам и благочестивым рабам Всевышнего. Я свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммад — раб Его и Посланник.

Позади во тьме раздался второй голос, женский.

— О, Аллах, Ты — мир и безопасность, и только от Тебя исходят мир и безопасность, — Ульджай молилась на коленях, за спиной мужа. — Дай нам благословение. О, Тот, кто обладает величием и щедростью, о, Аллах, помоги достойно упоминать Тебя, достойно благодарить Тебя и наилучшим образом поклоняться Тебе.

Тимур, сам не понимая, отчего ему проще стало дышать, продолжил: «Я ищу прибежища у Аллаха от проклятого сатаны. Именем Бога, милость которого вечна и безгранична. Аллах… Нет бога, кроме Него, вечно Живого, Сущего. Его не постигнут ни сон, ни дремота. Ему принадлежит всё, что на небесах, и всё, что на Земле. Кто заступится перед Ним, не иначе как по воле Его? Ему ведомо то, что было, и то, что будет. Никто не в состоянии постигнуть и частицы из знания Его, кроме как по Его воле. Небеса и Землю объемлет Его Престол, и не утруждает Его забота о них. Он — Всевышний, Великий!»

— Нет другого бога, кроме Аллаха, — вторила Ульджай. — Нет у Него сотоварища. Вся власть и восхваления принадлежат Ему. Он оживляет и умерщвляет. Его силы и возможности безграничны, и к Нему возвращение.

— О, Аллах, удали меня от ада.

Друг за другом читали они священные тексты Корана. Это была их личная молитва, обращённая от самого сердца. Мир обмер и затих, даже ветра не жгли кожу. Насытив душу покоем, словно жаждущие воды наглотавшись, Тимур и Ульджай обнялись, прислонились щекой к щеке, и потом, чувствуя, что этого мало, слились в поцелуе. «Вот моё богатство, — подумал он, теребя косы жены. — Моё сокровище, моя жизнь! Какие лошади, о Аллах, разве могу я предаться отчаянию, когда рядом моя семья?!»

Вспомнилось ему, как отец, Мухаммад Тарагай, носил на руках маму, как смеялась Текина-хатун и кружила детей, будто в танце; вспомнил старых рабов, спасших его зимой и приютивших в маленькой юрте. Вспомнилось счастье этих бедных людей, одетых в лохмотья, но клявшихся в любви, как если бы завтра собирались в рай. Тимуру хотелось смеяться вместе с ними и плакать. Плакать не от горя уже — от просветления.

Небо тронули первые лучи солнца.

[9] Дуа — мольба, обращение к Аллаху в свободной форме на любом языке. Считается, что дуа может изменить предопределение.

Глава 17

Ульджай тосковала по сыну. Как ей хотелось прижать к груди своего ребёнка, вдохнуть его запах, убаюкать… Она бы непременно осталась с Джехангиром, если бы так сильно не переживала за мужа и брата. Нерастраченная материнская любовь коптела глубоко в душе и извергалась в моменты уединения через горькие слёзы. Каждый раз, утирая их, Ульджай боролась с чувством вины перед сыном, не представляя, как будет потом, годы спустя, оправдываться, почему её не было с ним рядом. Но госпожа также понимала, что не отпустила бы Тимура одного в глубь чужих запретных территорий, где таилось столько опасностей. Она не была эмирам обузой, напротив, делала всё что от неё зависело, дабы облегчить путешествие. О Джехангире обещал заботиться Болта, евнух, который растил Ульджай с малолетства, сестра мужа Ширинбек, кормилица и множество наставников, в том числе Шамс ад-дин Кулял, пир самого Тимура. Это утешало женщину, позволяя надеяться на лучшее и больше внимания уделять участникам похода.

Тысячи лет туркменские земли обгладывал тяжёлый сухой воздух. Выцветшая почва норовила разрезать подошву, ткань не спасала лица, — у многих на теле начали проявляться отметины и ожоги. Дильшад всё время чесалась, и Ульджай приходилось одёргивать подругу, чтобы она не навредила себе. Мясо купленных баранов вот-вот должно было кончиться, а средствами, чтобы заплатить жителям мелких аулов, никто не располагал. Тимур чаще стал задумываться о грабеже, Хусейн охотно эту идею поддерживал. Будь они вдвоём, то, может, давно бы обворовали первого попавшегося пастуха. Однако мужчин сопровождали ещё пять человек, которые такой позорный поступок запомнили бы.

Пережитая неудача с лошадьми позволила странникам сблизиться и лучше узнать друг друга. Молчаливый Тунг-богадур, предпочитавший держаться в стороне от шумных сборищ, оказался крайне ответственным и надёжным: такой человек умел хранить тайны. Даимджи мечтал обогатиться. Его племя терпело нужду со дня появления Туглук-Тимур хана в Мавераннахре. Страх перед нищетой и голодом крепко сидел в сердце этого славного вождя, и по этой причине, даже когда трофеев было достаточно, Даимджи казалось, что он мог бы завоевать больше. В скупости его однако не обвинили ни разу, что позволило Ульджай думать о спутнике как о сильном человеке — сильном настолько, чтобы постоянно одолевать свою внутреннюю жажду. Никто из семи обречённых воинов не поднимал бурю негодования, злости и упрёков. Оплакав потерю ценных коней, они с завидным упрямством продолжали идти дальше, хотя цели, куда именно двигаться, не имели. Тимур и Хусейн планировали раздобыть новых лошадей, но у кого — не знали. То тут, то там за каменистыми изваяниями жили овцеводы, дети да старики. Молодые парни, как поговаривали, уходили разбойничать либо присоединялись к караванам.

Однажды всё изменилось. Затишье, к которому успели после битвы привыкнуть, нарушила группа всадников.

— Окружите женщин! — скомандовал Хусейн, и эмиры сомкнулись плотным кольцом, защищая Ульджай и Дильшад от взглядов неприятелей. Те съехали с пригорка и обнажили мечи. Семеро путников также подняли оружие. В этом противостоянии возможности выжить почти не было.

«Кони», — аккуратно шепнул Тимур, и Хусейн согласно кивнул, давая понять, что не покалечит животных, а только их владельцев.

— Стойте-ка, — вдруг произнёс туркмен, привлекая взгляды остальных. — Я помню эти рыжие волосы. Ты сын Тарагая? Барлас?

— Перед тобой эмир Тимур, — гневливо бросил Сайф-эд-Дин.

— О, Аллах, вот так встреча! — воскликнул незнакомец и неожиданно убрал меч. — Поверить не могу, что наш мир настолько маленький.

Он соскочил с лошади и быстро подошёл к Тимуру. Тот пригляделся к чертам широкого смуглого лица и чёрным глазам, восторженно на него глядевшим, а после спросил: «Мухаммад?»

***

— Отец привёз меня в Кеш учиться у лучших мастеров военного дела. Непростое это было время, скажу я вам… жить вдали от родных, на чужбине! Лишь спустя много лет я возблагодарил Всевышнего — не каждому посчастливится получить тот опыт, который есть у меня.

Мухаммад-бег, разлёгшись на стёганом тюфяке, с упоением вспоминал юность. Странников пригласили за дастархан, к еде, о которой они столько грезили. Пока желудок согревало тёплое кобылье молоко и кусочки прожаренного мяса, мысль, как необычно судьба свела Тимура с давним знакомым, никак не оставляла их. Мужчины недоумённо посматривали на своего предводителя и этого туркмена — совершенно разных, по их мнению, людей, которые никак бы не смогли пересечься, если бы не стечение обстоятельств.

— В любом случае, извини моих приятелей, — между тем продолжал Мухаммад. — Мы приняли вас за воров. Если бы я только знал, что правитель Мавераннахра окажется в здешних местах, велел бы встретить как подобает. Ты простишь мне это оскорбление?

— Ну, разумеется, — барлас и не думал обижаться. — Напротив, своим появлением ты нас спас.

— И давно вы вот так бродите?

— Пожалуй, с той самой поры, как одержали победу над Тугуль-богадуром.

Туркмен весь подобрался.

— Так это из-за вас земля завалена трупами? В нескольких днях пути отсюда… — он что-то посчитал на пальцах. — Целое кладбище. Аллах! Значит, правда, что Тугуль-богадур мёртв. Я не хотел верить. Из-за него мои люди теряли большую часть дохода. Всё забирал! А теперь ты говоришь, что его нет?

— Его нет, друг мой, — кивнул Тимур. — Я сам обеспечил ему путь к Аллаху.

— Джавдет! Налей-ка гостям чего покрепче! — мигом распорядился бег. — Да бросьте это молоко, будет ещё время брюхо насытить. Есть у меня отличная буза, сладкая, вам понравится. И повод хороший.

Видя, что соратники его не торопятся, лично отправился подгонять. Хусейн в отсутствие хозяина наклонился к Тимуру, и остальные навострили уши.

— Кто же он такой, я не понял?

— Мухаммад-бег Джаны-Курбаны, старый знакомый, — ответил тот, загадочно улыбаясь. — Мы вместе участвовали в военных играх, когда в Кеше учились.

— Поразительно, что мы столкнулись с ним сейчас, — пробормотал Даимджи. — Вы вообще представляете, как нам повезло?

— Это мне повезло! — воскликнул туркмен, когда, возвращаясь, услыхал последнюю фразу. — Дела мои теперь пойдут в гору. Рабов смогу продавать, никто долю не потребует. И товар не отнимет. Персы-то платить всегда готовы, да толку, если почти всё заработанное приходится отдавать сильнейшему. И не смотрите на меня, так и было! А, думаете, на какие средства Тугуль армию содержал? С нас драл три шкуры! Вот и имел тысячное войско. Ничего, пускай в преисподней командует.

— Да ты его очень любишь, — усмехнулся Хусейн.

— Вам тоже стоило бы, — Мухаммад заговорщицки подмигнул. — В Хорезме всё переменится. Моголы уже не заставят платить дань, и никто им не поклонится. А если Ильяс захочет покорности — сюда придёт, да только знаю я, что не придёт. Самарканд его крепко держит.

— Имеешь в виду, что сородичи твои восстанут? — Тимур впился в туркмена тяжёлым взглядом. — Попытаются выйти из-под влияния Туглук-Тимур хана?

— Вы ничего не знаете о нас, — бросил кто-то из группы. — Мы свободолюбивый народ. Ханы отобрали у нас свободу, а взамен предложили выбор: кнут или смерть. Люди здесь не живут — выживают! Кто сильный, у того есть будущее.

— Мы пришлых сторонимся, убиваем при первой возможности. Обычно в Хорезм с одной целью приезжают: за добычей. Воров полно. Поэтому и на вас оружие подняли. Добра мы давно не ждём, — объяснил Мухаммад.

— А если мы поддержим вашу борьбу? — спросил Тимур. — Примете нас как союзников?

— А кого вас? Семь человек?

— За мной будет двести из одного только Хорасана, — откликнулся Хусейн с явным недовольством в голосе. — И это на первое время.

Туркмены переглянулись, решая про себя, кроются ли за подобным риски. С новой силой всколыхнулась природная недоверчивость. Молодой бег сделал несколько жадных глотков бузы, не сводя глаз с уставившегося на него барласа.

— Я-то не прочь союз заключить, тем более с тобой. Но ты кое-что понять должен. Тут не меня спрашивать надо, будем мы с Ильясом воевать или нет. Каждое племя само за себя отвечает. Хозяев у нас, как у вас в Мавераннахре, нет. Это я не беру в расчёт Тугуль-богадура, пусть горит в адском пламени. Вот у моего брата много людей, Али быстрее с вождями договорится. Поезжайте к Али-бегу, он в трёх днях пути отсюда, в Махмудиа. Спросите, готов ли к большим потрясениям.

***

Ульджай как раз закончила с обмыванием, когда её муж нагрянул в шатёр. Взгляд Тимура бесцельно блуждал по разбросанной одежде, предметам быта, приготовленной для сна шкуре: эмир словно бы не знал, зачем это всё надо, настолько усталость одолела его — от вечной, казалось бы, дороги, от разговоров, очередных попыток убедить остальных в том, во что сам он начинал верить уже по привычке. Женщина поднялась навстречу, потянулась к доспехам, жестом предлагая разоблачиться, но тот лишь тряхнул рыжими волосами, сильно отросшими за эти месяцы, и Ульджай пришлось отступить.

— Я подумываю поехать в Махмудиа, — произнёс Тимур, присаживаясь на тюфяк. — Туркмены обещают сопроводить нас к Али-бегу.

— Тебя что-то тревожит, — заметила она. — Ты не считаешь, что это подозрительно? Мухаммад-бег слишком доброжелателен.

— Ещё одна причина не рисковать друзьями.

Ульджай вопросительно посмотрела на мужа, и он пояснил:

— Я не могу слепо вести людей за туркменами. Это хитроумный народ. Они из чего угодно извлекут выгоду.

— Так вот что кроется за их свободолюбием, — госпожа тихо усмехнулась. — Сколько громких слов, а в действительности?

— Мы отправимся с твоим братом, остальные вернутся в Мавераннахр, соберут войско, — в голосе Тимура звучала хорошо знакомая ей решительность. — Али-бег брат Мухаммада, вряд ли он навредит нам. Это серьёзное оскорбление.

— Ты сейчас успокаиваешь меня или себя?

Мужчина молча увлёк возлюбленную в объятия. Как всегда, она подмечала самое важное, даже то, что его собственный разум старался укрыть за сотнями предлогов и объяснений. «Мой драгоценный цветок», — прошептал на ухо Ульджай, касаясь губами мочки и спускаясь поцелуями по шее вниз. Она развернула халат, обнажила грудь и сдёрнула пояс, позволив мужу увидеть живот и нижнюю часть тела.

— Теперь ты разрешишь снять доспехи? — спросила лукаво, и Тимур, накрыв ладонями её руки, начал освобождаться от прочных металлических конструкций. Он чувствовал, как становился уязвимее каждый раз, когда слетала очередная деталь, но хотел, чтобы его открытость и слабость видела только Ульджай — из тысячи теряющихся в памяти знакомых лиц лишь её барлас допустил столь близко к тайнам своей души. Она же приняла этот дар с уважением и обещала сберечь всё, что от него получит.

— Прежде чем мы прибудем в Махмудиа, ты должна сделать кое-что, — некоторое время спустя сообщил Тимур. Женщина с любопытством смотрела, как он достаёт из вороха вещей книгу.

— Спрячь его. Где угодно. Под камнями, в корнях дерева или под землёй — в любом месте, какое посчитаешь надёжным. Но спрячь, — Тимур протянул ей Коран. — Предпочтительнее умереть, чем отдать заклятым врагам.

Наружность рукописи вся сияла орнаментами. Ульджай ощутила приятную тяжесть льняной бумаги и неповторимый запах, который не встречала нигде, кроме как у редких сочинений. Края листов мастер украсил тончайшими цветными узорами и обработал сусальным золотом. Если бы её спросили о стоимости, она бы и приблизительно не смогла назвать цену: за право приобретения купцы наверняка бы устроили целое состязание.

— Я поняла тебя, — ответила Ульджай, глядя в тёмные глаза мужа.

***

Через Махмудиа проходили торговые караваны персов, и Али-бег скорее бы отсёк себе руку, чем отдал кому бы то ни было эту область, даже родному брату. Близость к чужим границам обеспечивала относительное спокойствие от набегов всяких стервятников, наподобие прислужников Тугуль-богадура, а воинам Джете и подавно было далеко добираться, чтобы стрясти дань с мелкого туркменского племени. Так что Али-бег прослыл в кругу вождей большим счастливчиком. Могульскому хакану он ровным счётом ничего не обещал, но в случае заинтересованности сумел бы найти пользу. В Хорезм-шахе что-то происходило, и это что-то пока находилось за гранью объяснимого. Говорили о смерти Тугуль-богадура, о великой битве, состоявшейся совсем недавно в Фарабе, — но то были слухи. Али-бег хотя и любил сплетни, но не придавал им значения. Он не собирался ничего менять в своей жизни, потому как всё, чем располагал в нынешней ситуации, его более чем устраивало.

И вот, будто шайтан, выползший из-под земли, перед ним предстал один из правителей Мавераннахра, эмир Тимур. Али-бег разглядывал гостя, словно диковинное существо, которое заблудилось в трёх горках и наивно ожидало помощи. Другой его спутник, эмир Хусейн, также не отставал в глупости. Ещё и женщин приволокли, да не рабынь, а знатных особ.

— Достопочтенные эмиры проделали долгий путь. Ваш брат оказал тёплый приём и теперь надеется, что и вы проявите к его друзьям гостеприимство, — сообщил один из нукеров Мухаммад-бега, отосланный вместе с одиннадцатью воинами сопроводить чужаков в стан Али. Вождь едва сдерживался, чтобы не чертыхнуться или на крайний случай не заржать в голос.

— Что же, друзья моего брата — мои друзья. Возвращайтесь к господину и передайте, чтобы не тревожился. Я уж позабочусь о странниках.

Любой, кто хоть немного знал Али-бега, насторожился бы прозвучавшей насмешке, мимолётной, но не прикрытой за словами доброжелательности: даже Хусейн, повстречавший этого человека впервые, бросил недоумённый взгляд на Тимура, как бы вопрошая, не почувствовал ли он то же самое. Али действительно не намеревался портить со старшим братом отношения, однако и терпеть присутствие эмиров не собирался. «Если только в Хорезм-шахе прочухают, что они здесь…», — мелькала мысль, от которой он не мог отделаться. Молодые правители Мавераннахра одним существованием своим угрожали покою племени.

На протяжении дня, пока нукеры Мухаммада отдыхали и пополняли припасы, решено было чужаков не трогать. Али хотел незаметно от них избавиться, так, чтобы это не выглядело как покушение на жизнь: за убийство пришлось бы платить кровью. Только к ночи он понял, что нужно сделать. В ближнем круге поддержали задумку, не найдя слишком уж явных нарушений традиций. В конце концов, всегда можно приврать о причинах своего поступка.

— Тимур планирует вовлечь нас в войну с могульским ублюдком, — Али-бег вопрошающе оглядел сторонников. — Как будто нас это должно волновать. Мы просто мясо для него. Туркмен не жалко будет пустить в расход — вот почему он здесь вместе с бадахшанским эмиром. Ищут себе людей. Они же потеряли армию в Фарабе, вы слышали? Тугуль-богадур отдал душу Аллаху, чтобы остановить Тимура, а мы просто возьмём да поклонимся? Уйдём с наших земель, зачем? Чтобы сдохнуть под Самаркандом или под Кешем?

Первым неладное почуял Хусейн, когда вышел с рассветом проверить лошадь. Её не было возле шатров, не было и коня Тимура, и верблюдов, которых дали женщинам. Провожатые покинули лагерь, поэтому он мог спросить только с людей Али-бега, но не стал. Понял, что угодил в ловушку. Несколько мгновений простояв в немом ужасе, он кинулся предупредить об опасности, но до юрты, где спали Тимур и Ульджай, добежать не успел: его опередили головорезы.

Глава 18

Яма. Глубокая смрадная яма со скоплением испражнений.

Тимур готовился к выпровождению, думал уехать, если намекнут, что присутствие их нежелательно, но никак не рассчитывал на нападение с первыми лучами солнца. Он дремал, прижавшись к тёплому телу жены, когда в юрту проникли. «Что вы делаете? Отведите меня к вождю! Я буду говорить с ним!» — лишь несколькими минутами позже, заметив Хусейна в окружении вооружённых туркмен, барлас понял, какими жалкими выглядели со стороны его попытки воззвать к честности. «Али-бег не отчитывается перед теми, кто вторгся в его владения. Аллах знает, какие планы вы вынашиваете, — неприятель сплюнул Тимуру под ноги. — Это в Самарканде вам кланялись. Исполняли все ваши безумные приказы. Ах, да, вас же изгнали… А значит, вы никакие не правители!»

Ульджай быстро одевалась в тени шатра, надеясь успеть, прежде чем кто-то вознамерится её коснуться. Она внимательно следила за каждым движением мужа, тем, как он медленно подбирался к мечу, чтобы помочь в схватке. Внимание отвлекли крики Хусейна и нечеловеческий, полный смятения и злости рёв.

— Шакалы! — эмир дёргался в чужих руках; туркмены собирались взять его в плен. Один из противников вдруг вынул кинжал и приставил к боку. Сопротивление пришлось оставить.

До этого Тимур размышлял, на кого напасть первым, чтобы выбраться из окружения, однако увидев, что друга вот-вот зарежут, отступил. Сбылись худшие опасения. Счастье, подумал он, что союзники отправились обратно в Мавераннахр, за новыми силами, а не то бы легли здесь.

Дильшад вытащили под громкие вопли за волосы, словно рабыню. Женщина упиралась, царапалась, звала Хусейна, но, когда разглядела его среди туркмен связанным, в миг затихла. «Красивая, — хохотнул кто-то, кому эмиры пообещали потом долгую и мучительную смерть. — Иранские купцы передерутся за такую девчулю. Какие губы! А волосы! Нет, парни, мы её себе оставим. Вторую продадим, если, конечно, вождь не решит развлечься».

Ульджай не удостоила угрозу ответом, рассудив, что непременно воспользуется возможностью выдавить Али-бегу глаза или выдрать кадык зубами, как настоящая волчица. Она бы не подпустила к себе никого, дралась бы насмерть, но не опозорилась.

В яме было жутко. До сего дня Тимуру доводилось сажать в подобные места людей, обычно за преступления, но он не знал и не представлял даже, что внутри ямы, каково находиться под землёй, в узком пространстве без воздуха. Это никогда не приходило ему в голову. Ульджай спустили туда же, а Хусейна и его жену определили в соседнюю. «За Тбиата заплатят охотно, — высказался нукер Али-бега. — Девчонку в расход!»

Тимур кинул осторожный взгляд на свою женщину. Она прислонила обе руки к стене, ощупывая песок и острые камни. Ульджай боялась за подругу и не верила до конца в услышанное. Её пальцы впивались в жёсткую землю, ища опору, но не могли ни за что зацепиться. «Дильшад! — выдохнула она сквозь зубы, едва ворочая языком от волнения. — Дильшад!» Тимур молча привлёк жену и поцеловал в висок, благодаря Всевышнего, что их не разлучили в этой неразберихе. Он бы не простил себе, если бы с Ульджай случилась беда: тогда бы его честь была растоптана окончательно.

Пока солнце тихонечко проникало в недра зловонной ямы, эмиры терпеливо ждали последующих действий Али-бега, его предложений. Ждали, что глава племени назовёт цену, отправит людей за выкупом, но ни он, ни советники не жаловали присутствием до вечера, потом и до глубокой ночи, когда надежды не осталось. Охрана скидывала пленникам объедки. Ульджай наловчилась хватать ошмётки пищи, пока те не упали в грязь, хотя делать это ей было противно. Кусочки прятала в одежду, не смея давать мужу, — Тимур не был готов снова унижаться, на сей раз обгладывая за врагами кости, — но она понимала, что рано или поздно голод возьмёт своё и ему придётся что-то положить в рот. Только утром приглушённым голосом он поинтересовался о еде.

— Ты права, мы должны хотя бы попытаться… выжить, — Тимур подтащил жену ближе, чтобы быстрее отогреться: ночью в яме стало очень холодно. Огрызки фруктов и прилипшее к костям мясо, конечно, не успокоили желудок, зато погоняли слюну. На противоположной стороне дна они, скрипя от омерзения зубами, выкопали отхожее место. Ульджай тряслась от стыда, когда в полной мере осознала, что деваться ей с этим некуда: Тимур тактично отвернулся, чтобы помочь в ситуации.

Хусейн часто кричал у себя в яме, звал на поединки и обещал жестоко убить, однако толком ничего не добился, только раззадорил стражу. Тбиат метался, как зверь, требуя возмездия.

— Ты жив ещё? Эй, сын Тарагая, скажи хоть слово! — доносилось из-под толщи земли.

— Жив, — отвечал Тимур и тут же замирал, боясь разжечь пламя — страх, который и так стягивал сердце. Война за Хорезм была проиграна, армия разгромлена, а они взяты в плен разбойниками: хуже участи мало кто мог придумать. Али-бег всё не приходил. Но что бы заявил эмирам, что струсил? Нарушил вековые традиции ради собственной прихоти? На третьи сутки Тимур вдруг понял, что больше не нуждался в объяснениях. Капкан захлопнулся. Тогда же на третьи сутки застонала Ульджай, схватилась за лицо, сдирая ногтями щёки. Барлас быстро стреножил женщину, чтобы не навредила себе. Самому хотелось выть волком, но он держался, потому что честь и жизнь — всё, что у мужчины оставалось.

Тимур узрел ад, о котором написано в священном Коране, — ад с гнилью и душным воздухом, вечной жаждой воды и пищи. Каждую минуту душа взывала к Аллаху, моля о спасении, но спасения не было, а время текло медленно, слишком медленно, чтобы верить и ожидать.

— Клянусь, я никогда не заточу человека в яму, пока не получу точных сведений, что он преступник, — однажды сорвалось с языка, и Ульджай удивлённо подняла голову. Времени у пленников было много, чтобы рассуждать о разных вещах. Рассуждения не давали заплутать во мраке собственной души, поэтому Тимур иногда разрывал молчание и говорил. Он представлял сотни несбыточных картин из будущего, идеальный мир, который бы построил, если бы имел возможность.

С некоторых пор охрана начала сетовать, что нет караванов. Торговцы почему-то не спешили попасть в Махмудиа, хотя прежде постоянно сновали туда-сюда, подбирая рабов по дешёвке.

— И сколько мы будем чужаков здесь держать? — послышалось возмущение туркмен. — А если от Мухаммад-бега нукеры заявятся?

Тимур тщательно следил за неторопливой беседой недругов и ещё тщательнее — за их спорами. Запоминал, кто кому проиграл и задолжал денег: всё вертелось вокруг самых обычных вещей, потому как иначе развлекаться простым воинам было нечем. Очередной новый день без каравана дарил пленникам надежду — слабую, гиблую, но надежду, которая кормила сердце. Они знали, что принято делать с проданными в рабство мужчинами, поэтому между освобождением и ямой предпочитали яму, с грязью, зловонием, насекомыми. В своей маленькой безопасной тюрьме эмиры были ограждены от коварных клинков.

Так они думали, пока группе скучающих туркмен не надоело сидеть на месте.

Кто-то вспомнил, что Али-бег собирался отдать на утехи одну из женщин: внимание мигом пало на Дильшад.

— О, Аллах! — Ульджай вскочила на ноги, всем существом стремясь защитить подругу, но тут Тимур зажал жене рот ладонью. Она взбрыкнула, потом затихла, когда услышала истошные крики Дильшад. Судя по доносившемуся снаружи шуму, разбойники вытащили её из ямы, ударили Хусейна, чтобы не мешал, и начали сдирать одежду. Дильшад плакала, умоляла. От всхлипов её Ульджай сжималась. Страшно было бессилие и ещё страшнее — оказаться на месте жертвы. Тимур обнимал крепко. Ульджай беззвучно зарыдала на его груди. Из-за боли, из-за трусливого облегчения, что это не она там лежала, оскорблённая и изнасилованная, из-за слабости. Дильшад громко сопротивлялась, но вскоре затихла, и лишь Хусейн в одиночку продолжал кричать, звать по имени. Возлюбленную его, избитую, в крови и уже мёртвую сожгли, как только с ней закончили, о чём сразу сообщили.

После этого никто из пленников ещё очень долго не мог произнести ни слова.

***

Долгие дни заточения тянулись в ожидании новой подлости. В яму по-прежнему сбрасывали остатки пищи, которые Тимур с женой еле проглатывали, по-прежнему хотелось на волю, с той разницей, что отчаяние вытеснило уверенность. Взгляд чаще упирался в пространство без какой-либо осознанности. Они видели наверху небосвод и ночную тьму и во тьме порой пытались найти звёзды, но их не было. Клопы и блохи больно кусали: казалось, гады поселились везде и особенно много — в волосах.

— Ты не проклинаешь судьбу? — спросил Тимур, в сумерках отыскав чёрные глаза Ульджай. — Что стала моей и теперь подвергаешься такой опасности?

— Я сама написала судьбу. Всевышний дозволил.

— Не разочарована?

— Я разочаруюсь, если мы оба сдадимся. Если вернёмся к сыну опозоренными, без оружия, без лошадей, словно рабы. Словно мы не те, кем Казган нас считал.

Она горько усмехнулась.

— А может, и правда мы не те? Кто мы? Всего лишь люди, — Ульджай прикрыла воспалённое лицо ладонями. — А я всего лишь женщина, которая родит ребёнка в этой ужасной яме. И умрёт с ним здесь, едва ли успев молоком вскормить. Аллах в конце концов заберёт всех нас.

— Ребёнок? Ты беременна?

— Крови давно нет. И я чувствую изменения внутри. То же самое было, когда я носила под сердцем Джехангира, — не успела она договорить, как попала в крепкие объятия мужа. Зачахшие в глуби, в утробе его души мужская гордость и самолюбие расцвели, возгорелись, восстали: Тимур преобразился в считаные мгновения. Ульджай почудилось даже, что человек, который только что предавался унынию, умер, и оболочку его занял кто-то другой.

— Мы просто обязаны выбраться, — барлас метнул взгляд к высоким стенам земляной клетки. — Аллах даёт ещё одну причину, за что я должен бороться. Лучше попытаться разок и умереть, чем гнить заживо! Ничто в этом мире, ни свобода, ни счастье не достаются за просто так. Всевышний испытывает меня. Аллах знает, к чему я стремлюсь, и не отдаст это только потому, что я пожелал от всего сердца.

— Что ты задумал? — настороженно спросила его жена.

— Жадность — всякому горю начало.

Противники не отличались умом. Вот уже два месяца не наблюдалось ни торговых караванов, ни путников, готовых приобрести рабов для дальнейшей перепродажи. В пору затишья от продолжительного безделья туркмены стали бросаться друг на друга с обвинениями, припоминая старые обиды и долги. Денег не было ни у кого, а всё, что отняли у гостей, ушло в распоряжение Али-бега. Настроения изменились. Кроме того, в племени чаще упоминали людей Мухаммад-бега, которые якобы вот-вот нагрянут из соседней области. Тимур подгадал время, когда удачнее всего мог обратиться к стражнику: тот имел столько долгов, что не расплатился бы без участия в набегах или счастливого случая. Ульджай нашептала, куда припрятала Коран, реликвии семьи, талисманы, доставшиеся Тимуру от отца, и личные драгоценности. Туркмена убедили, что сам он без подсказки не нашёл бы добро: якобы местность эмирам не знакома и на словах объяснить, под каким камнем лежит тайник, невозможно. Стражник не обременял себя вопросами: ему хотелось утереть соратникам нос, освободиться от бремени. А что до барласа, наивно размышлял он, так никуда не денется, — от голода наверняка ослаб, да и без оружия. Ночью, когда все легли спать, в яму была сброшена верёвка, по которой Тимур забрался. На поверхности его встретил немолодой уже, коренастый разбойник с пылким горящим взглядом. Тихо, стараясь не наделать шума, они удалились от юрт; даже когда костры остались на горизонте, Тимур продолжал вести вооружённого туркмена во тьму. «Мы схоронили сокровища до того, как пересекли Махмудиа», — говорил эмир каждый раз, когда замечал, что будущая жертва замедляет ход, начиная, видимо, соображать, правильно ли поступила.

Крики стражника не должны были услышать.

И вот, уйдя достаточно далеко от стоянки, мужчина решился. Он понимал, что будет биться насмерть — не как воин, не как человек, а как зверь. Стражник не успел вынуть меч. Чужие зубы вонзились в кадык, челюсть тяжело сжалась. Кратчайший миг, полный усилий — и Тимур выдрал мясо из шеи, сплюнул, затем обхватил череп двумя руками, сдавил, почти не обращая внимания на визги, и запустил пальцы в глазницы врага. По рукам, лицу, волосам текла кровь. Человек под ним верещал, заходясь в агонии, но барлас не собирался отпускать его. Снова и снова стучал головой об острые камни. Даже когда стражник замолчал, испустив дух, всё бил и бил, пока затылок не превратился в месиво.

***

Али-бег поздно поднял глаза на вошедшего. Сквозняк качнул пламя, и в неверном свете очага образовался высокий силуэт. Перепачканные, свисающие верёвками волосы, грязное багровое лицо и вымазанные в крови губы — барлас походил на злобного дэва, который опробовал на вкус человечину и, не насытившись, явился за остальными выжившими. Али-бег сморгнул, прогоняя наваждение: впечатление о чудище в первые мгновения встречи вытеснило настоящее положение дел. Но нет, посреди юрты стоял всё же Тимур. Освобождённый, проложивший дорогу трупами — и жаждущий отмщения.

Он поднял меч, и Али-бег понял, что, если ничего не предпримет, прямо здесь и ляжет.

— Мне не искупить вины, — произнёс осторожно, выверяя каждое слово. — Моего брата Мухаммада уже известили о том, как я поступил с гостями. Скоро перед ним отвечать буду. Знаешь наверняка: теперь так просто мне не отделаться.

Тимур молчал, и вождь туркмен, проглотив в волнении воздух и едва не закашлявшись, продолжал:

— Можешь прикончить меня, но тогда Мухаммаду придётся с тобой сражаться. Кровная месть… И не важно, что вы друзья. За брата в огонь пойдёт!

— Ты вернёшь лошадей и оружие, — сказал эмир, на шага два приблизившись к бегу. — И не будешь препятствовать нашему уходу. Иначе я вернусь и заберу твою жизнь.

— Клянусь, что не причиню больше вреда ни тебе, ни твоим близким!

Тимур внимательно смотрел в широко распахнутые глаза человека, которого так долго считал врагом. Ненависть никуда не делась, не выветрилась под действием клятв и отчаянных заверений. Али-бег боялся и в момент слабости был готов наобещать что угодно. Тимур не верил ни единому его слову. Он бы задушил ничтожного обманщика, расправился бы, как волк с ягнёнком. «И я сделаю это… позже, — нашептал внутренний голос. — Когда противники успокоятся и забудут о том, какую боль причинили мне, когда время угомонит их страх и ожидание удара сменится беспечностью, я приду за каждым и обращу в кошмар последние часы их жизней».

Что-то во взгляде барласа Али-бегу не понравилось, однако он не умел читать людей, подобно мудрецам и шейхам. И потому, вполне довольный, что уговорил отступить, тут же начал обдумывать, как оставить при себе чужих лошадей: он знал, племя взбунтуется, если заставить соратников возвратить то, что уже взяли. Это бы плохо кончилось. А рисковать ради Тимура бег не хотел.

Хусейна вытащили в ужасном состоянии. Он трясся, но старался держаться на ногах, крепко себя обхватывал, чтобы унять судороги и не упасть. Ульджай ринулась к брату, обняла, прижала к груди и неистово стала гладить по голове, как ребёнка. Нашёптывала, что они свободны, что скоро уедут; Хусейн на касания и мягкий голос откликнулся не сразу. Двухмесячное заточение в яме отразилось на рассудке молодого мужчины, к тому же он пережил издевательства и смерть возлюбленной и потом коротал дни в одиночестве, без возможности разделить с кем-либо мучения.

Тимур принял отцовский меч из рук Джаны-Курбаны. Али-бег настороженно наблюдал, как барлас любовно ощупывает лезвие, опасаясь, как бы он не нанёс удар. Тимур всё делал медленно, подчёркивая собственное преимущество над вождём… Не зная ещё, что за этим последует. Вместо лошадей туркмены привели верблюдов. Вонючих, явно больных.

— Лошади мне и самому нужны, — заявил бег в ответ на удивлённый взгляд. И отошёл назад, к охране. Нукеры тоже видели замешательство пленников и мгновением спустя громко загоготали. Тимур был в меньшинстве, поэтому не представлял угрозы, — его противники это знали и находили забавными злость и беспомощность, которые барлас испытывал.

— Не надо, — воскликнула Ульджай, усиленно качая головой. «Они хотят, чтобы ты дал им повод», — стояло за немой мольбой.

— Вот сейчас ты совершил ошибку, — эмир в последний раз взглянул на самодовольного Али-бега, прежде чем согласиться с женой и покинуть местность. Невысказанная клятва повисла в воздухе, рассекла судьбы и безжалостно их обрезала, — эти люди сами обрекли себя на будущие страдания и смерть.

К Бахр-аль-Хазару[10] троица приблизилась через несколько часов изнурительной поездки. Верблюды передвигались неторопливо, а их шерсть, остро пахнувшая животным потом и испражнениями, притягивала оводов. От насекомых отмахиваться было бесполезно. Путники заворачивались в одежду, как в кокон, чтобы защитить и без того воспалённую кожу. Только у побережья оводы вдруг исчезли. Солоноватый ветер возмутил желудки: море тоже обладало запахом, тяжёлым и непонятным. Мужчины спешились и вместе помогли Ульджай выбраться из седла. Тимур постоянно думал о том, как бы у жены не случился выкидыш. А Хусейн, когда пришёл в чувства и прознал о беременности, немного приободрился, сочтя, что Аллах их всё же не оставил. До моря добирались по глыбам. Камни впивались в подошву, а от воды, оказавшейся неожиданно холодной, суставы в ногах скрутило. Но это была благодатная боль, исцеляющая. Волосы мочили, расчесывали и снова мочили, надеясь, что как-нибудь получится изгнать вшей. Соль щипала, жгла порезы и повреждения. К счастью, жир и пот стёрлись быстро.

Тимур вымылся и, стоя по колено в воде, повернулся к жене. Ей никак не удавалось распустить косу, и, если бы не чужие руки, Ульджай наверняка бы выдрала себе клочья. «Расслабься, родная, расслабься», — уговаривал он агу, вместе с шумом волн услышав тихие поскуливания. «Прости, не могу. Сейчас», — она задыхалась, снедаемая мыслью о безвозвратно утраченной красоте. Лицо горело, и Ульджай с отчаянием думала, что оно стало таким же страшным, как у чернявых девок, которые работали с утра до ночи. Самообладание, впрочем, ненадолго её покинуло — стоило разок взглянуть на Хусейна, чтобы забыть о своём несчастье. Брат застыл посреди огибающих его вод, не пытался умыться и не закрывался от летящих брызг, — он вообще не подавал признаков, что разумом здесь находится.

Тимур оставил жену и, тяжело переступая через подводные камни, добрёл до Тбиата.

— Хусейн! — вдарил тому по щеке. — Хусейн, очнись! Ты со мной?

— Да, — друг откликнулся надломленным слабым голосом. — Это же позор, верно? Позор… Они опозорили нас! Что мы будем делать?

— Выживать. Как выживали прежде.

— Я так хочу их убить! — Хусейн схватил Тимура за плечи. — Так хочу увидеть, как они умирают!

— И мы увидим. Однажды мы вернёмся в Махмудиа, когда накопим силы, когда воссоединимся с братьями и поведём войска. Они ни о чём не будут подозревать… Мы нагрянем в шатры и схватим их, одного за другим. Я лично отрублю Али-бегу руки. А потом мы сбросим их в ямы. И закопаем. Живьём. Когда из земли будут доноситься их крики — тогда наша месть свершится и сердца успокоятся.

Глаза Хусейна отозвались ясностью и озарением. Он прильнул к Тимуру, и друзья крепко обнялись. Губы мужчин одинаково растянулись в зубастой извращённой улыбке, через которую вместе с горечью пробивалась отрада.

[10] Каспийское море

Глава 19

Двенадцать последующих дней они провели в дороге. В Мавераннахр на больных верблюдах добираться было долго. Зная, что всё произошедшее останется между ними, Тимур и Хусейн выкрали барана, чтобы не тратить на охоту драгоценное время. Наверное, пастухи доложили местным хозяевам о своём горе, потому как вскоре началась слежка. Эмиры чуяли неладное и предполагали, что очередной разбойничий отряд шёл по пятам, но поделать с этим ничего не могли. Мужчины держали оружие при себе, в любую минуту готовясь дать бой. Хорезм опротивел обоим. Мечты о взятии главной крепости туркменской страны уже не посещали их головы. Тимуру хотелось в Кеш, Ульджай думала о рождении ребёнка, а Хусейн — о войске, с которым вновь станет владыкой Хорасана, а не безымянным отрепышем. Вынужденную стоянку сделали крайне неудачно. Укрыться было особо негде, а из земли, если прислушаться, топот лошадей доносился лёгкими сотрясениями, что свидетельствовало о кочевавших поблизости туркменах. Но путникам требовался отдых, к тому же, решили они, если враги планировали напасть, то застали бы их и в дороге.

Наконец произошло то, чего эмиры ожидали и боялись. Степь заполонили всадники. Тимур коротко взглянул на друга и отодвинул Ульджай за спину. Хусейн прикрыл с другой стороны. В оцепление их взяли человек пятьдесят: против двух воинов, хотя и искусных мастеров ближнего боя, всё равно было слишком много.

— А вот и разбойничья шайка! Аллах, Аллах, а мы-то полагали, вас тут больше.

— Так для воровства много не надо.

— У них хоть есть что при себе? Или опять оборванцев бить?

— Вот и узнаем, кто такие. Они в Хорезме не первый день, наверняка успели поживиться.

— С караваном небось шли да сбежали потом, вон и рабыню прихватили.

— Для нас прихватили!

Меж наездниками прокатился смех.

— Вам придётся убить меня, — Тимур повёл мечом, мысленно отсекая неприятелям головы, — прежде чем доберётесь до моей жены.

— Да и за чем же дело стало? — хохотнул кто-то из всадников. — Разговариваем дольше. Кончайте их, парни!

Хусейн не дал нанести удар: сам ринулся вперёд и рубанул по лошади, сваливая ближайшего туркмена. Лезвие воткнул в горло и, чтобы жертва не мешалась припадками, наступил ей на грудь. В это же время и Тимур стремительно совершил выпад, разрубил противника натрое. Животные возмущённо заржали, поднялись на дыбы, когда рука, нога и остальная часть человеческого тела отлетела под копыта.

— Стойте! — заверещал голос, привлекая всеобщее внимание. — Стойте, стойте! Клянусь Аллахом, я узнаю этот приём! Да как же так вышло?

Из седла выскочил паренёк, остервенело стащил шлем и пал оземь перед Тимуром, который, опасаясь новой уловки, направлял меч уже на него.

— Господин не помнит меня? — чёрные глаза юнца озаряла надежда. — Ахмад, ваш лекарь. Мы в Каркаре встречались.

— Авиценна! — барлас почувствовал, как душу наполняет облегчение.

— Что вы, господин, разве я смею равняться на великого врачевателя? — тот затряс головой, посмеиваясь, а затем, будто очнувшись, недоумённо спросил. — Но какая причина привела вас в степь? Где ваши люди?

— Ахмад, так ты знаком с ним? — бросил туркменский воин.

В отряде зашевелились. Всадники намеревались убрать оружие, поскольку решили, что дело благополучно окончено, но другие сомневались, что схватка не состоится.

— Да это же Тимур ибн Тарагай Барлас, правитель Мавераннахра! — лекарь повернулся к собратьям и посмотрел на них, как на сборище невежд. — Неужто забыли? Он освободил шейхов и сейидов из заточения, выступил против моголов и их предводителя Ильяса-Ходжи!

— Ну, раз ты так говоришь, — промолвил некто, отделившись от группы. — Не думаю, что ты лжёшь, Ахмад. Однако странно, что делает эмир из Мавераннахра вместе со своим другом и женщиной в степи, без войска, без снаряжения… Крайне необычная ситуация!

— Прошу, не держите обиду на моего хозяина, — лекарь немного растерялся, поглядывая то на Тимура, то на главу туркменского отряда. — Перед вами Мубарак-шах-юзбаши. У него в подчинении добрая сотня отважных соколов.

— Мы движемся от Бахр-аль-Хазара, — примирительно сообщил барлас. — Это мой брат, эмир Хусейн из Хорасана. И наша история действительно необыкновенная. Мы многое пережили с тех пор, как разгромили войско Тугуль-богадура.

— Да, все уже знают, что выкормыш моголов отошёл к Аллаху, — подтвердил вождь. — Однако что потом сталось с победителями, только гадают да сплетничают. А вы, оказывается, путешествуете!

— Если бы, — фыркнул Хусейн.

— Вижу, вы в затруднительной ситуации, — Мубарак-шах кивнул на старых верблюдов. — Куда направляетесь, не знаю, но быстро добраться вряд ли сможете.

— С милостью Всевышнего, куда-нибудь да приедем.

— И веры не теряете. Счастливчики.

Он был позабавлен неприкаянным видом скитальцев. «Хвала Аллаху, — думал мужчина, — я ни разу не попадал в такие передряги, когда пришлось бы в одиночку бродить по незнакомой местности, ещё и без лошади!»

— Что же, приглашаю вас в лагерь.

После случая с Али-бегом эмиры на хорошее обращение не надеялись. Держались настороженно, хотя и вежливо. «Мы убили двоих ваших», — напомнил Хусейн для надёжности. И внезапно услышал:

— Они дозволили себя убить пешим оборванцам. К шайтану их!

Мубарак-шах бросил полный отвращения взгляд на изуродованный, забитый копытами труп одного и кровавые останки другого.

Ульджай отвернулась, зажав рот ладонями. Страх, отступая, оставлял после себя тошноту и слабость. Она нуждалась в отдыхе и во сне. Тимур, обеспокоенный её недомоганием, коснулся плеча, молчаливо спрашивая, имелись ли в запасе силы продержаться ещё немного. «Моя жена носит ребёнка», — сообщил Мубараку, давая понять, что приглашение примет, но лишь по необходимости, а не потому что рассчитывает на милость из-за своего титула и заслуг. Туркмены не стали медлить, выделили свободных коней. Ульджай помогли устроиться в седле, после чего, посетовав на неудобства, пообещали подарить паланкин. Стоянка Мубарак-шаха находилась не так далеко от места встречи, и, как оказалось, за три дня пути можно было попасть в Бухару.

— Мне не знаком этот город, — сказал Хусейн, когда всадники праздно поинтересовались, нравится ли ему Бухара, отличается ли она от Самарканда. Тимур также не мог ответить.

Не примечали эмиры ни скалистых преград, ни каменных насыпей. Только обширную равнину, на которой противнику было не укрыться. Там-то воины и установили юрты — под бойкими ветрами, в близости от пастбищ. Гостей приняли как подобает, угостили сытными блюдами. Мубарак-шах распорядился, чтобы друзьям дали выспаться, потом и одеждой, и снаряжением поделился, словно хотел с лучшей стороны себя проявить. Щедрый поступок оценили.

— Почему в Юань не отправился? — спросил Тимур у Ахмада. Лекарь изучал шрамы, ощупывал бедро, которое нечасто доставляло проблемы своему владельцу. Юноша опустил голову, пряча выражение досады и удручённости. Он не желал, чтобы эмир прочёл их и осудил.

— Я нужен на родине, — тихо пробормотал мальчик, пристыженный. — Не знал, что найду здесь людей, которые мне семьёй станут, братьями. Я всё ещё хочу… Но дела Хорезма как в цепи заковали: ни уехать, ни помечтать. Слишком много всего!

— Это естественно. Я вот планировал крепость вашу отбить от моголов, а вышло, что сражение произошло не там где надо, и теперь не те совсем цели преследую. Аллах ли наказывает или я самого себя высокомерием наказал — кто скажет? — Тимур попытался паренька успокоить.

— Многие от моголов хотят избавиться. В Бухаре вам обязательно помогут! — Ахмад внезапно вскочил, огляделся, проверяя, не подслушивают ли разговор, и украдкой сообщил. — Правда, не военной доблестью. Бухара оплот мусульман, проповедников, учителей. Любой, кто с миром туда придёт, получит что ему нужно. И раз вы на Самарканд охоту ведёте…

— О чём ты говоришь?

— Не гневайтесь, господин. Просто я решил, что вам следует знать, — он шумно сглотнул, прочистил сухое горло. — Именно в Бухаре пристанище сербедаров. Они тесно общаются с сербедарами Самарканда, у них налажены связи.

Эмир с удивлением взирал на красного от волнения лекаря.

— Вас проводят в самое сердце столицы, — Ахмад не унимался, с воодушевлением рассказывая о страшных вещах, за которые могли казнить.

— Молчи, — прошептал Тимур. — Молчи!

— Мубарак-шах-юзбаши тоже знает этих людей.

— Вы сербедары?

— Нет, нет, господин! Нет! — лекарь резко замотал головой. — Нас только одно объединяет: Ильяс-Ходжа и его прихвостни. Мы жаждем свержения моголов!

— Почему ты думаешь, что сербедары мне окажут поддержку?

— Им известно, что вы рисковали жизнью ради мусульманской общины. И вы не из чингизидов, вы человек, добившийся всего сам.

— Вот, значит, какого они мнения? — барлас не стал подавлять улыбку. Задумался. В блестящих медовых глазах ожило нечто подозрительное и тёмное.

— Что же, я приму к сведению твои слова.

Тимур перехватил паренька за руку, когда тот намеревался покинуть юрту.

— Никому не говори о том, что сказал мне.

— Да, господин. Клянусь.

Гонцы быстро доставили послания в Хорасан и Мавераннахр, так что вскоре размеры лагеря увеличились. Двести всадников прибыли к Хусейну, и он, возрадовавшись, что оказался в толпе соплеменников, возвратил свои прежние неприятные черты — самоуверенность и чванливость. Эмир Заин-эд-Дин привёл воинов из далёкого Себзевара с объявлением, что готов встать против Ильяса; если раньше Тимур с лёгкостью бы поверил, что мелких правителей волнует судьба разорённого улуса, то после недавней беседы уже понимал, какие за новым союзом кроются подводные течения. Себзевар считался малым государством сербедаров, именно там погиб шейх Халифе. И вряд ли Заин-эд-Дина в Хорезм привели отвага и чувство долга, — нет, думал Тимур, скорее всего, община действительно укрепляла узы между своими членами. С Хусейном он открытием не поделился: барлас решил оставить сербедаров себе. Тимур не разобрался ещё, стоила ли игра свеч, действительно ли из этих интриг выйдет толк.

Друзья прибыли к нему из Мавераннахра с пешим отрядом. Богадуры подивились, что стоянка расположена на самом виду, посреди равнины: несколько сотен воинов, собравшихся в таком месте, наверняка вызовут у противника интерес вместе с желанием нанести удар. Тимур с доводами согласился, и потом, ему не терпелось посетить Бухару. «А оттуда поедем в Кеш, — обрадовал жену. — Сына увидим. Обнимем нашего Джехангира».

Кайхосров, Зинда Чашм, Хасан-богадур и участвовавшие в последней битве Кутлук-Ходжа-Барлас с Тунг-богадуром устроили небольшой курултай. От них эмир узнал, что его дядя Чагуй Барлас доверил управление некоему Курчи-Тимургару, человеку зрелому и, по сведениям, здравомыслящему и преданному, в чём ещё предстояло убедиться. Во-вторых, у могульского хакана дела были совсем плохи, и Ильяс-Ходжа разрывался между Самаркандом и Джете.

— Наша следующая цель — столица, — заключил Тимур после того, как выслушал каждого своего сторонника. — Я не стану кружить над городом, подобно ворону, нет. Я проникну в сам Самарканд. Некоторые из вас отправятся в Кеш с посланием: пусть барласы готовятся принять меня или же подняться по моему зову. Пусть Курчи-Тимургар ждёт дальнейших распоряжений. А если откажется, если предаст сына Тарагая…

— Мы отрубим ему голову, — прорычал Кайхосров.

— Именно так и сделайте. Нам не нужны проблемы в собственном доме перед битвой с моголами.

Все присутствующие отметили, что эмир за прошедшие месяцы разительно поменялся. Его мрачный режущий взгляд пронизывал насквозь. Видно, мужчина пережил не лучшие дни, но с чем бы ни столкнулся — препятствия не сломили жаждущую натуру, напротив, упрочили внутреннее её основание.

— Не нужно никому знать, что было в лагере Али-бега, — обмолвился он с Хусейном до прибытия к Мубарак-шаху. — Они, туркмены, один народ. Я бы не рассчитывал на поддержку.

— Я бы и не стал рассказывать о таком позоре! — отозвался тот с ненавистью.

— Рано пока возвращаться за платой, — с лёгкостью согласился Тимур. — Делами займёмся, у нас много проблем и на родине. Месть требует хорошей подготовки.

Неделями спустя мнения вновь сошлись. Хусейн намеревался в Хорасан ехать: расправу над обидчиками отложил на будущее, давая достаточно времени и себе, и врагам. Воображение его вырисовывало красочное действо, как явятся они с войском в Махмудиа, с венцами на головах — покорители Самарканда! — возьмут туркмен в кольцо и задавят, точно насекомых. Взаимное желание сблизило друзей, но при расставании оба испытали неловкость. В путешествии привыкли держаться вместе, научились разделять быт и хранили тайны собственных мелких преступлений, которые их отношения выводили на грань порочности. Два эмира — два разбойника.

— Удачи тебе, Тбиат, — Тимур сжал руку Хусейна в своей. — Скорее наведи порядок. Вытрави всех предателей.

Ульджай на прощание крепко обняла брата.

— Я не уехал, а ты уже за меня волнуешься, — усмехнулся он, целуя родное лицо, лоб и щёки. А потом бросил барласу: «Хорошо заботься о ней», — предупреждая взглядом, что вверил на попечение самое ценное.

Без Хусейна сделалось тоскливо. Словно от сердца отняли половину.

О том, какой окажется Бухара, Тимур не загадывал. Он просто двигался в её направлении, как к источнику другой действительности, отличной от жизни, которую годами выстраивал из уроков чести и наивных убеждений мечтателя. Наследник Тарагая больше не находил в себе мечтателя — то место заняла внушительная тёмная фигура. Некто, подобный дэву, способный перегрызть глотку зубами и готовый использовать любые приёмы ради достижения задуманного. Он не видел причин бороться с неизбежным, противиться хоть как-то неистовому могучему вихрю.

Прежний Тимур, освободивший мусульман, тот Тимур, который за ночь пересёк весь Хорасан, чтобы спасти Казгана, отказался бы от сделки с сербедарами и ни за что бы не встал с ними на одной дороге. Но его поглотила яма. Его убила жестокость.

***

Бухара совсем не была похожа на роскошный монументальный Самарканд. От бескрайней равнины город ограждали глубокий, наполненный водой ров и земляной вал. Камень в этой местности не добывали: за неимением оного дома, крепость и все прочие здания сооружали из глины. На многолюдных улочках бойко велась торговля. Тимур купил фрукты, разные сладости и, отодвинув шторку паланкина, где сидела Ульджай, с удовольствием предложил любимой полакомиться. С караванами в Бухару привозили мясо, хлеб, вино, ткани и украшения. Лекарь не обманул: странники прибывали в город ежедневно, в основном чтобы сменить лошадей, продать награбленное или приобрести интересные вещицы. В таком столпотворении раствориться было легко, не удивительно, что суфийские проповедники, шейхи и сербедары обосновались здесь, в благоприятной среде караван-сараев с тысячью незнакомых лиц.

Тимур не делился с женой планами, помня, по чьему приказу действовал убийца её деда. Вряд ли бы она одобрила встречу с Мавланзаде — да и не нуждался эмир в одобрении. Сербедарам успели нашептать о его прибытии в Бухару, Тимуру оставалось только получить приглашение, и он терпеливо выжидал их хода. Это была превосходная шахматная партия, победа в которой обещала открыть подпольную жизнь столицы и настоящее число бунтовщиков. Через какое-то время и от барласов пришла добрая весть: нынешний наместник Шехри-Себза Курчи-Тимургар заверил, что явится по первому требованию. В Кеш можно было отправляться в любой момент. Ульджай, услышав об этом, обрадовалась. Свои тихие деньки она целиком посвящала прогулкам, молитвам о сыне и грядущем рождении ребёнка. Её баловали подарками: каменьями, браслетами, платками с местных базаров, так что о коварной игре мужа госпожа не догадывалась.

А он между тем пристрастился к проповедям Бахауддина Мухаммада аль-Бухари, учёного человека, который, по утверждениям свидетелей, трижды совершил хадж. Накшбанд, »наносящий удар« — так его звали восторженные последователи. Тимуру и раньше было знакомо это имя со слов наставника, шейха Куляла, поэтому он не преминул возможностью повидаться со столь значимой в религиозном кругу личностью. Слухи о её достоинствах не обманули. Бахауддин Накшбанд обладал проницательным светлым взглядом и сильными, несмотря на возраст, руками, явно привыкшими к кропотливой работе. Один раз Тимур застал его с отрезом шёлка; шейх хоть и щурился от солнца, но расшивал полотно уверенно, быстро-быстро протаскивая иглу. А после пятничного намаза, когда старцы и бедняки стягивались за деньгами, эмир заметил, что он из пожертвований не взял ни монеты. Средства суфий добывал честным ремеслом — отнюдь не духовными уроками. Накшбанд был тем редким миссионером, кто сумел веру и наживу разделить.

— Вы частый гость на его проповедях.

Тимур обернулся. За спиной стоял незнакомец, по виду напоминавший араба. Площадь Намазгох была переполнена, вряд ли бы кто обратил внимание на двух шепчущихся собеседников. Даже барласы, покончившие с вечерней молитвой, пропустили момент, когда к их господину подкрались сзади.

— Я на пороге познания одиночества в окружении людей, — безбоязненно отозвался Тимур.

Другой бы посчитал, что он как вождь племени страшно рискует, оставляя собеседника вблизи. На то, чтобы вынуть кинжал, неприятелю хватило бы мгновения. Но Тимур чувствовал, сердцем понимал: игра с сербедарами началась. Несколько дней они вели наблюдение и, не найдя побудительных к отказу причин, сдались. Не только интерес к религии, но и аскетизм, который Тимур внезапно позволил себе после длительного странствия, дали повод для встречи. Барлас не развлекался в тавернах, как многие молодые мужчины, вернувшиеся с войны, не искал ссор ради хорошей драки. Что до его жены, так госпожа ездила на конном паланкине по городу, подавала калекам и нищим. Её уважали за щедрость, но кроме этого обсуждали ещё и участие Ульджай в битве. Все видели, как ценит Тимур свою женщину[11] — не только воины почтительно склоняли головы. Последнюю проверку, которую сербедар устроил на площади, эмир также прошёл с успехом: ему достаточно было назвать восьмой принцип суфийского учения.

— И люди не отвлекают вас? — полюбопытствовал собеседник. — Вокруг очень шумно.

— Я поминаю Аллаха. Стараюсь отворить двери души.

— Хилват дар-анджуман, — произнёс араб, кивая в ответ. — Приятно, что правителей интересует духовное развитие.

— Меня интересует спасение государства. Я смею молить лишь о его будущем, — Тимур словил опасный пристальный взгляд. — Моя душа связана с Мавераннахром. И эту связь прервёт только смерть.

— Разве мы боимся смерти?

— Я знаю смерть лучше любого правителя, — голос барласа прозвучал жёстко. — До сих пор она не пришла, потому что я не выполнил поручение.

И этот ответ был правильным. Вступившие в круг обрекали себя на горький удел великомучеников; сербедары верили, что их борьба священна. Как шахидов они чтили пойманных и казнённых братьев. Однако же удивительным образом служение высокой цели соединялось с потворствованием бесчестия и насилия: Тимур не любил обманываться — видел, что за человек стоял перед ним. Араб сколь угодно мог рассуждать о Боге и бесстрашии, на самом же деле это был обыкновенный изгой и неудачник. Сербедары не терпели над собой любую власть, кроме власти Аллаха — но лишь из-за её эфемерности, которая никак не влияла на их реальную деятельность. Тимур сознавал, что имел дело с преступниками. Лицемерными, изворотливыми и тем не менее уверенными в собственной исключительности.

Эту интересную партию он собирался доиграть до конца.

[11] Здесь подразумевается наставление Пророка Мухаммеда: «Лучшим из вас является тот, кто лучше всех относится к своим жёнам…».

Глава 20

Ильяс воспринимал Самарканд как золотую клетку, просторную для политического маневрирования, воздвигнутую на руинах былого города с блеском и помпезностью ордынских завоевателей, — но всё же клетку. Не о таком он мечтал, когда перенимал место отца: за стенами столицы скапливалась и смердела мгла неизведанного, обещавшая в скором времени потравить и изгнать последних чингизидов. Вот от центра отвернулся Хорезм — как будто Хорасана было мало! — вот никудерийцы, арулаты, джалаиры, арабы, кочующие наёмники и землевладельцы излагали собственные волеизъявления и претендовали на независимость. Порой Ильяс задумывался, а что бы великий Чингиз предпринял для усмирения всех этих племён, разбросанных по Мавераннахру небрежной рукой судьбы, какие бы издал указы и сколько пролил крови ради будущего Чагатайского улуса — если он, конечно, ещё существовал. Джете давно стал отдельным государством. Ильяс позабыл, как выглядела его родина: слишком много лет провёл в походах вместе с отцом, Туглук-Тимур ханом, и слишком долго прожил в Самарканде, думая, что там найдёт дом. Двадцатилетний неуравновешенный мальчишка с львиной долей амбиций и гордыней, как у самого шайтана — таким его видели визири, военачальники, казначеи; заседания Совета часто становились для них кошмаром. Многие начали припоминать убиенного Казан-хана, который за любую неудачу, а иногда без всякой причины отрубал головы. Но что избалованные и изнеженные вожди могли знать об ответственности, которая свалилась на мальчика по праву крови? Ильяс не был потомком Казан-хана, а принадлежал другой ветви, к линии Дувы-хана, которая целое столетие соперничала с правящей в Мавераннахре династией — но это ничуть не ослабляло вины за утрату власти. Ильяс понимал, что Самарканд последний рубеж, что, лишившись города, чингизиды никогда не обретут силу на этих территориях. Со страхом и мерзким привкусом позора представлял, как вернётся в Джете побеждённым — и кем? Разбойниками! Выскочками! Богатая Персия будет отрезана от Орды, пастбища, каменоломни и значительная часть Шёлкового пути отойдут эмирам. Но осевшую в столице могульскую знать либо не волновали последствия, либо же визири отказывались воспринимать их как нечто возможное. Как и прежде, Совет предпочитал вопросы решать через подкупы, интриги и запугивания. Кто-то поумнее прозревал, делая открытие, что дух свободы слаще и пленительнее денежных вознаграждений: поэтому стан противников пополнялся, поэтому кочевая жизнь двух борцов — Тимура и Хусейна — манила беков и шахов с разных областей страны. Прочие члены Совета оставались в слепом неведении.

Со временем в Самарканд стало прибывать меньше караванов. Западные пути, по сообщениям гонцов и случайных свидетелей, подверглись атакам; добыча утекала в Хорасан. Торговцы жаловались и отказывались от сделок, жители столицы негодовали. «Это первый удар», — сказал Ильяс, когда до дворца дошли вести о грабеже. Каким будет второй, он не догадывался, хорошего тоже не ждал. Хусейн укрепился на земле своего деда, эмира Казгана, уничтожив всех, кто имел связи с моголами. Бадахшан окончательно ему сдался. Себзевар заключил союз. Хорезм тоже склонялся на сторону Хорасана, впрочем, Ильяс особенно не рассчитывал, что туркмены легко поладят с соседями, и решил в будущем отправить туда тысячу бойцов — преподать дикарям урок воспитания. С чего-то нужно было начинать. Время подачек и подкупов прошло.

Но на Хорасан понадобилась бы не одна тысяча. С точки зрения географии область описывали затруднительной для захвата: война поглотит едва ли не половину армии, и это в случае успеха. Ильяса такие жертвы не останавливали. Он был готов на всё. Сербедары постепенно вытеснялись из числа проблем, ими занималась городская охрана. Наместник хана «висельниками» не интересовался, как раньше, следуя наставлениям отца. Тем более что те затихли. Ильяса прельщала мысль о войне. Об отмщении. О повторении того, что совершил полтора века назад Чингиз-хан. И, похоже, это был единственный способ вырваться из золотой клетки.

***

— Дела наши значительно продвинулись, хотя прошло три недели всего. Правду говорят про Самарканд: дивное местечко. Тут и добрым трудом заработать можно, и пристроиться к богатому дому, а если постараться — состояние сколотить, — Абу Бакр Калави разломил хлеб и щедро предложил собеседнику крупную половину. То ли задобрить хотел, зная, каким суровым тот бывал по утрам, то ли хорошее расположение духа позволяло делиться нажитым. Мужчина принял угощение, но не проронил ни слова в ответ, поскупившись даже на простую благодарность. Абу Бакр продолжал трепаться: ему не впервой было иметь дело с молчаливостью стрелка. Мирзо Хурдаки мог слушать часами, что говорили другие, сам при этом напоминать немого, хотя таковым вовсе не являлся.

— Ремесленники негодуют: с караванами не привозят ни ткани, ни металл, ни глину. Ресурсы есть, но на сколько их хватит? На год? А потом? Люди пока не прониклись ситуацией, но скоро всё поймут. А начнётся с богачей, это я тебе говорю. Гаремы содержать надо. Женщины захотят новые шёлковые халаты, а откуда им эмиры достанут одежду? Где купят? Ткачи скажут, нет у нас сырья, нет шёлка. Из хлопка сошьём, но разве жёны эмиров будут носить простой хлопок? — Абу Бакр заржал в голосину. — Вот уж скандал поднимется! Не пойдут ли госпожи к шейхам? Мужей позорить?

— Не дойдёт до такого, — буркнул Мирзо.

— Дойдёт, если ребята Хусейна и дальше будут караваны грабить. Здешние вожди к изыскам привыкли. Когда они в последний раз жили в юртах?

Вода меж тем закипела, и Абу Бакр, облизав пальцы, поспешил снять чайник с огня. Заварка пахла горячо, крепко. Он быстренько подлил в неё молоко и посыпал соли. Затем вновь пристроил сосуд поверх открытого пламени. Стрелок на столь щепетильные действия угрюмо хмыкнул, недоумевая, зачем тратить так много времени на готовку.

— А тебя, значит, в городскую стражу приняли?

Мирзо кивнул.

— Будешь на стене службу нести? Это хорошо. Нам понадобится иметь своего человека у границ города.

— Я собираюсь стать во главе стрелкового отряда, — обронил тот. — А не просто служить как все.

Абу Бакр подавился собственной слюной. Закашлял, постучал себе по груди, и, продышавшись, спросил:

— Чего это ты вдруг? Обычно в тени любишь находиться, чтобы не видел никто и не трогал. Сколько лет в Бухаре провёл, а про тебя там до сих пор не знают! Да и Учитель настаивает, что мы неприметными должны быть. А иначе дело не сладится.

— Самарканд город возможностей, сам же говорил.

Стрелка потрясённый вид приятеля позабавил.

— И время сейчас такое, когда можно славу снискать. Незачем в стороне стоять и смотреть, как сильные за добычу бьются, когда можно кусок от неё оттяпать, — Мирзо покрутил хлебом перед его носом, словно это и был упомянутый им трофей. — Того же тебе советую. Город не на одних воинах держится. На ремесленниках. У тебя хорошо получается болтать, это важное качество. Стань их голосом — а там и до восстания недалеко, поднимешь народ в нужный час.

— Аллах, Аллах, тебе бы в Совет, а не в стражу, — Абу Бакр покачал головой, поражаясь, как раньше не углядел притязательность в тихом и неброском человеке.

— Всё меняется, — произнёс он, словно по глазам прочитав, о чём чистильщик хлопка раздумывал. — Давай лучше обсудим, где наши люди встретятся в следующий раз. Я Учителю передал, что в подземелья соваться не стоит. Скоро будут новые облавы.

— Э-э-э! По подземельям больше и не придётся лазать. Эмир Тимур предложил место, да такое, куда ни крыса, ни собака не сунутся! — тот засмеялся, прикрыв рукой рот. — Ни за что не догадаешься где.

— Ну, и где? — с помрачневшим лицом поинтересовался Мирзо.

— В гареме! — Абу Бакр не выдержал и захохотал от души. — О, Аллах, пошли Тимуру ибн Тарагаю долгих лет жизни! Что за коварный ум!

— В гареме? Чьём?

— У жены одного визиря, Дауд Дуглата. Не волнуйся, это старшая сестра эмира Тимура. В её доме и будем собрания проводить.

— Вот уж правда, удивил.

— Эмира Тимура послал нам Всевышний, — чистильщик хлопка резко прервал веселье; улыбка с его уст пропала, взгляд стал жёстким, пристальным. — Я многих повидал людей. Можешь мне поверить, таких, как Тимур, не забудешь, да и не встретишь больше. От него веет силой. Сам ею насыщаешься, пока рядом стоишь… Он делает то, во что верит.

— Мы все так делаем, — ответил Мирзо.

— Нет, ты не понимаешь, — мужчина разочарованно вздохнул, жалея, что не получается донести мысль должным образом. — Представь на минуту: вот я живу, пока есть возможность, питаюсь крохами с общего стола, или как ты выразился? Отрываю кусок от добычи? Но это честно заработанный кусок, и в душе я радуюсь, как ребёнок, что добился его сам, своим трудом. А потом вижу эмира Тимура, и тут находит осознание, какой я маленький ничтожный человек, который ничего существенного в жизни и не сделал, но вполне бы мог, если бы имел желание…

— И поэтому из Бухары в Самарканд ушёл?

— Один что ли ушёл? — Абу Бакр смутился. — Другие то же самое почувствовали!

— Я больше доверяю Учителю. Похоже, только он не попал под чары вашего беглого вождя.

— А что говорит Мавланзаде?

Стрелок наградил напарника многозначительным взглядом.

— Тимура нужно использовать. Благо сам помощь предлагает. Глупо отказываться.

***

К приёму важного гостя всё было готово. Лишних свидетелей Туркан-ага отослала подальше: рабыням дала задания, чтобы в доме не околачивались, евнухам устроила развлечения, и те, обрадованные свободному вечеру, посвятили себя разного рода удовольствиям, от игр в шеш-беш до раскуривания чиллима. Ближе к полуночи Мавланзаде явился вместе с учениками, которые, как отметила женщина, больше походили на его телохранителей. Тимура не смутила многочисленная братия, он знал, что шейх соблюдал осторожность. Эмира скорее удивляло то, что глава сербедаров решил рискнуть, сняв покрова таинственности.

— Прошу, располагайтесь, — барлас пригласил вошедших за дастархан. — Я рад принимать вас в доме моей сестры.

— Вижу, вы держите слово. Мои люди никого не заметили, пока меня провожали. Но должен сказать, в первую очередь это ставит вас в уязвимое положение. Только Аллаху ведомо, какие наши настоящие намерения!

Губы Мавланзаде дёрнулись в усмешке. Тимуру выпала замечательная возможность близко его рассмотреть. Смуглый, с продолговатым лицом и крупными глазами — в нём явно была намешана кровь арабов и персов. Этот человек происходил из низшего сословия, если обучение в медресе нисколько не повлияло на воспитанность. Разве стал бы благородный бек, едва оказавшись в гостях, грозить хозяину? Тимур потакать дикости не собирался.

— Все судьбы у Аллаха, — спокойно произнёс в ответ, с любопытством наблюдая, как Мавланзаде садится за стол, уже без прежней зловредной улыбки. — И потом, не думаю, что вам захочется меня убить. Я нужен сербедарам.

— Да, — легко согласился Учитель и резким движением руки велел охране уйти. Разговор продолжился в уединении.

— Наше дело далеко не продвинется, пока мы не столкнём чингизида с настоящим врагом.

— Вы преуспеете, если Ильяс покинет Самарканд. Но он этого не сделает. Моголы будут посылать на бой лучших богадуров, но сами участвовать не станут, — Тимур отвлёкся на мгновение, чтобы разлить по пиалам ароматный отвар. — Я видел одного соратника хакана, Тугуль-богадура. Встреча с ним стоила сотни жизней. К сожалению, наших воинов недостаточно для подобных битв. А разбойничьи игры — временная затея. Ильяс скоро вернёт контроль над торговыми путями.

— Поэтому я здесь, — Мавланзаде принял предложенную эмиром пиалу. — Людям вроде нас приходится идти на разные хитрости, чтобы достичь успеха.

— Людям вроде нас?

Сербедар не снизошёл до пояснений, но они и не понадобились. Тимур вдруг понял смысл странных, оскорбительных слов.

Мавланзаде жаждал большей власти, чем могли иметь шейхи. Он, рождённый на улице от какой-нибудь торговки или, ещё хуже, продажной девки, понёсшей от пастуха или пахаря, сумел выбиться из грязи и безвестности благодаря необычайно острому уму и стечению обстоятельств. Мавланзаде не был вождём по крови — но всё же считал себя равным другим вождям, поскольку влияние, обретённое им в результате долгой борьбы, пугало визирей и хана.

— Вы не задержитесь в Самарканде. Рано или поздно вернётесь в степь. И тогда у вас будет два пути: заниматься грабежом, захватывать мелкие земли, чтобы насолить моголам, а потом их терять из-за нехватки людей, — сербедар пригубил из пиалы и облизнулся, смакуя вкус шербета. — Либо возглавить многотысячное войско. Это заставит Ильяса самому выйти на поле боя. И развяжет руки нам, конечно.

— И где же взять многотысячное войско? — поинтересовался Тимур.

— Как насчёт Кандагара?

Барлас с изумлением воззрился на шейха, словно впервые его увидел.

— Кандагар? Сеистан? Это совершенно…

— Неизведанная территория с огромным количеством прячущихся в горах вооружённых наёмников, — подсказал сербедар. — Их тысячи.

— И у них нет единого правителя, — добавил Тимур, потрясённый тем, какую грандиозную мысль подал ему этот проходимец.

Позже он решил обсудить всё с сестрой. Туркан-ага нашла затею опасной, но и доводов для отказа не привела, сама понимая, что иных способов завоевать Самарканд нет. Барласы около месяца назад вместе с прохиндеями из Бухары, разными искателями приключений проникли в столицу в облачении каляндаров. Они ежедневно бродили по караван-сараям, искали союзников среди вольных жителей. Сербедарам, чтобы поднять бунт, нужно было дождаться, когда чингизид уйдёт, в противном случае им бы не удалось надолго обеспечить себе поддержку.

— Я ещё некоторое время побуду в Самарканде, хотя, кажется, Мавланзаде прав: моголы скоро прочухают о моём присутствии, — Тимур прилёг на топчан, поглядывая из-под полуоткрытых век, как женщина аккуратно латает ему одежду. Туркан-ага не могла доверить эту работу рабыням: о том, что эмир проживал в её доме, не знал никто.

— Разве ты не достиг главного? Теперь нам известно, кто направляет «висельников», да к тому же они посчитали тебя за своего и доверились, — она ободряюще улыбнулась брату. — Сербедары сочли, что для собраний это самое безопасное место, тогда как я буду запоминать лица и имена их сторонников. Мне даже не придётся ничего особенного делать.

— Однажды я избавлюсь от них, когда придёт время. Прежде я думал, что они примут нового правителя Турана, только если тот не наследник хана Чингиза, но нет, это не так. Сербедары сами хотят стать правителями. Мавланзаде служит не государству, а своему шайтану.

— Пусть, — ответила Туркан пренебрежительно. — Это всё не важно. Когда вернёшься сюда с войском, тебе не нужно будет их искать. Сможешь сделать то, что не удалось моголам: вычистишь Самарканд, при этом не тронув невиновных.

Барлас разделял её мнение, равно как и беспокойство из-за похода на Кандагар. Единственным, кто за несколько сотен лет завоевал горные крепости Сеистана, был Чингиз-хан. Никто, включая могучего эмира Казгана, не пытался даже подступиться к ним, разве что иногда войска осаждали Герат — богатейший город той области. Остальная её часть обеднела, одичала после нашествия Великого хана и закрылась от внешнего мира. Шахи Сеистана не водили дружбу ни с хорасанскими эмирами, ни с туркменами Хорезма. От нападений территорию ограждали утёсы и горный хребет, вдобавок, если верить слухам, вражеский отряд местные защитники легко заманивали в пещеры и там внутри уничтожали без всякой жалости.

— Это полное безумие, — сказала Ульджай, когда следующим днём Тимур сообщил ей о планах.

— Безумием было начинать войну с чингизидами. Кандагар её закономерный итог.

Женщина поджала губы и отвернулась, облокотившись о выступ на вершине башни. Из-за горизонта, куда они обращали взгляды, пробивалось огромное солнце. Тьма медленно сползала с крыш, и очертания глинобитных сооружений становились всё более отчётливыми.

— Ты знаешь, как Сеистан был покорён? Хан Чингиз полностью его разрушил. Спалил в огне.

Голос Ульджай сочился грустью и обречённостью.

— И тем не менее Сеистан часть улуса. Мы должны им воспользоваться. Или же навсегда упустим, — Тимур обнял жену за плечи. — Я не пойду на Кандагар один, не переживай. Для начала созову курултай, узнаю, что на уме у барласов, да и неплохо бы с Хусейном связаться. Довольно ему на дорогах безобразничать. И потом, нужно ведь дождаться нашего ребёнка. Кто ему молитвы на ушко зачитает?

— Ты умеешь находить слова.

— Как думаешь, кто родится? Мальчик?

— Девочка, — Ульджай погладила живот. — По крайней мере, на это указывают признаки. А там как Всевышний решит.

— Я рад, — ответил Тимур с улыбкой.

— Правда? Рад, что не мальчик?

— У меня есть наследник. А теперь родится султанша, — ладонью он описал в воздухе круг над распростёртым внизу городом. — Владычица Самарканда, величайшая в мире госпожа. Все склонят перед ней головы. А кто глаза поднимет — ослепнет от красоты.

— Ты несерьёзно сейчас говоришь.

— Я совершенно честен. Я люблю детей, Ульджай. Моя дочь — это моя драгоценность.

Едва не плача от счастья, она подалась навстречу объятиям, позволяя сомкнуться на талии крепким мужским рукам. Стоя в потоке тёплого ветра, кожей и губами ловя терпкое дыхание возлюбленного, женщина могла лишь умолять, чтобы миг их единения никогда не кончился. Горе, питаемое пережитыми потерями, угнетённость из-за постоянных скитаний и боль от разлуки внезапно растворились во всеохватывающем чувстве удовлетворения. Ульджай расцвела от нежных искренних слов, сумрак сошёл с лица, смягчив его, сделав привлекательнее. Она вспомнила клятву, которую дала во время никяха: враги Тимура — и её враги тоже, а дорога, избранная им, всегда будет под её ногами. Не имели значения ни Кандагар, ни война, ни что иное, кроме преданности и любви.

Спустя несколько месяцев после этого разговора родилась Султан Бахт.

Глава 21

Курчи-Тимургар, сместивший главу города Кеш Чагуй Барласа, сдержал слово. Он дружески принял Тимура и его людей у границ города, позволив расположиться на летнем пастбище, но предупредил: надолго задерживаться нельзя. Ильяс-Ходжа уже был осведомлён о том, что барласы какое-то время скрывались в столице, а потом беспрепятственно покинули её, — разумеется, подобную наглость спустить он не мог, да и не понятно моголам было, чем именно занимался враг. Всё чаще войска хакана возникали у Шехри-Себза: искали Тимура, который, судя по положению дел, должен был на родину вернуться. Курчи-Тимургар не собирался его выдавать — он бы бился за каждого барласа. Беглецам приходилось лишь рассчитывать на смелость и честность новоизбранного вождя, и он, к счастью, надежды не обманул.

Однако и всесильным богадур не был.

— Ваше присутствие угрожает племени. Я обязан защищать жителей Зелёного города, но у меня ничего не выйдет, если вы останетесь и будете привлекать внимание джете, — сообщая о своих интересах, Курчи-Тимургар смотрел на эмира с отчаянной решимостью. — Я договорюсь с табунщиками, они уступят коней вашим людям.

Тимуру и самому не хотелось подвергать барласов опасности. Прячась на вершине утёса, мужчина порой наблюдал, как долину пересекали целые отряды; словно голодные волки, неприятели рыскали среди мелких селений, стараясь найти следы его пребывания.

Собственно, главное Тимур уже сделал — повидался с Джехангиром, который к этому времени подрос, стал крупным ребёнком, крепким. Атабеки привезли его показать. Черноволосый, черноглазый, обликом Мехмед Джехангир напоминал мать. Позже, играя с наследником, Тимур отметил серьёзный не по годам, изучающий орлиный взгляд, какой у детей редко встречался. Кто-то из наставников обмолвился ненароком, что характером Джехангир напоминал отца — сдержанный и спокойный. Ульджай плакала, когда сына увозили обратно. Её только обещанием удалось утешить, что вскоре после родов она сама в Кеш поедет, так что разлука эта недолгая.

Обустроились они в Ачиги, рассчитав, что от могульских наёмников лучше укрываться за Джайхуном. Лёгкой переправа не была, но воины справились. Тимур отправил в Хорасан весточку, доложить, что ждёт Хусейна и его союзников у реки, другого гонца снарядил в Кандагар — выяснить, какая там обстановка. Если бы эмира спросили, что в этой жизни ему более ненавистно, ответил бы про затишье, про дни, когда представить собственное будущее не было никакой возможности. Тимур с утра до ночи охотился на разное зверьё, пытаясь хоть как-то себя отвлечь. Разум жгло от зловещего чувства, которое плодило одну и ту же мысль — что для своего же племени стал отщепенцем, что нет ему хода на родные земли. Эмир часто сидел на берегу и, вглядываясь в синее полотно Джайхуна, думал, какую жертву принёс в угоду войне: получалось, он сам послужил бараном жертвенным, но не понимал несчастья, пока не оказался у дома.

В течение месяца к отряду присоединились несколько сотен человек — из Кеша, из соседних областей. Откликались на призыв старые вожди, знавшие Тимура с поры, когда хакан ещё не явился в столицу. Съезжались молодые за славой. Лагерь пополнялся, постепенно образовывалось войско, небольшое, но хорошо подготовленное. Возле реки бурлила жизнь: костры то и дело трещали, звонко бились клинки, голоса смеялись. Рыжеволосый барлас скользил между юрт, как тень. Всем вокруг поход на Кандагар виделся увлекательным событием, очередным рискованным приключением. «Хан Чингиз полностью разрушил Сеистан. Спалил в огне», — вспоминая, что говорила жена, Тимур никак не мог отринуть ощущение, будто огонь вот-вот разгорится и что в нём погибнут не тела — души.

Хусейн явился не один. Мубарак-шах стянул туркменские силы — из Санджара, Бухары, необъятных просторов Хорезма. Заин-эд-Дин привёл своих воинов, доказав, что держит слово и готов сражаться, а не только плести интриги. Жена разродилась к сроку, как раз после курултая, на котором приняли решение выдвинуться для начала в Карибыз, маленький город близ Кандагара. Ульджай подарила девочку и вскоре после этого уехала под сопровождением охраны в Кеш, к старшему ребёнку. Ни Тимур, ни Хусейн на этот раз не собирались брать в военный поход гарем. Тогда они полагали, что без труда возьмут территорию, — больше таких необдуманных шагов не делали. Да и сама Ульджай за их отношения не беспокоилась, зная, какие испытания её муж и брат вместе вынесли.

Тысяча вооружённых всадников последовали из Ачиги в Кандагарскую область за своими вождями. Многие увидели эти земли впервые.

С четырёх сторон света страну защищали горы. Подобно деве, она пряталась за многочисленными гигантами-богадурами; путникам оставалось лишь догадываться о богатствах и красоте равнины, где был расположен сам город. По утрам небеса превращались в чистое золото, в то время как хребты покрывала тень. Глядя на них, эмиры, словно прирождённые хищники, чувствовали, что оттуда тоже наблюдали, хотя горы казались необитаемыми. Разведчики не замечали на изломах возвышенностей движения или даже намёка на чужое присутствие.

Тимур выслал в Карибыз гонца с прошением о переговорах и заверением, что не намерен лить кровь мусульман — только искать союзников. Прискакавший обратно паренёк в подробностях рассказал не только о правителе Карибыза и его окружении, которых сумел застать, но и о лазах и пещерах, образующих удивительную подземную сеть — ловушку для вторженцев.

— Если войдём туда как враги, то и умрём как враги, — заключил Тимур, выслушав донесение.

— Но у Чингиз-хана получилось, — произнёс Хусейн.

— У Чингиз-хана была не тысяча, а тьма воинов. Жители Кандагара уничтожили его тьму, но уцелевшие её остатки уничтожили Кандагар, — барлас медленно передвигался по юрте. — Мы войдём туда как союзники, и они примут нас как союзников. Пропустят через эти горы.

— Что может заставить их нам поверить?

— Кто знает. Помни, они разделены между собой. Племена воюют. Может, мы посодействуем одному правителю и овладеем всеми остальными?

— Вот почему я люблю ходить с тобой в походы, — Хусейн улыбнулся. — Каждый раз выдумываешь что-нибудь эдакое.

Мир-Магды, глава Карибыза, через какое-то время выехал навстречу эмирам с отрядом, состоявшим из нескольких человек, дав понять, что готов к установлению дружеских связей. Тимур отметил у него во взгляде некоторую наивность, хотя, как выяснилось позже, это не было признаком излишней доверчивости или глупости. По случаю намечавшихся добрых отношений устроили пир; гостя угощали нежной бараниной и сладостями. Тимур подарил Мир-Магды лошадей, проявляя не столько щедрость, сколько готовность к миру и взаимовыручке.

Жители Кандагара, равно как и других крепостей близ города, уже не один год голодали — с тех пор как местность заняли гурийцы. Поначалу, объяснил Мир-Магды, их было мало и неверных не трогали — не видели за ними опасности. Но гурийцы оказались хитры, сумели разжиться, взяв под контроль торговлю, и в итоге жёстко притеснили мусульман. Сам правитель Кандагара, Малик-Махмуд, прятался от гурийских наёмников в горах Сеистана, собирал силы и пока давать бой не спешил. В прошлый раз он уже потерпел от них поражение.

Эмиры тихонько переглядывались друг с другом, предвкушая выгоду. Ситуация сама по себе требовала стороннего вмешательства, так что никого бы из местных присутствие чужого войска не озадачило. Тимур пришёл как мусульманин, на помощь нуждающимся братьям, — лучшего повода проникнуть в запретные земли было не найти.

— Нам тоже есть что предложить, — Мир-Магды, разлёгшись на шкурах после отменного ужина, перевёл разговор на более важную тему, чем проблемы с гурийцами. — Малик-Махмуд присоединится к вашей борьбе против Джете. Конечно, после того как отвоюет Кандагар и вернёт всё, что у него отняли. Но на своих условиях.

— И что же это за условия? — спросил барлас.

— Самарканд далеко. Вы должны понимать, наш народ не пересечёт границы Сеистана из одной только благодарности. По-хорошему, нам нет дела до Ильяса-Ходжи. И до Джете в целом. Чтобы ввязаться в кровавую войну, требуется веская причина.

— И ради чего же Малик-Махмуд будет сражаться с Ильясом?

— Чтобы посадить на трон своего хана, конечно!

Мир-Магды рассмеялся, увидев, как изменились в недоумении лица собеседников.

— Кто помнит, сколько детей было у хана Чагатая? — продолжил с кривой ухмылкой. — Огланы, не получившие власть в Туране, осели здесь, за стенами этих гор. Остался один потомок Великого хана, последыш младших сынов, огланов. Его зовут Кабул-шах.

— Но мы делали ставку на Суюргатмыша, — ответил Тимур. — Мальчик не опасен по причине здоровья, им легко управлять. К тому же он сын Казан-хана, а не какой-то последыш.

— А кто сказал, что мы хотим подчиняться Кабул-шаху? — возразил Мир-Магды. — Замените своего Суюргатмыша на нашего, ничего не изменится.

— Мы согласны, — тут же выдал Хусейн. — Если Кабул-шах не стремится к власти, если готов жить богато, но без полномочий настоящего правителя…

— Так оно и есть, поверьте. Лично я слышал, что этот человек в крайне затруднительном положении. У него нет ни войска, ни даже гарема. Почти как хлебороб — настолько он беден. И бесконечно предан нашему властителю — за милостыню.

Тимур отвернулся, чтобы гость не заприметил, как отвратительно было слышать о подобных вещах. Мир-Магды изрядно повеселило сказанное. Впрочем, он не питал к ханскому роду уважения, учитывая, кто разрушил его страну, вдобавок полагал, что Кабул-шах расплачивается за страшные деяния прадеда, поэтому так несчастен.

— Этот вопрос мы обсудим с вашим эмиром, — рассудил барлас. — А пока просим принять нас и поспособствовать встречи с достопочтенным Малик-Махмудом. Свидетельствую перед Аллахом и всеми пророками, что ни я, ни мои люди не причиним вреда жителям вашего города, равно как и вашему имуществу. Мы ищем союзников, не врагов.

С наступлением ночи вооружённые отряды Тимура беспрепятственно вошли в Карибыз.

***

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил рыжеволосый вождь у Хусейна, когда оба они, закончив утреннюю молитву, с крепостной стены наблюдали восход солнца.

— Откуда же мне знать?

— Надо заманить сюда Ильяса. Взгляни на эти горы! Они обещают смерть.

— У моголов нет опыта войны на такой территории, — Хусейн развил мысль. — Да и у нас тоже. Мы здесь, потому что воспользовались случаем, а не благодаря храбрости и силе.

— Это называется стратегия, — Тимур тонко улыбнулся, глядя на тихое негодование друга. — Не переживай, у тебя будет возможность покромсать противников.

Тбиат что-то пробормотал в ответ и вновь уставился на жёлтое небо. Солнце поднялось над острыми верхушками, однако тьма не отпускала землю — та всё ещё чернела, ожидая своё время.

— Ты быстро согласился на Кабул-шаха, — барлас опять нарушил тишину. — Это может стать проблемой.

— Почему? Какая разница, какую куклу привозить в Самарканд?

— Орда, — ответил Тимур. — Мы часто забываем, что есть ещё ильхан. Нельзя отдавать власть, пусть даже призрачную, какому-то неизвестному потомку огланов, тогда как жив сын Казан-хана. Урус-хан не согласится с этим. Не Джете, так сарайские владыки объявят войну.

— Будто им есть дело…

— Сейчас нет. Но Урус-хан не бессмертен, и смута в Орде тоже не вечна. Кто-нибудь однажды заметит, что целым улусом заправляет вовсе не хан, а… Кто он, кстати? Всего лишь шах? Непризнанный потомок младших сынов Чагатая?

— Ты заглядываешь слишком далеко, — проворчал Хусейн. — Здесь и сейчас нам нужно заполучить верность Малик-Махмуда. Я готов согласиться с чем угодно, даже посадить на трон пастуха, лишь бы встал под наши знамёна!

— Не говори так. Ты не клятвопреступник.

— Я нечто большее, друг мой. Я будущий правитель Самарканда. Великий эмир Мавераннахра, Хорасана и Хорезма. Не забывай, кто завоевал столицу, кто убил Казан-хана. Я забираю то, что моголы отняли у моего деда, отца и дяди.

В глазах Хусейна сверкала жестокость.

— Мне всё равно, чего хочет Малик-Махмуд. Пусть до конца жизни будет благодарен, что я уничтожил его врагов, этих гурийцев… Если придётся, я убью и его. Выпотрошу Сеистан, разрушу до основания все крепости! Такова природа власти.

Оттолкнув Тимура плечом, он удалился прочь. Барлас замер, потрясённый услышанным: дерзкие речи словно выбили из седла. Тревожное чувство проткнуло сердце острыми коготками. Почему столь очевидная вещь прежде ускользала от него? Тимур рассматривал Хусейна как союзника, брата — но не властителя. И он никогда не спрашивал, чего хотел сам Хусейн, помимо, конечно же, отмщения.

Судьба смеялась над человеком, когда грозила пустить события по кругу.

Тимур облокотился о край стены. Вместе с душой неподъёмным стало и тело. Нечто грузное, горькое и ужасное придавливало мужчину, заставляя опустить взор. Он глядел вниз, на основание крепости, несколько минут, пока выражение лица не обрело осмысленности. Провёл ладонью по шероховатой поверхности, различая мелкие, почти незаметные углубления и выступы. Тут же возникла мысль, что сооружения в целях обороны строили в одно время, значит, у крепостей, которых заняли гурийцы, стены такие же неровные. Тимуру потребовалось ещё мгновение, чтобы проникнуться ею, до конца выработать в уме, — разговор с Хусейном больше не казался важным, как и всё остальное, с ним связанное. Эмир ринулся к соратникам и отдал чёткий приказ — каждому сплести каманды[12].

Малик-Махмуд, с которым он позже встретился, одобрил план. Для начала, объяснил Тимур, нужно перекрыть дороги, чтобы жители завоёванной крепости не сумели предупредить соседей о манёвре с камандами. Отстреливать вылетающих птиц. Далее — проводить ночные атаки без участия лошадей. «Земля у вас долго держится в тени, — вдохновлённо вещал барлас. — Лучше использовать простые методы. У меня нет цели разрушать ваши жилища; я воюю с неверными, а не с башнями. Крепости ваши не должны пострадать, по крайней мере, мои люди ничего уничтожать не будут». Малик-Махмуд со всем соглашался: в его положении только и оставалось что радоваться, ведь иначе бродил бы невесть сколько по просторам Сеистана, оплакивая потерянную страну. Гурийцы щедро платили за его смерть. «Всё, что захватите — ваше, — с признательностью отвечал довольным эмирам. — И с неверными делайте что пожелаете. Убейте или изгоните, но, Аллахом заклинаю, верните мне область. Спасите Кандагар!»

К первой крепости подбирались после захода солнца. Без коней и обозов, налегке — только с мечами да луками. Передвигались осторожно, стараясь попадать в ритм поющего ветра: потоки воздуха скрывали шаги юных и юрких захватчиков. Молодчики взобрались по стенам на камандах, а потом, оказавшись наверху, бесшумно покончили со стражей: в кого выстрелив, а кому перерезав глотку. Гурийцы поняли, что идёт сражение, когда ворота уже были открыты и отряды беспрепятственно проникли внутрь. Они не успели подготовиться, многие встретили неприятеля без оружия, и хотя бились изо всех сил, свирепо, как волки — к утру войска объявили о победе. Следующую крепость осаждала другая сотня, через две-три ночи после известия об успехе. Гурийцы не успевали предупредить своих о готовящихся нападениях: лучники Малик-Махмуда наблюдали за небом и дорогами.

Тимур занял две стратегические точки. Всё шло хорошо, пока не стали судачить о жадности верных Хусейну людей, о том, как они якобы забирают большую часть добычи и не делят зерновой хлеб поровну с остальными воинами. Барласам было обидно, ведь они также участвовали во всех сражениях. Тимур понимал, что должен вмешаться, хотя преждевременно упрекать Хусейна не хотел.

Одна твердыня осталась только — прочие удалось занять меньше чем за месяц. До последней же крепости добираться было нелегко, манёвр с камандами не работал, но и отдавать этот крохотный уголок земли гурийцам эмиры не собирались. Тимур лично возглавил отряды. Хусейн, который до этого страстно распределял награбленное добро —словно враги пали из-за его политики! — уже не проявлял характер, убравшись в тень друга. Он не мог придумать никакого плана, чтобы взять крепость, хотя после ссоры от него ждали именно этого.

Прежде чем присоединиться к войскам, застрявшим среди гор, Тимур с барласами объездил все захваченные ранее укрепления с приказом отрубать трупам головы и складывать их в мешки. «Если у тебя нет иных мыслей, я рискну сделать то, что, мне кажется, обеспечит нам выигрыш», — сообщил Хусейну, пока тот с интересом поглядывал на крупную поклажу. Мужчина коротко кивнул хитро улыбающемуся соратнику, потому как был согласен с любым планом, даже если не знал его тонкостей, и велел хорасанским богадурам следовать за барласами. Те извлекали из обозов гниющие головы гурийцев, вплетали одну за другой в сети, а затем с боевым кличем бросали вдаль, — человеческие останки стремительно перелетали через стены и падали к ногам ошарашенных противников. Сотни, сотни изуродованных лиц с червивыми глазницами и разверзнутыми ртами сыпались прямо с неба, издавая страшные стуки, когда врезались в ограды. Черепа при ударе раскалывались. В воздухе повис смрад. Тухлый прокисший запах быстро заполонил крепость. А вскоре гурийцы опознали среди голов своих знакомых и родных. Раздались крики.

— Пошли вестника, — приказал Тимур. — Пусть сдаются. Или предпочтут сдохнуть рядом с мертвецами?

Долго ждать ответа не пришлось. Врата распахнулись сами, и навстречу захватчикам выбежала толпа с мольбами о пощаде.

***

— Что за ситуация с зерном? Верно ли говорят, что ты несправедливо разделил добычу? — с наступлением сумерек барлас наконец-то задал интересующий его вопрос. Они с Хусейном уединились в тёплом шатре и, глядя, как весело играет пламя, грели желудки сладким травяным отваром.

— Ты обвиняешь меня? — Тбиат бросил недовольный взгляд.

— Я всего лишь хочу знать, что происходит. И лучше получу правду от тебя, чем услышу тысячу лживых слов от посторонних.

— Правда в том, что у меня нет средств содержать огромное войско!

Хусейн отвернулся к очагу, резко схватил пиалу и смочил горло.

— Дела идут плохо. У могульцев любимая забава — сжигать поля. Урожая мало в этом году. Я жил на одном грабеже. Понимаю, нужно поднимать Хорасан, но у меня нет на это времени, — мужчина прислонил пальцы к губам. — Ни на что нет времени. Вот цена, которую я плачу. Иногда спрашиваю себя, что останется, когда война всё-таки закончится и я одержу победу? Что будет с Хорасаном? Во что превратится моя земля?

— Твоими поступками руководит страх, — произнёс Тимур. — Ты совершаешь ошибки, потому что слишком сильно беспокоишься о том, на что не можешь повлиять. Думай о своей чести. Честь — это самое важное.

— Мой дед не всегда ей следовал, но тем не менее был самым могущественным в Туране человеком. Что бы он предпринял, окажись на моём месте, как думаешь?

— Казган делал бы то, что у него лучше всего получалось — захватывал города.

— Да, — Хусейн с облегчением рассмеялся. — Точно.

Уютную тишину внезапно разрушил долгий протяжный гул. Это затрубил разведчик. Эмиры вскинули удивлённые взгляды на прикрытый войлочной тканью выход, и через мгновение вместе с ледяным ветром в юрту забежал Тунг-богадур.

— Что стряслось? — воскликнул Тимур.

— На нас надвигается армия!

Хусейн подскочил с места.

— Гурийцы? Мы же разбили их!

— Нет, господин. Не гурийцы. Боюсь, это люди Малик-Махмуда.

Снаружи их встречало ненастье. Приближалась зима, воздух остывал ещё до заката. Мужчины застегнули на себе мех и переглянулись, молчаливо делясь эмоциями.

— Не ты ли хотел выпотрошить Сеистан?

Игривый тон рыжего барласа возродил в измученной душе уверенность: Тбиат быстро выбросил из головы всё лишнее и раздал первые приказания.

— Позовите ко мне Мир-Магды! — громкий голос Тимура пересилил вой горного ветра.

— Зачем он тебе нужен? — спросил Хусейн. — Эти жадные твари теперь попытаются от нас избавиться! И это вместо благодарности за спасение!

— Именно, они жадные. Кто откажется от того, чтобы стать новым правителем Сеистана?

[12] Верёвочные сети, цепочки, используемые для захвата противника или штурма крепости.

Глава 22

Эмиры всматривались в грань горизонта глазами, полными холодного расчёта. Не впервой им предстояло биться под чёрным покровом неба. Искривлённая сухая земля сияла багровым полусветом. Темень разгоняли факелы, которые издалека выглядели, как тысячи ярких точек. Тимур распорядился три отряда лучников поставить спереди: противник не отыскал бы взором парящие в ночи стрелы. Конники Малик-Махмуда должны были нарваться на копейщиков — те ожидали своего часа следующими. Хусейн с богадурами возглавлял правое крыло, Тимур с барласами занял центр. Лошади переступали с ноги на ногу и в нетерпении побивали копытами каменную крошку. Все были готовы к битве. Если правитель Сеистана надеялся на внезапный приступ, то упустил такую возможность.

«Он тоже сделал ошибку, когда позволил страху взять верх, — мысленно рассуждал Тимур. — Побоялся, что я отниму у него Кандагар. Но теперь это точно случится. Он сам виноват».

Вражеские всадники неслись нестройными рядами, врассыпную. Людей Малик-Махмуд собрал достаточно, что означало — он и прежде не желал делиться с чужаками, намеревался изничтожить их, как только гурийцы потеряют власть. Взметнулись в небо, засвистели сотни убийственных стрел, и следом от боли заржали животные. Они падали вместе с седоками, ломались, но не задавливали друг друга, поскольку держали расстояние. По команде лучники повторили, и снова стрелы, утонув во мраке, сразили неприятелей. Когда скачущие напропалую, словно в огне безумия, враги достигли предела, наперёд вышли воины с копьями. Остановить бег никто не успел — конников насадили на поднятые орудия. Доспехи, одежда, лица — всё вымаралось в крови. Настал черёд богадуров: храбрецы вырвались навстречу, и загремел металл. Мечи то удачно рассекали кости, то бились о броню. Вокруг пахло гарью и испражнениями умерших. Вдруг из темноты вынырнул ещё отряд, которому назначалось одержать победу после того, как смертники принесут себя в жертву. Тимур вместе с двенадцатью преданными ему богадурами ринулся в самую гущу, не соображая, насколько там опасно, — нужно было сдержать натиск, разрезать этот новый отряд на части, чтобы дать левому и правому крылу завершить дело.

В какой-то момент ногу обожгла боль, и мужчина припал к гриве своего коня, уткнулся лицом в мощную горячую шею. Он не слышал, что там кричали друзья, хотя Тунг и Хасан находились совсем рядом, бились плечом к плечу. Не слышал, как трещала броня и орали выдернутые из сёдел люди — их сразу же кромсали налету, без разбору. Тимур выпрямился и заставил коня двигаться дальше. Лезвие пронзало чужую плоть, опережало удары: второй, десятый, двадцатый. Воины неуклюже валились набок. Руку задели по касательной, но это было не важно. Барлас ехал в глубь копошащейся, гудящей, словно рой насекомых, тучи, разделяя её. Всадники Малик-Махмуда поворачивали в стороны, чтобы уберечься от меча рыжеволосого эмира, но там уже, за валунами, для них приготовили копья.

Утро увязло во мгле. Дымка мягко окутывала растерзанных покойников. Под факелами, беспорядочно лежавшими тут и там, тихонько шелестели угли. Хусейн насилу отыскал среди обезображенных тел и лошадиных крупов Тимура. Тот сидел, облокотившись спиной о высокий камень, и глазел на торчащую из ноги стрелу, как на страшного предателя.

— О, ты живой! — вымолвил Хусейн и свистнул нукерам. Те бросились сквозь серую завесу на голос.

— Да, живой, — Тимур поднял глаза, мутные от усталости и нараставшей боли. — У нас получилось.

— Конечно, получилось. Правда, подлец по имени Малик-Махмуд убрался восвояси. Мир-Магды считает, что он может спрятаться от нас либо в Бакланате, либо в Гармузе. Но это не имеет значения, не так ли? Мы отбили Кандагар!

Он наклонился над барласом, оперевшись рукой о камень.

— Мы. Завоевали. Кандагар, — с восторгом повторил Хусейн. — Аллах, как мне благодарить Тебя?

— Молитвой, — выдавил тот сквозь зубы. Ранение растревожило колено, напомнив о старых повреждениях. От напряжённых суставов волнами распространялась боль, начиная от пяток и доходя до спины и шеи. Тимур сломал древко. Оставшийся внутри наконечник хотя и не пускал кровь наружу, продолжал надрывать мышцы.

— Могло быть и хуже.

— Да. Кажется, Казган потерял глаз в сражении?

— Он стал на редкость уродлив, — Хусейн многозначительно кивнул. — Тебе эта участь не грозит. Ульджай повезло с мужем. Не переживай, такие раны лечатся. Ты же справился с бедром?

— Я встану, не сомневайся. Да хотя бы назло этим предателям. Малик-Махмуд должен заплатить головой, иного исхода не приму. Сеистан будет нам принадлежать. Кандагар лишь первая ступень, — прокряхтел Тимур с расползающейся на губах усмешкой. — Всё не зря!

И повторил, смакуя слова со сладостным жгучим торжеством: «Всё… не зря!» Нукеры подоспели на выручку, помогли подняться и под возгласы о чрезвычайной смелости их вождя занесли в наскоро собранную юрту: под крышей пока чувствовалась промозглость, пламя очага воздух едва прогревало. Тимур отослал доверенного человека разыскать Ахмада: тот должен был приехать следом за Мубарак-шахом. Снаружи, пока сидел на камнях, слышал, как туркмены воодушевлённо обсуждали битву, но он не мог представить, насколько эти люди на самом деле счастливы. Кочевники из далёких степей Хорезма привыкли к грабежу, мелким потасовкам, — завоевание Кандагара для них было невиданным достижением. Мубарак-шаху только и оставалось что радоваться. Он не прогадал, когда доверился беглому барласу, и после стольких потрясений пожинал яркие плоды успеха. Мысли туркменского военачальника бежали вперёд, в будущее — к бескрайним просторам родины, которых он вырвет из лап соперников на правах победителя. На правах того, кто повторил великое свершение Чингиз-хана. Когда один из нукеров Тимура прибежал с просьбой забрать на время любимого лекаря, Мубарак-шах сразу же дал согласие, вдобавок отправил вместе с Ахмадом помощника, сообщив, что готов послужить эмиру и впредь, если на то будет его воля.

— О, Аллах, ну почему опять эта нога? — запричитал юноша, когда увидел, что прямо под коленом торчит часть стрелы.

— Так лучше хромать на одну ногу, чем на обе, — ответил Тимур, свёртывая кусок материи, чтобы взять в зубы.

— Шутите, господин, значит, всё хорошо будет, — Ахмад смочил руки в воде, тщательно натёр ладони и склонился над кровоточащей раной. — Что же, потихоньку-полегоньку, с милостью Всевышнего… Приступим.

Осложнения появились к вечеру. Мужчина мучился от жара, вертелся на овечьей шкуре и стонал. Лекарь давно закончил с ногой и вроде бы сделал всё правильно, — по крайней мере, плоть не гноилась, значит, заражения избежать удалось. Однако эмира некстати сразила лихорадка. Ахмад думал, что это обычная простуда, но всё равно тревожился. По его опыту, незамысловатые вещи становились причиной больших неприятностей. О Тимуре постоянно спрашивали. Эмир Хусейн заглядывал в юрту с таким лицом, словно хотел сообщить нечто важное, но когда находил взглядом друга, который был не в состоянии не то что говорить — даже воспринимать на слух фразы, мрачно удалялся в неизвестном направлении. Барласы прекратили празднества, хотя воины других племён часто звали их разделить трапезу.

Как-то после отлучки Ахмад возвратился на пост и застал в юрте одного из богадуров Тимура. Тот устроился подле господина, завороженно следил за неровным дыханием, капельками пота, движениями сухих обкусанных губ и нашёптывал вперемешку с аятами мольбу о выздоровлении.

«Это вы покорили Кандагар, вы! — Тунг-богадур склонил в почтении голову. — Не уходите от нас, не бросайте! Аллах, что нам сделать, чтобы Ты оставил нашего вождя? Не забирай его, о, Всевышний! Эмир Хусейн недостоин вести нас. Мы умрём за Тимура! Мы пойдём за Тимуром и в бездну, и на войну, и в преисподнюю, если придётся! Аллах, если Ты отнимешь его у нас, мы разбредёмся по всей земле, разлетимся в разные стороны, и никто больше не соберёт нас вместе! Неужели Ты этого хочешь?»

— Как вы можете! — вскричал Ахмад. — Думаете, господину отрадно слушать ваши причитания? Меньше всего он желает, чтобы его люди отчаивались!

— Это не твоего ума дело, — огрызнулся богадур.

— Я уже третий раз занимаюсь его лечением. Уж поверьте, с господином случались вещи и похуже. Но он не впадал в уныние. Он выгрызал путь к спасению, боролся изо всех сил! — юноша сел на колени перед разгорячённым, взмокшим правителем. — Никогда не показывал слабости перед другими. Не опускался до роптаний на Всевышнего, стойко сносил трудности. И эту болезнь он тоже переживёт.

Похоже, пылкая речь впечатлила воина, потому как он окинул Ахмада странным взглядом, будто открыл некую тайну, меняющую всё на свете.

— Чем ему помочь? — сиплым голосом спросил Тунг. — Какое достать лекарство?

— Все необходимые лекарства господин уже принял. Ночь будет тяжёлой, дай Аллах, справится. Хотя…

— Что?

— Вы можете найти муллу? Пусть прочтёт сто один раз Аль-Курси. Это сильная молитва, она защитит нас от шайтанов, — глядя, как богадур без лишних слов ринулся исполнять поручение, Ахмад колко добавил. — Лучше уж послушать молитву, чем нытьё.

В глубине души он не был ни в чём уверен: всегда существовала какая-нибудь мелочь, способная всё испортить.

Тимуру сделалось дурно после перевязки. Мир утратил цвета, замедлился, тёмное облако скрыло своды шатра. Пальцы судорожно сжимали шерстяной ворс. Овчина слиплась и разила тяжёлым запахом скотины вперемешку с человеческой испариной. Мужчина чувствовал, как чужие руки кладут на лоб мокрую ткань, вытирают щёки и убирают пряди волос — и делают всё так аккуратно, словно он беспомощный ребёнок, угодивший в неприятности. Лихорадка распирала рёбра, мешала дышать; казалось, грудь вот-вот разорвёт на части. Рядом кто-то скулил, жалобно и надрывно. Пытались привлечь внимание? У Тимура не было сил разрешать ещё и эту проблему — со своей бы справиться болью. Наверху танцевали чёрные силуэты. Он не знал, что смотрел тогда на обычные тени, которых создал домашний огонь. Тени напоминали чудовищ.

А потом зазвенел голос, и чистота звучания вытянула намотанные в клубок злые эмоции. Эмир задёргался, захрипел, будто сопротивляясь неведомому проникновению. Вены вздулись: синие, выпуклые, они кое-как удерживали потоки кипящей крови.

«Аллах — нет божества, кроме Него, Живого, Вседержителя. Им не овладевают ни дремота, ни сон. Ему принадлежит то, что на небесах, и то, что на земле, — читал на арабском мулла. — Кто заступится перед Ним без Его дозволения? Он знает их будущее и прошлое, а они постигают из Его знания только то, что Он пожелает. Его Престол объемлет небеса и землю, и не тяготит Его оберегание их. Он — Возвышенный, Великий». Пение заглушало вой ветра и ночные шорохи, убаюкивало воспалённый, уставший от болезни разум. Кошмары теряли свою власть, отступали перед пробудившейся надеждой, жаждой жить, чувствовать, бороться. Тимур нащупал плотную повязку на ноге, нажал на веки, смаргивая влагу, а когда снова глянул наверх, ни шайтанов, ни каких других чудовищ не нашёл: солнечные лучи быстро разогнали всю черноту. С облегчением он откинулся на подушку и погрузился в крепкий исцеляющий сон.

***

Хусейн увёл войска в Бакланат, не дождавшись выздоровления соратника. Тимуру ничего не оставалось, кроме как ехать в Гармуз, следуя договорённостям: после победы важно было укрепить позиции, и эмиры посчитали самым верным взять территорию Сеистана в кольцо, заняв одновременно и северную точку, Бакланат, и южную. Барласу возвращали здоровье на новом месте, и, пока он приходил в себя после сложного ранения, многие его богадуры вместе с десятками воинов, охотливых к наживе, разбежались по всей стране. Прикрываясь именами правителей Мавераннахра и Хорасана, они силой устраняли местных непокорных вождей. Вскоре распространилась весть о гибели Малик-Махмуда, — после этого жители вконец утратили повод, да и желание противиться воле чужеземцев. Благодаря стараниям Мир-Магды заключались важные стратегические союзы. Он выбрал сторону, сумел сыграть на плачевной судьбе предшественника и в награду получил Кандагар, а с областью — влияние, которым прежде никогда не обладал.

Обо всём этом Тимур узнавал из уст гонцов и странников. Сам участия ни в чём не принимал, только слушал доклады и приказывал своим людям действовать по обстановке. Тунг-богадура он отправил на разведку, осмотреть границы Сеистана: тот вскоре сообщил, что нашёл их общего знакомого, Сайф-эд-Дина Никудерийского. Моголы были не единственными, кого взволновал успех эмира Тимура. Молва о завоевании Сеистана дошла до старых друзей.

Сайф-эд-Дин привёл на помощь армию. Долгая разлука нисколько не помешала мужчинам возобновить отношения. Тимур с радостью обнял никудерийца, позвал за дастархан: там уже за стремительно пустеющими кубками они вспоминали былое — от первой встречи до битвы в Фарабе. Сайф-эд-Дин не отказался от мысли о противостоянии джете, напротив, после провала хотел вернуть добрую славу. Борозды на его лице не так просто было скрыть, как шрам на ноге Тимура, но увечья рассказывали о напастях и пережитых муках лучше, чем мог бы самый болтливый язык. Он сочувствовал барласу, поскольку понимал, что тому придётся хромать до конца жизни.

«Непозволительная роскошь для правителя, — думал никудериец, — показывать всем свою слабость». Однажды поутру, когда, осторожно двигая больной ногой, эмир вставал с ложа, Сайф-эд-Дин без извещения проник в юрту в сопровождении Кайхосрова, Хасана и ещё нескольких богадуров. Те таинственно переглядывались, но молчали.

— Мы не позволим тебе выглядеть нуждающимся, вечно просящим о поддержке, — сказал он и под ободряющие кивки протянул Тимуру длинный изящный посох. — Твоё имя — Железный, пусть так остаётся и впредь.

Барлас подношение принял, с минуту изучал самоцветы и рельефные орнаменты, дивясь тонкой работе, а затем раскрутил набалдашник и высвободил клинок. Оружие сверкнуло при свете солнца.

— У меня для вас тоже кое-что есть, — Тимур улыбнулся друзьям. Было заметно, что подарок мужчине понравился. Вставив клинок внутрь древка, он дал знак слуге, чтобы накинул на него чапан, и, опираясь на посох — не волоча ногу, как прежде, — повёл богадуров на воздух. Там, за юртой, его ждали сорок всадников. Всем им не терпелось узнать, что Тимур намерен делать дальше, после того как поправился.

Эмир вновь что-то нашептал слуге, тот стремглав ринулся исполнить приказ. Вернулся быстро — богадуры не успели осыпать вопросами, — и не один, а вместе с двумя мастерами из числа местных жителей. Они аккуратно несли свёрток, большой и достаточно тяжёлый.

— Господин, — не удержался Кайхосров. — Что это?

— Наш дорогой друг Сайф-эд-Дин накануне интересовался, как мы будем собирать войска со всех земель Сеистана. Известно, что наши союзники разбрелись по стране, подобно голодным волкам. Некоторое время назад в Самарканд пришла весть о моей победе. Моголы идут сюда, и они не будут ждать, когда мы соединим наши силы.

По взмаху руки мастера размотали ткань, растянули и за углы подняли высоко над головой, чтобы каждый смог увидеть, а заодно понять, в чём состоял замысел. На чёрном бархате яркими красными нитями были вышиты три окружности, по расположению напоминающие части улуса: слева Хорезм, справа Мавераннахр и под ними — Хорасан. Богадуры потрясённо рассматривали знамя. Кто-то пытался высказаться, но не подобрал подходящих слов, другие же, словив горделивый взгляд предводителя, переняли его страсть, наполнились чувством внутреннего достоинства. Сколько омерзительных, высмеивающих слухов моголы пускали о сторонниках эмира Тимура, о нём самом говорили как о разбойнике, бросившем вызов законной власти. Никто из них больше не был разбойником. Барласы, ясавуры, арулаты, джалаиры, никудерийцы — все прониклись смыслом блестящего чёрного полотнища, одобряя и разделяя выбор вождя.

— Это не противостояние народов Азии ханскому господству. Отныне это война двух держав, — громогласно возвестил Тимур. — Да здравствует Туран! Да здравствует империя! И да не покинет Аллах наших славных богадуров, покуда мы не собьёмся с пути истины!

***

— Он так и сказал: «Путь истины»?

— Письмо, которое получили ваши темники, гласит: «Люди, населяющие землю, составляют одно тело, одно целое. Если кто нападает на других и причиняет беду, это равносильно тому, как если бы человек стал рубить собственное тело; значит, всякие враждебные действия друг против друга лишены смысла, война не нужна».

Ильяс, заломив руки за спину, расхаживал по тронному залу, едва ли обращая внимание на мрачные лица подданных. Члены Совета были обеспокоены последними донесениями гонцов. «Наконец-то до них стало доходить», — с презрением думал наместник, но разбираться с эмирами, тем более спрашивать их мнение он считал занятием бесполезным. Вероятно, если бы ему хватило решимости раньше выступить против Тимура, возглавить войско, оставив на время столицу, чего категорически запретил делать отец, — не пришлось бы выслушивать об обстоятельствах позорной сдачи интересов Джете.

— Очевидно, Тимур считает себя любимым рабом Аллаха, — произнёс Бекчик и, словив негодующий взгляд Ильяса, быстро поправил. — Это не так, конечно. Он обычный разбойник. До сих пор не появляется на родине. По крайней мере, его пребывание в Кеше не было замечено дозорными. Нынешний глава города Курчи-Тимургар также не предлагал убежища. С его стороны разумно, ведь иначе мы бы нашли повод отомстить барласам.

— Мне нет дела до Курчи-Тимургара! — вскричал юноша. — Сейчас мы говорим о предательстве наших военачальников! Эмир Сулейман, эмир Муса… Как они посмели присоединиться к врагу? Что их вынудило? Никогда, понятно вам, никогда я не поверю, что это произошло благодаря письму!

— Тимур умеет убеждать.

— Тимур лучше всего умеет лгать! Кому как не вам знать это!

Ильяс шумно выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Более всего он боялся посрамить отца, но так уж вышло, что срамила не вспыльчивость, не вздорный нрав и ребячество, а увядающая сила, утрата влияния наследника хана Джете. Ему не простят поражение в Мавераннахре, даже если причиной тому будут сами эмиры; собственные бесчестие и трусость вожди прикроют слабостью правителя, его сделают виновником военного и политического провала.

— Господин, — кто-то из советников подал голос. — Кажется, многие присутствующие не до конца понимают ситуацию. Бадакшан, Кундуз, Танан, Джилян, Хульм и Балх… Тимур не захватывал эти города, местные жители пожелали принять его. Люди не считают эмира Тимура разбойником, а если бы это было так, они бы испугались приглашать волка в дом.

— И кем же считают его эти неверные? — проворчал Бекчик.

— Правителем Турана, — ответ прозвучал с заминкой. Эмиры оглянулись на смельчака, однако не сумели возразить против такой дикой, но простой правды.

— Он хочет создать империю, — пронеслось следом. — По словам наших военачальников, повсюду, где остановились сторонники Тимура, реют чёрные знамёна.

— Ах, вот что сподвигло темников на предательство, — Ильяс осклабился. — А вы про чудеса толковали, про письма.

— Но Сайид-ибн-Айгу, Менгли-Буг и Хайдор Андхойский потерпели неудачу, — торопливо сказал другой советник. — Они вышли с шестью тысячами всадников, тогда как за Тимура сражались три тысячи.

— Талантливый стратег побеждает не численностью армии, — отрезал Бекчик. — Здесь нет никакого чуда.

— Ты прав, — кивнул юноша. — Именно поэтому мне нужны люди рассудительные и, главное, преданные Джете. Скоро ли прибудет Мир-Кичик-бег? Вот уж кто выбьет из темников всю дурь! Сразу воевать научатся!

— Со дня на день.

— Прекрасно. На этот раз я не доверю никому это дело.

— Туглук-Тимур хан ясно дал понять, господин, что покидать Самарканд нельзя.

— Мой отец ошибся, — Ильяс-Ходжа стиснул зубы. — И ошибся очень жестоко. Я приму бой и лично убью Барласа. Только тогда верну покой душе и смогу отчитаться перед моим ханом.

Глава 23

Западный берег обрамляли холмы: приплюснутые, безжизненные, они простирались до самого горизонта. Изредка кое-где проглядывали кустарники. Эту часть территории выжгло губительное солнце, — угрюмая, пустынная, она вся состояла из нагромождения скал и камней. Если бы путники имели цель двигаться на юг, кони довезли бы их до самой границы Сеистана, но Суль-Умар-Баян-Сальдур собирался сделать остановку здесь. Разведчики уже заметили его семь отрядов, а значит, он вёл людей в верном направлении и мог надеяться на тёплый приём: эмир Тимур ибн Тарагай Барлас нуждался в новых друзьях. Вместе с государством на части раскололись кланы. Сальдуры тоже разделились: те, кто принёс несколько лет назад клятву Джете, присоединились к войску Ильяса-Ходжи, хотя с большой неохотой, другие же, кому посчастливилось избежать войны между детьми Казгана и Туглук-Тимур ханом, воспользовались правом выбора и решили примкнуть к новым силам. Суль-Умар-Баян-Сальдур никогда не встречал эмира Тимура прежде, но был наслышан о его приключениях как из уст могульцев, всем нутром ненавидевших этого человека, так и со слов простых богадуров, случайных знакомых, беков, шахов благородного происхождения — они отзывались с восхищением, часто упоминая и смелость Тимура на поле боя, и твёрдость характера, и правильное видение мира, редкое качество среди вождей. Многие из клана желали перейти на сторону барласа, но, поступи они так, разве потом кто доверился бы их клятвам? Суль-Умар могульцам ничего не обещал, особенно мальчишке Ильясу. Он был волен распоряжаться своей судьбой сам.

Местность для будущего сражения подобрали странную, но, если подумать, удачную для обороны. Новоприбывших проводили в лагерь. Стоянку разбили на возвышенности, на кривых изгибах; каждый холм друг друга прикрывал, так что с низины определить расположение войска, равно как и число врагов, было почти невозможно. Навстречу Сальдуру двигался всадник на белой лошади в сопровождении нукеров. Мужчина успел отметить пламенный цвет волос, тёмно-рыжий, прямую осанку и внушительную фигуру эмира Тимура — вне сомнений, перед ним предстал сам хозяин. Россказни богадуров соответствовали истине. Высокий, с выразительными чертами лица — наружность тюрка и могола, — кареглазый, с широкими губами в оправе клиновидной бороды, вождь племени Барласов производил приятное впечатление. Облик его представлялся средоточием силы, упрямства и гордости. Сальдур понял, почему воины — не только из Мавераннахра, но и свободолюбивые туркмены, дикие обитатели гор Кандагара — так легко очаровывались.

Тимур приветствовал его, как доброго друга, душевно и радостно.

— Ас-саляму алейкум. Мир вашему дому. Да продлит Аллах вам жизнь и вашим людям.

— Ва алейкум ас-салям. Благодарю, господин. Я узнал, что готовится большая битва, и привёл семь отрядов. Мой родич Ильчи-Бугай-Сальдур также обращается с благопожеланиями, но присоединиться, увы, не может.

— Ильчи-Бугай-Сальдур отправил ко мне три сотни человек. Он славно помог, но он не клятвопреступник, и я разделяю его позицию.

На совете, куда с наступлением сумерек созвали вождей и военачальников, Суль-Умар увидал представителей самых разных племён; лагерь умещал шесть тысяч воинов. На холмах разожгли костры, у одной лишь юрты горело по десять факелов — издалека наверняка казалось, что число собравшихся на стороне Тимура в разы больше. Этого-то и добивались, когда раздували пламя и делились источниками света с соседями. Моголы подбирались к каменному мосту в составе тридцатитысячного войска. Единственное, что должно было занять их умы — сплошные предположения и вопросы. Приходилось хитрить, чтобы держать ситуацию под контролем. Суль-Умар окинул юрту долгим тоскливым взглядом: снаружи трещали огни, а здесь под войлочной крышей очаг едва-едва отгонял темноту. «Вероятно, в темноте проще не притворяться, — коснулась мысль. — Мы можем вместе предаться страху и не опозориться». На противоположном краю сидел молодой черноволосый мужчина, которого представили как эмира Хусейна. Он привлёк внимание тем, что был одет в яркий пурпурный халат, скрывавший доспехи. Суль-Умар кое-что слышал о хорасанском вожде, и вот случилось наконец изучить внука Казгана. Хусейн принял независимый вид и находился как бы выше остальных, однако голос не подавал. Поговаривали, что ему не удалось отстоять Бакланат от наёмников Ильяса, в связи с этим на некоторое время он потерял влияние и вынужден был примкнуть к Тимуру. Помимо Барласов, кровных родственников эмира, — среди них Сальдур отыскал одного своего знакомого, неунывающего старика Чагуй Барласа, — присутствовал правитель арулатов Муайяд-Арлад. Он поддержал Тимура после покорения Сеистана. Сайф-эд-Дин Никудерийский расположился подле самого предводителя, намекая на близкие отношения. Махмуд-шах-Бухари горячо обсуждал с эмирами Мавераннахра и Бадахшана, Аббасом, Абгу-Тимуром, Сары-Бугаем и Баграм-Джалаиром, обстановку.

— Кто таков этот Мир-Кичик-бег? — произнёс Тимур, выискивая в потёмках лица присутствующих. — Есть ли у него слабости? Можем его переманить?

— Вряд ли, — отвечал Джалаир. — Он впервые в Мавераннахре. Ильяс верно решил призвать таких темников, кто с нашими семьями родством не связан. И для кого земли Турана не значат ничего. Мальчик учится на ошибках.

— За Мир-Кичик-бегом десять тысяч человек. Это подтверждает его военный опыт, — рассудил Сайф-эд-Дин. — Меня не количество беспокоит, а умения этого темника вести бой.

— Мы в любом случае будем придерживаться избранной тактики, — барлас кивнул никудерийцу. — Не спускаться к каменному мосту, пока я не отдам приказ. Их передовую заведёте к подножию горы, обстреляем с вершины.

— Их надо заманить в горы, — мрачно сказал Хусейн, глядя перед собой.

— Они не так глупы, — отрезал Махмуд-шах. — Никто не сунется в горы.

— Вы недооцениваете желания мальчишки, — мягко возразил Тимур. — Он будет настаивать на победе и бросит на борьбу все силы. Мы сойдём в низину, но только когда у Ильяса не останется иного пути, кроме как самому принять участие в сражении. Он сделает это от отчаяния, потому что ни богадуры, ни беки не принесут ему мою голову.

Спокойствие, какое барлас проявлял на глазах соратников, передалось им, словно по воздуху. Вожди быстро нашли друг с другом общий язык, не переругивались, не припоминали былых обид, уверившись, что лучше действовать слаженно. Они не видели, каким Тимур становился, когда был наедине с Аллахом, как разум опаляла смута: в такие минуты мужчина брал Коран и, смущённый неизведанностью судьбы, гадал по священной книге. «Сколько раз небольшие ополчения побеждали бесчисленные полчища по изволению Аллаха», — гласил аят. В попытках утешиться он ещё долго припоминал найденные строки.

— Скоро всё кончится, — промолвил Хусейн, забредя вечером в юрту Тимура. — Ильяс здесь, понимаешь? Осталось только убить его.

— Да, брат, — барлас оторвал взгляд от Корана. Губы тронула слабая взволнованная улыбка.

***

В последующие дни совершались короткие набеги на отряды, отделившиеся или отставшие по тем или иным причинам от тридцатитысячного войска Ильяса-Ходжи. Могульцы придерживались мнения, что быстро разделаются с противником — численное превосходство было неоспоримым, — поэтому всадники Тимура часто находили их рассеянными, не подготовленными к случайным схваткам. Добычу забирали себе, а что не могли увезти — сжигали. Ильяс-Ходжа получал донесения о разграбленных обозах и десятках убитых богадуров: глядя на извилистые хребты, соглашался с Мир-Кичик-бегом и другими эмирами, что соваться туда не стоит, однако понимание этого постепенно сходило на нет, стоило гонцу доложить об очередном налёте. Обсудив с советниками положение, он принял решение производить атаку в точности, как делали хан Чингиз и хан Бату — привлечь вражеских воинов, оторвать от боевой линии, затем разбить основными силами. Ильяс хотел заставить Тимура покинуть горы, создать для него ловушку. На пятый день он выслал наперёд несколько тысяч всадников. Этого бы хватило, чтобы внести сумятицу; против такой мощи наскоро собранные отряды мелких племенных вождей не должны были выстоять. Ильяс ждал хороших вестей. Жалел только, что долго тянул с войной, — походная жизнь приводила мальчишку в восторг. С горечью, но также и с наслаждением он вспоминал, как ездил в прежние времена с отцом по степи, ночевал на шкурах и питался тем, что удавалось поймать на охоте. Город разнежил его, превратил в мягкотелое ленивое существо. Как и многие, кому довелось познать прелести Самарканда, Ильяс прикипел к роскоши, шёлку, гарему, разнообразным сладостям и развлечениям, но вместе с тем он не переставал думать о просторах и буйных холодных ветрах, о запахе лошадиного пота, одиноких юртах и кострах, на которых готовили самую простую пищу. Всё это воодушевляло юного правителя. Ильяс-Ходжа впервые ощутил близость к предкам — подобного никогда не происходило с ним. Сидя во дворце на троне, почти невозможно было вообразить, что испытывал хан Чингиз, — но больше Ильясу не требовалось ни предполагать, ни выдумывать. Он начал понимать, каково это — жертвовать одним отрядом, чтобы следующий взял верх над врагом, послать на смерть тысячу ради победы десяти тысяч.

Столько стоила голова Тимура. Ильяс не пожалел на неё средств и отступать не собирался.

***

Всадников обстреливали с высоты. Они отвечали тем же, но атака по большей части производилась впустую. Горные массивы укрывали пращников, кроме того, могульцы не были готовы к неожиданным нападениям из пещер. Местность они не знали, и это быстро повлияло на исход сражения. Едва взобравшись на скалистую вершину, лошади падали вниз и уволакивали не только седоков, но и всех, кто находился рядом. Мир-Кичик-бег потрясённо наблюдал, как скатываются и накрывают друг друга окровавленные трупы, как ревут перепуганные животные, а камни, выпущенные из пращи, на скорости разбивают живые тела и уродуют их, ломая кости. Он отдал приказ отступить к реке, но не потому что следовал обговорённой стратегии, — просто темнику стало страшно. Неосведомлённость в географическом положении, настоящая численность войск противника, задор, с каким люди Тимура вступили в бой, всё обернулось против сил Джете. Мир-Кичик-бег вёл отряды назад, к берегу Вахш, искренне надеясь, что Барлас с прихвостнями, решив добить беглецов, сойдут в низину.

Но этого не случилось.

Тимур был знатоком военного искусства и заранее предположил, что Ильяс-Ходжа воспользуется проверенным ордынским способом: из-за отсутствия опыта сын хана не мог составить лучшего плана, чем попытаться приманить видимостью поражения, а затем, в выгодных для себя условиях снова ударить. Все остались в горах, на прежних позициях. Могульский темник потерял свою первую тысячу, не получив взамен ничего.

Но и в лагере его не ждали. Прискакавший от повелителя богадур сообщил, что Мир-Кичик-бегу приказано возвратиться к подножию горы и продолжать битву до тех пор, пока не удастся достичь главной цели. «Это самоубийство!» — вскричал эмир Юсуф, но возражения его некому было выслушивать. Мир-Кичик-бег думал только о том, что покроется позором, если бросит на войне своего хана, если предпочтёт сражению бегство — нет, гордость и честь не позволят ему опуститься до попыток спастись. Темник отправился с воинами назад, туда, где лежали мёртвые. Мухи успели облепить гниющие раны, в воздухе стоял смрад, но что ещё хуже — спускавшееся вниз по небу солнце предвещало скорое наступление темноты.

Вторая атака прошла тяжелее и закончилась полным разгромом. Подняться с равнины хотя бы на уровень выше могульцы не успевали, их отстреливали на подступах к горе, быстро и легко. Это напоминало охоту, а не сражение, и Мир-Кичик-бег велел выжившим бежать прочь, найти укрытие до того, как землю покроет ночь.

— Что теперь? — спросил Сайф-эд-Дин. Тимур, сидевший верхом на лошади, а от него по правую сторону и Хусейн, наблюдали за истреблением могульцев с выражением довольства на лицах. Враги стонали, плакали, тянули побитых коней за поводья, вынуждая встать, но, если не получалось, уходили на своих двоих, хромая, а кто вовсе ползком.

— Зажгите факелы, раздуйте костры, — сказал барлас. — Как можно больше.

— Мы всё ещё притворяемся, что у нас есть армия? — спросил никудериец. — По-моему, они поняли, что нас не очень-то много.

— Нет, огонь нужен для другого, — ответил Хусейн и, перехватив взгляд Тимура, улыбнулся. — Нападём этой ночью.

— Равнина тёмная, горы светлые. Пусть смотрят, как горит лагерь. И пока будут смотреть, мы окажемся у них под боком, — пояснил эмир. — Разделите отряды. Мы ударим с четырёх сторон.

***

— Повелитель у себя?

Бекчик искал Ильяса-Ходжу в окружении богадуров и темников, но те его тоже не видели. Оставалось одно место — юрта. Стражники кивнули на вопрос советника и расступились, пропуская в тёплое пространство походного жилища. Бекчик окинул взором перевёрнутый столик и разбросанные по углам вещи. Сам же хозяин, подтянув колени к подбородку, расположился возле очага, нахохлившись, будто обиженная птица, которую прогнала стая. Он и не заметил, как нарушили его уединение. Вздрогнул, когда ладонь мужчины опустилась Ильясу на плечо.

— Вы не выйдете к людям?

— А что я им скажу?

Молодой хан шмыгнул носом.

— Вы простыли, — с сожалением отметил Бекчик и устроился рядом, поджав ноги.

— Ты был прав, не стоило уезжать из Самарканда. Я хотел всё сделать сам. Думал, что справлюсь, одержу победу. Никто больше не причинил бы мне вред, не усомнился бы в праве на трон. Я так хочу победить! Я душу готов продать! Появись сейчас здесь Иблис… Почему он не приходит? Даже шайтан не желает иметь со мной дел.

— Война ещё не окончена. Не падайте духом, господин.

— Ты совсем ослеп, — гнусаво отозвался Ильяс. — Аллах на стороне этого барласа. Я привёл несметную армию, собрал мощь, какой никогда не бывало в Мавераннахре — и вот что стало.

— Ну, вспомните, вы же сами говорили о блестящих умениях Тимура. Он серьёзный противник, это правда, но высшие силы не имеют отношения к его успехам, — эмир встревоженно разглядывал понурое лицо мальчишки. — Аллах испытывает всех нас.

— Как победить в этой войне? — произнёс тот сокрушённо. — Отец бы смог.

— Вы отражение вашего отца. В вас течёт та же кровь.

— Тогда скажи, что веришь в меня. Что последуешь за мной до конца!

— Я верю, что славой мой повелитель превзойдёт Туглук-Тимур хана, — Бекчик склонил голову. — Вы ещё удивите нас.

Ильяс не знал, действительно ли для этого подхалима имело значение, что он говорил; эмир часто перед юношей заискивал, льстил, когда требовалось наоборот остановить в некоторых решениях. Но в момент слабости он Бекчику был благодарен. Хан бы посмеялся, обозвал слюнтяем и неудачником. Ильяс уважал отца, больше всего боялся разочаровать, а порой ненавидел за резкость и жестокие слова. Было время, когда он верил, что всё-таки услышит похвалу, услышит, как горд повелитель своим сыном, но ничего подобного так и не произошло, даже спустя годы правления в Самарканде. Бекчик, возможно, понимал, насколько мальчишка одинок; раздавленный влиянием Туглук-Тимур хана, он боялся действовать в собственных интересах, поэтому поддался медовым речам советников. Взбрыкнул, лишь когда прочувствовал угрозу в лице Барласа. Впервые нарушил волю отца, сам отправился на войну, вообразив, будто с ним дух великого предка, Чингиза. Ильяс сквозь кашель и слёзы смеялся над своей же глупостью, а потом злость взяла верх над унынием, и он, быстро утерев намокший нос и губы, велел привести Шир-Баграма, человека из рода Джалаиров.

— Ты будешь моим Иблисом, — сообщил вошедшему, громадному широкоплечему воину в доспехах. И пока тот соображал, чего от него хотят, предался сладостному предвкушению, какое часто испытывал, когда выстраивал планы на отдалённое будущее.

***

Глубокой ночью загудел горн, и удары гонга разбудили спящих. Дозорных, как позже выяснилось, перестреляли. Лагерь охватило пламя. Противники подвязали к лошадям ветки и подожгли; несчастные животные неслись вперёд, от ужаса не видя ничего вокруг. Тем, кто находился в юртах, не удавалось выбраться сразу, приходилось сражаться на выходе с бушующей палящей стихией. Это отняло у могульцев время и позволило людям Тимура атаковать без препятствий. Поднялась суматоха. Нукеры огородили ставку Ильяса стеной щитов, пока слуги снаряжали юного предводителя в бой. Лязг оружия, предсмертные вопли, предупреждающие о приближении всадников, свист в дымном чернявом небе, всё это обрушилось на него тут же, как только покинул укрытие — с мечом в руке и в шлеме, словно знатный вояка, готовый к поединкам. Ильяса выдавали глаза. Он смотрел по сторонам, не зная, что ему делать и куда бежать. Ситуацию разрешил Мир-Кичик-бег, подоспевший на помощь. Мужчина предложил отступить к каменному мосту, встать у берега и тем самым отрезать Тимура от оставшихся на холмах союзников. Ильяс на ходу забрался в седло и помчался вместе с темником и богадурами к реке; там и правда казалось безопаснее. Лагерь было не спасти. Всё горело. Могульцы неистово сопротивлялись налётчикам, но упущенный момент предрешил их судьбы. Всадники Тимура, наступавшие по четырём направлениям, теснили всех к центру. Дорогу освобождали, рубя головы. Собрав воинов Джете в одну кучу, дали команду лучникам, и сотни тел полегли на землю. Ильяс-Ходжа вновь проигрывал из-за превосходящей численности своего войска.

«Пчёл трудно поразить, пока они вольно парят в воздухе, но стоит загнать насекомых в улей — и достаточно будет удара», — сказал барлас взбудораженному Хасану, который, вместе с ним поджидая у каменного моста беглецов, наблюдал зрелище. Горизонт сверкал оранжевым и красным. И позади всё ещё отсвечивали факелы, благодаря чему создавалось обманчивое впечатление, будто там, в горах и пещерах, ждут своего часа другие отряды. Но их не было. Тимур вовлёк в битву все имеющиеся силы. Его предположение, что военачальники Джете на уловку клюнут и попробуют перекрыть путь у реки, оправдалось: вскоре на барласов надвигалась сотня с Ильясом во главе.

Столкновение было жарким. Многие потеряли коней, не миновала эта участь и Тимура. С земли он поднялся быстро, орудуя мечом, вовремя отражал нападения, затем сам шёл на приступ, сбрасывая седоков вниз. Заметив могучую фигуру Мир-Кичик-бега, знаменитого могульского темника, о котором столько говорили вожди, попробовал проскочить к нему, но, почуяв опасность, остановился, резво уклонился, спасаясь от блестящего в темноте лезвия, и нанёс ответный удар. Правда, крови не пролил. Противник тоже не стоял на месте.

— Тимур Ленг[13], — произнёс Ильяс, одаривая улыбкой. — Какая встреча!

— Знаешь, как меня теперь называют?

Голос эмира, однако же, не потонул в шуме разворачивающейся бойни. Они застыли друг напротив друга, упиваясь взаимной ненавистью.

— Я знаю о тебе всё, — громко заявил хан. — Обманывай людей, но Аллаха не обманешь! Однажды твоя тайна раскроется. Ты не сможешь лгать вечно!

Он прекрасно увидел даже во мраке ночи, как дрогнул на лице барласа мускул, как во взгляде проявились сомнение, борьба, страх, затем и решимость, словно, переживая бурю внутри себя, мужчина подбирался к краю пропасти. Ильяс понял, что Тимур уже не отпустит его и что убийство — отныне единственное, чего эмир будет добиваться. Мечи схлестнулись. Стремительные движения мальчика соперничали с мощью ударов его соперника. Броски, развороты, выпады, как только он ни маневрировал, пытаясь задеть ноги или туловище, но барлас был опытным воином, слишком умелым для разнеженного, не привыкшего к боям Ильяса. Сталь звенела, сердца рвались из груди вместе с тяжёлым дыханием. Вот-вот, казалось, лезвие пронзит плоть кого-то из них и раскромсает органы. Могульцу не хватало выдержки, он устал от быстрых движений, рука постепенно слабела.

— Счастливого пути! — крикнул Тимур и замахнулся. Приближение конца почувствовали оба. Ильясу, упавшему на сырую почву — от крови ли, или от мочи умирающих, — оставалось лишь смотреть, как опускается прямо на него огромный, сияющий белыми искрами меч. Мгновение — и хан бы отправился на суд Аллаха, но оружие почему-то шваркнуло рядом, не поразив цель. Ильяс распахнул глаза. Его, окоченевшего от испуга, спас нукер. Тимура отвлекло нападение сбоку. И пока тот разбирался с новым противником, юноша встал, огляделся вокруг, подметил лошадь, дёргающую поводья, которые застряли из-за свалившегося всадника, и вперевалочку кое-как побрёл к ней. Биться с барласом он больше не мог. Ильяс предпочёл бы доверить это дело другим, Мир-Кичик-бегу, например, или эмиру Юсуфу. «Не зря же я вызвал их из Джете, — оправдывал себя, пока распутывал ремень и садился на лошадь. — Пусть докажут, что ещё на что-то годятся».

Затишье настало после рассвета. От кострищ северный берег реки весь пропах копотью, воздух заполонила мгла. Тимур с богадурами въехали в разворошённый лагерь: там, где недавно стояли юрты, тлели головёшки и валялись поломанные, выгоревшие балки. Тела надлежало сжечь к следующей ночи, но пока над этим не думали. Воинов занимали ранения, кто-то оплакивал погибших, прочие же, не обременённые печалью, искали чем поживиться. Хусейн обнаружился за чисткой доспехов и сабли; подняв голову и увидев в дымных испражнениях друга, отложил всё и, подойдя, крепко обнял. Они не сразу заговорили, сначала молча делились друг с другом чувствами облегчения, радости и горделивого торжества. Победа была в их руках.

[13] Тимур Хромой, Железный Хромец

Глава 24

— К Барласу присоединились Туклук-Сальдур и Кайхосров Джиляны. Кроме того, нас предал Шир-Баграм. Джалаиры больше не поддерживают Джете.

— Оставь Джалаира в покое, — промолвил Ильяс, кидая неприязненный взгляд на Искандера-Углана. — Лучше ответь, как так получилось, что наши войска уступили мелким разбойничьим отрядам? Сколько сил нужно собрать, чтобы наконец уничтожить этих отщепенцев? Тридцати туменов, как выяснилось, недостаточно.

— Барлас воспользовался тёмным временем суток, повелитель, — раздался голос Хамида, ставленника Мир-Кичик-бега. — И расположение на местности выбрал удачное.

— Сам я, конечно, никак бы не догадался об этом, — кривя губы, выдавил хан со злобой. — Вы опозорили весь Моголистан! Это клеймо, и от него так просто не избавиться!

— Простите, господин, простите! Вину мы признаём, — в зале зашептали, застонали, некоторые опустились на колени, ставя себя в заведомо жалкое положение. — Конечно же, признаём.

На глазах у многих блестели слёзы. Искандер-Углан, военачальник тумена, оправдываться более не собирался. Эмир Хамид также не произнёс ни слова. Им впервые довелось пережить столь горькое, страшное унижение: прежде, при Туглук-Тимур хане, могульцы с подобным не сталкивались, напротив, это они вынуждали врагов бежать, бросать обозы, трофеи, прятаться, как крысы, за стенами. Судьба жестоко над ними посмеялась: настал черёд воинов Джете укрываться в крепости. Когда-то давно её выстроили посреди голой степи из расчёта, что там будет перевалочный пункт, где и торговцы, и путники найдут пристанище. Ни зерна, ни хлопка древние выращивать не стали, крепость обветшала, одичала, и спустя столетие вдруг понадобилась людям Ильяса-Ходжи. Уже скоро, оградившись от преследователей, они поняли, что долго в новом убежище не протянут: если стрелы да клинки не убьют, то маловодье и отсутствие припасов сделают своё дело. Возвращаться на родину без боя также бы не посмели — вся Орда будет смеяться и покроет их имена бесчестием. Потому могульцы не особо удивились, прознав о предательстве вождей Мавераннахра; ещё до утра представители местных родов отдали себя во власть Тимура.

Ильяс-Ходжа решил не рассказывать о том, что действительно произошло между ним и барласом минувшей ночью. Свидетелей того события всё равно не осталось: нукер, спасший его от смерти, скончался у каменного моста, другие богадуры были увлечены битвой, так что юноша посчитал не лишним приврать о встрече с врагом, а заодно обвинить темников в нерасторопности, трусости и самонадеянности.

— Бейтесь с сыном Тарагая, и либо победите, либо умрите! — жарко требовал на совете, изобилуя негодованием. — Даже если уничтожит наши войска до последнего человека — не повернёте назад! Я не позволю обесславить ни себя, ни отца моего, ни родину!

С крепостных стен было видно, как рыщут вдали конные отряды Тимура. Могульцы знали, однажды придётся выйти в поле, но никак не могли собраться с духом и сделать это. Там, под раскалённым солнцем витала смерть — в обрамлении чёрных знамён, она не обещала им героического конца. Выжившие помнили, сколь страшно гибли друзья и братья, как трепыхались, будто бабочки с надорванными крыльями, и плакали, не в силах оказать сопротивление. Что-то надломилось в их душах. Мир-Кичик-бег часто находил у воинов уныние и обречённость на лицах. Эти люди уже себя похоронили, готовились только на край ступить, за которым — пропасть.

Всё переменилось, когда пришло известие о смерти Туглук-Тимур хана.

— Примите мои соболезнования, господин, — промямлил Бекчик, глядя, как побледневший Ильяс-Ходжа трясущимися руками сворачивает письмо. — Да простит Аллах грехи нашему хану, да вознесёт его в рай.

— Замолчи, — прошипел юноша, отвернувшись от пронзительного цепкого взгляда эмира. — Замолчи! Убирайся!

— Теперь вы должны занять трон вашего отца, — продолжал Бекчик, ничуть не смутившись гневливому оскорблению.

— Ты понимаешь, что это значит? — задыхаясь, произнёс Ильяс. — Я проиграл войну!

— Напротив, отсрочили её, — мягко возразил советник. — Вернётесь в Джете, усмирите непокорных, затем с новыми силами ударите по Мавераннахру. Но уже не как наместник своего отца, а как истинный правитель Чагатайского улуса.

— Да, да, верно. Это выход. О, великий Аллах, нет предела Твоей мудрости. Ты отнял у повелителя жизнь, чтобы мне даровать возможность уйти, не запятнав честь.

— Истинно так, — кивнул эмир, вполне довольный и исходом событий, и тем, что молодой хан его понял верно. Мысль об участии в битве Бекчику не нравилась. Помирать он не хотел. А Тимур бы непременно его убил, если бы пленил. Почему скончался повелитель, от яда ли, или внезапной болезни, о чём гласило сообщение, советника не интересовало.

В раздумьях Ильяс провёл одинокую бессонную ночь. Сидя на балконе, обложившись шкурами, чтобы сохранить тепло, пытался отыскать в звёздном небе путь к спасению — хоть какой-нибудь знак, который бы послужил ответом. Мальчик был изнурён метаниями от одной цели к другой, осознанием немощи и невежества, тянущих его ко дну; война кормила детей горьким молоком и заставляла рано взрослеть, он же, вопреки собственным ожиданиям, вновь чувствовал себя ребёнком. Если такой человек, как Туглук-Тимур хан, пал жертвой политических игр, способен ли пережить бурю его тряпичный мягкотелый сын? Много лет назад вождь племени Дуглат привёз в Моголистан, отколовшуюся от улуса страну, не известного никому претендента на престол и на курултае предъявил как потомка Дувы-хана, наследника Чагатая. Кто не поверил, что претендент этот, Туглук-Тимур — чингизид, был изничтожен вместе с семьёй, ибо так поступали с предателями. Враги кровью платили за неповиновение. Ильяс-Ходжа догадывался, с какими трудностями столкнётся по прибытии на родину. Эмиры не упустят возможности отомстить за жестокие поступки его отца, непременно воспользуются неопытностью своего нового правителя и даже, не дай Аллах, попробуют устроить мятеж. «Здесь, под этим небом, я оставлю слабость. Оставлю сомнения, — говорил юноша, наблюдая за мерцанием ночных светил, которые давали ему надежду, что впереди ждёт вечность. — В последний раз позволю себе заплакать. Вместе с ханом хороню и сердце. Оно мне больше не понадобится. Прощай, детство! Прощай, душа! Я превзойду отца, лишь покинув его могучую тень».

Наутро был отдан приказ отправить войска в Кеш и вырезать всех барласов.

***

— Мы поймали гонца, господин. При нём два письма было, в Самарканд и Джете.

Тимур чистил шкуру нового жеребца, когда к нему подбежал Кайхосров, взмокший, запыхавшийся, но довольный. Происшествие немного оживило богадуров. Кружить по местности на солнцепёке им всем наскучило; после блестящей победы воины хотели закрепить успех.

Пока барлас отвлёкся на донесение, конь забрался мордой в карман, предполагая, что там находится угощение. «Шустрый какой, — ласково пожурил Тимур, оглаживая чёрную гриву. — Недаром тебя прозвали Колдиргоч[14]. Своего не упустишь, да? И по степи летаешь, точно птица какая». Привязанность эта возникла после битвы у каменного моста, когда он искал уединения и на время сбрасывал груз ответственности с усталых плеч. Потешный, задорный Колдиргоч отваживал и тоску по семье, и опасения, не позволял сердцу ожесточиться, хотя поводов к тому хватало.

Гонец сдался быстро и утаивать ничего не стал, сказал всё как есть, вскинув на эмира помутневший взгляд: повелитель Моголистана Туглук-Тимур хан отдал душу Всевышнему, и Ильяс-Ходжа намеревается вернуться в Джете, вступить на престол, пока другие не решили, что он править страной не достоин. Тут было о чём подумать. Барлас кивнул Кайхосрову, показывая, что ни к чему удерживать могульского разведчика — на пленных средств вряд ли хватит, — как вдруг побитый поимник завопил не своим голосом, обещая рассказать больше, только бы ему сохранили жизнь.

— Говори, — велел Тимур, подойдя ближе к перепуганному посыльному. — Если весть стоящая, слово даю, я отпущу тебя.

— Стоящая, господин! Ильяс-Ходжа распорядился тысяче конников на Кеш идти. Истребить племя барласов хочет, вам отомстить. Клянусь Аллахом, это правда!

Мужчина отшатнулся. Заозирался, будто ждал, что присутствующие на допросе могли услышанное опровергнуть, однако нукеры, друзья, даже Хусейн — все до одного молчали. Тимур ощутил покалывание. Кровь прилила к вискам, вены вздулись. В глазах темнело, прежняя ясность сознания растворялась в глухой безысходности. Он смотрел на гонца неверяще, как на человека солгавшего и ложью своей перевернувшего целый мир, не замечая, что бедолага трясся и нашёптывал предсмертную молитву. «Ульджай», — эхом прозвучал внутренний голос, проникнув сквозь туман, и Тимур представил изрезанное тело жены и с нею рядом — их ребёнка Джехангира. Следом пришло понимание, что также и его сестру Ширинбек моголы продадут в рабство, а юрты Ходжа-Ильгара пожгут и обратят в пепел.

— Эти конники умрут прежде, чем доберутся до моего города, — произнёс он со злостью.

— Ильяс таким образом решил заставить тебя отступиться. Это же очевидно! — Хусейн накрыл плечо барласа ладонью и легонько сжал. — Крепость в окружении. Могульцы знают, их будут брать измором. Вдобавок ко всему, Ильяс пытается для своего побега выгадать время, занять тебя, чтобы ты не мешал его поездке на родину.

— Я не стану рисковать семьёй!

— Ты и не должен. Думаешь, мы позволим этому случиться? Ульджай мой свет, моя кровь! — жарко восклицал Тбиат, приводя друга в чувство. — Джелал-эд-Дин талантливый военачальник, я прикажу ему тотчас же выдвигаться в Кеш. Уверен, он отобьёт стервятников ещё на подходе к городу. Тебе не обязательно всё делать самому.

— Одного отряда будет недостаточно, — ответил Тимур. — Нужно больше воинов.

«Но кому я доверю спасение моей души?» — сокрушённо спросил себя. А вслух добавил:

— Речь идёт о выживании рода.

— Кому Кеш так же дорог? — Хусейн продолжал наводить на нужные мысли, между тем стараясь и подбодрить. — Не бери случайных людей.

— Чагуй Барлас пусть присоединится к Джелал-эд-Дину, — Тимур определился быстро. — Он отец моей первой жены.

— Разумный выбор.

— И Сайф-эд-Дин, — барлас кивнул собственным мыслям. — Да, он не предаст меня. Только не он.

Если с дядей всё было понятно — выгода от женитьбы на Турмуш, которую мужчина предпочёл бы никогда не видеть, давала плоды, — то расположение к никудерийцу, возникшее на сходстве характеров, он бы не объяснил словами. Такие, как Сайф-эд-Дин, сущностью духовной были от чести неотделимы, блюли законы войны: он бы пал в сражении, нежели изменил союзникам. Тимур легко узнавал в этом человеке себя — по крайней мере, свои лучшие черты, — потому смело ему вверял судьбу племени, детей и гарема. Самое ценное, что имел. Готовность помочь выразил и эмир Сулейман, который примкнул к войску незадолго до битвы, а позже и Баграм-Джалаир изъявил желание ехать в Кеш. Вожди предположили, что Ильяс на это грязное дело вышлет намного больше людей, чем тысячу — да и вряд ли сами могульцы собирались отсиживаться в крепости, без воды и припасов, или же скакать по пустынным просторам Джиляна в надежде отбиться, пока их повелитель в Джете укрепляет власть. «Они скажут ему, что погубят твой род, но как только увидят нас, с радостью побегут на родину. Даже и не подумают сюда, к братьям вернуться, — с уверенностью предположил Сайф-эд-Дин. — Их ничего с Мавераннахром не связывает».

— Наденьте лошадям на хвосты ветки. Пылите, так пылите, чтобы горизонт стал не виден, — распорядился Тимур, когда полностью успокоился. — Не рискуйте зря. Лучше обхитрите врагов. Чтобы они решили, будто вас тоже тысяча.

— Нам ли бояться их, господин? — обиженно заявили богадуры.

— Вы ещё Самарканд возьмёте. Клянусь Аллахом, это лучшая возможность занять столицу!

— Как столицу? — изумлённо спросил Хусейн. — Ты пугаешь меня, брат. На какой кусок замахнулся… Нам бы здесь разобраться с этими шайтанами.

— Что мне сделать? — вдруг произнёс никудериец, обратив на эмира внимательный зоркий взгляд.

Тот улыбнулся шрамоликому.

— Отошлёшь письмо некоторым людям в Самарканд. Придёт время, и ворота города сами откроются.

— Да ты правда бредишь, — Хусейн покачал головой. Ему никак не удавалось привыкнуть к умению Тимура меняться, отпускать ярость и с невозмутимым видом на ходу составлять план. А может быть, ярость кормила изощрённый ум, просто барлас научился управлять чувствами.

Ильяс задел своего врага, но не рассчитал, как много потеряет в случае проигрыша. Тимур ни за что бы не простил того, кто угрожал родным, — хотя ему доводилось прощать разное, в том числе трусость своих воинов.

— Он не понял, что должен был дорожить Самаркандом. Этот город и есть завещание его отца. Наследство, которое Туглук-Тимур хан оставил слабому недалёкому сыну, — голос рыжеволосого эмира источал яд. — У Ильяса нет будущего в Джете.

— Самарканд его всё, — подтвердил Сайф-эд-Дин, внимая каждому слову. — Как твоя семья — всё для тебя.

— Именно так, мой друг.

***

«Мы украсили небо, ближайшее к этому миру, светилами; Мы поместили их тут для отражения демонов, для которых Мы приготовили адский пламень».

Со страниц Корана взгляд Тимура переметнулся на жёлто-оранжевое полотно долины Баш-Арыги. Ветер обгладывал сухую, опалённую солнцем каменистую почву. За те дни, в течение которых его люди неустанно преследовали могульцев от южных краёв страны до северо-восточной её части, стало заметно жарче. Мужчины двигались налегке, имея под рукой лишь самое необходимое. Совсем скоро противников удалось нагнать: Ильяс-Ходжа мог бы повернуть к Самарканду, но не стал, зная, что в таком случае придётся задержаться, вместо этого прямо на пути Барласа оставил войска своих лучших темников. Мир-Кичик-бег наконец получил возможность отыграться. Союзники его, эмиры Юсуф, Хамид и Искандер-Углан, также желали дать бой, чтобы навсегда из памяти стереть пережитое унижение. Им казалось, что вдали от коварных рек и обманчиво тихих скал, под открытым небом Тимура должна настигнуть неудача.

— Это самопожертвование? — полюбопытствовал Хусейн, разглядывая чернеющую впереди полосу. — Или месть? Как думаешь?

— Спросим их, когда дело будет сделано.

Барлас очертил пальцами кожаный переплёт, затем поцеловал Коран, бережно завернул в ткань и убрал в притороченный к седлу мешок.

— А что говорит священная книга?

Тимуру хотелось бы заявить о победе над врагами, посмертно сожжёнными на солнце, — то, как сам представлял грядущие перемены, но что-то мешало ему начать преждевременно бахвалиться перед другом.

— Что надо верить, — коротко ответил Хусейну. — Когда-нибудь мы выступим не против полчища наёмников, а против того, кто купить их больше не сможет.

— Значит, Ильяс-Ходжа займёт трон?

— Это его судьба. Надо проявить смирение.

— Из твоих уст странно слышать о смирении, — поддел эмир. — Ты преклоняешь голову с одной целью — чтобы потом поднять её.

Не найдя в глазах ярких искорок задора, мужчина поспешил исправиться.

— Прости. Просто мне невыносима мысль, что он ушёл от нас.

— Не навсегда, — выдохнул барлас. — По правде говоря, сейчас меня больше занимают Кеш и эти ребята.

— От Сайф-эд-Дина пока нет вестей?

Тимур, поджав губы, мотнул головой.

— Твой дядя точно бы сообщил, если бы что случилось, — поспешил успокоить его Тбиат. Хотя в той же мере и своему сердцу искал утешение: он боялся думать, что его единственной и любимой сестре могли причинить вред.

— Если здесь не отразим атаку, усилия наших друзей будут напрасными. Моголы, как только разберутся с нами, сразу после этого войдут в Кеш. Так что придётся постараться.

Времени было в обрез. На сей раз вожди между собой не спорили, вопрос о построении войск доверили Тимуру, готовясь подчиниться любому его решению. Всех вдохновила победа, одержанная у реки Вахш. Богадуры, да и простые воины, в особенности те, кто в Мавераннахре родился, мечтали чужеземцев поскорее изгнать. Жители Хорезма и Сеистана имели виды на новое обещанное им государство — или на возрождение старого, сметённого ордами хана Чингиза, но не забытого. Туран, о котором столько рассказывали седовласые предки, мог снова воссиять на плодородных землях междуречья. Как ни удивительно, но эта империя, воздвигнутая на костях пришлых могульцев — пока ещё иллюзорная, малопонятная, обрисованная лишь в воображении, — казалась куда более незыблемой, нежели соседние державы с вековой историей. Должно быть, потому что те страны изнутри раздирали противоречия, тогда как в Мавераннахре народы сплотились для великой цели, — у них наконец появился человек, собравший эмиров и беков в кулак. Тимура, который скакал на чёрном жеребце по лагерю, провожали восхищёнными взглядами. Для разноликой толпы он быстро стал героем. Тогда никому не было особо интересно, что отряды Джете превосходят по численности, что местность для удара невыгодная — слишком открытая. Людям доставало одной только надежды, ослепительной, как дневной свет, на своего вождя. Они жаждали биться свирепо и яростно — жаждали священного огня, в котором сгинет их горькое прошлое.

Тимур на семь частей разделил войско и выдвинулся навстречу врагам журавлиным клином. Всадники неслись по долине, словно безумные. На скорости они прорвались сквозь ряды и вынудили моголов рассеяться. Темники не успевали соединить войско в целое; получалось, что каждый бился за себя как мог. Искандер-Углана оттеснили в сторону. Он вместе с богадурами силился добраться до соплеменников, но пути в центр сражения были перекрыты левом крылом Барласа. Издалека, сквозь гром оружия, шум, топот, прозвучали голоса, давшие знать, что Мир-Кичик-бегу нужна помощь. Его лошадь подстрелили; всхрапнув, животное упало и повалило оземь хозяина. Тот не успел выбраться из-под крупа. Темника окружили воины Тимура.

Кровь орошала неблагодатную почву и всё кругом окрашивала грязным багровым цветом. Воздух в знойном мареве плавно колебался, полный запаха пота и мочи. Мужчины сражались люто, жестоко, рубили мечом так, чтобы противник после первого же удара не сумел подняться.

Мир-Кичик-бег извивался, как змея. Богадуры связали его крепко. Обыскав, избавили от ножей и разного добра, которым мог воспользоваться. Не только чтобы сбежать, но и чтобы спасти себя от издевательств и позора. Эмир Хамид выехал ему на выручку: на скаку вынул стрелу, натянул тетиву, прицелился, — Тимур увидел перед глазами смерть, — но внезапно коню подсекли ноги, и могульский военачальник вылетел из седла. Всё произошло быстро.

— Назад! — закричал Юсуф, когда понял, что исправить ничего нельзя. Журавлиный клин раздвинул отряды на приличное расстояние. Выжившие не могли продвинуться дальше, только отступить к основному войску Ильяса-Ходжи. Искандер-Углан так и поступил — развернул людей и без обозов, без прихваченных лошадей повёл прочь в сторону востока. Эмир Юсуф, пока созывал своих и мчался, как неистовый дэв, по долине, не заметил направляющегося к нему всадника. Стремя случайно зацепилось за стремя, — он чуть не сломал шею, пока падал. В глазах потемнело, а когда Юсуф, кашляя и смаргивая слёзы, всё же опомнился, его уже ждали верёвки.

***

Размах устроенного праздника поражал. Тимур, сколько бы ни старался, не мог припомнить, чтобы после победы так ликовали: пожалуй, даже при Казгане не случалось ничего подобного. Кар, местность, куда переселились после битвы, превратилась в кипучее бурлящее море. Воины обнимали друг друга, мерились трофеями, коих хватало с излишком каждому, а выпив, распевали песни и чудили. Юнцы хватали отличившихся героев и раскачивали на руках, кто-то танцевал, хвалясь умениями и показывая, что торжествует больше остальных, — ему тут же находились соперники. Долину озаряли многочисленные огни, поэтому наступление ночи благополучно пропустили.

Гонец, посланный Сайф-эд-Дином, добрался с вестями вовремя.

— Кеш не тронули. Могульцы испугались, когда увидели столп пыли на границах города. Сейчас они на пути в Джете, — доложил он, склоняясь перед обступившими его эмирами. — Некоторые отряды пожелали перед побегом ограбить мирный народ. Все неверные, хвала Аллаху, наказаны.

— Значит, Мавераннахр свободен? — с осторожностью произнёс Хусейн и бросил взгляд на вождей, словно искал подтверждения. Ему не удавалось, как другим, поверить счастливому событию: горе и боль потери всё ещё таились в сумраках усталого сознания.

— Если наши враги в этих краях, очень скоро им придётся пожалеть, что не ушли следом за своим повелителем, — ответил Тимур. — Я вернусь в Кеш, как только изгоню последнего шайтана. Не раньше.

— Могульцы упустили возможность надавить на тебя. Всевышний сохранил клан Барласов. Теперь опасаться нечего, — заявил Махмуд-шах.

— Напротив. Они не успокоятся. Будут применять самые безжалостные уловки.

— Да к тому же Ильяс-Ходжа снова приведёт войско, — с жаром добавил Хусейн, слишком взволнованный после всех этих известий. — Через год или десять лет, не важно. Расслабляться нельзя.

— Для начала нужно поговорить с нашими пленниками. Может, кто-то разочарован способностями Ильяса-Ходжи и хочет сменить сторону?

— Либо просто убьём их. Я буду глупцом, если приму Мир-Кичик-бега в свои ряды!

— Он предводитель тысячи, а не обычный воин, — веско заметил Тимур. — Даже если и не выберет нас как правителей, всё равно достоин того, чтобы его выслушали.

— Я слушал моголов всю жизнь, — Хусейн приподнял ладони. — С меня хватит.

Качая головой, эмир оставил военачальников разбираться с проблемой, которую они на себя взвалили. По его мнению, это всё не стоило внимания. Один только вид Мир-Кичик-бега пробуждал в душе зверя. Тбиат бы с удовольствием отдал приказ немедленно казнить пленных, если бы не барлас, решивший поиграть в мудрого и справедливого властителя судеб — подобные вещи Хусейн ненавидел больше всего. Нрав Тимура ему был хорошо известен, и такие черты как хитроумие и жестокость в причудливой её форме, которая подчас вытекала в месть, давно уже не удивляли. Удивляло то, что человек искренне верил в свою праведность, когда переставал быть зависимым от обстоятельств и страха за свою жизнь.

Хусейн не считал притворство средством борьбы или чем-то, что в нынешних условиях ему, не только Тимуру, необходимо. Рано или поздно могульцы умрут, — вряд ли их поразят щедрые обещания, и вряд ли когда-нибудь они отвернутся от Джете, своей родины, из-за красивых речей одного рыжего барласа. Даже если бы тот был пророком.

— Господин, дастархан ломится от баранины! Разделите с нами угощения, просим вас! — раздался голос нукера.

— Позже, — Хусейн натянуто улыбнулся и поспешил войти в юрту. Всё, чего ему хотелось — завалиться на мягкие шкуры и отдаться сну. Мужчина чувствовал себя измотанным, шум и чужое веселье начинали понемногу раздражать.

Но, очутившись под войлочным навесом, он неожиданно столкнулся с Шир-Баграмом, который спокойно стоял у очага, вроде бы без оружия.

— Что это значит? — воскликнул Тбиат. — Что вы здесь делаете?

— Простите меня. Я давно собирался переговорить с вами, только не мог найти подходящее время. Здесь нам не помешают, надеюсь.

— Неужели нельзя отложить всё на завтра?

— Я подумал, чем раньше вы узнаете правду, тем будет лучше, — вождь джалаиров смиренно преклонил голову. — Господин, у меня нет намерений вас огорчать или создавать неудобства. Но так уж сложилось. Когда я находился в лагере Ильяса-Ходжи, получил интересные сведения… Я бы даже сказал, пугающие.

— Почему не сообщили на совете?

— Эти сведения касаются вас и эмира Тимура. Я не в праве подобные знания оглашать всему миру.

— Но вы не поделились ими с Тимуром, — подметил Хусейн. — Сразу пришли ко мне.

— Я оставил Ильяса-Ходжу не ради эмира Тимура, — голос Шир-Баграма обрёл твёрдость. — А ради вас. Поскольку вы — будущее нашего государства. Наследник великого завоевателя эмира Казгана, зять династии Чингизидов. Эмир Тимур, вне сомнений, талантливый военачальник, но многие представители племён, увы, не видят его на троне. А после того как мне открылась чудовищная правда, которую — Аллах свидетель! — я больше не могу хранить в своём сердце, эмир Тимур стал мне неприятен. Разумеется, врагом ему я быть не хочу, мы сейчас все на одной стороне.

— И что же это за правда, которая вас так мучает? — Хусейн усмехнулся. — Очередная уловка могульцев?

— Ох, если бы, — Шир-Баграм извлёк из одежд свёрнутое, бережно перевязанное письмо. Тбиат взирал на грамоту молча, в руки не брал, словно в ней заключалось проклятие.

— Это я нашёл у Ильяса среди прочих донесений, перед тем как отдал приказ сжечь его шатёр, — продолжил джалаир. — Думал испортить напоследок настроение. Хотя могульцы и без того были расстроены.

— Что в письме?

— Боюсь, вы сами должны прочесть.

Хусейн, наконец, решился. Размотал бумагу и быстро пробежался по строкам, не углубляясь поначалу в смысл. Затем, когда понял, что за изящной чернильной вязью сокрыта действительно страшная суть, перечитал во второй раз. Каждое слово, будто стрела, больно поражало сознание.

«…Докладываю единому полновластному правителю Туглук-Тимур хану, что Мавераннахр находится в тяжёлом положении; люди простые и знатные терпят убытки от несправедливых и жестоких тиранов. Призываю внука Чингиз-хана, хакана Джете, при помощи своих воинов навести порядок в стране. Это будет подвиг славный. Он заслужит подвигом доброе имя здесь и славу в будущем мире».

— Как? — прошептал одними губами. — Как это возможно?

— Мы всё время гадали, почему Туглук-Тимур хан приблизил к себе Барласа. Почему поставил во главе отряда, отдал во владение Шехри-Себз, Шибирганат и прочие земли вплоть до Балха, — Шир-Баграм глубоко вздохнул. — Вот и ответ.

— Убирайтесь.

— Господин, если решите…

— Вы плохо слышите? Убирайтесь!

Только джалаир вышел, Хусейн сел перед горящим очагом на корточки.

Он смотрел на огонышек, не моргая. Где-то снаружи трезвонили на чанге, распевали песни и кричали о победе — всё это его не трогало, проносилось мимо, точно неуловимый ветерок. Спустя невыносимо долгие минуты мужчина схватился за голову, замычал, зажмурился, ощущая себя побитым и растоптанным. «Да если бы враги решили сжечь меня заживо, я бы не испытывал таких мучений!» — горько подумал эмир и, чтобы отвлечься, хотел порезать ладонь. Оглядел мутным взглядом малоосвещённое пространство юрты, но поблизости ножа не отыскал. Самому себе он стал напоминать ягнёнка, которого повёл на убой хозяин — единственный, кому животное доверяло. Хусейн затрясся и сухо, с надрывным кашлем рассмеялся, после чего вновь затих. Вспомнил, как понадеялся после голодного плена, что испытаний на его долю уже не выпадет и того, что случилось, для Аллаха вполне достаточно — остальные беды просто обойдут стороной. Он привык к боли от побоев и ран, с ранних лет научился её терпеть, потому как знал — иначе нельзя, лишь это делает человека сильным. Предательство друга сломило легко и быстро. Не слабость и страхи, не смерти родных, не мятежники и даже не псы Али-бега, которые ради забавы изнасиловали жену в его же присутствии. Это удалось одному Тимуру.

Тимуру, который позвал заклятых врагов в страну, чтобы ослабить Тбиатов, свергнуть с престола эмира Абдуллу, сына Казгана, стравить между собой кланы и самому возвыситься. Мыслями Хусейн обратился к далёкому прошлому, когда барлас намеревался получить во владение Самарканд. Ведь так бы всё и произошло, не будь у хакана Джете сына. «На что ты потом рассчитывал? Выступить в роли учителя Ильяса, править от имени малолетнего хана? Но Ильяс быстро с тобой разделался. Выгнал из столицы, — отвечал эмир невидимому собеседнику, в закоулках разума принявшему облик Тимура. — Тогда ты пришёл к нам, утратившим былую мощь. Мы уже не были столь сильны, как Барласы. Ты стал спасителем. Указал вождям Мавераннахра путь».

Губы раздвинулись в улыбке, обнажив зубы.

— Величайшая ложь! — вскричал он и вцепился пальцами в волосы, раскачиваясь взад-вперёд. — Ложь, ложь, ложь… Ты уничтожил мою семью! Уничтожил всех, чтобы расчистить дорогу в Самарканд! Вот почему моголы называли тебя Иблисом. Они знали о тебе больше, чем кто-либо. Видели, на что ты способен. А грамота? Недаром Ильяс столько времени хранил её у себя. Он жаждал тебя сокрушить, а тьму можно победить только через свет истины. О, Аллах!

Юрту Хусейн покинул, когда сумел встать на ноги. Хотя слабость всё ещё чувствовал. Неровной походкой эмир брёл по лагерю мимо огненных вспышек и блаженных лиц. Богадуры пировали и веселились, не представляя даже, что их жизнь — чья-то выдумка, история, которой на самом деле не существовало. Кое-как он дошёл до площадки, где судили пойманных темников, кинул взор на вождей — они не обратили на Хусейна внимания, — и почти сразу нашёл Тимура. Тот восседал во главе курултая.

— Как вы объясняете мои победы над более сильным войском? — спрашивал барлас, выдвинув вперёд повреждённую ногу. Правой рукой он сжимал посох.

— Слава о тебе внушает такой неотразимый страх воинам, что каждый твой удар по силе равняется тысяче обыкновенных ударов, — произнёс эмир Хамид, и остальные могульцы следом выразили согласие.

— Какой же казни я должен подвергнуть вас?

— Конечно, мы заслужили казнь, — смело заявил Мир-Кичик-бег. — Но в стране Джете найдётся немало людей, которые сочтут своим долгом отомстить за родственников. Если ты отпустишь пленников, слава о твоём великодушии привлечёт многих. Они подчинятся тебе только потому, что ты милостиво относишься к пленникам. Впрочем, ты сам знаешь, что лучше: мстить или прощать.

Тимур выглядел довольным, и Хусейну показалось, что ему вот-вот взбредёт в голову их освободить. Сущее безумие, но именно оно поглотило прежний идеальный мир, заставив чёрное и белое поменяться местами. Кто-то принёс Коран; темники на глазах десятка свидетелей поочерёдно давали клятву не возвращаться в Мавераннахр и не выступать против победителей — на этих условиях Тимур даровал возможность уйти.

Когда взгляд его случайно упал на застывшего в стороне друга, необычайно бледного, явно чем-то встревоженного, рыжеволосый эмир вскинул брови, но, не дождавшись ответа, кивнул и ободряюще улыбнулся.

[14] Ласточка

Глава 25

Пересечь Дивори Кыямат было нетрудно. Тысячелетняя стена, строительство которой древние жители начали на севере вдоль обрывов, на окраинах кишлаков, и далее продолжили у Чупанатинских холмов, когда-то, быть может, и служила преградой для кочевников, но на Сайф-эд-Дина, пришедшего с войском десять эпох спустя, впечатления никакого не произвела. Куда больше обеспокоило состояние земель. Простой люд помирал от моровой язвы, орошением если и занимались, то неохотно. Вера в лучшее была утрачена. Внутренние стены Самарканда закрыли: пахарей, собирателей хлопка и всех нищих оставили снаружи из-за опасности заражения. За пропуск в столицу платили, хотя мало кого она притягивала в такое время. Приезжали в основном священнослужители — за редкой возможностью заработать. Отчаявшийся народ как никогда нуждался в их помощи, но большую часть пожертвований делала богатая прослойка населения. Эмиры Джете не хотели восстаний. Эпидемия, разразившаяся сразу после слухов о поражении могульской армии, доставила им проблем. Знать рассчитывала, что мусульманские проповедники сумеют занять умы горожан разговорами о спасении души и смирении перед волей Аллаха, — из-за последних происшествий они как-то о сербедарах позабыли. Когда отряды Сайф-эд-Дина Никудерийского и Чагуй Барласа приблизились к стенам города и встали перед рвом, полном воды, могульцы решили, что противники слишком увлеклись победой, и посмеялись над их безрассудной выходкой. Ильяс-Ходжа накануне похода обеспечил оборону. Проникнуть в Самарканд войска могли только по нескольким мостам, которые, словно лучи, вели в центр над окружным каналом, но при условии, если ворота откроют. До этого момента сумасбродных богадуров успели бы разметать лучники. Так что наместник Ильяса-Ходжи избрал позицию наблюдения и принялся вместе с визирями ждать, когда друзья Тимура устанут, проголодаются и покинут территорию.

Эмиры не знали, что один неприметный каляндар, вошедший в город несколькими днями ранее по приглашению уважаемого шейха, передал главе стрелкового отряда Мирзо Хурдаки послание. Не знали и того, что к назначенному часу сербедары готовили нападение на стражников, а тела убитых потом скинули с вершины в ров. Времени предпринимать ответные меры не было: Мирзо Хурдаки позаботился, чтобы ворота открыли. Улицы сотряслись от топота сотен и сотен лошадей, ворвавшихся, как буря, в узкое пространство меж глинобитных домов. Кладка дорог стала бурой от крови. Могульцев разгромили быстро, в плен не брали; успех всадники закрепили тем, что пообещали мирным горожанам награду за выдачу сбежавших. К вечеру Сайф-эд-Дин уже составлял грамоту для Тимура: Самарканд завоевателям покорился.

«Я мечтал об этом всю жизнь», — думал барлас при въезде в столицу, когда неторопливо двигался верхом на Колдиргоче ко дворцу, давая возможность жителям хорошенько себя рассмотреть. Те вынырнули навстречу новым владыкам: одни глазели настороженно, другие откровенно радовались окончанию господства Джете и выражали надежду на лучшее. Хусейн скакал по левую сторону на резвом гнедом жеребце, приодетый в золотошвейный халат, и, казалось, был очень доволен, хотя порой взгляд его менялся, становился вдруг мрачным, тяжёлым. Он не делился причинами тревог, а Тимур не имел желания лезть в душу. Куда больше его занимали вопросы мироустройства. Пышного праздника в Самарканде не случилось, хотя в давних, почти что детских представлениях барлас изображал себя в короне, а город — обставленным высокими сооружениями. Война иссушила всё, не только людей, но и материалы. Ни помпезности, ни блеска Тимур не увидел; даже дворец, где много поколений жили ханы, был посредственным, в какой-то мере убогим — обширная внутренняя территория не спасала облик и скудное убранство. Пришлось признать, что Самарканд, о котором он грезил, существенно отличался от настоящего. И это изрядно подпортило настроение.

Трон в зале совета одиноко возвышался над вошедшими друг за другом эмирами. Мужчины взаимно переглядывались, подмечая некую странность в том, что место правителя пустовало. В пролётах между помещениями, круглыми колоннами и дверными скважинами сквозило холодом.

— И вот мы здесь, — подал голос Хусейн.

— Да. Теперь надо действовать на опережение, — сказал Тимур. — Вели своим нукерам привезти сюда Суюргатмыш-оглана. Объявим его ханом до того, как могульцы заключат против нас новые союзы.

— Мы уже это обсуждали. Наши сообщники с Запада хотят видеть здесь Кабул-шаха.

— Кабул-шах никто, — отрезал барлас. — Мы не будем рисковать будущим страны ради прихотей сеистанских вождей.

— Если этого не сделать, мы потеряем их расположение!

— А как насчёт расположения ордынских правителей? Думаешь, они признают какого-то бродягу правнуком Чагатая?

— Суюргатмыш сын и единственный наследник Казан-хана. Имени Казан-хана им будет достаточно, — вставил Сайф-эд-Дин.

— Я не интересовался твоим мнением, — грубо обронил тот.

— Никудериец прав, — возразил Тимур. — Сын Казан-хана имеет все права на престол. Никого не будет волновать, что он болен. Главное — имя. Кровь настоящего чингизида.

— Ильяс-Ходжа в глазах всей Орды станет не освободителем, а захватчиком, — произнёс Чагуй Барлас хриплым голосом. — Его притязания не поддержат.

— Вы забываете о Герате. О Бадахшане. Чтобы я снова потерял территории? Я никогда не пойду на это! — Хусейн фыркнул и покачал головой. — Впрочем, вижу, никому из вас до Хорасана нет дела.

— Ты ошибаешься, — ответил Тимур. — Если мятежники создадут проблемы, я пошлю войска в Бадахшан. А придётся, и сам подавлю восстания.

— Нисколько не сомневаюсь. Брат.

Во взгляде эмира промелькнула злость. Он одёрнул себя, сбегая от желания облечь жаркие переживания в слова и выплеснуть их в лицо человека, который как ни в чём не бывало открыто, без стеснения распоряжался судьбами чужих территорий — словно Хорасан когда-либо мог принадлежать ему.

— Однако я всё же велю привезти Кабул-шаха в столицу, — продолжил спустя мгновение. — Если имеешь возражения, выскажи их нашим друзьям, попробуй объяснить, почему они впредь должны сражаться за далёкий для них, чужой Мавераннахр.

Хусейн не стал задерживаться в ожидании очередных попыток разубедить его, вместо этого стремительно покинул зал. Снаружи, во внутреннем дворе дышалось легче: запотевшую кожу омыл чистый прохладный воздух. Мужчина начал жалеть, что не проявил больше твёрдости, хотя очень хотел Тимура осадить. В последние дни он едва выносил присутствие барласа. Хусейн терялся в догадках, откуда брал терпение, чтобы утаить правду и не испортить вконец отношения. Знал в глубине души, стоит извлечь грамоту — и братские узы разорвутся. Но не предпринимал ничего для мести, бестолково тянул время. Была помимо обиды и горького унизительного чувства, что его использовали, вещь, которая никак не давала покоя. Воспоминание, навещавшее всякий раз, когда сердце опалял гнев, — яркое и отчётливое, словно он только что это видел, — о том, как Тимур ринулся в гущу битвы его вытаскивать. А далее шло долгое бродяжничество по степям Хорезма: пища на двоих, одежда на двоих. Если бы кто сказал, что Хусейн начнёт тосковать по этому, он бы не поверил. Но, как оказалось, с утратой полного доверия и предрасположенности к Тимуру исчезла важная составляющая его жизни.

Вдруг посреди двора появились евнухи. Взмахивая руками и суетливо бегая вокруг, они громко отдавали приказы. Слуги послушно тащили переноски с накинутыми поверх простынями. Тбиат понял, что произошло. Он и прежде с подобным сталкивался: когда Казган умер, одна из его жён приняла яд. Очевидно, казни эмиров переполошили гарем, и некоторые госпожи убили себя, чтобы не стать рабынями. Евнухам полагалось отвести женщин на осмотр и отдать победителям. Хусейн мог бы взять одну. Но стоило подумать о могульской наложнице, как тут же скривился: нет, его руки скорее отсохнут, нежели коснутся чего-то, что связано с проклятым Джете.

Единственной женщиной, которая имела для него значение, была Ульджай. Гонцы доставляли от неё письма. В минуты покоя Хусейн перечитывал нежные откровения: как младший ребёнок делает первые шаги, как Джехангира посадили на лошадь. Но в основном Ульджай интересовало его здоровье. Она страшно переживала, когда Ильяс выдвинулся с тридцатитысячным войском на юг. Такая тьма, казалось, сокрушит все армии мира, и он порой задавался вопросом, не припасла ли сестра для себя немного яда. Хусейн был уверен, между смертью и позором она бы выбрала первое. Ульджай искренне, самозабвенно любила Тимура. Эмир снова устремил взор на вереницу слуг, которые, разобравшись с телами, принялись горячо обсуждать случившееся. Кто-то бывших хозяек жалел, но большинству было всё равно, кому подчиняться.

Хусейн не желал для Ульджай иного исхода, кроме бесконечного счастья.

***

— Пошлите грамоту Курчи-Тимургару, пусть из Шехри-Себза доставят излишки продовольствия. Также отправьте кого-нибудь в Бухару, узнайте, как там обстоят дела с хранилищами. Обратиться стоит и к вождям Карши. Война их не затронула, так что не думаю, что жители этих городов сильно нуждаются.

Тимур после состоявшегося неудачного разговора прибегнул к самой безопасной теме, чтобы как можно скорее погасить волнения. Главы племён имели своё мнение, кого на пустой трон сажать, и хотя сторонники Кабул-шаха оказались в меньшинстве — многие считали разумным поддержать сына Казан-хана, — давить на них, требуя отречения от собственных интересов, было ошибкой. Поэтому Тимур избрал мягкий тон переговоров, указав на иные проблемы — накормить Самарканд и победить мор. Это, как ни странно, почти мгновенно сплотило военачальников: кто-то уже решал, сколько выделит из личных средств в пользу столицы, другие припоминали должников, не успевших вовремя заплатить дань.

— Карши ничего из себя не представляет, — веско подметил Баграм-Джалаир, когда речь зашла о вложениях. — При Чингиз-хане этот город обозвали кладбищем. Сейчас не лучший период для трат. Поднимать трудные убыточные края слишком дорого.

— В Карши выращивают зерно, — ответил Тимур. — Хотя место маловодное, но географически важное — между крупными центрами, Бухарой и Балхом. Нашей стране не помешают новые источники провизии, учитывая, что мы накануне войны. Я предлагаю обдумать заранее, чем будем кормить армию.

С Сайф-эд-Дином он встретился несколько часов спустя без свидетелей, когда наконец выпала возможность спокойно полюбоваться, как красиво ночь накрывала Самарканд, смывая и пряча недоделки и развалины за плотной иссиня-чёрной завесой.

— И что же? — произнёс шрамоликий, поднявшись к эмиру на балкон. — Только с одной бедой справились, как приходится новые одолевать!

— Отнесись к этому как к знакам свыше, — барлас понимающе улыбнулся. — Всемогущий Аллах даёт уроки по управлению государством.

— Ты учился у лучших.

— Да. Первым наставником был отец. Он миловал рабов и на пожертвования не скупился. Я перенял от Мухаммада Тарагая щедрость, также и терпение. А это, поверь, значит много! — мужчина словил в глазах друга весёлые искорки. — Твёрдым меня сделал Казган.

— А могульский хан?

— Он показал, каково быть правителем.

Тимур передёрнул плечами, когда летящий с песчаных равнин ветер налился знобящим холодом, и плотно запахнул меховой плащ. Сайф-эд-Дин встал рядом и облокотился о каменную ограду балкона. Сказать, что Самарканд так уж сильно понравился ему, вечному кочевнику, не поворачивался язык, да барлас похвалу и не ждал. Нездоровая среда наблюдалась даже после заката. Белёсые дымки над кузницами и крышами оружейных мастерских придавали более-менее живой вид. Пустынные улицы, закрытые таверны и утонувшие в темноте караван-сараи, где раньше горели десятки огней, напугали бы любого, кому не посчастливилось попасть в столицу. Охватившая Самарканд тишина была тревожной.

— Ты знаешь, какой вопрос я хочу обсудить, — нарушил молчание Тимур и повернулся к собеседнику, завладевая его вниманием.

— Что делать с Кабул-шахом? — никудериец коротко склонил голову, соглашаясь. — Хусейн от своего не отступится. Он упрям и слушать никого не станет.

— Главная его слабость — характер. Часто он действует опрометчиво, навязать ему чужие суждения невозможно. Мне точно не удастся Хусейна уговорить, да и не представляю, кто бы сумел переубедить его.

— Но у тебя что-то есть на уме?

— Да, в последнее время я очень беспокоюсь за судьбу Кабул-шаха, — в голосе рыжеволосого эмира зазвучала отстранённость. — Этот человек в одночасье обрёл сотню врагов, хотя, будем честны, ничего плохого не натворил. Жаль, если кто-нибудь замыслит отравить бедолагу или иными способами сведёт счёты. Мы вряд ли сможем ему помочь, верно?

— Вдали от Самарканда Кабул-шах беззащитен, — Сайф-эд-Дин игриво усмехнулся.

— Могульский хан однажды преподал мне урок, — произнёс Тимур откровенно. — В некоторых вопросах для правителя важно оставаться непогрешимым.

К соплеменникам, приятелям детства и приближённым он не обратился, потому что это сразу вызвало бы подозрения и наверняка раскрыло причастность к гибели Кабул-шаха. Никудерийцы действовали свободно и имели достаточно влияния и связей, чтобы осуществить задуманное. Следующее, что необходимо было сделать — вызволить из заточения Суюргатмыш-оглана, перевезти юношу в более надёжное место, подальше от хорасанских вождей и особенно жителей Тумны, не побоявшихся выдвинуть на курултае имя Караджуй Чагатая, ещё одного малоизвестного потомка Великого хана. Тимур не доверял людям Хусейна. Они вполне могли убить Суюргатмыша, как только получили бы весть о печальной участи другого, удобного для них претендента на трон. Полагаться на случай, ждать, когда всё разрешится само собой, было опасно.

Месяц спустя нукеры пропустили к Тимуру человека, слёзно просившего его принять и выслушать. Незнакомец был в возрасте и выглядел, как обыкновенный земледелец, забывший из-за войны вкус хлеба — худощавый, сутулый, в перешитой одежде явно с чужого плеча. Вдобавок он пришёл без оружия, поэтому охрана сочла, что угрозы такой гость представлять не мог. Сайф-эд-Дин, находившийся в то время в дворцовой зале и разбиравший вместе с эмиром карты местности, посмотрел на посетителя с изумлением — о чём бы бедняк стал говорить с правителями?

— Кто ты такой? — спросил барлас и тут же добавил. — Если нужна помощь, обратись к имаму. Я выделил на закят много средств. У мечети тебя обязательно накормят.

— Простите, господин, что отрываю от дел. Я вовсе не хотел беспокоить вас. Да разве дерзнул бы жаловаться? Нет, меня привело иное обстоятельство, — попрошайка опустился на колени и низко склонил голову. — Я здесь, чтобы сообщить о смерти своего воспитанника, Кабул-шаха. Да простит Аллах все его грехи!

— Он мёртв? — громко воскликнул Сайф-эд-Дин и бросил взгляд на Тимура, который почему-то не спешил отвечать страннику.

— Да, господин. Кабул-шах предстал перед Всевышним.

— Не заметно, чтобы ты горевал, — сурово произнёс барлас. — О твоём воспитаннике доложил бы и гонец. Так зачем ты прибыл в столицу?

— Ну, как же, — мужчина стушевался. — Мне сказали, в Самарканде дадут большую награду за его смерть.

— Ты… ты убил Кабул-шаха?

— Одна его голова накормит всю мою семью. В последние годы мы живём в такой нищете, думали уж, зимой детей схороним. Страху натерпелись сильного.

— И ты прикончил человека, которого раньше растил как сына? — Тимур был потрясён. — Сюда приехал хвалиться преступлением своим? Ждёшь, что за кровь деньги заплатят?

— Так мне сказали, господин.

— И кто же распускает эту грязную ложь? Кто посмел порочить меня перед всем миром?

— Ох, ну, в таверне люди говорили… О награде за голову Кабул-шаха.

— Негодяи упоминали имя достопочтенного эмира Тимура ибн Тарагай Барласа? — откликнулся никудериец резким тоном.

— Нет, нет… Владыки Самарканда ждут смерти шаха, так говорили. Щедро отсыплют монет, говорили, — попрошайка растерялся. — Я из лучших побуждений…

— Ты совершил преступление. Подлое, гнусное! Душу шайтану продал! — Тимур оборвал бойкую путаную речь. — Я за такое велел бы казнить немедленно, но судить тебя следует не мне. Я не родич Кабул-шаха и даже не зять династии. Вот как поступишь: отправишься сегодня же к семье почившего, в содеянном сознаешься, на их суд отдашь свою жизнь.

— Как? Как, господин? — тот всплеснул руками, затрясся.

— Кто-нибудь из моих богадуров проследит, чтобы ты благополучно до дома жертвы добрался, — беспощадно продолжал эмир, с презрением взирая на валявшегося в ногах злодея. — И получил заслуженное наказание.

Когда нукеры выволокли перепуганного убийцу, он обернулся к Сайф-эд-Дину, который после безобразного зрелища остался поразительно спокоен. Казалось, шрамоликого ничем не пронять: мужчина принял слегка задумчивый вид, а не упивался, в отличие от Тимура, яростью.

— Могут пойти слухи!

— Слухи не доказательство, — губы никудерийца дрогнули в улыбке. — Вы не давали никакого приказа, притом сами от исполнителя не избавились, как виновный бы сделал. А о том, что Кабул-шах не угоден в Самарканде, и так всем понятно. Любой бы хотел умертвить этого несчастного, вон, даже племя Тумны не против. Они сейчас за Караджуй Чагатая встанут, а мы им в ответ и скажем: не вы ли самую большую выгоду от убийства извлекли, не вы ли Кабул-шаха решили устранить по-тихому, пока вожди заняты проблемами столицы?

— Твоя хитрость впереди тебя родилась.

— Гнев — враг, разум — друг. И потом, не на это ли мы рассчитывали? — Сайф-эд-Дин лениво пожал плечами и впился в Тимура взглядом. — Какая разница, чьи руки запятнаны?

— Просто удивительно, как человека ломает жадность. Он ведь не постеснялся до эмиров дойти со своим позором!

— Грязно, согласен. От мелких исполнителей всегда тошнит. Чем они только не рискуют, чтобы лишние монеты заработать! Я бы назвал это последствием голода, если бы не знал, что честный труд тяготит их.

***

Когда молва о судьбе Кабул-шаха достигла Хусейна, лицо его обрело каменное выражение: разочарование Тбиат вынашивал в груди, как глубокую тайну, до которой не должен был добраться ни один враг. И только уединившись среди тусклых глинобитных стен, он вырвал из себя вскрик. Затем осел на холодные плиты и долго смотрел в пустоту.

Вожди интересовались, кто постарался нежелательного правителя так быстро и легко убрать с дороги, но обвинениями бросаться не спешили. Куда важнее для них было избежать ссоры, постараться сохранить отношения ради общих целей, к тому же Кабул-шах не являлся кем-то значимым: западные народы хотели его использовать ради своего продвижения в центр страны, на восток, но никакого уважения не питали и биться за его жизнь не стали бы. Потеряв возможность влиять на политику в Мавераннахре, в ближайшем будущем они могли отбиться от рук, устроить очередной мятеж и даже поджечь поля, тем самым ославив Хусейна как негодного хозяина. Эмир понимал, что ему предстоит ехать из столицы на родину, в Хорасан, заключать новые союзы, укреплять власть в Бадахшане, пока алчные военачальники не успели ничего опасного устроить. А главного виновника несчастья он знал без всяких доказательств: подобные ухищрения только у Тимура и наблюдал сколько лет. Барлас играл в равнодушие и невинность, хотя — Хусейн был уверен, — исходу событий радовался. «А может, действительно уехать? — подумал он. — В Самарканде Тимур давно пустил корни, на его стороне шейхи, имамы, сейиды, помимо самих жителей, которые помнят о его милостях со времён могульского нашествия. На своей земле я обрету больше силы, вдобавок, если поддержу Караджуй Чагатая, племя Тумны встанет за меня. Да, незачем здесь тратить время. Народ Самарканда слишком любит свободу, эти люди и дяде покойному заботы доставляли — вечно чего-то требовали, бушевали… Это по их вине город пал! Теперь-то ясно, что они сами джете пропустили, надеялись, хакан их избавит от отпрысков эмира Казгана. Да только на собственный нож и напоролись: кто крови пролил целое море, разве остановится? Глупцы! Тимуру ещё предстоит прелести Самарканда вкусить».

Барлас часто посылал за Хусейном, зазывая перед сном сыграть в шахматы, но неизменно получал ответ, что тот либо занят, либо отсутствует. Он не мог взять в толк, почему друг его избегал. На редких встречах, обычно на совете, Тбиат поневоле перебрасывался парой слов. И никаких объяснений давать не торопился, предпочитая держать Тимура в неведении.

Внешняя невозмутимость была хрупкой преградой от вулкана. Боль, которая рано или поздно грозилась выплеснуться, сожгла бы всё, что они с таким трудом выстроили.

— Я пришёл попрощаться.

Одним солнечным утром Хусейн нашёл в себе силы посмотреть Тимуру в глаза.

— Не верю, что в твоём отъезде есть необходимость, — эмир протянул руку и осторожно сжал крепкое мужское плечо, будто пытался сберечь то малое, что осталось от их братской любви. — Ты нужен мне здесь.

— Сомневаюсь, — качнул он головой и снисходительно улыбнулся. — У твоей власти тени быть не должно, а иначе у всего, что ты делаешь, нет смысла.

Бровь у Тимура дёрнулась во внезапной судороге, а ладонь, лежавшая на плече, тихонько опустилась вниз.

— Мне известно о договоре с сербедарами. И про Кабул-шаха тоже. Ты, наверное, забыл: я единственный, кто способен различить твой обман, — Тбиат резал по живому, каждое его слово звучало, будто приговор. Барлас отвёл взгляд.

— Ненавидишь меня?

— А ты как думаешь?

— Да, — раздалось едва различимо. — Ненавидишь или хочешь ненавидеть. Но узы, повязавшие нас, сильнее этого.

Хусейн неуклюже поправил ворот на шее и, прежде чем на лице обнажились чувства, прожигавшие последние покрова, достал маленький золотой кругляш.

— Это талисман, который я получил от отца, эмира Мусли, незадолго до его смерти. Возьми и передай, пожалуйста, Ульджай.

— Ты действительно прощаешься…

— Мне важно, чтобы ты сделал то, о чём я прошу.

Печатка, которая легла Тимуру в ладонь, имела гравировку в виде арабской вязи. Вещицы со священной молитвой люди носили годами, чаще всего брали их во время путешествий и походов. От Мухаммада Тарагая он тоже получил талисманы. И когда-нибудь, Тимур был уверен, они станут наследием Джехангира.

«Нелепо, — мелькнула мысль. — Решил отдать женщине. Лучше бы берёг для сына».

— Хорошо, — коротко ответил эмир вместо того, чтобы поинтересоваться причиной такого пожелания. Раньше ему было легко читать намерения друга. Хусейн стоял рядом, так, что порой в воздухе ощущалось его тёплое дыхание, но казался до странного чужим — Тимур даже не скрепил рукопожатие и не обнял. Что-то внутри противилось этому: недовольство, гадливость, стыд. Чёрные глаза напротив лишь отражали блеск солнца — два мёртвых обсидиана.

Неловкий разговор случайно прервал нукер. Понимая, что явился не в лучший момент, воин замер возле дверей, не переступив порога.

— Господин, у нас всё готово, — сообщил он Хусейну, учтиво склонив голову, и сразу поспешил удалиться.

— Молись, Тимур, — произнёс тот напоследок. — Молись больше. Поскольку любовь Всевышнего и Его мудрость нам очень скоро понадобятся.

Глава 26

— Вблизи Ташкента? — звонкий голос прервал затишье. — Когда же войска доберутся до Самарканда?

— Летом. В июне, если не задержать их на севере, — ответил эмир Сулейман, бросив на Шир-Баграма строгий взгляд.

— Полагаете, нам стоит встретить джете не в городе, а под открытым небом? — он вскочил со своего места, однако почти сразу же сел обратно. — Это чистой воды безумие! Вестники до сих пор не сообщили о численности могульской армии. Говорят, их куда больше, чем в прошлый раз.

— Ильяс-Ходжа преуспел. Воспользовался нашей заминкой. Мы до сих пор не определились, кого избрать на ханство улуса, и пока этого не сделаем…

— Уже поздно. Отряды у границ Мавераннахра, и они не повернут назад, — глава племени Тумны резко перебил Сулеймана.

— А что Тимур? — воскликнул один из военачальников.

— Сейчас его люди защищают пути через Сайхун.

— Вы считаете, наших сил недостаточно? — спросил Хусейн.

С порозовевшими от волнения щеками Сулейман вновь обратился к совету, приподнявшись, будто иначе его бы не увидели и не услышали.

— Я считаю, всем вождям нужно вступить в союз. Хорасан, Хорезм, Мавераннахр, Сеистан… Клановые разборки никого не должны заботить. Оставьте обиды. Что случилось, то случилось. Поймите, наконец, у нас общая судьба!

— Верно мыслишь, дорогой друг, — кивнул Муса. — Если соединим наши войска с войсками Тимура, джете лишатся преимущества.

— Решение принято, — произнёс Хусейн. — Отправьте к Тимуру гонца, пусть доложит, что мы планируем встать неподалёку от его лагеря.

Эмиры один за другим покидали юрту, и, насколько он мог судить по их светлым от улыбок лицам, исходом курултая были довольны. Шир-Баграм держался позади всех и воспользовался случаем, не привлекая к себе лишнего внимания, остаться.

— Вы правда думаете, что это разумно? — джалаир разочарованно развёл руками. — Наш первоначальный план строился на политике выживания.

— Я знаю! — сердито бросил Тбиат. — Но я не заставлю вождей делать то, чего они не хотят! Иди, скажи им, что ради победы должны замараться, прослыть трусами! Тебя убьют ещё до рассвета!

— Мы говорим не о возможности устоять, — тот покачал головой. — Наша цель — одержать верх над моголами и стать властителями Турана.

— Попутно предав союзников, — мрачно добавил Хусейн. — Такова цена. И они не готовы её платить.

Шир-Баграм, не найдя больше слов, скривил рот, будто съел что-то противное. Тбиат его чувства понимал прекрасно. Рисковать армией, опорой, которую созидал целый год, проводя бесконечные переговоры с главами Бадахшана и кормя их подарками, чтобы укротить воинственный нрав и получить хоть подобие преданности, ради представлений о чести, о том, что правильно? Эмира такая затея не привлекала. Куда надёжнее, по его мнению, было бы нанести удар после того, как джете сметут отряды Тимура и войдут в Мавераннахр — полуживые, потрёпанные, нуждающиеся в провизии. Ещё у пределов Самарканда их разгромило бы семитысячное войско Хусейна; уцелевших добила бы местная оборонительная сила, те же сербедары. Замысел заключался вовсе не в том, чтобы быстро и без тяжёлых потерь одержать верх над Ильясом-Ходжой. Хусейн старался смотреть в будущее, и там, за пепелищем орд, павших в последней войне, лицезрел своего главного соперника.

Тимур не сидел на месте. За год к его лагерю стянулись представители самых разных племён, из земель, где власть хана прекратила существование, — и они искали её, чтобы вновь стать великими. Пулат-Буга, эмир Пархат, Кутлуш Саланчи Арлат, Саз Буга и Тимур Ходжа — беки, военачальники, да и простые богадуры, прослышав о доблести барласа, предложили свою верность. Бегство могульцев разбудило, растревожило их сердца. Не было больше страха. Вожди изъявили готовность сплотиться против могучей тьмы, надвигавшейся на Мавераннахр с севера, и призывали присоединиться остальных.

Хусейн преследовал иную цель. И искренне полагал, что корыстные, вечно неудовлетворённые хорасанские эмиры поддержат его с решением начать сражение после того, как Тимур примет бой первым. Это повлекло бы куда меньшие риски. Но, как оказалось, они верили в успех союзнической войны. Жители Тумны на сей раз молчали, хотя Тбиат надеялся на их громкие возражения — не зря же месяцами плели интриги, пытаясь посадить на трон «своего» хана. «Без толку, — думал Хусейн, морщась и раздражённо теребя чётки. — На совете у шакалов языки отнялись, слово молвили волки. Волки и поведут нас, а эти будут объедать да лаять». Шир-Баграм осторожно подводил совет к хитрой стратегической уловке, только восприняли вожди это всё как малодушие. Не допускали даже мысли о том, чтобы спрятаться за чужими спинами. Хусейн заметил брезгливость в отношении джалаира и порадовался, что сам не подставился, а велел Шир-Баграму раскрывать преимущества выжидательной позиции. Если бы эмиры вот так собрались лет пять назад, легко бы согласились отдать на растерзание джете кого-нибудь другого. Недавние победы подожгли их кровь. Хусейн, хотя и с большим неприятием, суть произошедшего разгадал: узрев величие, люди стали бояться забвения и уже не хотели возвращаться к прошлому. Те, кто Тимура избегал, бранил и даже проклинал, внезапно оказались к нему очень расположены. Настолько, что по собственной воле отправились бы на север, к равнине близ Каменного города изгонять Ильяса. Препятствовать Тбиат им не мог, но и позволить под крыло барласа встать тоже.

Он понял, что должен возглавить этот поход — объездного пути не было.

***

А в стороне Дарьи[15], под сенью хорезмийских куполов и крепостной стены Ташкента караваны и паломники, простой народ, разведчики — каждый, кто шёл верхней дорогой к Моголистану, — замирал в изумлении при виде несметного количества юрт. Зелень вытоптали десятки тысяч копыт. Там, где раньше росли деревья, топорщились кривые пни. Ильяс-Ходжа в чёрно-серебристом облачении горделиво скакал с нукерами вдоль лагеря, проверяя готовность войска. Юношеского мало сохранилось в нём. Уже на родине после пережитого позора в войне он узнал, что на престол отца метит Камар эд-Дин, влиятельный человек из племени дулат, хитроумный и страшно богатый. Лишь из-за жестокости Туглук-Тимур хана в былые времена этот улусбек не поднимал головы и не заявлял о себе. Боялся за семью, за клан. Чем-то Камар эд-Дин напоминал Ильясу эмира Казгана: тот при удобном случае тоже бросил чагатаидам вызов, незаконно стал правителем Хорасана. Аппетиты дулата срочно нужно было поубавить, остановив всех, кто засомневался в праве на ханство кровного наследника, и Ильяс начал действовать. Он понял, что кратчайшая дорога к желаемому вновь пролегала через Самарканд. Могульцы ждали возвращения утраченных территорий и, главное, столицы Мавераннахра. Камар эд-Дин, даже воплотившись в дэва, не справился бы с такой задачей: самое большое, на что бы его хватило, это укрепление границ и строительство мечетей.

Кто в прошлом знавал Ильяса, поразился бы, встретив его год спустя после смерти Туглук-Тимура. И ребяческое упрямство, и горячность, с какою молодой хан вступал в споры, исчезли вместе с округлостью и нежностью лица. От буйного степного ветра оно сделалось скуластым, резким, нечитаемым для глаз. Редко когда проступала страсть, чувственность. Прочие бы сказали, что Ильяс заключил мир с шайтаном и поэтому потерял душу. У его шатра околачивались ядачи, увешанные с макушки до ног талисманами: шептали заклинания, танцевали, совершали странные обряды, чем вызывали негодование правоверных. Ильяса же нисколько не волновали шепотки за спиной, он любою ценой стремился победить, сломить сопротивление барласа, — если Аллах избрал его врага любимчиком, помощь всегда мог оказать Иблис.

Разный люд откликнулся на призыв темников. Первыми отряды пополнили умелые и опытные вояки, которым не терпелось отомстить за погибших, а также сторонники Туглук-Тимур хана. Эмирам проще было смириться с неудачами его сына, нежели устроить в стране очередную политическую неразбериху и тем самым позволить взлететь фигурам вроде Камар эд-Дина. Все противники улусбека переметнулись к Ильясу-Ходже. Но для полномасштабной войны этих сил было недостаточно. Тогда простому жителю, пусть и не державшему никогда меч, за участие в битвах пообещали покрыть долги, а в случае успеха — отдать на разграбление взятые земли и всё имущество, какое попадёт в руки. Птенцы покинули гнёзда родителей: к лагерю стянулись пареньки, искавшие быструю наживу и славу богадура. Пришли бывшие торговцы, разорившиеся ремесленники, собиратели хлопка и их сыновья, кого работа в поле не прельщала совсем. Бедняки, бездельники, обыватели, утомлённые жизнью, и честолюбцы составили ту часть войска, которой необходимо пожертвовать — и которую не жалко. Число туменов давно перевалило за тридцать, подсчёты уже не вели. Долина под Ташкентом окрасилась в чёрный цвет.

Поздней весной, в преддверии жаркого лета разведчики донесли, что армии Тимура и Хусейна пересекли Дарью. Пути к Мавераннахру были отрезаны, впрочем, Ильяса такое положение дел полностью устраивало: могульцы согласились, что проще и удобнее разбить всех врагов разом, нежели сталкиваться с тем и другим поодиночке. Основные надежды они связывали с наступлением на хорасанских эмиров отрядов Шамс эд-Дина, человека, много лет состоявшего на службе у Туглук-Тимур хана. Старый темник предположил, что враги попробуют загнать в кольцо или, как раньше, ударят по джете клином — при любом их намерении барласов придётся с союзниками разъединить, а значит, и урон должны понести уязвимые духом, кого смутят приказы за чужие земли пострадать. «Поговаривают, у Хусейна в Самарканде не заладилось, трон с Тимуром не поделил, — усмехались советники, в то время как Ильяс смотрел на могульцев без тени улыбки, с каменным очерствелым выражением. — Не станет зазря геройствовать. Отстраним его перво-наперво, напугаем, а там уж как получится. С одним крылом не взлетишь! Вот и поглядим, на что способен Барлас без поддержки».

Встреча состоялась в июне. Военная мощь Джете более чем в два раза превосходила союзнические силы Мавераннахра и Хорасана; там же были и хорезмийцы, и воины из Сеистана, некогда присягнувшие на верность. И у Тимура, и у Хусейна людей в армии числилось почти одинаковое количество, по семь тысяч, и поэтому произошло ровно то, чего Ильяс, при всей своей прозорливости, дожидался и что, наконец, свершилось. Враги действовали разобщённо. Тимур не управлял, как раньше, эмирами Хорасана, его власть распространялась только на половину всего войска. Зная барласа, Ильяс догадывался, насколько тому неприятно и непривычно остаться без былого влияния, не иметь возможности решать за других. Двоевластие повлекло за собой непростительные ошибки. Это стало очевидно благодаря вырвавшемуся наперёд отряду Саланчи-богадура: бедняга подставился под удар вместо того, чтобы дождаться подкрепления со стороны Тимура. Могульский военачальник Хаджи-бек сокрушил его в самом начале битвы, открыв, как и планировалось, путь Шамс эд-Дину.

Рой, гигантский, неохватный, нёсся к всадникам Хусейна, которые, с ужасом наблюдая за разраставшейся на горизонте тьмой, обмерли, застыли, попятились назад. Лошади взволнованно заржали, закоцали копыта об камни. «Всем стоять!» — заорал эмир, чувствуя при этом, как самому делается дурно. Солнце палило дико, голову больно жал шлем. «Аллах! Аллах велик!» — перекатывались отчаянные возгласы. Орды надвигались стремительно. Мужчины крепче стискивали рукояти мечей, молодчики тряслись и обливались потом, но, поглядывая на старших, держались, готовые ринуться по приказу в бой. Хусейн сглотнул — пересохшее горло кольнуло, — вдохнул побольше воздуха, чтобы крикнуть о наступлении, как вдруг в долине появилась армия Тимура. Она вынырнула откуда-то сбоку, без предупредительных сигналов. Отряд Шамс эд-Дина не успел развернуться барласам навстречу или хоть как-то прикрыться. Могульских всадников смяли на скорости. Кони, насаженные на копья, со вскрытыми брюхами и поломанными ногами, падали и давили собой наездников. Хусейн отдал приказ, и его воины присоединились к Тимуру в схватке. Войско Шамс эд-Дина раскололось. Разрозненные озадаченные противники превратились в лёгкую добычу. Многие бежали назад к ставке Ильяса-Ходжи: уцелевших добивали в спину стрелки.

Это была победа. Рыжий эмир спешился, Хусейн также спрыгнул с седла и, перешагивая через трупы, направился к нему — улыбающемуся, довольному, распахнувшему для объятий руки. Никому в тот момент не хотелось ни о чём вспоминать. Тимур уткнулся лицом другу в плечо, и так, прижавшись, они безмолвно стояли, впитывая живое тепло.

Шамс эд-Дин добрался до юрты Ильяса, прихрамывая на одну ногу.

«Слышал я о неудаче Мир-Кичик-бега. Думал всё время, что он сильно сдал, потерял сноровку, — темник выдавливал слова сквозь зубы, под пристальным взором хана утирая кровь. — Осуждал его. А теперь и сам в таком же положении. Вина моя, господин. И наказание приму любое».

— Хватит, — Ильяс остановил тяжёлую рваную речь. — Тимур выиграл в битве. Но он проиграет войну.

Где-то в углу, в потёмках, сидя на коврике, раскачивался ядачи и вполголоса тянул заунывную песню. Амулеты поблёскивали на его широких грубых одеждах, и могульский военачальник, потрясённый странным неестественным видом колдуна, невольно отступил назад. Молодого правителя это всё забавляло: советники много раз предупреждали Ильяса, как опасно связываться с силами зла, грешить против Аллаха, но их доводы рассеивались под угрозой казни. Потому и Шамс эд-Дин, уставший, еле стоявший на ногах, не посмел слова сказать против. Ядачи напугал ещё больше, когда надел костяную маску и, протяжно мыча, принялся бить в дойру. Поднялся ветер, и очень скоро голубизну неба поглотил мрак. С гор оседали тучи. Погода портилась. Воинам, собравшимся на молитву и уже расстелившим коврики для намаза, пришлось укрыться в шатрах, когда хлынул дождь. Он был холодным, неприятным, проникал под крышу самодельных жилищ, беспокоил коней и разводил везде слякоть. Земля превратилась в вязкую глину.

***

— Это откуда взялось? — воскликнул Хусейн, привлекая внимание окружающих к ползущей поверху черноте. Солнце спряталось за облаками, а потом и утёсы, которых накрывала тьма, озарила яркая белая вспышка.

— Аллах, как же не вовремя! — сокрушались эмиры, попутно веля нукерам проследить, чтобы воины попрятали от воды всё нужное. Ливень обрушился внезапно. Шум стоял такой, что невозможно было услышать, кто и о чём кричал. В мокрой одежде, продрогшие, мужчины кинулись привязывать лошадей. Встревоженные из-за молний, они норовили ускакать прочь из загонов. Лишь часом спустя, закончив приготовления, Тимуру удалось прилечь. Снаружи, за стенами юрты, бушевало страшное. Хусейн решил переждать ненастье у барласа: одному оставаться в собственном шатре почему-то не хотелось. Исподтишка он поглядывал на смуглое лицо в обрамлении красноватых волос, влажных после дождя, и гадал, почему Тимур вновь помог, почему защитил людей Хорасана, хотя они целый год тем и занимались, что мешали ему в политике.

— Ты много думаешь, — раздался хрипловатый голос, и Хусейн поднял глаза на друга.

— А ты нет?

Чайник потихоньку нагревался. Шелест золы звучал приятнее дождевых капель. Тимур безмятежно улыбнулся. Было заметно, что он устал для очередной, теперь уже словесной, борьбы.

— Почему не отвечал на мои послания? Я стольких гонцов отправил…

— Будто мне нечем заняться, — Хусейн рассерженно тряхнул головой. — Я месяцами мирил вождей Бадахшана. Им же проще создавать проблемы, чем делиться друг с другом. Каждый раз всё по новой. Стоит уехать — и они затевают вражду между собой. Казалось бы, ну вот вам шариат, вот законы, написано же, как надо поступать — так нет, лучше страну угробить, чем одного кусочка лишиться. Жадные твари!

— Говорят, ты женился?

— Да, без этого не получилось. Отец девушки всерьёз считал, что, если станет моим родичем, обретёт влияние в Хорасане и соперников на место поставит. А меня больше количество его воинов интересовало и источники продовольствия. Так мы и заключили союз. Хвала Аллаху, Ислам-ага оказалась хорошенькой. Хоть здесь повезло. Даже странно, что у таких злых беков рождаются красивые дочери.

Тут они оба затряслись от смеха.

— Да простит меня Аллах, но я этого действительно не понимаю, — добавил Хусейн, припоминая своё удивление, когда на свадьбе впервые увидал жену.

— Не всё было плохо, — кивнул Тимур.

— Да, не всё.

Разразился гром, и эмиры замолкли, прислушавшись к немилосердному бою земли с небесами. Чудилось, будто под ногами клокотала лютая сила, тайком дремавшая до этого дня и разбуженная не ко времени. Холода с дождями должны были нагрянуть осенью.

— Есть в этом неправильное что-то, — произнёс барлас, и Тбиат охотно с ним согласился. Темень, окутавшая долину, рассеивалась, только когда в пространство выстреливали молнии. Чайник, наконец, закипел, и мужчины поспешили придвинуться к спасительному огоньку поближе. Сизый пар, дымок от очага и частое дыхание постепенно нагрели воздух. В юрте сделалось тепло.

— А если ударим сейчас, в непогоду? — сказал Тимур, пока разливал травяной настой. — Ильяс наверняка не готов к сражению.

Керамическая пиала едва не выскользнула из рук Хусейна.

— И не говори, что не рассматривал подобную возможность, — мягко упрекнул эмир.

— Эта затея неудачная, — бросил Тбиат. — По липкой почве недалеко уйдёшь, да и в скорости потеряем. И в снаряжении… Нет, давай подождём, когда появится солнце?

— Против тридцати тысяч мы не выстоим, — барлас обжёг горло чаем. — Я не думаю, что мы разобьём войска в тех условиях, в каких побеждали раньше.

— Туменов не тридцать, а куда больше.

— Я обобщил число, поскольку Ильяс приманил на свою сторону простых хлебопашцев, бывших рабов и всякий сброд. Они лишь задержат наших воинов, но не причинят вреда.

Гроза вновь отозвалась ярыми раскатами. Ветер завыл неистовей, точно раненый дэв.

— Хорошо. Что ты предлагаешь? — ответил Хусейн, преодолевая смятение. При других обстоятельствах он бы отказался обсуждать подобную затею, сочтя её безумной, самоубийственной. Но план принадлежал Тимуру, а значит, из этого мог выйти толк.

Следующим утром, когда гром прекратил мучить землю, они во главе туменов двинулись на север, к ставке неприятеля. Дождь продолжал хлестать. Копыта лошадей увязали в жидком месиве, и животные часто спотыкались. Эмиры перед походом приказали избавиться от лишней поклажи: в путь богадуры выехали налегке, притом облачились в самое необходимое, чтобы быть более манёвренными на грязи и слякоти.

— Ты всё ещё уверен, что нам не следует разделяться? — спросил барлас. — Если изменим решение, то разъединять армию надо здесь.

— Уверен, — солгал Хусейн, резко отведя взгляд. — Мы должны действовать вместе.

Накануне они спорили, какая тактика сработает лучше. Тимур полагал, что надо окружить противника с двух сторон, взять в кольцо. Однако затруднение вызывала доставка писем: в такой дождь гонцу пришлось бы рискнуть и собой, и лошадью, чтобы привезти срочное сообщение. Тбиат настаивал на «журавлином клине»: нанести удар общими силами, а правым и левым флангом разбросать воинов Джете на расстояние друг от друга. На самом деле никто понятия не имел, что их ждёт. Разведчики, вернувшиеся ранним утром, докладывали о состоянии лагеря как о спокойном, почти спящем: было очевидно, что Ильяс собирался воевать лишь после бури, но не во время неё. «Я снова его удивлю», — думал Тимур с воодушевлением, и эта мысль подогревала боевой настрой. Лица богадуров были хмурыми и суровыми, как и его собственное, но в отличие от собратьев по оружию эмир пытался справиться с чувствами, укротить страхи и любые колебания, какие только возникали.

Джете находились в полудрёме. Большинство могульцев прятались в юртах, сидели каждый у своего очага — судя по едва различимым в воздухе потокам дыма. Иногда выходили, чтобы проверить коней или справить нужду.

— Аллах, Аллах, — произнёс Кипчак-богадур, разглядев вдали странно одетого человека, который, не обращая внимания на погоду, танцевал, неуклюже переставляя ноги, и бил в дойру. — Да это же ядачи, родич шайтана.

Без единого сомнения мужчина достал лук и натянул тетиву.

— Аллах, защити нас, правоверных, — прошептал он и выстрелил. Колдун пошатнулся, уронил инструмент, затем рухнул в грязь, головой прямиком в лужу.

Джете не сразу поняли, что изменилось. Протяжные гулкие звуки дойры, приглушённые шумом ливня, пропали. А когда, заинтересованные, повылазили из шатров, увидели не только пригвождённое к земле тело ядачи, но и всадников, надвигавшихся с горизонта, будто ещё одна туча — темнее и шире небесной.

Люди Ильяса бросились к лошадям, отвязывали их трясущимися руками, выхватывали мечи, копья. Воины Тимура и Хусейна, набрав скорость, насколько это позволяла почва, вторглись в лагерь. Дождь внезапно закончился, и богадуры, обрадованные тем, что мгла рассеялась, обрушились на врагов с остервенением, поистине звериной яростью. Они восприняли произошедшее как знак. Могульцы в отчаянии рассыпались по сторонам. Исполнилось предвещание Тбиата, правое и левое крыло армии нарушили целостность их тумена. Тимур пожалел, что юрты нельзя поджечь: войлок и ивовые прутья отсырели. Но неожиданность атаки всё-таки свои плоды принесла. Тут и там корчились в предсмертных муках враги, задыхались. Захлёбывались кровью и грязью раненые.

— Это не богадуры! — разразился голос Сайф-эд-Дина. — И даже не наёмники!

Барлас огляделся. В пылу мрачного восторга, в упоении битвой он не заметил, какие у могульцев доспехи, да и к лошадям не приглядывался. Старые клячи, поражённые острием меча, жалостливо похрюкивали и возили копытами глину. Металлические пластины отливали ржавчиной.

— Что-то не так, — ответил Тимур, кивая друзьям.

Нукеры добрались до юрты Ильяса-Ходжи. Изучили её внешнее устройство, затем проникли под крышу. Через несколько мгновений появились изумлённые и разочарованные.

— Ничего, господин, — произнёс Хасан-богадур. — Там вообще ничего нет.

— Это ловушка, — сказал никудериец и поднял глаза на эмира. Тот молчал.

Воины продолжали добивать могульцев, резали трупы, проверяя, не притворился ли кто погибшим. Воздух, душный и влажный, наполнился прелой вонью.

Затрубили откуда-то из-за утёсов. Хусейн, пересекавший лагерь верхом, резко натянул поводья, и его конь возмущённо встал на дыбы. Разграбление и погоню за беглецами оставили, почуяв приближение опасности. Трубы вновь загудели, и на скалистых вершинах показались всадники. Это были уже не собиратели хлопка, рискнувшие жизнью, чтобы обогатиться и заслужить доброе имя, не хлебопашцы и не ремесленники, понадеявшиеся изменить судьбу — всех их безжалостно преподнесли Тимуру, отдали на растерзание, будто овец волку.

— Вы были правы, повелитель, — Шамс эд-Дин, чуть наклонив голову, с улыбкой посмотрел на Ильяса-Ходжу. — Он попался на крючок.

— А теперь закончите дело, — вымолвил хан. — Убейте их всех.

***

Тимур потрясённо наблюдал за мельтешащими точками на горизонте, за стремительно чернеющими холмами вокруг низины, куда он привёл войско. Мальчишка переиграл его, и стало совершенно не важно, какими ради этого воспользовался средствами — невинными людьми, колдовством, сговором с шайтаном. Тумены Джете надвигались с гор необъятной, необузданной силой.

— Мы бросимся им наперерез, — вскричал барлас, привлекая взоры соратников. — Я с тысячей богадуров примем удар первыми. За нами пойдут два фланга, разделятся и атакуют с обеих сторон. Затем резерв. Задние отряды примут тех, кто проскачет мимо наших передовых, добьют выживших.

— Тимур! — среди гомона, лязганий оружий и громких приказаний военачальников голос Хусейна прогремел, словно недавняя гроза. Рыжеволосый эмир обернулся.

— Береги себя, — сказал Тбиат напоследок. На потном лице, в дёрганых движениях и блестящих глазах барлас прочёл сожаление и чувство вины, охватившее его друга, как только он понял, какую сделал ошибку. Вместо манёвра с журавлиным клином нужно было разъединять армию на две части: тогда бы Ильясу-Ходже не удалось увести тумены из долины незаметно.

Взгляд Тимура ожесточился.

Но разбираться с этим времени не было. Сапогами он постучал по бокам Колдиргоча; конь недовольно заржал и повёз хозяина навстречу сотникам. В тот миг эмиру не пришло в голову, что, оставив позади Хусейна, сотворил между ними пропасть, глубину которой ещё предстояло узнать.

[15] Река Сырдарья

Глава 27

В течение ночи Тимур несколько раз проваливался в сумбурную болезненную дрёму, мало похожую на сон. Сознание утаскивало его в тёмные миры, к осколочным воспоминаниям о битве; она давно закончилась, но, закрывая глаза, мужчина вновь погружался в события и переживал тот день. Глядя на свои руки, Тимур видел липкую грязь и кровь. Попытки оттереть ладони были безуспешными, как закричать или убежать прочь от гниющих тел, перемазанных в чёрной жиже. Он дрожал, дёргался на топчане, исходя потом, и лишь после очнулся, когда случайно слетел вниз и ушиб позвоночник. Судороги не отпускали ещё пару минут. Эмир шипел и мычал сквозь зубы, терпя приступы боли, которые стали хорошо знакомы, а как только почуял свободу, нащупал посох и, используя его, медленно поднялся на ноги. В кувшине нашлась вода. Он сполоснул лицо, помыл шею, поводил по пальцам, подмечая, что руки всё-таки чистые — землистые пятна и багровые разводы исчезли вместе с кошмарами, — набросил меховую накидку на плечи и, подумав немного, выбрался на свежий воздух. На родных просторах, за южным берегом Дарьи было куда спокойнее. Тимур рвался к зелёным долинам Шехри-Себза, к гарему и детям. Не чтобы утолить тоску — Аллах свидетель, он скучал по Ульджай, её поцелуям и голосу, — а чтобы увезти из Кеша, прежде чем могульцы, покорив Самарканд, обратят свои взоры на дом Барласов.

Бой длился до самого вечера. Уже в потёмках Сайф-эд-Дин, превозмогая усталость, зарубил воина, который кинулся на эмира со спины, и жестом показал: надо убираться. Передовой отряд весь полёг. Хусейн принял решение уводить войско назад к реке. Уцелел резерв, и именно его Тимур направил к срочному отступлению. Люди были измотаны, на пределе были и опытные богадуры: они считали за честь погибнуть в сражении, нежели убежать, и только по настоянию вождей последовали за остальными к спасительной границе Дарьи. «Почему Аллах не помог нам? — шепотки и стенания, будто ветер, проносились по лагерю. — Это всё колдовство! Вы же видели танцующего ядачи. Если бы не дождь, мы бы прогнали проклятых джете!» Прочие молчали, занятые лечением ран и оплакиванием погибших. В поражении Тимура никто не винил. Даже неприятели из Хорасана о подобном не заикались: барлас бился наравне со всеми, его было не уличить в слабости или трусости.

Но они не догадывались, как военная неудача задела самолюбие мужчины. Эмир злился. И злость, в отличие от стыда или горечи, его отрезвляла, не давала оступиться на краю и утонуть в безумии.

— У нас достаточно друзей в Мавераннахре, — Тимур обратил на союзников твёрдый взгляд, пылающий гневом и жаждой мщения. — Возьмём моголов измором. Уйдём в горы, станем для них недосягаемы. Перекроем торговые пути.

— Не будь упрямым! — воскликнул Хусейн. — Сам ведь знаешь, людей не хватает. Нас слишком мало. Я предложил вождям в Индустан отправиться. Наберём наёмников: там головорезов видимо-невидимо, притом они на наживу падки. Средств у меня достаточно, да и ты не жалуешься. Пополним войско и вернёмся.

— Это будет благоразумно, — раздались голоса хорасанских беков. — Если хотим впоследствии отбить у Ильяса столицу, причём до того как в страну нагрянут остальные джете. Они же как саранча…

— Впустить в Мавераннахр чужеземцев, язычников? Не подвергнем ли опасности наши земли? Индусы не исповедуют ислам даже у себя на родине и с законами, если и знакомы, не дружны, — произнёс Тимур, стараясь не замечать, как насупился Хусейн, едва услышав его ответ. — Впрочем, если решение вашего правителя вам по нраву, я не стану вас останавливать, но к походу не присоединюсь. Я не брошу свою страну.

Впоследствии Сайф-эд-Дин поблагодарил эмира за то, что не заставил его ехать в Делийский султанат. Никудерийцам претила мысль, что придётся просить о помощи бывших врагов, пусть даже из самых благих намерений.

— Мы потом их не выкурим, — сказал барлас, в душе прекрасно понимая, почему шрамоликий так озабочен этим вопросом. — Нам для счастья и моголов хватает.

Прощались с Хусейном и его окружением холодно. Но если раньше Тимура беспокоило, почему прежние родственные связи истончаются и блекнут, постепенно сходя на нет, то в этот раз уже и сам не искал дружеского тепла и участия. Вернись он на несколько дней назад, поступил бы по-своему. Не допустил бы на войне двоевластия. Тимур злился по большей части на себя, что позволил выбирать Хусейну, какой тактики придерживаться. «Верно говорят мудрецы, в одном котле не сварить две бараньи головы», — подметил во время совета, наблюдая за Тбиатом, который яро рассуждал о привлечении индусов к их противостоянию с Моголистаном.

По дороге на Шехри-Себз он часто ловил себя на том, что наслаждается собственным одиночеством: возможно, причиной отстранённости была усталость. Головокружение и бессонница не так беспокоили, как внутреннее выгорание. Тимура постоянно сопровождало чувство раздражения, и, чтобы не срываться на близких, эмир проводил свободные минуты за игрой в шахматы. Соплеменники не упоминали в его присутствии имя Хусейна, зная, как теперь недоволен их вождь. Кто-то, желая повеселить общество, неосторожно растрепал о своих былых приключениях, а именно — скольких поимел рабынь, когда вместе с отрядом захватил город. Кайхосров, который до этого спокойно помешивал в котле мясную похлёбку, вдруг застыл. Но на него не обратили внимания: воин, попивая кумыс, продолжал делиться подробностями, а остальные, заворожённые историей, жадно ему внимали — будто сами никогда после битвы не брали женщин и не доказывали мужскую силу. Всё произошло мгновенно. Тимур обнажил меч, подошёл и вонзил сидящему на бревне хвастуну прямо в грудь. Тот захрипел, открыл рот, словно собирался закричать, но вместо этого захлебнулся кровью. Барлас извлёк оружие, обтёр сталь и, не сказав ни слова, вернулся обратно к шахматной доске.

— Почему он это сделал? — поинтересовался Сайф-эд-Дин у Кайхосрова, когда они находились уже в пути. Никудериец не осмелился задать вопрос самому эмиру. Но предположил, что ответ известен его другу детства.

— Давняя история. И очень личная.

— Я тоже хочу быть её хранителем.

Кайхосров оценивающе взглянул на шрамоликого южанина, прищурился и улыбнулся лукаво.

— Ну, хорошо. Когда-то, ещё пятилетним ребёнком, Тимур стал свидетелем изнасилования. Он был у реки, там же на берегу какая-то женщина стирала одежду. Вдруг к ней подкрался разбойник, — Аллах ведает, чужак или из племени кто, сколько лет прошло… Нечестивец начал приставать к ней, а она отбивалась и звала на помощь. Тимур решил, что эти двое играют. Даже смеялся, когда глядел, как тот повалил несчастную. Но тут прибежал её брат, собирался защитить. Однако разбойник оказался сильнее. Он убил брата той женщины. Тимур тогда понял, что это никакая не игра, и очень испугался. Бросился в кишлак, в юрту матери. Текина-хатун, да будет Аллах ей доволен, обняла сына, пыталась выяснить, почему Тимур так расстроен. Он рассказал обо всём. Отец Тимура, Мухаммад Тарагай, велел найти преступника и казнить.

— Эмира напугало то, что он увидел?

— Нет. Его напугало, что кто-то может так же поступить с его матерью, — произнёс Кайхосров задумчиво. — Тимур ещё долго стерёг Текину-хатун. К сожалению, от болезни и смерти уберечь родного человека невозможно. На всё воля Всевышнего.

***

Джете понесли существенные потери. Их величину Ильяс понял, когда военачальник, в очередной раз пожаловавшись на отсутствие снаряжения, внезапно покраснел и затрясся от кашля. Люди начали болеть, и вовсе не раны были тому виной. То, что не сумели враги, оказалось вполне под силу холодному проливному дождю. Хан надеялся поскорее добраться до столицы, где воины смогли бы передохнуть, посетить лекарей, вдоволь наесться и напиться; сам же рассчитывал направить оттуда грамоту в Моголистан, заявить о победе, а после — приказать казнить Камар эд-Дина, который только тем и занимался, что подрывал его законную власть. Но по приближении к Самарканду с севера, где, как Ильяс помнил, находились зелёные пахотные земли, джете обнаружили сухостой. Разведчики отправились исследовать местные кишлаки, но не встретили ни одного раба: особенно их смутило, что в каменных и глинобитных домах не было даже стариков. Запустение видели на всей территории возле города. Ни скота, ни какой другой живности тоже не нашли. «Народ просто ушёл, — темники отчитывались с нескрываемой тревогой в голосе. — Вероятно, испугались, когда услышали о нашем наступлении. Забрали что имели, коз, овец, верблюдов, и сбежали».

— Повелитель, они же год назад свергли вашего наместника, а потом принимали у себя эмира Тимура, словно спасителя, — сказал Бекчик. — Наверняка боялись вашей мести, вот и оставили свои дома.

С доводами Ильяс соглашался ровно до тех пор, пока не привёл войско к стенам столицы. В Самарканде стояла тишина, сонная, глубокая. Не было ни базарного гомона, ни зова муэдзина к молитве; даже карканье ворон и то не оскверняло покой крепости. Так продолжалось несколько дней. Джете терпеливо ждали, когда на минаретах и в башнях промелькнёт движение, или отзвуки детского плача сообщат им, что город всё-таки обитаем. А пока они наблюдали, обрушилась новая беда, которая заставила Ильяса как можно быстрее принимать решение. Из четырёх лошадей выживала одна: с надломленным хриплым ржанием кони заваливались на бок. Меж крупных зубов вытекала пена, а спустя час-два тела облепляли мухи. «Водоёмы отравлены!» — вскричал советник, когда, изучив пустошь, отыскал причину. Но явился он с этим, к общему сожалению могульцев, слишком поздно. Воины жаловались на боли в животе. У многих открылись язвы. Летняя жара всех сводила с ума. Мужчины, узнав, что почти не осталось продовольственных запасов, готовы были ради еды вскрывать глотки друг другу.

— Ты ждёшь, что я отдам приказ повернуть назад? Теперь, когда мы у самой столицы? — Ильяс бросил на Бекчика жестокий взгляд. Эмир смущённо молчал, когда спросили его мнения насчёт дальнейших планов: осада обходилась слишком дорого, но атака могла повлечь непредсказуемые последствия, с учётом бедственного положения Самарканда — в здешних землях стоял мор.

— Повелитель, я бы не посмел.

— Верно. Разве можем мы осквернить имена наших отцов трусостью? Покрыть позором их славу? Или ты думаешь, в Джете пожалеют нас, когда узнают, как мы страдали от болезней и жажды?

— Нет, повелитель.

— Нет. Именно поэтому наступление начнётся на рассвете. Я возьму этот проклятый город, даже если придётся пожертвовать всеми вами.

Стоило развеяться ночному сумраку, и отряды из двух тысяч воинов, в числе которых были также умелые искусные богадуры, направились к воротам по мосту через ров со сточной водой. Со стен не обстреливали. Даже когда применили таран, с той стороны не слышалось никакого шума. Сперва эта тишина радовала: могульцы занимались своим делом, пробивались в город без оглядки на возможное сопротивление и почти поверили в удачу, когда, вломившись на улицы, не обнаружили врагов и там.

Дома пустовали. Ветер гнал пески по обветшалым базарам, вдоль перевёрнутых лавочек и позабытых обозов: фрукты в них, овощи уже сгнили. Кое-что странное зацепило внимание Шамс эд-Дина. Он отметил, что торговцы коврами и тканями не забрали товар, а оставили, хотя вряд ли все вещи могли быть заражены, как пища. У темника создалось впечатление, будто народ просто встал и ушёл. Воины рыскали по обиталищам горожан, в надежде отыскать хотя бы калеку, раненого, слабоумного или сироту, перепуганного и прятавшегося от взрослых. Но ни возле мечетей, ни где ещё люди не появились. Зато невероятным образом пропадали сами могульцы.

Шамс эд-Дин велел отрядам рассредоточиться, исследовать местность; если бы через час ему доложили об исчезновении арбанов, военачальник не позволил бы вольно разгуливать по столице. Лишь к полудню, когда стали собираться на намаз, в войске джете не досчитались десятка богадуров и сотни их подопечных.

Мёртвый Самарканд поглотил живых. Измученный жарой, лихорадкой и голодом разум сыграл злую шутку. Многие хотели покинуть столицу, другим не терпелось поджечь всё, чтобы изгнать хитрых и подлых шайтанов. Начались волнения. Шамс эд-Дин на скорую руку состряпал грамоту повелителю, расписав ситуацию, и велел слуге отправляться в лагерь. Но тот не доехал. Раздался хлопок, и балки, державшие мост над грязными пахучими водами, накренились, треснули, а затем сломались.

— Мы отрезаны! — могульцы заголосили наперебой, среди неистовых криков зазвучало отчётливое: — Нам устроили ловушку!

Темник приказал отрядам воссоединиться на площади и, пока воины, борясь с ужасом, исполняли его приказ, думал, как поступать дальше — пересечь город и выйти через южные ворота или же попробовать захватить дворец и осесть там до прибытия подкрепления. Оба плана грозили серьёзными рисками. Хладнокровие перерастало в бурю. Шамс эд-Дин чувствовал, что его трясёт, и только многолетний опыт позволял скрыть отчаяние и сохранить лицо.

Он понял, что всё закончилось, когда на крышах возникли фигуры с луками и факелами. Понял, потому как мгновенно осознал собственную ошибку.

Стражники Самарканда дождались, когда захватчики соберутся в одном месте, — вымотанные, растерявшие боевой дух, — а после, видя их замешательство, обмакнули стрелы в бочки с жидкой смолой, подожгли и спустили с тетивы. Шамс эд-Дин, прикрываясь щитом, смотрел, как пламя стремительно охватывает тела его богадуров. Лошади взбунтовались и понесли седоков прочь; он тоже намеревался следовать за ними, но сверху по улице вдруг посыпались камни, и те, кто вырвались вперёд, попали прямо под смертельный град. Конь не успевал остановиться, и темник сломя голову выскочил из седла. Он сильно ушибся, зато уцелел. Несчастных завалило валунами, некоторые ещё барахтались, не различая ни крови, ни боли от вывернутых суставов. Базарная площадь полыхала. Мужчина сквозь слёзы различал отблески огней, внимал крикам своих воинов, но не мог ни облегчить их страдания, ни вывести из ада. Ноги едва держали военачальника. А через мгновение в дыме и песчаном тумане Шамс эд-Дин разглядел убийц. В длинных белых одеяниях, с луками и кинжалами враги вышли ему навстречу. Они выбирались из лабиринтов подземелий и улочек, из тёмных углов, лезли отовсюду, как вредители, и, что темника поразило больше, улыбались. Лица светились счастьем.

— Сербедары, — произнёс он, прежде чем грудь пронзила стрела. — Вы сербедары!

***

— Войско, вошедшее в город, перебито. Джете снимают осаду. Это победа, Учитель.

Мавланзаде кивнул своему помощнику, принесшему добрую весть. Наконец можно было не прятаться. С балкона дворца открывался широкий обзор на столицу. Часть Самарканда выгорала, вместе с ней в огне умирала жизнь, проведённая в рабстве под могульским сапогом. Воздух пропитывался дымом. Мавланзаде сделал глубокий вдох и от удовольствия прикрыл глаза.

В зале Совета собрались те, кто возглавили восстание, их воспитанники, а также эмиры из числа сторонников Тимура. Многим ещё предстояло доказать преданность сербедарам, но Мавланзаде решил заняться этим вопросом позднее. Он знал, что вождям нелегко будет отказаться от власти, с которой они родились, выросли и к которой привыкли. От трона остались деревяшки и каменные осколки: место хана разрушили несколькими днями ранее, подтвердив тем самым конец господства Орды над вольным народом Турана. Одни обсуждали случившийся погром шумно и голосисто, кичась радостью от осознания своего освобождения, другие взирали на осквернённый престол настороженно и даже испуганно, как будто ожидали кару от небесных сил. Эмиры чувствовали, что совершают измену, но не могли объяснить какую — общий враг был побеждён. Мавланзаде вернулся под своды купола. Задор, пылкость, выражение торжества и крайней степени довольства омолодили его лицо, превратив духовного наставника почти в мальчишку.

— Разнесите слово моё по всей земле, куда ступит ваша нога. Передайте людям, имеющим уши, глаза, и объясните на пальцах тем, кто слеп и глух, что отныне у них нет хозяев. Мы все — рабы Аллаха, Господа миров. Им сотворены и перед Ним предстанем. Мусульмане, разве вы забыли закон? «Если кто-либо из твоих рабов пожелает быть отпущенным на волю, исполни его желание; если считаешь его достойным, удели ему от сокровищ, которыми он наделил тебя. Правоверный, отпускающий на волю своего ближнего, освобождает и самого себя от забот человеческих и мучений огня вечного. Не принуждай к греху своих рабынь, если они желают сохранить свою скромность». Это сказал не я! Так говорил Пророк, мир ему и благословение Всевышнего. Когда Чингиз-хан со своими воинами вторгся в нашу страну, он не только уничтожил мир, в котором мы жили, отобрал дома и свободу, но и заставил нас забыть, что мы прежде всего мусульмане. Законы Орды наш враг поставил выше шариата. Наши братья кланялись чужакам, как кумирам, и умирали за них. Годами их держали в страхе. Но это время закончилось. Пусть каждый из вас засвидетельствует, что Ильяс-Ходжа, наследник Дувы-хана, потомок Великого хана Чингиза, уходит отсюда голодным, оборванным и беспомощным. Таково воздаяние Аллаха!

«Свидетельствуем! — холодное пространство зала окутал гомон. — Свидетельствуем!»

— Долгие годы наши братья и сёстры были рабами. Скажите, пусть забирают всё, что им причитается. Земли возьмут столько, сколько смогут обработать. С этого дня их жизни, свобода и имущество неприкосновенны.

Сербедары ликовали. Восторг переходил от человека к человеку, как болезнь или зараза, и, казалось, вот-вот воплотится в нечто реальное и страшное, губительное. Дауд Дуглат опустил взор, мысленно спасая себя от всеобщего помешательства. Сторонники эмира Тимура переживали нелёгкие времена: у них не было войска, чтобы противостоять приближающейся бури с севера, и доводов для отказа, когда Мавланзаде в окружении сотни своих последователей переступил порог дворца и предложил помощь. Сербедары не тронули визирей лишь потому, что Тимур однажды поддержал изгнанников, вступил с шейхами в некий странный союз, говорить о котором было не принято. Сподвижники Мавланзаде устраивали тайные встречи в доме Кутлуг Туркан-аги, жены Дуглата. Это долго скрывалось: Дауд состоял в совете могульского хана и благодаря родственным связям с Барласами занимал шаткое положение — любое неосторожное слово грозило для него стать последним. А годом спустя Дуглат уже присутствовал на собрании сербедаров, как если бы разделял их идеи или боролся против Орды. Эти люди рассматривали его как союзника — пока он не допустит ошибку.

— Тимур направляется сюда с тысячью воинов, — кто-то из эмиров вдруг подал голос.

— Если он собирался нас спасти, то опоздал, — ответил Мавланзаде, улыбнувшись. — Мы больше в нём не нуждаемся.

— Это не так, — произнёс Дауд и под пристальными взглядами распрямил плечи. — Мор до сих пор не побеждён. Людям потребуется продовольствие. Нельзя обрывать дружбу с соседями лишь из-за различия политического устройства. Если мы отрежем себя от остального мира, то очень скоро умрём. А кроме того, Тимур ибн Тарагай Барлас любит Самарканд. Он никогда не желал зла его жителям.

Наступило молчание. Сербедары не смели о чём-либо заявить. Все поглядывали на Учителя.

— Когда Тимур подойдёт к столице? — спросил Мавланзаде, нарушив неловкую тишину.

— Через месяц, вероятно.

— Очень хорошо. У нас есть время, чтобы подумать, какие предъявим условия и что отдадим в обмен на поддержку и спокойное существование.

После собрания Дауд Дуглат долго сидел в тишине, уставившись на пламя маленькой жёлтой свечи. По возвращении домой он понял, что утратил остатки сил; душа иссохла, ослабела и больше не испытывала чувств. Плечи мужчины сотрясались мелкой дрожью. Таким его и обнаружила Туркан-ага, когда вошла в покои. Её ещё не уведомили о вспышках насилия, кровавых убийствах и казнях богатых сановников, надругательствах над сборщиками налогов. Она только слышала об отделении от страны: улицы закипели, когда главы восстания открыто провозгласили независимость. Самарканд готовился стать государством.

— Список у тебя? — задал вопрос Дуглат, вымученно вздохнув. — Отправляй Тимуру. Если у твоего брата есть план, пусть начинает действовать. Не хочу даже думать, что всё это было напрасно!

***

Барлас не раскрывал подробностей пережитого в Грязевой битве. Первый месяц он находился словно в бреду. Даже не помнил, как убил человека за непристойные шутки: всё получилось само собой, и только спустя пару часов, уже в дороге эмир окончательно осознал, что натворил. Вонь перемазанных в глине тел, звон металла и багровые лужи не хотели так просто уходить из памяти. Мужчина ненавидел кошмары и простуду, которую подхватил под проливным дождём, однако не готов был обсуждать с кем-либо своё состояние. Всё, что делало его уязвимым, Тимур предпочитал оставлять в шатре, там же хоронил немые крики. Он не смел сотрясать воздух, облекать страдания в слова, благо его гордость уцелела после унизительного опыта и позволяла стойко держаться. От огромного войска, которым он раньше мог похвастаться, сохранился тумен, и то его численность пополнялась благодаря новоприбывшим воинам. Люди вступали в отряды от безысходности и страха перед моголами. Ильяс шёл на Самарканд. Весть о наступлении вражеской армии пугала народ. Тимура же — угнетала. Он, как и планировал, забрал из Шехри-Себза гарем и детей. Доехал до Бухары: оттуда дорога до земель союзника и друга, Мубарак-шаха, составляла несколько дней, поэтому Тимур счёл правильным двигаться на запад, а не на юг. На второй месяц мрачные сны и тревога отступили. Покой мужа охраняла Ульджай. Она видела, как сжимались, а порой дрожали его пухлые, чётко очерченные губы, как белели порой от свирепости и раздражения, когда Тимур становился свидетелем чей-то глупости. Перед женщиной не нужно было притворяться: впустив её на свою территорию, открывшись, эмир вовсе не ощутил себя освежёванным и разобранным на части, чего боялся всё это время, напротив, он будто бы прозрел, сорвал с глаз чёрную пелену горя и гнева. Вместо того чтобы переживать снова и снова страшные моменты прошлого, Тимур обратил взор на будущее. Однажды, насладившись нежными прикосновениями Ульджай, он выбрался из юрты на чистый воздух и понял, что мир никак не изменился — менялся только он один и далеко не в лучшую сторону.

— Соберите совет, — сообщил нукерам. — Хочу огласить решение отправиться с войском в Самарканд.

Воины, стоило им услышать эти слова, заулыбались. Повелитель, которого они знали и любили, наконец возвратился, занял место замкнутого угрюмого человека.

— Ты меня удивляешь, — восклицал Сайф-эд-Дин, когда получил послание. — Нужно ли предупредить, что наш поход скорее всего будет последним?

— Лучше так, чем действовать исподтишка и жить, вечно скрываясь. Потомки не должны запомнить меня как хромого разбойника. А ты? Разве предпочтёшь бесславную смерть где-то в горах, в пасти падальщиков?

— Сохрани, Аллах.

— Мы поможем жителям столицы. Ударим прежде, чем джете пустят поганые корни.

На посланную в Самарканд грамоту верный сторонник Тимура составил ответное письмо. Его эмир зачитал перед вождями, вызвав сразу и смятение, и восторг.

«Владыка! Ваш слуга с глубоким почтением приветствует вас, нашего драгоценного эмира Мавераннахра. Спешу передать сведения об Ильясе-Ходже и о ходе войны, которая, к всеобщей радости, завершилась разгромом войск неприятеля и бегством хана. В борьбе с врагом население города проявило необычайную отвагу. Произошло воистину невероятное. Могульские отряды вступили в Самарканд. Оказавшись на пустых улицах, наши неприятели решили, что напугали местное население и не стали ничего предпринимать. Для них стало полной неожиданностью, когда люди высыпали на улицы и вступили в схватку. Народ сражался при помощи стрел и камней. В результате удалось погубить два тумена джете. Ильяс-Ходжа отдал приказ покинуть пределы Самарканда. Хвала Аллаху, мы вышли из этого испытания победителями. Однако наша радость омрачена из-за моровой язвы и нехватки продовольствия. Защитник города, учитель Мавланзаде, да будет Аллах им доволен, пытается решить проблему. Он готов обратиться к друзьям за помощью. Если мой повелитель сочтёт разумным, я устрою вам встречу с нашими героями. Учитель Мавланзаде шлёт эмиру Мавераннахра свои приветствия и надеется, что Тимур ибн Тарагай Барлас поддержит жителей столицы, как поддерживал их в тёмные времена».

— Визирь соблюдает осторожность в высказываниях, — подметил Чагуй Барлас.

— Так что же получается, Ильяс-Ходжа потерпел поражение? — вскричал Сальдур. — Это конец? Моголы уходят?

— Нужно изгнать тех, кто останется, — ответил Тимур, сдерживаясь, чтобы не выдать свой восторг. — А учитывая, что ждёт Ильяса на родине, беглецов наверняка будет много в наших краях. Не стоит давать им возможность. Отошлите грамоту в Джете. Камар-эд-Дин должен знать, что он как правитель Моголистана полностью нас устраивает, и если ему потребуется помощь, то может смело просить нашего участия.

— У Туглук-Тимур хана нет больше наследников? — спросил Кайхосров.

— Он не озаботился этим вопросом, когда был жив. Теперь страна окажется в руках улусбека.

— Не самый плохой вариант. Камар-эд-Дин не имеет прав на Туран. Он не будет вмешиваться в наши дела, по крайней мере, в ближайшие несколько лет, — рассудительно проговорил Чагуй Барлас, на что его собеседники лишь кивнули. — Однако я полагаю, радоваться нам пока рано. Нельзя допустить, чтобы победу над джете приписывали сербедарам. Меня беспокоит этот учитель… Мавланзаде!

— Не вас одного, дядя. Сербедары мечтают построить мир без господ, мир без рабства. Без титулов. Они верят в равенство для всех, — Тимур резко замолк, и эмирам на мгновение почудилось, будто в глазах мужчины загорелось яркое пламя. — Власть народа — это власть безродных и нищих. Такие люди, как Мавланзаде, самонадеянные и упрямые, они ищут любые способы обрести желаемое. Стать ханом вопреки закону.

— Если ты сам закон, — тихо изрёк Сайф эд-Дин, — всё возможно.

Глава 28

Под ногами хрустел песок. Пустыня Кызылкум словно воспользовалась дарованным ей случаем завладеть территорией близ города. Вместо зелени всюду виднелась твёрдая безжизненная почва. Жара дурно повлияла на неё, сделав непригодной для полевых работ. Тимур, как и остальные его союзники, имел общие представления о происходивших в Самарканде событиях. Новости он узнавал из писем визирей и рассказов бредущих с караванами торговцев и каляндаров. Лишь на подступах к столице эмир проникся ужасом положения, в котором ранее оказался Ильяс-Ходжа, когда обнаружил, что природа бывает неблагосклонна к людям и весьма жестока. В какой-то степени начал даже жалеть своего врага. Поневоле Тимур вспоминал черноволосого горделивого мальчишку, в прежние времена глядевшего на него с вызовом, и не находил в себе ни злости, ни ненависти. Сын могульского хана бился как мог и проиграл, расплатился сполна за ошибки.

К водоёмам запрещено было подходить. У берегов водились кровососущие насекомые и пахло чем-то прелым, мерзким. Из-за отравы погибли многие животные: мухи, оводы и комары расплодились на трупах. Барлас больше не волновался о количестве войска. Продовольствия хватало на тумен. Но приведи он ещё несколько отрядов — и их ожидала бы судьба могульцев.

Процессию сербедаров встречали в лагере молчаливо, без осуждения, без возмущённого ропота — и без радости, какую полагалось доставлять победителям. Главы восстания согласились разделить с Тимуром трапезу и обсудить дела с глазу на глаз. Мавланзаде приехал в белых одеждах, являя собой средоточие спокойствия и миролюбия. Он даже по-отечески улыбался, когда ловил настороженные взгляды воинов, так, будто пытался утихомирить хищников.

— Смелый человек, — прошептал Кайхосров. — Я бы на его месте из Самарканда носа не высунул.

— Глупец он! — бросил презрительно Чагуй Барлас. — Вот именно, лучше бы прятался, как всегда делал.

Слова ворчливого старика тогда остались без должного внимания.

Другие сербедары не отличались вежливостью. Среди сопровождавших Мавланзаде лиц опознали лучника Мирзо Хурдаки. Он вёл себя несколько высокомерно, не торопился с приветствиями и часто оборачивался — явно чуял неладное, но, поскольку определить угрозу не удавалось, шёл покорно следом за Учителем. Хлопкочистельщик Абу Бакр Калави представлял интересы ремесленников, самое многочисленное сословие в городе. В отличие от своих верующих братьев, мужчина надел шелка, но за эту слабость они его не винили. Вчерашние бедняки с удовольствием вкушали мёд и прелести, в которых им было всю жизнь отказано. Сербедары не скрывали самодовольные ухмылки. От наглости и бесстыдства, с какими они смотрели в сторону высокородных вождей, стыла кровь.

Шатёр Тимура изобиловал роскошью: на миг вошедшие оторопели, их прежнюю беззастенчивость сменило искреннее изумление. Столы пестрели красочными видами блюд: виноград, гранаты, изюм, обжаренные овощи и пшеничный хлеб, ставший в Самарканде редкостью, соседствовали с тушёным мясом и овечьим молоком. Хозяин не поскупился для гостей, хотя сам находился в затруднительном положении. Сербедары оценили тёплый приём. Любой бы заметил вспыхнувший в их глазах голод. Они, как звери, начали жаждать пищу, отставив иные цели. А после того как Тимур выразил за спасение столицы благодарность, опасность никому больше не чудилась — сербедары расселись по местам, не думая, не предполагая, что нукеры эмира за их спинами способны причинить вред.

— Мы рады, что вы уважаете наши убеждения и не боретесь с простыми людьми, которые всего лишь хотят свободы, — произнёс Мавланзаде, и все, кто его тогда слышал, подметили приятный голос, обволакивающий, словно бархат. — Народ устал от войны. Нет нужды проливать кровь: могульцы нас не побеспокоят. Мы не враги друг другу, мы — мусульмане. Чтим Пророка нашего и живём по законам Аллаха, а не пришлых иноземцев. Я смею надеяться, что вы, наш брат, раб Аллаха и честный мусульманин, поможете жителям Самарканда, а не обречёте на ужасную смерть, как это сделали бы потомки Великого хана.

— Как раб Всевышнего и мусульманин заверяю: жителям не о чем беспокоиться, — отвечал Тимур. — Войско моё малочисленно, а припасов хватит на месяцы вперёд.

— Мы заберём обозы, как только закончатся переговоры. Долго засиживаться не будем, женщины и дети не могут ждать.

— Разве вы не впустите нас в город? — воскликнул Кайхосров, на что словил насмешливое:

— Простите, но Самарканд под нашей защитой, и мы не пойдём на риск даже из дружеских побуждений. Город не принадлежит Джете, но и вашим трофеем не станет. Теперь он сам государство. Вы берегли трон для сына Казан-хана Суюргатмыша. В этом нет надобности — мы разбили престол, так же как разбили оковы рабов.

Плечи Сайф-эд-Дина чуть вздрогнули. Чагуй Барлас покраснел лицом. Мавланзаде наслаждался чужими эмоциями, потрясением, нахлынувшим на эмиров, их гневом и растерянностью. «Ну, убейте нас, — читалось во взгляде Учителя. — Мы совершили немыслимое, ударили по вашей гордости, смешали благородную кровь с грязью. Но вы ничего не сделаете. Вы беззащитны перед нами, ведь мы — не в телах, не в сосудах, а в душе каждого, кто сейчас за стеной города ждёт приговора. Мы в их разуме, мы идея».

— Мне стоит ещё раз поблагодарить вас, — бесстрастно сообщил Тимур, и Мавланзаде чуть нахмурился, не в силах понять, к чему тот клонит. — Сам бы я не решился уничтожить трон, который занимали наследники Чагатай-хана. Когда видишь его, припоминаешь всё дурное: пьянство правителей, вражду между братьями, одержимость женщинами и военные неудачи. История моего государства начнётся отсюда. На обломках домов, что вы разрушили, на камнях среди пыли и пепла я построю Туран. Мой престол будет богаче и больше. Что до безумцев, мечтающих расколоть страну — для земли их кровь станет целебной водой.

С недоумением переглядываясь, сербедары вернули пиалы на стол. Кто-то ненароком выронил виноградины. Прежде чем стрелок Мирзо Хурдаки успел крикнуть, предупредить, воины обнажили кинжалы и, сделав шаг, быстро провели по горлу каждого сидящего, кроме Мавланзаде. Мужчина замер, испуганно наблюдая, как багровые потоки заливают тарелки, из которых ели его собратья. Рты жертв распахнулись, искривились в мучительных попытках поймать воздух. Мёртвые, они упали головой вперёд.

Тимур остался невозмутим. Лишь пытливый взгляд, обращённый на Учителя, выдавал глубокие чувства. В мгновение ока Мавланзаде превратился в загнанную лису. Последующие слова сербедара были агонией проигравшего.

— Убив меня, ты не получишь столицу! Мои последователи будут сражаться до самой смерти!

— Они тоже умрут, — сказал барлас, затем кивнул Сайф-эд-Дину. Шрамоликий достал грамоту.

— Здесь имена всех, кто посещал твои проповеди. И не думай, будто я лгу. Вы устраивали тайные собрания в доме моей сестры.

Изумление, возникшее на лице противника, Тимур смаковал с особым удовольствием.

— Ты ведь не знал своих настоящих возможностей? Много лет убеждал себя, что примешь судьбу шахида, как шейх Халифе, и заставил в это поверить других несчастных. Так вот, ты ошибся. Ощутив вкус власти — вседозволенность, могущество, превосходство, — человек уже не наденет наряд каляндара, не откажется даже от обуви. В твоих глазах страх. Мне знакомо это чувство: когда-то я владел рабами, землями, а потом оказался в плену, в яме. Аллах свидетель, я не хотел умирать. Мне удалось вырваться, хотя, смирись я с неизбежным — разве теперь кто вспомнил бы моё имя? Ты тоже не готов всё потерять. Будешь бороться. Искать выход.

— Ты и так прикончишь меня!

— Нет, если прикажешь открыть ворота. А затем сдашь Самарканд мне.

— Ты объявишь, что город отныне принадлежит Тимуру ибн Тарагай Барласу! — прорычал Кайхосров. — И уйдёшь прочь!

— В противном случае я прикажу убить тебя, возьму Самарканд силой и казню всех, кто в списке. Безвинные жители не пострадают — только мои враги. На это понадобится время, но я подожду. Столица голодает, люди долго не продержатся. А моих воинов кормит Бухара и Карши, — Тимур впервые за встречу позволил себе улыбнуться.

— Я принимаю твоё предложение. Хотя не надеюсь, что ты оставишь меня в живых. Я это сделаю ради своих братьев, — Мавланзаде вздёрнул подбородок. Он ещё храбрился, но лишь потому что питал надежду.

— Ты так долго обманывался, что разучился говорить правду, — ответил эмир. — Я с самого начала не рассчитывал на честность сербедаров.

Учителя заключили под стражу. У порога он обернулся, и взгляд, который Тимур поймал, сообщил, что в глубине души Мавланзаде был ошеломлён потерей и раздавлен. Глава восстания шёл мимо окружавших его богадуров, спотыкаясь, низко опустив голову, чтобы не заострять внимание на том, как они получают удовольствие от его неряшливого жалкого вида.

— Вот всё и закончилось. Хвала Аллаху! — Чагуй Барлас громко отхлебнул молоко, поморщился и добавил. — Жаль только, хорошую еду потратили на шакалов. Баранину уделали вон как!

— Это было необходимо, дядя, — ответил Тимур с ухмылкой. — Я хотел, чтобы они расслабились.

— Да, но мясо придётся выбросить… Грех какой, прости нас Всевышний!

— Ты и правда сохранишь ему жизнь? — с явным недовольством произнёс Сайф-эд-Дин. Его порядком утомили переживания старика: тот постоянно ворчал. Никудериец постарался вывести разговор в правильное русло.

— Сейчас мы обрезали пташке крылья, однако Мавланзаде не успокоится. Уверен, он быстро соберёт новых сподвижников и в погоне за местью испортит нам дело.

Тимур это знал. Сербедары с перерезанными глотками, бледные от кровопотери, смотрели пустыми глазами.

— Если я прилюдно казню Мавланзаде, могут начаться волнения. Нет, я не сотворю из него жертву жестокости шахов, о которой сложат легенды. Не вождь, не герой, не символ — я не удостою его такой чести, как добрая память! Этого человека поглотит забвение. Проповеди, поступки, история, слова — пусть всё исчезнет. Пусть не останется даже имени.

— Пустыня хранит много тайн, — мысль поддержал Кайхосров. — У Мавланзаде не будет могилы.

***

Обнищалость ослепляла. Год выдался неурожайным, мор снова распространился, из-за чего торговцы не торопились расположиться в караван-сараях Самарканда. Мастерские пребывали в печальной тишине. Земли, дома, богатства сановников, визирей и должностных лиц перекочевали к тем, кто вовремя воспользовался ситуацией и примкнул к мятежникам. Цену за хлеб заломили втридорога, за воду — в десять раз. В теньке под навесами сидели чумазые нахохлившиеся дети; заметив всадников, они ринулись просить подаяние и с горькими криками бежали следом, пока воины не оказались в пределах дворца за стенами. И с Тимура, и с его верноподданных слетела всякая торжественность. Завоеванию никто не радовался. Обломки ханского престола, которых сербедары будто в насмешку не убрали из зала, нанесли терпению барласа последний удар.

— Повелитель? — встревоженно подал голос Кайхосров, глядя, как эмир сжимает посох до белых костяшек.

— Я ошибся, — хрипло отозвался Тимур через минуту, когда ярость схлынула. — Нельзя давать им возможность. Каждого, кто в списке, казнить на площади. Головы отрубить и оставить на виду в назидание остальным. Преступникам, отобравшим чужое имущество, совершившим кражу, прежде отрубить руки, затем повесить. Тех, кто нашёл укрытие и прячется от правосудия, замуровать — место погребения они выберут себе сами.

— Так мы утопим город в крови, — Сайф-эд-Дин на всякий случай высказал наблюдение, однако решение не оспаривал, поскольку понимал, что сербедаров необходимо было уничтожить, а кроме этого малочисленное население Самарканда вряд ли бы повлияло на настроения в целом государстве.

— Первое, что сделаем — раздадим пищу, наладим поставку чистой воды и возьмём на попечение сирот. Обучим их, и через годы они пополнят военные отряды. Затем вы поддержите шейхов с их благотворительностью. Исламская община должна быть на нашей стороне, — Тимур поспешил унять беспокойство союзников, в то время как сам едва сдерживал негодование. — Вместе с имамами, учителями медресе, шейхами мы быстрее избавим народ от пагубных идей. Нужно выдрать их с корнем. А для начала — заставим сербедаров испытать ужас. Одна только мысль о сопротивлении и мести будет грозить такими последствиями, что они откажутся от борьбы, а потом рано или поздно смирятся.

— Честно говоря, столица никогда ещё не пребывала в столь вопиющей нужде, — Дауд Дуглат выносил замечания со свойственной ему рассудительностью, которая, как ни странно, воздействовала на разгорячённых эмиров благотворно. — Следует подумать, какие меры мы примем для развития и процветания города. Если ничего не сделать, враги обвинят нас в нынешнем положении Самарканда.

— Ты прав, — согласился Тимур. — Не будем с этим тянуть. Для начала соберём новый Совет. Хорошо бы привлечь таких людей, которые не втянуты в межклановые разногласия.

— Где же их взять? — Чагуй Барлас брюзгливо отмахнулся. — Если только среди переселенцев…

— Дурная затея, — отозвался Кайхосров. — Довериться незнакомцам из-за того, что наши бывшие сановники мало на что способны? Как будто иноземцы проявят чудеса и честно будут исполнять свои обязанности… Да они же первые и разграбят казну!

— Посмотрим, — барлас кивнул присутствующим, показывая, что принял к сведению мнение каждого. — Дядя, ваш отряд, а также отряды Сайф-эд-Дина, Ак-Буги, Ильчи-Бугай-Сальдура останутся в пределах столицы. Если войска Джете попытаются вновь занять город, вы уничтожите их, а также отыщете и перебьёте сторонников Ильяса-Ходжи: они наверняка укроются в наших землях. В Моголистане их ждёт только смерть.

— А что планируешь ты? — задал вопрос Сайф-эд-Дин, выйдя на балкон. Тимур отпустил вождей, а сам направился обозревать просторы Самарканда. За годы, что они провели вместе, никудериец изучил эмира достаточно, чтобы отметить неудовлетворённость в чертах смуглого выразительного лица. Причины были понятны. Столица в жёлтой, высушенной солнцем глине выглядела непримечательно, и самое громкое, что жители могли услышать кроме воя пыльного ветра — протяжные напоминания муэдзина о молитве. Привычный слуху базарный гомон сменился затишьем.

— Видишь это? — произнёс Тимур, поймав сосредоточенный взгляд верного друга и союзника. — Если кому интересно, что из себя представляет преисподняя, считай, ты уже познакомился с ней. Можешь рассказать в подробностях, как разлагаются на жаре трупы невинных. Люди умирают, потому что у них не хватает монет, чтобы купить воду. Простую воду, о, Всевышний!

Мужчина захлебнулся горькими словами, закашлял, прислонив руку к губам.

— Война истерзала всех, — участливым тоном ответил Сайф-эд-Дин. — Мы победили могучего противника, но теперь нам нужно победить бедность и голод.

— Мы не одолеем бедность, если начнём по утрам раздавать мясо и хлеб. Народ так скоро съест всех лошадей и баранов. А потом сколько попрошаек заполонит город? Слепые, чумные, калеки, бродяги… Они утопят Самарканд в преступности. Это не решение проблемы, ты же знаешь!

— Прежняя политика тоже не сработала, — никудериец отвёл взгляд, не желая сознаваться, что у него нет дельных предложений. Сайф-эд-Дин был воином, хитроумным стратегом, но не дворцовым визирем — поиском источника серебра ему заниматься не приходилось.

— Ильяса кормил Моголистан. Казна Джете покрывала долги, да и великий торговый путь через Гоби и Алмалык приносил доход. Нам нельзя сбрасывать со счетов торговлю. Будем привлекать чужестранцев, обеспечим безопасный проход через Туран. Построим новые дороги.

Тимур сморгнул, будто избавляясь от наваждения. Расправил плечи и почувствовал, как приятной волной накатывает волнение. Глаза загорелись страстью и жаждой деятельности.

— Караван-баши пусть платят пошлину только с товаров. Воинам я запрещаю брать дань с населения. Земледельцы, кто попросит у нас в собственность территорию, в первый год освобождаются от налога. Заплатят с урожая на следующий.

— Но тогда эмиры понесут убытки…

— Да, год будет тяжёлым. Зато на следующий, дай Аллах, на бедняков сократим траты. Жители не одной столицы, а всего государства получат право владеть землёй и возделывать её — не о такой ли свободе они мечтали?

— А ведь точно, — Сайф-эд-Дин улыбнулся. — Сербедары всегда сводят расчёты к низшим слоям населения, но если бездомные переселятся на богарные земли, скажем, в предгорные равнины, и займутся выращиванием зерна, врагам нечего будет предложить людям, кроме риска потерять новое имущество. С одной стороны, мы покончим с причинами раздора, а с другой — заселим пустующую местность.

— Мне одно обстоятельство не даёт покоя, — честно признался Тимур. — Хусейн скоро вернётся в Мавераннахр.

— Думаешь, он не одобрит твои решения?

— Нет. Сделает нечто похуже.

Никудериец охотно ему верил. Если Хусейн когда-либо и славился в отношениях чистосердечием, прямотой, ценными для воина качествами, то очень давно, в молодости, которую Сайф-эд-Дин не застал. Тимур любил своего друга и родственника, хотя чаще на него злился и раздражался: Хусейн не оправдывал надежд, а с годами из-за склочного характера утратил расположение, которым в кругу эмира мог похвастать не каждый.

Многим сторонникам Тимура ошибочно казалось, будто они пользуются особым вниманием, будто Барлас высоко ценит их — ведь иначе бы не прощал задолженностей, не приходил на помощь по первому зову. Сайф-эд-Дин знал, что за этой милостью стояла цена, которую вожди платили, посвящая самих себя, своё будущее великой цели — и находчивому рыжему повелителю. Он и сам угодил в ловушку, когда — в начале из интереса — приехал ко двору Тимура в зелёный цветущий Кеш, а затем, как мальчишка, восхищался, наблюдая за взлётами и падениями, а ещё за игрой незаурядного, изощрённого ума. Вероятно, увечья, которые оба получили во время битв, вызвали взаимное сочувствие. Сайф-эд-Дин не стыдился шрамов, безобразность лица предъявлял миру с гордостью, поскольку считал, что раны лучше расскажут о его силе — и пережитую историю.

— Ты спрашивал о моих планах. Я отправлюсь в Карши, попробую восстановить то, что наши отцы и предки разрушили, пока сеяли раздор в государстве. Только представь: последним, кто занимался строительством, был Кепек-хан в начале века, — Тимур принялся вновь вдохновлённо пересказывать собственные мечты о благоустройстве и развитии Турана, однако богадуру, лихому темнику, предводителю огромного племени виделось совсем иное за красочными словами о закладке стен и лазурной мозаике зданий. Карши, важная стратегическая точка между двумя крупными центрами, Балхом и Бухарой, оказала бы существенное влияние на исход войны, если бы такая вдруг началась. Сайф-эд-Дин не любил обманываться, и если Тимур сообщил, что ожидает неприятностей, значит, и в самом деле следовало готовиться к худшему.

Глава 29

Погожим мартовским днём в покоях Ульджай творилось необычайное оживление. Рабыни перебирали новые ткани, откладывая в сторону те, которые госпоже нравились. Старый евнух Болта скорее по привычке, нежели из дурных соображений следил, чтобы медовый отвар сняли с огня вовремя и подали к столу как подобает. Сама же хозяйка на пару с Тагайшах увлечённо расшивала покрывала, попутно объясняя девочке, где она делает ошибки. Старшая дочь Тимура внимательно слушала, кивала головой и чаще всего молчала, заговаривая лишь тогда, когда ей задавали вопрос. Рядом на подушках сидела младшая, Султан Бахт. Порой слуги отвлекались от занятий и, чтобы не заскучать, пытались рассмешить пухлого черноокого ребёнка.

— Госпожа! — в нагретое, пахнувшее сладким печёным ароматом помещение проник вестник и, низко кланяясь, сообщил. — Наряды к празднику уже готовы, не желаете ли взглянуть?

— Непременно желаю! Их принесли? — Ульджай отложила вышивку и широко улыбнулась, предвкушая скорую радость. Евнухи затащили большой деревянный сундук. Даже Тагайшах, всегда скромная, не сумела побороть любопытства, а затем глубоко и громко вздохнула, стоило одной из рабынь аккуратно достать халат из хан-атласа нежного голубого цвета, струящееся, будто река, с переливами блеска и множеством вкраплений бирюзы, лазурита и горного хрусталя.

— Какое дивное! Я была уверена, что тебе подойдёт наряд, — сказала Ульджай. — Мастера поработали на славу. Запомни, милая, в голубое и фиалковое облачаются те женщины, чьи мужья занимают высокий пост. Хоть ты пока и не замужем, но ты дочь эмира. Пусть каждый знает, чья кровь течёт в этих жилах.

— Да, благодарю вас, — тихо отозвалась Тагайшах, хотя по лицу девочки было заметно, что платьем она довольна.

— Есть и ещё одно преимущество, самое важное, — деловито продолжала Ульджай. — Ты поцелована огнём, как и твой отец. Голубое, я считаю, прекрасно смотрится с красными волосами. Заплетём их в косы, сверху наденем венец, тоже с бирюзой. Она защитит от завистников.

— Госпожа, на очереди ваш наряд, — напомнил Болта с усмешкой. — Надеюсь, ваши требования мастера также удовлетворили.

— Покажите!

Взмах рукой — и из сундука вынули роскошный солнечный халат. На ослепительно жёлтом полотне тут и там проглядывали мудрёные узоры, но не они привлекали внимание: верх облачения усеивали крупные и мелкие жемчужины, низ обрамляла золотая нить. Следом извлекли боктаг, высокий венец, украшенный под стать платью жемчугом, только в большем количестве. Множество длинных подвесок с серебряными пластинами были вколоты в этот головной убор, подчёркивая не столько богатство, сколько свежесть кожи его обладательницы.

— Дай Аллах, вы произведёте впечатление на празднике, — вымолвил Болта, переводя взгляд на потрясённую, гордую собой Ульджай. — Вашу красоту трудно оспорить.

— Ты, как всегда, добр, но не надо обманываться. Я многое повидала в жизни. Всевышнему ведомо, какие трудности пришлось превозмочь и сколько узнать горя и несчастий. Я уже не молода, и мои враги непременно захотят этим воспользоваться. Влияние Тимура теперь велико: эмиры питают мечты породниться с ним. Подсунуть своих дочерей, чтобы обрести хоть толику власти.

В её глазах зажглись опасные хищнические огни, и слуги, предчувствуя перемену настроения, замерли, перестав шуметь и издавать звуки.

— Праздник Науруз должен похоронить их пустые надежды. Я не увяла, я ещё способна родить моему повелителю, и они все примут эту истину. Либо, если будут бороться, я опозорю их дочерей так, что они вообще не смогут найти им мужей!

Жёсткие, острые слова смутили присутствующих, только Болта, позабавленный услышанным, взирал на госпожу с мягкой улыбкой.

— Вы зря боитесь. Никакая девушка не лишит вас статуса старшей жены и матери наследника.

На Ульджай его речь впечатления не произвела. Она покачала головой, как будто журила старика за недальновидность, и, повернувшись к Тагайшах, произнесла:

— Запомни, дорогая: оседлать лошадь не значит укротить её. Если отпустишь поводья, то быстро свалишься, а подняться на вершину будет уже нелегко.

Та не нашлась с ответом и предпочла просто кивнуть. Ульджай, чтобы раздавить чувство негодования, принялась изучать свой жемчужный наряд, и никто бы не смог предугадать, о чём её сердце начало тревожиться, пока она сама не обратилась к девочке:

— В Карши съедутся молодые сыновья вождей, многие из них подают большие надежды. Мы подберём блестящего жениха, наследника могущественной семьи.

Тагайшах стыдливо отвела взгляд.

— Знаю, ты считаешь, об этом рано говорить. Однако годы быстро летят. И сделать ничего не успеешь, как тебе будет уже пятнадцать! Упущенное время не воротишь. В таком случае отдадим предпочтение тому, кто останется на стороне твоего отца. И если беда нагрянет — они будут использовать нас, а не наоборот. Вот почему нужно позаботиться о будущем сейчас: чтобы потом не лить горькие слёзы.

— Я понимаю, госпожа. Позвольте удалиться? Мне хотелось бы проведать брата Умара.

Женщина не стала её удерживать. Дождавшись разрешения, Тагайшах мигом упорхнула, а за нею следом, подхватив недошитые покрывала, побежали и слуги.

— Она похожа на мать, — с досадой произнесла Ульджай. — Я стараюсь ко всем хорошо относиться и не разделяю детей, но всё же в их лицах не могу не замечать тень соперницы. Турмуш-ага передала дочери худшие свои черты.

— Тагайшах ещё очень юна, — попробовал оправдать девочку Болта. — Ей боязно думать о замужестве.

— Надеюсь, это изменится. Иногда за покровами благонравия и скромности таятся тяжкие пороки, но в данном случае там обитают только посредственность и слабый ум. Я в её годы была совсем другой!

— Вы зря тревожитесь. У каждого своя дорога, госпожа. Ни один мудрец не проживёт жизнь Тагайшах, кроме неё самой.

— Что бы я делала без твоих советов?

— Я не сказал ничего особенного. Лишь напомнил, что некоторые вещи совершаются по воле Аллаха и от наших желаний не зависят.

— Это так. Взять хотя бы моего брата. Он постоянно задевает Тимура! Как бы я ни старалась наладить их связь и вернуть прежние отношения, всё напрасно. Хусейн пренебрегает старой дружбой, кого угодно готов слушать, кроме своих родственников! Я больше не узнаю его.

— Будем надеяться, они помирятся на празднике, — ответил Болта. — Науруз положит начало новой эпохе.

Хотя годы прибавили слуге въедчивости и сварливости, он, отбрасывая подозрения в сторону, на грядущие перемены смотрел бодро. Когда эмир Тимур объявил, что намерен встречать весеннее равноденствие в кругу союзников — тюркской знати, шахов и достойных богадуров, — Карши погрузилось в приятное волнение: и в крепости, и на просторах за воротами ставили столы для кочующих бедняков, юрты вырастали ежечасно, не собиралась прекращать движение вереница повозок. Болта с отрадою в сердце наблюдал, как восторгался и веселился народ. Науруз обещал оправдать чаяния простого люда. Угощения стряпали на каждой улице, там же гудели и цвели яркими красками базары. Чужеземцы стягивались в город, чтобы полюбоваться постройками. Целое столетие Карши считалось заурядным селением среди пустынных равнин, оттого новоприбывшие сильно удивлялись, когда ещё на границе, издалека видели блистающие купола мечетей, а после, минуя стены — кирпичные арки дворца, украшенного изразцами и золотой лазурью. За эти несколько месяцев от рек с горных перевалов вдоль дорог были протянуты свинцовые стоки к резервуарам у сторожевых постов, караван-сараев и возведённых для путников больших домов. Всё это облегчило ведение торговли. Маловодная территория получила главный ресурс. На местах сухостоя, торчавших кряжистых деревьев раскинулись орошаемые поля — от обжитых кишлаков до горизонта. Многие поговаривали, что вовсе не Самарканд теперь столица и будущее за малыми городами, в которых, если постараться, можно устроить настоящий рай. Тимур сам руководил закладкой и облицовкой зданий, приказывал исправить недостатки, когда замечал их, и щедро одаривал мастеров, чтобы никуда после завершения работ не делись. Очень скоро Карши заполонили странствующие философы и учёные. А к празднику равноденствия и вовсе было не протолкнуться. Воины после долгой дороги ели и пили где хочется, молодняк дурачился — мерились силами, затем по зову традиций прыгали через костры. Игры и пляски продолжались, пока небо не затянуло. Ночной холод разогнал всех по шатрам; в самом большом развлекались гости Тимура.

Тогда-то эмирам впервые довелось познакомиться с сыном правителя Мехмедом Джехангиром. Мальчику исполнилось десять, но, несмотря на возраст, он умело поддерживал непринуждённую беседу, чувствуя себя вольготно в кругу военачальников, как если бы сам был одним из них. Тимур страшно гордился наследником. Жалел только, что мало уделял ему внимания раньше. Джехангир обладал редким качеством вроде внутренней силы, стойкости, благодаря которой крепко стоял на ногах, имел на всё своё мнение и не поддавался соблазнам. Отца он почитал как героя и с гордостью занимал место по правую руку. Не избалованный, сдержанный в чувствах, этот ребёнок был подобием эмира Тимура, его продолжением. Орлиный взгляд, прямая осанка, умное выразительное лицо произвели на вождей немалое впечатление: кто-то принялся сватать дочь, другие клятвенно заверяли, что заберут при случае Джехангира в поход. Хусейн разглядывал племянника со странным блеском в глазах, выискивая, помимо внешних отличий, хоть что-нибудь от любимой сестры, но безуспешно.

Джехангир полностью принадлежал Тимуру.

— Повелитель, пусть ваши победы приносят друзьям радость, а врагам страдания. Всевышний милостив, всё плохое навсегда останется позади, — произнёс седобородый шейх, и эмиры разделили поздравление.

— Благодарю, что вы меня не подвели и приехали, — вежливо отвечал барлас. — В погоне за военными успехами нельзя забывать о состоянии родного очага. Наша первоочередная задача — привести всё в порядок. Если мы будем заботиться о стране и людях, которые в ней проживают, в час нужды Аллах одарит заботой нас.

Незаметно для окружающих уголок рта Хусейна дёрнулся в скупой насмешке. Он отлично понимал, для чего Тимур призвал вождей в своё разукрашенное обустроенное логово, и с забавою выслушивал речи про благие цели.

Тем временем за плетистой оградой и воздушной занавесью, под каменными сводами крепости предавался развлечениям гарем. Блюд наготовили столько, что к вечеру слуги устали разносить их по внутреннему дворику. Жёны и матери правителей, словно волшебные создания, облачённые в шелка, парчу, атлас, медленно прогуливались по саду, а прозябнув на ветру, возвращались в тёплый многолюдный зал и наблюдали друг за другом, прицениваясь, ища поводы для новых сплетен. Богатство Тимура их завораживало. Если раньше и возникала мысль выдать юную дочь замуж за эмира, то после пребывания в Карши она прочно проросла в сознании. Мужчине исполнилось тридцать — любая сочла бы за счастье заключить никях. А потом на праздник явилась хозяйка, Ульджай Туркан-ага, будто солнце, озарив пространство, и в мгновение ока затмила жадно взирающих на неё женщин. Плотно сбитая, широкоскулая, с чёткой линией соединённых на лбу бровей, она излучала высокомерие и чувственность. «Хороша, — зазвучал переливистый шёпот. — Слишком хороша!» Зрелая насыщенная красота в обрамлении жемчугов и жёлтого яркого наряда казалась почтенным особам неприличной, даже оскорбительной, поскольку обращала в пыль все их мечты и гнусные планы. Ульджай видела, как смущены соперницы, как тлеют злость и зависть в глазах, меркнут надежды, и ласково улыбалась. Пожалуй, одна только Ширинбек искренне радовалась встрече: со дня, когда госпожа впервые посетила Кеш, они стали близки как подруги и сёстры.

Вновь запели струны танбура, мягко заиграл рубаб, и пока все рассаживались на диваны, стараясь ненароком не помять ткань пышных одежд, на подносах доставили шербет и сладости.

— Время пощадило Ульджай, — украдкой произнесла гостья. — Понятно, почему эмир Тимур до сих пор питает к ней чувства.

— Я слышала, она из личных средств оплачивала строительство сардобы и моста через Кашкадарью, — какая-то ага поддержала разговор. — Ульджай ведь из Хорасана родом? Её влияние распространяется на правителей юга.

— Это только благодаря Хусейну, — голос Севинч-бек Кутлуг раздался негромко, но внушительно. — Он щадит чувства сестры, боится её обидеть.

Множество зорких глаз устремились на фигуру в красном золототканом халате. Севинч-бек мало кто знал в Мавераннахре, потому женщины не решились спорить.

— Болта, разве Хусейн не должен был привезти свой гарем? Я не могу найти Сарай-мульк ханым, — Ульджай с тщательно скрываемым беспокойством обратилась к евнуху. Старый слуга, преклонив колени, прошептал: «Госпожа, её с самого начала не было среди гостей».

— Что ты такое говоришь?

— Это правда, я тоже не видела Сарай, — сказала Ширинбек.

— Почему мой брат оставил её в Бакланате? Что вообще происходит?

Болта с явственно читаемым на лице сожалением качнул головой.

— Я полагаю, из-за вопросов безопасности, — продолжила Ширинбек, пригубив из кубка. — Эмир Хусейн бережёт Сарай как величайшую ценность. Ведь благодаря их браку он породнился с династией хана Чингиза. Зато здесь его первая жена, Севинч-бек.

— Она подарила вашему брату двух сыновей, — припомнил евнух.

— Как жаль, что нам раньше не довелось познакомиться.

Из-за толстого слоя белил Ульджай трудно было определить, сколько ей лет: накрашенное лицо и громоздкие драгоценности вместе со сложным платьем, делавшим низкорослое коренастое тело значительным, привносили моложавость, нечто неестественное в облик. Гостья расположилась особняком от остальных, не спешила вступать в беседы и улыбалась изредка ради приличия, когда кто-нибудь отпускал шутку. С важным степенным видом, равнодушием в раскосых чёрных глазах неизвестная походила на птицу — словно сидела на ветке и выбирала жертву. Над головой Севинч-бек ввысь тянулся боктаг, бордовый, расшитый рубинами под цвет наряда. Ульджай внезапно поняла, что положение избранницы Хусейна не уступает её собственному.

Промелькнувшая мысль о брате снова вызвала печаль и ощущение горького послевкусия. Однажды Ульджай получила от него отцовский талисман — без письма, без какого-либо пояснения. Такая вещь обычно передавалась прямому наследнику, не женщине, которая рано или поздно становилась частью другой семьи. Оттого поступок Хусейна выглядел странно. По крайней мере, до поры, пока она не узнала о разладе между ним и Тимуром. Хусейн явно пытался обмануть самого себя, намекая, что Ульджай всё ещё принадлежит роду Тбиат, не Барласам — никак иначе она не могла истолковать смысл послания. Всё это было грустно.

Далеко за полночь, улучив момент, когда все отправились смотреть огненное представление, устроенное в честь весеннего равноденствия, Ульджай с кубком в руке преградила дорогу Севинч-бек Кутлуг. Гостья, не меняясь в лице, выразила прохладное приветствие.

— Я рада вам, госпожа. Нам давно стоило встретиться. Но, может, и к лучшему, что это произошло сегодня? — в ответ Ульджай предложила жене Хусейна горячительный сладкий отвар. — Давайте выпьем за дальнейшее процветание и за мир. Вы осчастливили моего брата. Да будет Аллах добр к вашим детям.

Севинч-бек быстро взглянула на кубок, приняла его и сделала глоток. Затем сказала:

— Это взаимно. Мы каждый день молимся о мире. Аллах на войне забрал не только врагов, но и родичей, которые нас любили. Мне больно было видеть, как эмир Хусейн переживал за вас. Братские чувства сильны и искренни. Я надеюсь, госпожа, вы цените то, что он для вас делает.

— Мы дети одних родителей. Я его очень люблю.

— В тот день, когда вожди на курултае признают моего мужа Великим эмиром, мы узнаем, так ли крепка ваша любовь.

Не обронив более ни слова, Севинч-бек небрежно отдала кубок рабыне и последовала за другими женщинами в сад. Ульджай стояла посреди прохода в полном недоумении, будучи не в состоянии шевельнуться, и только когда рядом возник Болта, почуявший неладное, она сумела овладеть собой. Слуга задавал вопросы, предлагал выпить воды и уже намеревался сопроводить в постель, решив, что госпоже стало плохо, но та, справившись с потрясением, сказала: «Отведи меня к Тимуру, немедленно!» По пути к покоям эмира Ульджай охватил озноб. Ночная стужа скручивала ей внутренности, кожа покрылась мурашками; казалось, она из последних сил брела в обитель любимого мужчины, к спасительному очагу его тёплого надёжного пристанища. Коварная предательская дрожь не отпустила, даже когда Ульджай пересекла порог. Тимур, развалившись у огня, читал грамоты. Расслабленное ленивое выражение резко пропало, стоило ему поднять взгляд на вошедшую.

— Что случилось? Ты выглядишь больной. Почему никто не позвал лекаря? — он вскочил с подушек, хотел было крикнуть ожидавшему снаружи евнуху, но Ульджай остановила мужа.

— Нет, нет, не нужно. Мне действительно нехорошо, но это не из-за болезни. Я только что разговаривала с женой Хусейна. Она откуда-то взяла, что вожди признают брата Великим эмиром. Его, не тебя! Я бы не поверила, но Севинч-бек сообщила новость так, будто всё уже решено. Её голос звучал слишком уверенно!

— Что может знать глупая женщина? — облегчённо выдохнул Тимур. — Она просто разносит сплетни. А ты зря огорчаешься.

— Такие вещи нельзя упускать из виду! Почему Хусейн не привёз на праздник всех своих жён? Зачем мать его наследников плодит между нами ненависть? Не потому ли, что не считает нас родичами и старается ради своих детей — чтобы её сын, а не мой, стал правителем? — Ульджай прислонила ладонь к груди, борясь с волнением, от которого темнело в глазах и больно кололо сердце.

— Присядь! — воскликнул Тимур, обхватил её за плечи, подвёл к дивану и устроил на толстых овечьих шкурах. — Никто в Мавераннахре в здравом уме не отдаст за Хусейна голос. Он чужак здесь! И к тому же не принёс пользу стране. Все видели, сколько я сделал за год. Это благодаря моим усилиям народ больше не голодает. А скоро разберёмся и со столицей… Мор почти прекратился, последнего больного нашли два или три месяца назад. После курултая поедем в Самарканд. Будем жить, как всегда мечтали.

— Ты не слышишь меня! — с отчаянием произнесла Ульджай. — Иногда не нужны никакие доказательства, чтобы знать правду. Достаточно посмотреть человеку в глаза. Мы с Хусейном вместе выросли. Учились у одних наставников, ели из одного блюда. И горе, и радости делили друг с другом. Много лет он был моей душой: и покровителем, и подопечным, о котором я заботилась… по которому пролила первые слёзы. Я люблю брата, и ты тоже его любишь. Молю, заклинаю, не дай этим чувствам ослепить тебя! Хусейн будет сражаться за титул, за трон, за Туран — ведь это наследие эмира Казгана, нашего деда, отца, эмира Мусли, и дяди Абдуллы, которые положили жизни на борьбу с ханами. Хусейн не отступится.

— Ему не дадут править Мавераннахром, — тихо произнёс Тимур, без прежней убеждённости. — Если не я, то другие восстанут.

— Севинч-бек не стала бы болтать попусту. Я наблюдала за ней весь вечер. Клянусь Аллахом, эта женщина настроена серьёзно.

Она устала приводить доводы, однако в них больше не было нужды: зерно сомнения, пусть и медленно, но давно прорастало в почве. Барлас отстранился, шагнул обратно к очагу, освобождая необходимое ему пространство, чтобы выдержать налетевший вихрь опасений, идей, мыслей. Хусейн со времени прибытия в Карши только и делал, что источал самодовольство, на желчь и насмешки не скупился, вёл себя так, будто из одолжения навестил старых друзей. За ним стояли силы Хорасана и индийские наёмники, которые общим числом соперничали с армиями Мавераннахра, — случись война, в крови утонули бы все. Но даже признавая эту мощь и вес на политической арене, Тимур не мог объяснить, почему Хусейн убеждён в победе, — откуда вообще проистекала безумная, на взгляд несуразная, но неистовая вера в успех.

— Он будто не мир пытается сжечь, а моё сердце, — тишину в покоях прорезал глухой хриплый голос. — Что за испытание такое, ответь! Голод, плен, изгнание — я всё стерпел. В самые тяжёлые дни говорил: «Аллах знает как лучше, Он в одиночестве не бросит, поможет, спасёт!» Но сейчас я спрашиваю, впервые, Ульджай, задаю вопрос, неужели Всевышнему угодно поставить на моём пути близкого человека, брата по оружию, родича? Неужели Он счёл нас достойными этой вражды? Как могли мы так провиниться? Где допустили ошибку?

— Огонь непременно погаснет, пусть и не сразу. А ранее? Догадывались ли мы, что последует за всеми этими бедствиями? За многолетней войной, которая уничтожила целый улус? Что будет, когда наш главный враг наконец сгинет?

— Мы пожрём друг друга, — произнёс Тимур прежде, чем понял смысл сказанного. Это произошло по наитию, слишком быстро, неосторожно, и звучало, как вылетевшее изо рта проклятие.

— Только если эмиры найдут причину для спора. Очень важную причину. Такую, которая стоит кровавой резни… и новых потерь.

— Что может их вынудить?

— Не представляю.

Выяснить тайну оказалось проще, чем он предполагал. На выручку пришёл Сайф-эд-Дин, который, узнав суть проблемы, лично приступил к разбирательствам, в очередной раз подтвердив подозрения Тимура о том, насколько Хусейн был никудерийцу неприятен. Они никогда не обсуждали это между собой: на побратимстве с хорасанским эмиром лежал негласный запрет. Когда правда открылась, презрение Сайф-эд-Дина достигло самой высокой отметки. Он жаждал разорвать на части этого наглого, хитрого, беспринципного человека, посмевшего, будто какой-то иудей, дать в рост большинству местных правителей, а после Науруза стребовать долги в двойном, а то и тройном размере.

— Аллах ведает, кто надоумил его так распорядиться индустанской наживой! — Тимур негодовал, сжимал кулаки и стремительно перемещался из угла в угол. — Неужели честь ничего уже не значит? Другие почему молчали? Зачем позволили втянуть себя в грязную интригу?

— Они боялись признаться, — кочевник отвечал с поразительным хладнокровием. — По доброй воле кто бы навлёк позор на своё имя?

— Конечно, куда лучше солгать на курултае перед десятком свидетелей, чем сообщить мне одному о несчастье!

— Хусейн как раз и рассчитывал на страх и растерянность. Хорошо, что нам вообще удалось предугадать ход его мыслей.

— Составь список должников, — повелел барлас, страшно сверкая глазами, будто ночной хищник.

— Ты же не собираешься за них всё выплачивать? — удивлённо воскликнул Сайф-эд-Дин.

— У меня нет выхода. Чего я точно не желаю — чтобы ради прощения долга эмиры отдали за Хусейна голоса. Мы оба понимаем, это ловушка, и я не намерен ждать, когда она захлопнется!

— А где изыщешь средства? Большую часть ты потратил на строительство, я уже молчу про ежедневную раздачу еды беднякам. Тебе не приходило в голову, что ловушка также предполагает и твоё участие? Попробуешь спасти вождей от позора — сам разоришься. И что будет дальше? Потеряешь Карши, потеряешь Мавераннахр.

— Я должен попытаться, — с горечью произнёс Тимур, отвернулся от пристального изучающего взгляда, каким на него смотрел богадур, и добавил. — Получается, я совсем не знал Хусейна, раз думал, что он на такое не способен.

— Вы боретесь не за редкую лошадь, не за богатство отцов и не за женщину. Власть требует непомерных жертв. Самоотречения. Порой люди продавали душу, чтобы занять трон.

— Ульджай права. Если я хочу победить, нужно отбросить чувства в сторону. Отказаться от всего, что может остановить от единственно верного решения.

— Это будет дорогого стоить, — веско заметил Сайф-эд-Дин.

— Да, — губы мужчины сложились в скорбную улыбку.

***

«Однажды стрела, выпущенная сильной рукой правителя улуса, угодила в глаз эмиру Казгану. Он кричал и плакал, ведь лекари говорили, что отныне и навсегда способность видеть утрачена: конечно, ему было страшно. Наш дед не сдался. Вместо того чтобы жаловаться на судьбу, он убил всех своих врагов. Кого-то предал огню. Другие погибли от меча. Как оказалось, глаза не нужны, чтобы тебя боялись. Эмир Казган был воплощением могущества.

Брат мой, если ты забыл, кому принадлежишь по крови, вспомни: ты не только внук и наследник завоевателя, но также исповедуешь религию Аллаха. Законы, оставленные нам Пророком, предписывают прощать должников, особенно если их положение затруднительно. Страна, о которой мы печёмся, ещё год назад переживала упадок. Уверяю тебя, переломный момент не наступил, хотя мы и близки к тому, чтобы преодолеть все невзгоды. Неразумными беспощадными требованиями ты не только ущемляешь вождей, попросивших помощи, но и причиняешь боль мне, своей сестре Ульджай, которая молится о твоём благополучии. Однако я не сержусь на тебя, дорогой Хусейн, лишь намерена сообщить, что в любой час и любую минуту готова протянуть руку и дать возможность избавиться от проблем. Если причина, почему ты несвоевременно призвал правителей Мавераннахра вернуть всё, что они взяли, кроется в личной нужде — ведь ты ответственен за содержание войска, — я решу этот вопрос. В сундуках, что тебе доставили вместе с письмом, лежат драгоценности, меха, украшения: продай их, если будет угодно. В шкатулке ты найдёшь золотые серьги нашей покойной матушки. Они стоят целое состояние. Когда-то много лет назад эмир Казган доставил их прямиком из Делийского султаната. Как видишь, я прощаюсь со многими семейными реликвиями, чтобы закрыть неудобный для всех нас вопрос. Это золото, эти рубины, каменья, шелка не имеют никакой цены в сравнении с миром и покоем в государстве. Прими их как знак любви и больше не пятнай имя великого военачальника Хорасана такой мерзостью, как ростовщичество.

Пристало ли тебе, преемнику Казгана, заниматься вымогательством, спрашивать за каждую услугу? Приди в себя, брат! Если не желаешь слушать Тимура, послушай, что говорю я. Не стремись становиться врагом, когда можно сохранить дружбу. Не разрушай союз Хорасана и Мавераннахра: клянусь, это кончится большой трагедией!»

Хусейн скомкал грамоту и озабоченно вскинул взгляд на распахнутые сундуки. Среди украшений и прочей роскоши там внутри предательски поблёскивали серебряные монеты.

— Неужто нашим горемычным вождям удалось изыскать средства? Странно, — произнёс Шир-Баграм. — Я полагал, все накопления они истратили на стены и крепости.

— Это моя сестра постаралась. Вероятно, ей стало известно, что я немного надавил на военачальников Мавераннахра.

— Позвольте, могла ли она разгадать ваш замысел? — осторожно, чтобы избежать вспышки негодования, поинтересовался джалаир, а затем добавил. — Сомневаюсь, что госпожа действовала без ведома эмира Тимура. Он-то наверняка всё понял.

— Ульджай меня пристыдила, — угрюмо отозвался Хусейн, вздыхая. — По-хорошему, я должен вернуть женщине её имущество. Даже если она из лучших побуждений пожелала им так распорядиться, для мужчины это путь к бесчестию. И от посторонних не утаишь, что сделал. Ульджай не в моём гареме.

— Господин, я бы охотно согласился, однако смею напомнить: воины давно ждут обещанной доли. Если не заплатить наёмникам, они не только покинут вас и возвратятся в Индустан, но и напоследок разграбят обозы. Мы сами останемся без провизии. Разве имеет значение, как будут называть вас враги по сравнению с тем, как вас начнут оскорблять ваши же люди?

Молодой эмир почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Я на другой исход рассчитывал, когда раздавал богатства, — в потёмках юрты его надтреснутый голос звучал, будто вопль умирающего.

— Мы вместе разрабатывали план. Вина также лежит на мне, господин, — милостиво ответил Шир-Баграм. — К сожалению, я не предусмотрел участие вашей сестры.

— Что ты хочешь сказать?

— Нам легче будет одолеть эмира Тимура, если госпожа поддержит вас, не его. Благодаря умному и ловкому союзнику в лице женщины дело быстрее сладится.

— Скорее Аллах устроит последний день, чем Ульджай отвернётся от Тимура. Ты не знаешь, о чём говоришь. Она с детства в него влюблена.

— Всё меняется. Любому человеку бывает больно, когда про него забывают спустя годы служения и самоотдачи.

— Хватит! — вскричал Хусейн, опомнившись, как после долгого мятежного сна. — Ты ополоумел? Речь идёт не о ком-то там, а о моей родной сестре! Я не позволю играть чувствами Ульджай!

— Мне достаточно вашего слова, — Джалаир почтительно склонил голову. — Однако признайте: до сих пор вы не выступили против Тимура только из-за любви к госпоже. Страх, что она погибнет вместе с вашим врагом, никак не может вас отпустить. Положив конец их отношениям, вы сразу прекратите мучения, но прежде всего спасёте её.

— Твои слова, конечно, имеют смысл, — с тяжестью на сердце он согласился.

— Я не жду от вас приказа и уж тем более одобрения, — пояснил Шир-Баграм. — Не утруждайте себя неудобными вопросами. Я всё устрою. Дай Аллах, госпожа вновь окажется в вашем гареме. Она ни коим образом не пострадает.

— Учитывая предмет разговора, вряд ли ты способен сдержать обещание. В отличие от меня, — взгляд Хусейна похолодел за мгновение. — Если Ульджай причинят вред, я приду за твоими детьми. Клянусь Пророком, Джалаиры дорого за неё заплатят.

Глава 30

Шир-Баграм не был простодушным, в отличие от родственника, Али-Дервиша Джалаира, который принял всё от него услышанное на веру. В своё время Ильяс-Ходжа выделял Шир-Баграма среди прочих военачальников и ценил как человека, не способного обольститься и быть обманутым. Чудовищная изворотливость, коварство, ложь и уловки, к которым он прибегал, чтобы добиться задуманного, привели в шатёр могульского хакана, где Шир-Баграм получил задание. Ильяс-Ходжа знал, кого просит о помощи, и знал также, что даже изменчивая змеиная натура не помешает Джалаиру свернуть с намеченного пути. Шир-Баграм тайно питал ненависть и к Тимуру, и к Хусейну: последнего вовсе презирал. За колебания, душевную незрелость и излишнюю чувствительность. Хусейн, будто наивный мальчишка, жаждал превзойти деда, выбраться из тени эмира Казгана, но куда сильнее — отомстить бывшему другу, хотя всё ещё вопреки собственному убеждению питал слабость к барласу. Тбиата легко было читать. Шир-Баграм испытывал особое удовольствие, вводя Хусейна в состояние гнева, отчаяния, ужаса, — тогда он становился подобно кукле, покорно со всем соглашался и направлялся прямиком к могиле. Оставалось только указать туда дорогу Тимуру. Подходящего момента ждать пришлось долго, но это стоило усилий: удар должен был свалить тигра с ног.

Когда в руки Али-Дервиша попала грамота, составленная, как утверждал Шир-Баграм, Ульджай-агой, тот поспешил в лагерь эмира, совершенно не подозревая, в какую игру его вовлекли. В предательство госпожи Али-Дервиш поверил сразу, — брат и сестра запросто могли сговориться, — и, думая, что принесёт пользу, отправился к Тимуру с посланием. В то время как Шир-Баграм продолжал со стороны наблюдать за происходящим. Ему не составило труда раздобыть печать госпожи, требовалось лишь узнать нужды рабынь и выбрать самую жалкую. Владычество Ульджай близилось к завершению: Джалаир искренне полагал, что свою женщину уже очень скоро Тимур больше не захочет видеть и слышать. Бедняге Али-Дервишу не сочувствовал: каждый боролся за себя по мере возможностей. Вот и родич, некогда изменивший присяге, переметнувшийся от Ильяса к главам племён Мавераннахра, снова окунулся в море политических интриг, будто столичный визирь — Шир-Баграм догадывался, чем это закончится.

Потому что речь шла о жене хитроумного и опасного человека.

Обосновался Тимур в самаркандской области, где было удобно решать местечковые земельные вопросы, устраивать встречи с военачальниками, а также отслеживать движение караванов, получать вести от торговцев и разных странников, которые, прослышав, что за год удалось победить мор, возвращались в столицу.

В юрте Али-Дервиш застал не только повелителя, но и частого его спутника Сайф-эд-Дина. Покалеченное, покрытое старыми рубцами лицо смущало, а подчас вызывало дрожь: обычно с никудерийцем старались не сталкиваться взглядами, ведь помимо наружности страшили ещё и глаза. Тимура вождь джалаиров одарил пылкими привечаниями, второго приветствовал коротко и прохладно, надеясь в глубине души, что Сайф-эд-Дина барлас попросит удалиться. Однако ничего подобного не случилось, даже когда беседа плавно перетекла с темы долгов и вымогательств к Ульджай-аге и её проклятому письму. «Наши люди перехватили грамоту прежде, чем она оказалась у эмира Хусейна, — сообщил Али-Дервиш, протягивая свиток. — Мы сочли, что будет лучше раскрыть правду, какую бы боль это ни причинило вам. Простите за самоуправство, однако мы не можем допустить, чтобы покушение на вас состоялось». Тимур не сразу, но всё-таки забрал грамоту. Заглянул в изящную вязь строк, отыскал внизу печать госпожи и, что странно, не обронил ни слова. Гость стушевался, пока ждал ответ. Неловкое молчание затянулось.

— Что там? — полюбопытствовал Сайф-эд-Дин, не утерпев.

— Они считают меня глупцом, — в голосе эмира сквозило разочарование. — Решили использовать Ульджай. До гарема добрались, видимо, совсем потеряли надежду.

— Впутали женщину? — никудериец усмехнулся. — Какое ничтожество додумалось до такого?

— Простите, но разве печать не указывает на подлинность письма? — взволнованно произнёс Али-Дервиш, ощущая, как внутри всё горит от страха.

— Значит, по-твоему, Ульджай-ага хочет убить меня? — Тимур смотрел на доносчика, не мигая. — Чтобы привести брата к престолу?

— Это изложено на бумаге, повелитель.

— Ты кое о чём забыл, — барлас прищурился. — Она не только жена, но и мать. А в мире нет матери, которая бы поступилась будущим своего сына. Клянусь Аллахом, ради Джехангира Ульджай предаст огню не только родного брата…

— Передать власть детям Хусейна в обход Мехмеда Джехангира? — вставил никудериец, откровенно веселясь. — Наши враги или бестолковы, или безумны, раз забыли, что у вас есть наследник.

— Поступим так: ты отвезёшь письмо эмиру Хусейну, — сказал Тимур, подметив про себя явное недовольство и обеспокоенность Али-Дервиша. — Я поставлю печать, и, может быть, он поймёт, как далеко готовы зайти предатели, чтобы нас поссорить.

Услышав приказ, Джалаир совершенно растерялся и, преодолевая дрожь, стараясь не опозориться ещё больше, аккуратно принял донесение из рук правителя. Если письмо подложно, то он не имел права являться с этим к родственнику обвиняемой женщины: Хусейн просто его убьёт, не став выяснять причины. Если же не привезти грамоту, все поймут, что это Али-Дервиш настраивает эмиров друг против друга, и тогда оба захотят получить его голову. Пообещает ли Тимур награду наёмникам или решит отомстить как-то иначе, мужчина думать боялся.

— Господин, грамоту мне передал Шир-Баграм, — произнёс на выдохе, уткнув взгляд в землю. — Аллах свидетель, я не из числа ваших врагов.

— Поступки говорят лучше любых слов. Ты очистишь имя, только если отправишься к Хусейну, поделишься с ним этой гнусной клеветой на Ульджай-агу и привезёшь ответ. До тех пор не смей мне попадаться!

Наблюдая, как неловко согнулся в поклоне Джалаир и, быстро-быстро перебирая ногами, отступал к выходу, Сайф-эд-Дин рассудил, что тому очень повезло: чувства оскорблённого мужа, гнев и негодование вестнику могли бы обойтись дорого, но Тимур справлялся с проблемами не как обычный человек, легкомысленно. Он был вынужден подавлять злость, каждодневно бороться с шайтаном вопреки мучительной звериной жажде. Власть тоже по-своему оскопляла, отнимая привилегию вести себя естественно, без оглядки на мнение остальных.

— Иногда я жалею, что Ильяс умер, — внезапно заявил никудериец, как только Али-Дервиш исчез из юрты. Внимание Тимура переметнулось к соратнику.

— Вот как?

— Шакалы притворялись волками, потому что имели с ними общего врага.

— Но они так и не стали волками, — справедливо заметил эмир. — Ильяса больше нет, а значит, наша очередь поджигать шкуры шакалам.

— Вы не вспоминаете его? — спросил Сайф-эд-Дин. — Хакан почти всю свою жизнь посвятил сражению с вами. Раньше я не задумывался… Теперь начал понимать, что это достойно уважения.

— Почему ты заговорил об Ильясе? — в голосе Тимура звучала досада. Собеседник вдруг смолк, давая возможность или ответить на вопрос, или избежать неприятной темы. Барлас отвернулся, пытаясь скрыть от зорких глаз разыгравшуюся в душе бурю, затем прочистил горло и нехотя произнёс: «Никто из вас не был знаком с ним. Ты уважаешь Ильяса, поскольку он чингизид, сын хана: кровь велит тебе чтить его. И я понимаю. Но не сочувствую». Сайф-эд-Дин решил, что этим всё и ограничится, однако через мгновение Тимур добавил:

— Ильяс моё кривое отражение. Противоположный пример, который я мог видеть. Который научил меня поступать наоборот. Благодаря ему я вырос как вождь, политик… и как мужчина.

— Я вспомнил Ильяса, так как он подкупал верность сторонников. Шакалы принимали подарки, а потом всё равно его предали, — пояснил южанин. — Меня беспокоит, что вы почти полностью покрыли долги Абгу-Тимура, Сары-Бугая, Муайяд-Барласа, Аббаса, Ак Буга и остальных. Военачальникам не хватило ни смелости, ни ума попросить у вас помощи. Если спрашиваете моё мнение, я скажу: всё бессмысленно, пока в стране нет хозяина. Кара-Хинду, которому вы доверили управление Самаркандом, польстился на обещания эмира Хусейна и, как утверждают свидетели, принёс ему клятву на Коране. Хотя месяцами ранее этот хитрец обещал принадлежать вам одному. Со смертью Ильяса предатели получили возможность проворачивать дела. К сожалению, они никогда не успокоятся. Такова их суть. Не подарки, не милость — только страх укротит шакалов.

— Знаешь, я ненавижу в людях лживость, — тихо произнёс Тимур, задумчиво разглядывая никудерийца. — Честность обезоруживает: сейчас мне как правителю Турана хотелось бы заверить тебя, что я не пострадал от собственной щедрости, но это будет неправильно, несправедливо. Ведь ты всегда говоришь правду.

— Конечно, вы понесли убытки! — воскликнул Сайф-эд-Дин, затем, устыдившись своей несдержанности, подавил вспышку недовольства. — И нет смысла убеждать в обратном меня…

— На самом деле мы могли бы запросто разбогатеть, — достаточно объявить войну внешним врагам. Но потом я вспоминаю битву в грязи — ту самую, когда впервые оказался на стороне проигравших. А всё из-за раскола в лагере, из-за двух бараньих голов в котле. Немного уступив власть, отодвинувшись в тень из любви к брату, я мигом потерял армию, а главное, поставил под удар судьбу целой страны! Нет, я не отправлюсь в новый поход, пока в Туране не будет сильного хана. Мы связаны по рукам и ногам. Неприятность с Кара-Хинду подтверждает и твои, и мои опасения: следующая война эмиров ожидает здесь.

На лице барласа отразилось то, что многие бы приняли за боль, загнанность, опустошение. Однако Сайф-эд-Дин хорошо изучил Тимура, потому не торопился с состраданием, вместо этого предпочёл наблюдать, как отчуждение во взгляде сменяется нездоровой ядовитой улыбкой — это нашла выход застарелая, не изжившая себя ярость. «Есть и другие пути обогащения, — догадливо заявил богадур. — Не так ли?»

— Полагаю, ты не слишком удивишься, когда узнаешь, что я намерен породнить Барласов с джете, — Тимур, помедлив, продолжил. — Вожди Мавераннахра также заключат брачные союзы. Разумеется, не каждый подойдёт в качестве посредника между нашими силами и Моголистаном: доверять кому попало рискованно. Сейчас состояние военачальников примерно одинаково, если не брать историю с долгами, но представь: если вдруг кто озолотится, станет зятем правителя Орды, разлад с Хусейном окажется наименьшей из бед. Мы едва покончили с Ильясом-Ходжой!

— Это так, — Сайф-эд-Дин утомлённо откинулся на подушки. — Раз уж предстоит выбирать, я бы поставил на Кайхосрова. Вы давние приятели, и, кстати, я частенько наблюдал, как самоотверженно он вас защищает. Кайхосров из рода Джиляны, воспитанный в старых традициях. Он верный и храбрый воин. Я могу сомневаться в ком угодно, только не в нём.

— Ты прав, Джиляны и раньше не изменяли Барласам. Были рядом в годы изгнания и, когда моей семье угрожала опасность, тоже не подводили. Вряд ли теперь Кайхосров или его братья поднимут на меня меч.

— Лев остаётся львом, даже теряя прайд, — заключил никудериец. — К какому из правителей вы направите человека с предложением о мире?

— К Камар-эд-Дину, улусбеку Джете. Ходят слухи, что он хочет весь Моголистан себе подчинить. Некоторые не смирились с тем, что ему удалось свергнуть Ильяса-Ходжу, да и потом, каждый мечтает о независимости — забрать территорию, пока на престоле нет хана. Камар-эд-Дин умён, он понимает, что целостность его страны под угрозой. Забавно, — Тимур усмехнулся. — Наши проблемы схожи. Год назад я выслал гонцов с грамотой, что рассматриваю Камар-эд-Дина как правителя Моголистана. Думаю, настало время подтвердить эти слова.

— Почему вы думаете, что он примет вашу помощь?

— Мы оба в ловушке. С одной стороны, нужно обеспечить безопасность торговых путей с севера, заново проложить дорогу через Ташкент, но это невозможно, пока Туран и Джете враждуют, к тому же если в другом государстве признают меня, а не Хусейна, у вождей Мавераннахра не будет повода склонять перед ним голову. А у Камар-эд-Дина больше причин заключить соглашение: дополнительная военная мощь, приток средств из Самарканда, внешний союзник, которого не возмущает отсутствие хана…

— Хусейну это всё не понравится, — сухо отозвался сардар. — Меня тревожит затишье.

— Враги пытаются нас стравить — вот что происходит! — грубо оборвал Тимур. — Состряпанная будто бы от Ульджай грамота лучшее тому доказательство!

— Не бывает дыма без огня, — мягко возразил Сайф-эд-Дин и, встретив сердитый взгляд, поправил: — Нам ведь мало что известно о планах Хусейна и о том, что он против вас имеет.

— Хватит, я не стану воевать с братом! — мужчина вырвал из себя признание; на миг собеседнику эмира почудилось, что тот готов от гнева и бессилия зарычать. — И не пролью его кровь только потому, что он меня ненавидит!

— Хусейн не ваш брат, — коротко ответил никудериец, пытаясь сохранить хладнокровие. — Он прежде всего внук человека, который сверг чингизидов. И если вам не важно его происхождение, то для Хусейна это самое главное, что есть в мире.

***

Когда стало известно, что Али-Дервиш предпочёл бежать вместо того, чтобы исполнить приказ Тимура, многие его воины перешли под начало Шир-Баграма. Того нисколько не огорчило печальное положение родственника, напротив, лишив уважения одного из вождей клана Джалаиров, он укрепил связи и обрёл влияние, которого раньше не имел в Мавераннахре. Цель была достигнута наполовину: Ульджай-ага по-прежнему находилась в гареме на правах старшей и единственной жены. Шир-Баграм изрядно удивился, когда узнал, что Тимур написанному в грамоте не поверил, даже не потребовал у неё отчёта, хотя каждый, не только эмир или богадур, но и самый жалкий раб слышал о том, что госпожа поддерживает с братом отношения, отправляет ему сундуки с монетами и письма разного содержания. Казалось бы, человек, лелеющий мечты о единовластии, наверняка должен питать сомнения к своим близким, тем более когда они тайком совершают какие-то дела; случившееся в расчёты Шир-Баграма не вписывалось. «Воистину, это глыба, непоколебимая твердь, которую едва ли шайтаны разобьют молниями, — невольно Джалаир припомнил слова знакомого, которому посчастливилось встретить правителя Мавераннахра. — Однажды мне довелось бывать на море. Я видел, как волны налетают на скалы и рассыпаются в пыль, в осколки. Завораживающее зрелище! Тимур ибн Тарагай одна из таких скал. Клянусь Пророком, участь того, кто пожелает по нему ударить, ужасна…». В то далёкое время Шир-Баграм смеялся над подобными признаниями, сквозившими восхищением и почти детским восторгом, но, поняв, что любой его выверенный хитроумный план обречён, если касается Тимура, впал в состояние одержимости. Покой и довольство внезапно стали чужды мужчине. Змеиная сущность жаждала оплести противника путами, отыскать слабое место, и чем сложнее была задача, тем больше Шир-Баграму хотелось пойти на риск.

Он покинул лагерь Хусейна и отправился к ставке барласа под Самаркандом. Тимуру зачем-то понадобилось с ним говорить, и Джалаир решил не отказываться от приглашения, хотя мог это сделать, поскольку считался подданным хорасанского эмира. Бежать, как Али-Дервиш, прятаться точно не собирался. Шир-Баграм не закончил игру.

— Ты не выглядел так хорошо, когда прислуживал джете. Очевидно, нужда и беспомощность больше тебе не знакомы, — произнося это, правитель Мавераннахра впился жестоким взглядом в красочный халат гостя, пошитый из шёлковой материи. — Приятно пожинать плоды многолетних усилий?

— Господин, если мой облик оскорбил вас…

— Нисколько, нет. Ты не похож на ущемлённого, обиженного несправедливостью человека, а значит, не будешь лишний раз клеветать на эмира Хусейна.

— Это не входит в мои намерения, — Шир-Баграм смущённо опустил голову. — Я не стервятник и не предатель, чтобы попрекать тех, кому обязан богатой добычей.

— Признательность не помешала твоему родичу оболгать Ульджай-агу. Али-Дервиш и тебя вовлёк в историю с подложным письмом. Сказал, что ты передал грамоту.

— Он пытается себя спасти, повелитель. Я действительно держал в руках то письмо, но ни эмиру Хусейну, ни тем более вам даже не думал его доставлять. Поскольку речь идёт о женщине, а не о ком-то из богадуров или вождей клана. Я спросил у Али-Дервиша, стоит ли уничтожить свиток, но он пожелал забрать его. Повелитель, эмир Хусейн никогда бы не использовал в таком грязном деле свою сестру! Мне с самого начала было понятно, это чья-то очередная интрига…

— Когда-нибудь правда раскроется, — оборвал его лепет Тимур. — Я по другому вопросу тебя вызвал. Ты ведь в союзе с моим братом? Ходишь у него в советниках?

— Господин доверяет мне, — кивнул Джалаир.

— Доверия Хусейна добиться трудно. Но не буду сейчас спрашивать, что ты ради этого совершил. Путь любого из нас — кровавый. Если Хусейн счёл тебя достойным своей милости, ты наверняка ценный соратник, — губы барласа слегка дрогнули, будто старались сложиться в улыбку, чтобы гость почувствовал себя свободнее, находясь под пристальным наблюдением. — В последнее время мы с моим братом почти не ладим. Но как бы сильно не были виноваты предатели, нашу дружбу только мы сами можем оборвать. Никто, кроме нас двоих, не возьмёт оружие и не объявит войну. Учитывая, что Хусейн до сих пор не прислал весточки и не дал разъяснений по поводу обмана с письмом, мне интересно, какие у него намерения. Ты близок эмиру, вот и скажи, как убедиться в его мирном или, наоборот, враждебном отношении?

— Очень просто, — выдохнул Шир-Баграм, постепенно избавляясь от прежней растерянности и волнения. — Напишите ему просьбу о прощении всех, кто некогда состоял у господина на службе, а потом перешёл на вашу сторону. Если он проявит к изменникам милосердие, значит, к вам расположен дружески, если же нет — в его желаниях найдёте злой умысел.

— Прекрасно, — лицо Тимура оставалось каменным. — Принесите Джалаиру перо и бумагу! Ты выразишь глубочайшие сожаления, что твоя преданность эмиру Хусейну закончилась, и попросишь прощения. Мой человек сегодня же отправится с этим в Хорасан.

— Но, повелитель…

Барлас вздёрнул руку, заставляя мужчину проглотить слова возмущения.

— Ты будешь жить здесь, пока не придёт ответ. Такова моя воля.

Глава 31

Ульджай нездоровилось. Она не помнила, когда улыбалась в последний раз. Вести приходили нехорошие: если верить словам самаркандского посыльного, Хусейн отказался выполнить просьбу Тимура — простить эмиров, избравших другого предводителя, — более того, пообещал истребить их род. Её муж, который с недавних пор отвечал за безопасность новых союзников, немедля распорядился об укреплении обороны на персидской территории, пограничной Хорасану, — в Сатруни и Каите, а затем выслал к туркменам, своим хорезмийским друзьям, Чагуй Барласа и Адиль-богадура, чтобы те собрали как можно больше воинов. Огорчала не только ссора двух дорогих ей людей; женщину постоянно обвиняли в предательстве. Напрямую никто не высказывался — смельчаков, бросивших бы оскорбление в лицо, пока не встретилось, — однако Ульджай ловила взгляды окружающих. Недовольные, подчас полные гнева. Даже Тагайшах перестала её навещать, хотя раньше любила учиться у старшей жены отца, вместе заниматься шитьём, читать, молиться. Людям не нравилось, что Ульджай упрямо продолжала общаться с братом, но при этом не брали в расчёт содержание писем, поскольку не могли перехватить у гонцов и прочесть. Тогда бы они узнали, что госпожа упрашивала прекратить глупую вражду, не проливать кровь из-за слабовольных вождей, позабывших о чести ещё при чингизидах, при Казан-хане, а может, и раньше. Сплетни разносились быстро. Злые языки начали вещать о том, что Ульджай, тайно сговорившись с Хусейном, планировала убить Тимура, но повелитель, хвала Аллаху, всё выяснил и поэтому не возвращается в Карши — не желал видеть жену, которой так долго хранил верность и которая при случае вонзила нож ему в спину. «Матушка, это правда?» — восклицал Джехангир. Услышав о таких страшных вещах, мальчик забежал в гарем и встал напротив Ульджай, сжав в ярости кулаки.

— Вы поддерживаете моего дядю, но не моего отца?

— Пусть Всевышний накажет того, кто затеял погубить меня! Клянусь, что не замышляла подобного!

— Тогда почему…

— Сядь, Джехангир, — она указала на диван. Тот покорно устроился рядом, но отводил глаза, поскольку был растерян, обижен и не хотел своим негодованием задеть мать.

— Я не допущу, чтобы вместо тебя на трон сел ребёнок Хусейна, — Ульджай осторожно положила ладонь на плечо сына. — Если не веришь, что я люблю повелителя, твоего отца, вспомни о самом себе. Для меня главное — ты, твоё благополучие!

— Тогда зачем вы отсылаете дяде письма?

— Потому что я поклялась нашему деду, эмиру Казгану, заботиться о нём до самой смерти. Хусейн тоже частица моего сердца. Именно ради того, чтобы сохранить его дружбу с Тимуром, я покинула тебя, когда ты родился. Аллах свидетель, со свадьбы и до сегодняшнего дня я разрываюсь между чувствами к брату и любовью к мужу, но такова судьба — придётся отказаться от одного, чтобы спасти другого. Я пишу письма в надежде избежать этой участи! Как солнце восходит, встаю на колени и молю Всевышнего дать нам, Его рабам, разум, чтобы и Хусейн, и Тимур наконец опомнились! Тогда бы я обрела покой.

— Простите, матушка. Я повысил на вас голос.

— Ты вправе требовать отчёта у любого, кто находится под твоим крылом, — покачала головой Ульджай. — Даже у меня.

— Отцу бы не понравилось, что я поверил словам каких-то проходимцев, — во взгляде Джехангира зажглась решимость. — Никому больше не позволю говорить о вас плохо. Если ещё раз подобное услышу, сразу прикажу казнить!

— Сокол мой, — женщина вовлекла его в объятия. — Да не оставит тебя Аллах в трудный час и поможет… Я провела юность в плену и походах, одинаково познала голод и роскошь. В степях, в яме я потеряла красоту, а невинность — когда стреляла из лука. Или когда велела забить палками предателя? Кто бы ответил! Мы делаем то, что должны делать, а вовсе не то, что нам нравится.

— Они всё равно будут воевать, не так ли? — произнёс Джехангир. — Это неизбежно.

Губы Ульджай задрожали, сжались в тонкую линию. Боль от возможной потери, ужас и отчаяние обрушились с новой силой. Надежда на лучшее дала слабину, а затем треснула. Женщина мучительно застонала, схватившись за грудь, и Джехангир испуганно вскричал, видя, как она падает с дивана вниз. «Мама, мама! — взывал мальчик, но Ульджай молчала. — Болта! Болта, где же ты? Приведи лекаря! Кто-нибудь!» В покои влетели служанки, одна пронзительно заверещала, за что тут же получила удар от евнуха. Госпожу уложили в постель, но больше не придумали, чем подсобить.

Ульджай вскоре очнулась. Тьма медленно расступалась перед глазами, и понемногу женщина стала возвращаться в сознание. С тревогой все отметили, что её лицо было белым, как от краски, которой обычно мазались в праздники, осунувшимся, а веки опухли и потяжелели.

— Мама? — тишину прорезал взволнованный голос сына. — Мама, пожалуйста… Ради Аллаха, не оставляй меня! Я всё сделаю, ты только скажи!

— Разве я могу оставить своего львёнка, — прошептала Ульджай, хрипло дыша.

— Клянусь, что совершу хадж, а ещё заколю тысячу баранов и накормлю весь мир, только пусть Всевышний не забирает тебя, — Джехангир стискивал прохладные, почти неподвижные руки. — Почему не идёт лекарь? Болта!

— Господин, он уже в пути, — откликнулся старик. — Нукеры живо доставят его сюда.

— У меня боли внутри, — госпожа говорила невнятно, еле ворочая языком. — Я пока посплю.

— Ты спи, конечно. Отдыхай. А лекарь как явится, осмотрит тебя, — мальчик прислонил к щеке её мягкую ладонь. — Болта, с ней ведь всё будет хорошо?

Евнух уронил голову, зажмурился и тихонько мычал под нос.

— Ты плачешь? — удивился Джехангир. — Почему?

— Ваша мать в последние месяцы жаловалась на сердце, — тот подавил страдальческий вздох. — Но причиной тому она считала разлад между эмиром Хусейном и повелителем. Госпожа очень переживала за их отношения.

— И кого мне винить, если я потеряю её? Предлагаешь потом с дяди спросить? Или с отца? — сын Тимура резко вскочил с дивана и вперил взгляд в испуганных слуг. — Очевидно же, это болезнь. А вы не уведомили повелителя, никого не поставили в известность, что госпоже плохо.

— Казните нас, господин! — проревел евнух, кинувшись в ноги мальчику. — Казните! Наша вина огромна!

Джехангир с отвращением отдёрнул полы чапана и отступил на шаг.

— Ты не выйдешь из покоев, Болта, пока моя мать не поправится. Будешь наблюдать за её состоянием, и моли Аллаха, чтобы к утру она могла улыбаться.

Однако им не суждено было дождаться улыбки: когда лучи проникли через окно и озарили светом узорчатые ковры, бархатные покрывала и лежавшую под ними Ульджай, рабыня, которая проснулась первой и решила поухаживать за госпожой, поправить выбившиеся на лоб волосы, увидела, что она не дышала и не шевелилась, а кожа вовсе затвердела, стала ледяной, синюшной. Девушка закричала, принялась будить старого Болту — от усталости он задремал в углу и пропустил момент, когда агу навестил ангел смерти. Поднялся шум. Люди толкались, бегали, корили друг друга, искали лекаря, который прибыл во дворец ночью, но почему-то пропал; кто-то, предчувствуя гнев повелителя и юного наследника, рыдал на полу, боясь казни. Зря — от горя и сильного потрясения Джехангир едва соображал. Застыв на пороге, он наблюдал, как на тело матери набрасывают белую ткань, а потом, покачиваясь, ушёл в сторону сада, где хотел остаться один.

Там, под мрачным августовским небом его и обнаружил Тимур.

Эмир прибыл в Карши сразу, как только узнал о смерти жены. В дороге постоянно думал, что это обман, злой розыгрыш или ошибка самого гонца, который неправильно понял хранителя гарема и всё напутал. Ульджай не могла просто умереть — это не умещалось в голове, не соответствовало тому, какою вождь запомнил свою женщину за десять лет. Ведь она с достоинством перенесла тяготы плена и сражений, разделила его судьбу и несчастья — и, как ни странно, сама выглядела счастливой. В одночасье расстаться с жизнью в собственных покоях, в мире и тишине, а не от рук врагов или кинжала… Тимур не верил до последнего — в обратном его убедил дворец, полный понурых лиц и беззвучия. Слуги уже обтёрли тело благовониями и обмотали саваном. Взгляд барласа впитывал очертания туловища, ног; поддавшись порыву, он приблизился к лежавшей на диване жене, но затем замер, осознав вдруг, что не желает видеть Ульджай такой — исхудалой, высохшей. Бесчувственной. Смерть не красила человека, а Тимур желал сохранить красоту возлюбленной, её смех, мудрость в глазах, нежность и очарование, к которым прикипел всей душой и после стольких лет воспринимал как должное.

Нет, Ульджай не принадлежала мужчине, и Всемогущий Аллах ясно показал, что заберёт в рай или ад любого, кто находится под небесным куполом. Обезоруженный, сожжённый этим откровением, Тимур отпрянул от завёрнутого в ткань тела и быстро покинул комнату. А потом заметил Тагайшах, которая пыталась утешить сестру. Султан Бахт громко вопила. Она была слишком мала, чтобы в полной мере осознать потерю, однако сердцем чувствовала, что оторвана от матери — также безобразно и жестоко, как дерево выдёргивают из земли с корнями. Тогда Тимур подумал о Джехангире. О сыне, которого Ульджай подарила ему и которого он обязался защищать ценою своей жизни.

Мальчик сидел в саду, под зелёными ветвями. Рядом отцветали бутоны: повсюду, куда ни глянь, расстилалось море лиловых и розовых лепестков. Услышав шаги за спиной, Джехангир обернулся, и Тимур понял, что ему этот взгляд знаком — взгляд одинокого детёныша, сироты. Он и сам так смотрел, когда из юрты выносили Текину-хатун, а отец, Мухаммад Тарагай, сообщил, что дальше придётся идти без неё.

Эмир протянул руки к своему ребёнку, и тот стремглав бросился в крепкие надёжные объятия.

— Всё из-за меня, я виноват, — исступлённо шептал Джехангир. — Я недостаточно сильно её любил.

— Даже если бы ты проводил с ней больше времени, Аллах так или иначе призвал бы твою маму, — ответил Тимур сурово. — Ибо Он сотворил нас. Мы полностью в Его власти.

— Говорят, её сердце не выдержало. Болело долго.

— Не думай об этом, — мужчина растрепал сыну волосы. — Всевышний послал самую лёгкую смерть из возможных. Только любимые Его рабы умирают во сне, в тёплой постели.

— Что теперь будет? — Джехангир неловким движением вытер нос и поднял печальные, блестящие от невыплаканных слёз глаза. — Война, да? Вы убьёте эмира Хусейна?

— Что суждено, то и случится, — голос повелителя звучал ровно, однако в выражении лица отражалось больше искренности. Мальчик безошибочно опознал ярость, таившуюся где-то глубоко. Тимура давно снедали противоречия. «Но обещаю тебе, если моё противостояние с Хусейном приведёт нас на поле битвы, я убью его», — сказал сыну жёстко, без налёта сомнений. Душа уже не так сильно сопротивлялась этому намерению. До сей поры он не предполагал, что со смертью Ульджай могут прекратиться родственные связи; Хусейн и раньше перестал быть другом, но отныне не считался братом.

***

— Подумать только: мир в нашей стране зависел не от численности войска, не от вождей и даже не богадуров, а от женщины, — произнёс Кара-Хинду-шах, ухмыляясь. — Что же, теперь нашему предводителю, эмиру Хусейну, не нужно искать причин для отказа от схватки. Милостивый Аллах освободил его от ярма. Мы в любой момент можем переходить в наступление.

— Наш господин давно завладел бы столицей, если бы ты сумел сохранить всё в тайне, — перебил его Шир-Баграм. — Из-за твоей несдержанности и болтливого языка Тимур узнал о заговоре. Теперь к Самарканду не подступиться.

— Я доверился не тем людям. У Сайф-эд-Дина, как выяснилось, очень длинные руки. А мне приказано было действовать быстрее…

— Хватит, — ссору оборвало появление на курултае Хусейна. — Вместо того, чтобы бросаться обвинениями, взглянули бы лучше на себя. Никто из вас не принёс добрые вести — только об одних неудачах и слышу!

Возражать, заискивать, молить о прощении на этот раз не торопились. Мужчина был дёрганым и встревоженным: чёрные глаза с глубокими тенями излучали скорбь, ужас, злость. Уголки губ опустились, и кривой маленький рот открывался с неохотой и из большой нужды, чтобы выдать резкие рубленые слова. Хусейн с превеликим удовольствием остался бы в своей юрте, в уютном полумраке знакомой обстановки, чем опять смотрел на пристыженные лица соратников, которые даже не думали разделить горе. Он поймал себя на мысли, что не прочь уткнуться Тимуру в плечо, ощутить, как большие сильные руки сжимаются на спине и похлопывают. Размеренный голос друга с теплотой и сочувствием бы сообщил, что эту утрату можно пережить вдвоём, храня счастливые воспоминания, и Хусейн под конец начал бы дышать, а не задыхаться, — и тут же он отверг это желание близости и все представления о встрече и оплакивании после похорон. Тимур разрушил будущее его семьи, предал эмира Абдуллу, лишил Казгана завоёванных территорий, пригласив туда могульцев, — ничего, даже смерть Ульджай, не заставила бы Хусейна отпустить старые обиды, простить коварный поступок; разве что ему бы вернули положенное по праву крови, признав Великим эмиром Хорасана, Мавераннахра и Хорезма. Но он знал, что Тимур не позволит этому произойти.

— Я больше не потерплю ошибок, — сказал вождям, стараясь не слишком обращать внимание на тучного спесивого Шир-Баграма, задравшего перед другими голову. Джалаир зачем-то затеял ссору с Кара-Хинду, хотя ещё вчера на коленях вымаливал свою жизнь. Очевидно, полагал, что всё ещё имел на Хусейна влияние, а недавняя неприятность в Самарканде их отношения не испортила.

— Если от Тимура не избавиться в ближайшее время, мы вступим в противостояние, которое будет длиться многие годы. Наш враг хорошо обеспечен, и, поверьте, он не проявит милосердия, когда добьётся успеха.

— Повелитель, можно занять Карши — теперь это богатый город, и притом важная стратегическая точка, — предложил Хинду-шах.

— Верно. Мы отрежем от хорезмийцев центральную часть Мавераннахра. Потом ударим по Шехри-Себзу, — добавил эмир Муса.

— Вы кое о чём забыли, — насмешливо отозвался Джалаир. — Если моголы окажут Тимуру военную помощь, его не удастся загнать в ловушку.

— Что ты выдумываешь? Зачем джете поддерживать Барласа? — возмущённо восклицали главы племён.

— Я не сидел без дела, пока был под стражей, — ответил Шир-Баграм снисходительно. — Ходит слух, что Тимур отправил в Моголистан своего друга, Кайхосрова Джиляны, с целью заключить союз с Камар-эд-Дином. Если у них всё получится, наши войска столкнутся с многотысячной армией; тогда, боюсь, победы нам не видать.

— Нужно убить Кайхосрова. Заколоть, отравить — что угодно! — только не допустить мира с моголами! — неистово прорычал Хусейн, взметнув разъярённый взгляд на сальное лицо Джалаира. — О, Аллах, мы с таким трудом изгнали джете! Как Тимуру хватило ума звать их обратно?

— Повелитель, Тимур не считает Камар-эд-Дина врагом. Напротив, даже находит с ним много общего.

— И что между ними общего? — презрительно бросил Кара-Хинду.

— Они оба сражались с Ильясом-Ходжой, как ты помнишь.

— И этого достаточно, чтобы забыть годы унижений? — индус потряс головой. — Мы явно что-то упускаем, а ты толкаешь нас к новым бедам.

— Мне надоели твои оскорбления, — Шир-Баграм злобно уставился на противника. Он бы вызвал шаха на поединок, но не успел — юрту огласил сухой ядовитый смех Хусейна, из-за которого все мигом позабыли о предмете разговора. Одни в замешательстве переглядывались, прочие сочли разумным опустить глаза, поскольку нутром чуяли, в каком эмир состоянии. Хусейн зашёлся в приступе холодного нервного веселья, а потом внезапно замолк.

— Глупцы, — сказал он спустя какое-то время. — Вот как, значит, мой брат покорит Моголистан! Приведёт Камар-эд-Дина к власти, соберёт вместе всех беков Джете, проложит путь от Самарканда к их столице. И нанесёт точный удар. Не придётся с каждым воевать по отдельности, доказывать что-то, делить на предателей и соратников, нет… Достаточно будет одной битвы с их вождём, Камар-эд-Дином. И Моголистан падёт прямо к ногам Тимура!

— Разве такое возможно? — осмелился спросить Муса.

— Многие из вас под его знамёнами выступали против Мир-Кичик-бега, — гневливо продолжал Хусейн. — Неужели ничему не научились за эти годы? А, впрочем…

Тбиат отмахнулся.

— Только я знаю, кто такой Тимур на самом деле. Остальные пусть верят во что угодно. Мой брат даже шайтана умеет запутать. Если бы Иблис встал у него на пути, то очень скоро пожалел бы об этом.

— Характер Тимура непредсказуемый, — легко согласился Шир-Баграм. — Конечно, всегда можно помериться силами на поле брани, но, учитывая ситуацию и военные таланты нашего врага, правильно будет действовать гибче. И быстрее, пока он не накопил силы для борьбы.

— Ты давно это обдумывал, не так ли? — сказал Кара-Хинду, с подозрением косясь на самодовольного изворотливого вождя племени джалаиров.

— Когда находишься в шаге от смерти, даже самые сложные вещи становятся понятными. Особенно человеку, не обделённому умом, — отвечал тот с достоинством. — Если уберём Тимура раньше, чем он вступит в союз с могульцами, весь Мавераннахр окажется у нас в руках.

— Любопытно послушать, что ты предложишь, — произнёс Хусейн, и Шир-Баграм с улыбкой склонил голову.

— Повелитель, нужно застать Тимура врасплох. Он ещё надеется заключить с вами мир — воспользуемся этим.

— Неверный! Ты что же, на переговорах хочешь убить гостя? — вскричал эмир Кайсара, и сподвижник его, Урды-шах, с мрачным видом поддержал возражение. — Да после такого не только военачальники Мавераннахра, но и мусульманская община обрушат на нас огонь!

— Мы прикончим его не на переговорах, а в дороге. Надеюсь, сейчас ты уловил разницу? Никто не нарушит древние традиции.

— Тимур не глуп. Понадобится что-то посерьёзнее простых обещаний, чтобы вытащить его к нашим границам, — справедливо подметил Сулейман и взволнованно обратился к Хусейну. — Повелитель, дело рискованное. Откажитесь, пока не поздно.

— И какой же выбор ты нам оставишь? — взъярился Джалаир. — Сражаться на войне? Опять погрязнуть в нищете, спасаться от мора и голода?

— Ваши опасения не безосновательны, — в ссору вмешался сам Тбиат. — Решаясь на этот шаг, я ставлю под угрозу не жизнь, а свою честь. Если кто из вас не готов на эту жертву, пусть покинет меня.

С ликованием и возбуждением Шир-Баграм наблюдал за противной стороной курултая. Вожди не сыпали упрёками, Кара-Хинду и вовсе как будто проглотил язык. Перешёптывания сменились тишиной. Собравшиеся сколь угодно могли рассуждать о законах и перекладывать друг на друга вину, но страх ломал гордыню, забирал последние крупицы совести.

— Эмир Тимур должен умереть, — выразил общее мнение Муса. — В дороге или у себя в шатре, от меча или яда, не имеет значения. Обладание Мавераннахром, будущее, к которому мы придём, трон и величие… они искупят наш грех.

— Грех? — произнёс Джалаир с ухмылкой. — Мы поступаем так, как враг поступил бы с нами. Это не детская забава и не игра.

— Дай Аллах, чтобы всё получилось, повелитель, — медленно выговорил Кайсара. — А иначе мы очень пожалеем о том, что сделали. Тимур жестоко отомстит за попытку убийства.

— Лучше бы вам, советники, остерегаться моей мести, — ответил Хусейн, насупившись. — Прежде спрошу с тебя, Шир-Баграм!

Тот втянул воздух сквозь зубы и, скривив губы в попытке соорудить на лице подобострастную улыбку, изогнулся в поклоне.

— Не забывайте, по моей милости вы стали самыми богатыми людьми государства, — тяжёлый, насыщенный злорадством и ненавистью голос эмира ураганом пронёсся по юрте. — Как возвысил вас до небес, так могу и под землю зарыть! Это меня вы должны бояться! Не Тимур заставит за ошибки платить, не перед ним будете отчитываться за провал. Не его меч сразит клятвоотступника, а мой. Клянусь Аллахом, ни один изменник не уйдёт от наказания! И тот, кто оставил меня, спрятался у Барласа за спиной, в его землях, и тот, кто хочет уместиться в двух сёдлах, пусть не рассчитывают на прощение… и уж тем более на понимание. Назад нет дороги.

Хусейн на мгновение умолк, переводя дыхание.

— Чтобы я больше не слышал таких речей. Следующий, кто скажет, что боится Тимура, будет не военачальником, а висельником.

Глава 32

— Однажды мальчик спросил учителя: «Что такое страх?» «А как ты думаешь?» — сказал мудрец. «Мне кажется, страх — это враг, который прячется за углом. Он хочет напасть на нас в трудный час и лишить воли». Учитель удивился: «Как же мы обрели столь опасного противника? Неужели сделали что-то плохое?» «Нет, — ответил ребёнок. — Мы ничего не натворили». — «Тогда почему ты считаешь, что страх желает тебе навредить?» Мальчик не знал. И тогда мудрец объяснил: «Страх призван спасать жизнь, а не губить. Если впереди ждёт беда, он появится». Повелитель, ваше сердце неспокойно. В прежние времена вы бы отринули сомнения и доверились клятве близкого друга, однако в те счастливые годы вы могли позволить себе любое безрассудство. От вас не зависели судьбы кланов и будущее народа. Но теперь всё иначе.

Шамс ад-дин Кулял перевёл взгляд на священную книгу, оставленную казначеем эмира Хусейна в знак добрых побуждений. Коран принадлежал Казгану, — Тимур точно помнил, как выглядела рукопись. На состоявшихся намедни переговорах посол сообщил, что его господин ищет встречи и, дабы развеять сомнения относительно злого умысла, перед вождями принёс клятву не враждовать с Тимуром, а напротив, всячески помогать в исполнении планов. Это шло вразрез с последними вестями, которыми поделился Сайф-эд-Дин как раз перед приездом гостей: согласно его сведениям, Хусейн тайно собирал войска.

— Мои богадуры также считают, что за приглашением таится предательство, — отозвался барлас с раздражением и досадой, и, хотя на обветренном лице мужчины почти не отражалось чувств, шейх понимал, в каком он состоянии на самом деле.

— Я ни в чём не обвиняю эмира. О его намерениях ведомо только Аллаху.

— Аллах забрал мою жену. Что если Он подаёт знак? Вдруг это последняя попытка примирения, и если я откажусь от неё, то потеряю Хусейна навсегда? Как потерял Ульджай.

— Нам ли спорить о мудрости Всевышнего, повелитель? В назначенный час Аллах посылает ангела смерти пожинать души. Срок каждого Творец измеряет заранее. В момент, когда плоть человеческая обретает пол, имя и предназначение, находясь в материнском чреве — уже тогда мы становимся рабами Его воли. Ульджай-ага предстала перед Аллахом, не увидев позора брата. Госпожа ушла без волнений и боли.

— Мне не найти другой такой женщины, — признался Тимур, стыдливо отвернувшись от любопытных глаз старика. — Ульджай была не просто женой — тенью за моей спиной, другом, советником, хранителем моих тайн. Когда она смеялась, весь мир расцветал буйными красками. Куда бы ни завела дорога, в хорезмийские степи, яму, подвалы Самарканда, Ульджай стояла рядом и держала за руку. Все бедствия мы вытерпели вместе. А теперь вы говорите, чтобы я не оплакивал её, не задавал вопросов?

Внезапно барлас поднял голову, и в его голосе послышалась жёсткость, даже жестокость.

— Конечно, как глава эмиров Мавераннахра я сделаю что нужно: совершу никях и пополню гарем новыми девушками. Мой род продолжится. Хвала Аллаху, Он подарил сыновей. Джехангир скоро отправится в первый поход. Его военным наставником будет хорезмийский правитель Мубарак-шах. Умар же поедет в Маргинан[16] как мой представитель: богатства этого города послужат нашим интересам.

— Повелитель, позвольте дать вам совет, — шейх с осторожностью оборвал быструю речь. — Обычно печаль и горе запирают сердце. Человек словно слепым становится, не замечает никого вокруг. А между тем Всевышний вместе с плохим посылает и хорошее. Потому важно держать сердце открытым. Пусть вас озарит свет нового дня. Он не холоднее дня прожитого.

Тимур только признательно кивнул и воззрился на дутый чайник, рассматривая кривое, блестевшее от жара и воды отражение. Крепкий, остро пахнувший травами и специями чай пили медленно, в большей степени довольствуясь затянувшимся молчанием, нежели неторопливой беседой. Шамс ад-дина здесь, в Хырасе, встретили радушно; он же в свою очередь не мог не прийти к бывшему воспитаннику, прослышав, какие испытания выпали на его долю.

— Тарагай-беку тоже было нелегко, — продолжал шейх, отвлекая от глубоких раздумий хозяина юрты. — Я хорошо это помню. Ваш отец тяжело перенёс утрату возлюбленной. Благонравная Текина-хатун удостоилась чести быть единственной женой вождя. Оставить от прошлого руины или построить новую жизнь — каждый решает сам. Бек прежде всего заботился о вашем будущем, поэтому заглушил боль радостью перемен и открытий. Он женился на доброй красавице, и Всевышний своею милостью окончательно освободил его от печали, послав ребёнка.

— Я отнюдь не сломлен, учитель, — мягко возразил Тимур. — Препятствия усиливают жажду борьбы. Моя связь с Хусейном… Это никогда не было просто дружбой. С тех пор как эмир Казган познакомил нас и до момента последней встречи мы видели себя хищниками, жаждущими править в одном лесу. Мы создали прайд. Семью. Мы отбили землю у чужаков и осели на ней, пустив корни. И я спрашиваю, так ли уж отличается человек от зверя? Я видел много смертей, терял близких. Теперь Аллах забирает Хусейна — зачем? Сделать меня сильнее? Чтобы я как можно скорее стал тем, кем должен? Или же я всё понимаю неверно, и не существует никаких пророчеств, нет предназначения? Быть может, я ищу великий замысел, просто чтобы себя оправдать? А Хусейн прав, когда не притворяется праведником, когда лицемерит, лжёт? Он знает о звериной стороне власти и поступает, как зверь. Но не я. Я выжидаю, заручаюсь терпением и подгадываю момент, когда враг совершит ошибку и загонит себя в тупик. Не чтобы остановить — чтобы набросить на шею верёвку и затянуть потуже. Как убивают на охоте… Конечно, он будет умолять, просить о помощи. Увы, защищать проигравшего не станут, и все, кто клялись в верности, отвернутся от зверя. Даже более, они присоединятся к охоте, потому что такова человеческая природа.

Тимур глядел на учителя практически с сожалением, поясняя:

— Хищники ненасытны. Человек — первый из хищников.

— Так вот что вас страшит, — произнёс старик с неожиданным пониманием. — Не предательство друга, не его возможная смерть. Вы боитесь себя.

— Между мной и мальчиком, которого вы знали, — годы. Годы разрушений и бесконечных потерь, отчаяния, горя, ненависти… Тот мальчик не поднял бы меч на друга. Он нашёл бы тысячу причин простить. Но не я. Если Хусейн правда уготовил ловушку, если там, в долине, меня задумали убить… Нет, не со мною они покончат, а с мальчиком, который любил Хусейна. Который всё ещё надеется на мирное воссоединение. Этот ребёнок бьётся в конвульсиях, он задыхается, учитель. Я ощущаю его последние судороги. Мне больно, но боль скоро пройдёт, и я не знаю, что останется потом — когда душа сгорит и прошлое, что нас связывало, исчезнет.

— Пустыня, — раздался тихий ответ. — Вам придётся построить мир заново, повелитель. Найти в себе силы оживить то, что сгинуло.

«Сумею ли я?» — спрашивал впоследствии Тимур, когда смотрел в бронзовое зеркало и не находил в глазах и в выражении лица прежнего задора, страсти; и когда он выдвигался в долину вместе с тремястами всадников, был похож на изваяние из камня и мрамора, а не на человека — об этом судачили все, не только приближённые, но и простые воины, которые ему служили со времён битвы за Кандагар. Казалось, спина его стала ещё прямее, голос — прохладным, резким, об улыбке и вовсе пришлось забыть. Сардары старались не перечить, держали при себе возражения, лишь бы не наткнуться на пронизывающий стальной взгляд. Даже Сайф-эд-Дин не давал волю языку. Никудериец счёл за лучшее наблюдать на расстоянии, — и чтобы успеть на помощь, если потребуется, и не попасть под горячую руку. Никто в присутствии вождя открыто не обсуждал события, избрав тактикой ожидание и терпеливое молчание, будто в любой момент всё могло перевернуться вверх дном. Напряжённость в кругах знати, визирей, эмиров росла: войну хотели, тайно, смущённо, так же как юноши хотели познать женщин. Одни мечтали отыграться за старые обиды, закрыть долги, отомстить Хусейну, прочие — обогатиться. Год, который вожди провели, занимаясь обустройством городов, плохо сказался на личных доходах; война бы поправила положение. Тимур знал это. Как знал, почему на самом деле Шамс-ад-дин добирался до Хыраса из Кеша: мусульманская община не готова была к трудностям. Шейхам едва удалось справиться с наплывом голодного люда, язвенников, вдов и сирот, а поскольку власть имущие сами испытывали нужду, они понимали, что влекут перемены.

Взаимоотношения с Хусейном вышли за грань личных. Тимур отныне не мог сослаться на простое человеческое желание не враждовать с бывшим родичем и названым братом: окружение надеялось на его решительные действия, и дольше тянуть было нельзя.

— Повелитель, местность крайне неудачная, спрятаться особо негде, — сообщил разведчик, вернувшийся из степи. — Правда, поблизости есть овраг. Неглубокий, но тем не менее… Надо проверить, заметит ли наших богадуров противник, учитывая, что они встанут позади лагеря.

Ситуацию спасала осенняя погода. Ко дню встречи тучи с окрестных гор спустились в низину, начал накрапывать мелкий ледяной дождь, и долину заволокло сизой дымкой. Тимур различал впереди движение, очертания шатров, разбитых военачальниками Хусейна, и догадывался, что с их стороны изучение обстановки тоже было делом проблематичным. Чагуй Барлас, припоздало разволновавшись, предложил произвести подмену и вместо племянника на Колдиргоча посадить кого-нибудь другого: ведь, по его словам, если лучникам взбредёт в голову выстрелить до прибытия эмира на переговоры, они не достигнут цели. «Хусейн не запачкает руки, не уронит честь, напав на тебя прямо во время курултая, — говорил упрямому, настойчивому в своём выборе Тимуру. — Он избавится от тебя до приезда. Согласись, это разумно».

— Вы зря боитесь, дядя.

Нечто порочное, тёмное всплыло наружу, обнажилось перед старым вождём, и Чагуй Барлас отпрянул, когда ярость, голод, возбуждение обратились на него со всей силой. Миг — и Тимур вновь выглядел безучастным, спокойствие и отрешённость вытеснили былой запал.

— Сегодня друзья докажут верность мне, а враги раскроют свои намерения.

— Вообще-то, — сказал Барлас, — я очень удивлюсь, если Хусейн поведёт себя, как друг.

Эмир на выпады не отвечал. Он был мало разговорчив в последнее время, замечания военачальников, особенно не самые значимые, редко когда удостаивал парой слов. Некоторые находили это опасным, и даже родич Тимура, опекавший его с детства, насторожился из-за угрюмости, душевного затворничества племянника, хотя обычно относился со снисхождением к странным и порой необъяснимым поступкам.

Погода вскоре опять поменялась, ветер разогнал утренний туман. Под солнцем степь разоблачилась полностью, и не только разведчики, но и воины, и знаменосцы, и сардары увидели впереди конников, надвигавшихся на шатры Тимура, будто потревоженный осиный рой. Чагуй Барлас в очередной раз поднял глаза на эмира и заприметил облегчение на его лице, а вовсе не изумление или обиду, что было бы ожидаемо. Тут же он поймал и улыбку Сайф-эд-Дина, совершенно счастливую. «Пусть пересекут среднюю часть долины и подойдут ближе, — сказал никудерийцу Тимур. — Возьмём их в кольцо».

— Да, повелитель! — воскликнул военачальник, ничуть не стесняясь своего довольства — словно не предательство только что совершилось, а доброе дело. Чагуй Барлас решительно не понимал их. Позже, гораздо позже, за мыслями о произошедшем он наконец осознает, почему Сайф-эд-Дин испытал радость, а Тимур принялся действовать без малейших признаков сожаления. Коварная и такая неумелая попытка убийства освободила его от груза вины и ответственности за всё, что случилось бы в будущем.

Противник не предусмотрел возможность атаки. Триста человек выскочили из оврага, как шайтаны, и ударили по клину с двух сторон. Земля гудела под копытами, тряслась, и всадники, что мчались во весь опор, злобно и испуганно заверещали — им бы ехать вперёд, к стоявшему посреди поля барласу, а они, прикрываясь щитами, под натиском копий и стрел начали друг от друга отдаляться. Чем богадуры сразу же воспользовались. Лучники, привставая на стремени, разделывались с отстающими и теми, кто поворачивал назад. Упавших топтали лошади.

— Пленников не брать, — распорядился Тимур, когда к сражению стали присоединяться вожди. — Мы обрубим им путь к спасению. И не позволим возвратить то, что они утратили.

***

В разгар дня Хусейн почувствовал себя совершенно здоровым, бодрым и как будто бы отдохнувшим, хотя недавно, ещё до прибытия в долину, да и после, когда размещали юрты, его мучили усталость и недомогание. Вялость вдруг прошла, и мужчине захотелось отведать баранины, может даже выпить вина в честь поимки Тимура. После непродолжительного ненастья воздух потеплел, и эмир решил скинуть верхнюю одежду, оставив лишь доспехи и самое необходимое. Случайно зацепившись взглядом за отражение, он с удивлением обнаружил, что растерял привлекательность, которой всегда гордился. Скулы заострились, на исхудалом смурном лице не видны были глаза: прежде чёрные и яркие, они стали тенями, двумя размазанными точками. Хусейн поморщился от мысли, что Тимуру это доставит удовольствие, но воодушевился тем, что мнение врага вряд ли стоило внимания. Услышав вдалеке шум и возгласы дозорных, оповестивших о приближении отряда, эмир натянул улыбку и торопливо покинул юрту, обрадованный, что всё закончится быстрее, чем он предполагал. Вдоль лагеря вереницей выстроились шахи и султаны, персы, индусы, предводители Бадахшана; Хусейн приветливо кивнул союзникам и устремил взор на воинов, несущихся по степи, подобно буре — остервенело и лихо, будто пытаясь угнаться за кем-то или от чего-то убежать. Чуть позднее их раны и разбитое снаряжение стали заметны каждому.

— Что произошло, почему вас так мало? — возмущённо вскричал Муса, и другие эмиры также принялись расспрашивать выживших, не в силах поверить, что потерпели неудачу. Хусейн на протяжении некоторого времени просто смотрел, как военачальники, потрёпанные измождённые богадуры оправдывались на коленях, расписывая хитрый план Тимура, засаду, приготовленную для них на той стороне долины, но вместо того чтобы наказывать за нерадивость, повернулся к нукерам и сухим голосом велел привести Шир-Баграма.

Джалаир прибыл из крепости только через несколько часов, извинился за задержку и, по возможности стараясь не заглядывать эмиру в глаза, выразил сожаление по поводу случившегося. Он не сразу понял, насколько всё изменилось. И не увидел, как гнев Хусейна вместо того, чтобы воспылать огнём, обрёл острые металлические грани.

— Раньше я считал, что настоящие предатели тайно помогают моему врагу, — раздалось в полумраке шатра. — Подталкивают к ошибочным решениям, чтобы облегчить Тимуру путь к трону. Однако ты не служишь ему — это я знаю точно.

Любопытство вынудило Шир-Баграма поднять голову.

— Кто ты такой? — выговорил Хусейн сквозь зубы. — Кто твой хозяин?

— Господин…

— Мне нужна правда. Сейчас. Твоим словам больше нет цены. Что бы ты ни сказал, как бы ни выкручивался — значения это не имеет, — мужчина наклонился вперёд, и его тень целиком поглотила вождя клана Джалаир. — Я тоже умею играть в игры.

— Я ничего не сделал, повелитель.

— Мои люди привяжут тебя к лошади и потащат до Балха. За боль, за муки будешь винить свой грязный язык. Или нет — если найдёшь смелость признаться. Тогда тебе отрубят голову. Мгновенная смерть лучше, согласись.

В ответ Шир-Баграм издал долгий протяжный вздох, выражая тем самым подлинное отношение к ситуации.

— Вы не смогли бы меня убить, даже будь у вас больше власти, — сказал надменно. — Вы, верно, забыли, что за мной — армия джалаиров. Поднимете меч на их предводителя, и они тут же покинут вас. Вдобавок примкнут к эмиру Тимуру. Не потому что верят в него. Просто чтобы отомстить. Клянусь Аллахом, именно это и случится. Вы останетесь в меньшинстве, как и всегда.

И пока Хусейн справлялся с удивлением, наблюдая, как преображается военачальник, в одно мгновение становясь твёрдым, дерзким и самоуверенным, он продолжил добивать:

— И раз уж мы подошли к вопросу, кому я предан душой, слушайте: от края земли и до моря, до берегов, где вы не были, — всё должно принадлежать потомкам Чингиза. Не вам, разбойникам! Покойный Туглук-Тимур хан завещал Мавераннахр своему сыну. Я присягнул на верность Ильясу-Ходже! Видел и лучшие, и худшие его дни. Ильяс-Ходжа до последнего боролся за законное право на власть. Много лет он сражался с вами, псами Иблиса, чтобы сохранить могущество ханской семьи. В трудный час господин призвал меня. Когда удача оставила его, когда каждый сделанный им выбор оборачивался в пользу врагов, Ильяс-Ходжа приказал внедриться к вам, посеять раздор между братьями. »Если Всевышний решит, что мне положено испытать горький вкус поражения, что же, я приму судьбу, как любой другой человек. Но я не отдам страну ни Барласу, ни этому ничтожеству Хусейну!« — так говорил мой хан. И я исполнил приказ. Выполнил свою работу. Казните меня, эмир Хусейн! Убейте! Вы ничего не измените. Отныне вам с Тимуром предстоит уничтожить друг друга. Вы оба сгорите в этой войне!

— Нет, я не прикончу тебя, — произнёс Хусейн, широко раскрытыми глазами глядя на коленопреклонённого, но гордого, неистового в собственной правоте Шир-Баграма. — А посажу в клетку, как животное, откуда ты будешь созерцать моё восхождение на престол. Наступит время, когда ты проклянёшь самого себя.

— Господин! — в шатёр забежал взволнованный нукер и быстро опустил голову в знак покорности. — Вернулись разведчики. Они такое рассказывают! Вам стоит послушать.

— Для начала свяжите этого предателя, — Хусейн кивнул в сторону ухмылявшегося Джалаира. — Я не хочу, чтобы он воспользовался случаем и улизнул от нас.

Прежде чем тому заломили руки, эмир успел напоследок бросить: «Не слишком-то радуйся. Зря считаешь, что настроил меня против Тимура. Он никогда не был мне настоящим братом». Шир-Баграма увели, и мужчина потратил дальнейшие минуты на то, чтобы успокоиться и превозмочь негодование: перед шахами и султанами Хусейн собирался предстать несломленным, показать всем вокруг, как нелепы их чувство досады и страхи из-за одного лишь проваленного задания. «Разве можно обижаться на змею, когда она вдруг кусает? Не важно, чего добивался предатель и что не успел сделать. Его жизнь стоит ровно столько, во сколько оцениваешь поступки», — погрузившись в размышления, Тбиат поверх доспехов натянул красивый халат в надежде, что цвет ткани и причудливые орнаменты отвлекут внимание от блёклого расстроенного лица. — «Чем сильнее противник, тем интереснее борьба. Знал ли я, как сложно будет одолеть Тимура? Конечно, знал. И раз уж я противостою такому правителю…»

Хусейн посмотрел в зеркало.

«Главное, сохранить достоинство».

Двух молодых вестников обступили со всех сторон, так что у них никак не получалось оградить себя от непрестанно звучавших вопросов. Голоса стихли только с появлением эмира. Хусейн, держа спину прямо и сжимая челюсти, прошествовал мимо сардаров, вождей, измождённых раненых богадуров, которые решили узнать о подробностях. Поправив полы длинных одежд, он невозмутимо занял место рядом с султанами и шахами.

— Итак, — сказал Тбиат, обращаясь к разведчикам. — Вы обследовали долину, где утром была битва. Что можете сообщить?

— Повелитель, простите, но при всём желании наши языки не способны описать то, с чем мы столкнулись, — взволнованно ответил первый. Его соратник комкал ткань дегеля, судорожно искривляя пальцы.

— Я вырву ваши языки, раз они не выполняют то, ради чего созданы, — произнёс Хусейн, чувствуя, что терпение начало иссякать. — А потом отправлю в степь кого-то ещё.

— Смилостивитесь, господин! — закричали юнцы, упав в ноги, и тот, который был помладше, принялся быстро-быстро оправдываться: — Мы не хотели выказывать неуважения. То, что мы увидели… Оно…

— Это гора, — внезапно выдал второй разведчик, багровея лицом. — Гора посреди поля. Когда враги подобрали оружие и разделили добычу, они не просто ушли… Эмир Тимур приказал отрубить головы всем павшим воинам. И складывать их на землю…

— Они построили башню, — сказал сквозь слёзы юноша. — Из голов наших братьев!

— Как такое возможно? Что вы говорите? — возмущённо воскликнул Муса.

— Клянусь Аллахом, клянусь жизнью моей матери, — тот уже стал заикаться. На самом же деле никто из присутствующих не думал обвинить вестников во лжи. Возбуждённые возгласы исчезли, лагерь захватило глубокое угрюмое молчание. Хусейну понадобилось время, чтобы осмыслить каждое услышанное слово и вообразить картину, а затем он бросил взгляд на собравшихся и обнаружил хоть и позабытый, но очень знакомый животный ужас. У вождей, с кем он сидел, спёрло дыхание, и многие мужчины выглядели откровенно растерянными. Кто-то даже побледнел. Разведчики хлюпали носом и мелко тряслись, но они больше не интересовали ни Хусейна, ни остальных. Там, за горизонтом на краю долины творилось немыслимое. К шуму ветра присоединились шепотки и назойливая, как комариное жужжание, молитва на арабском.

— Я должен это увидеть, — коротко заявил Тбиат, и все уставились на эмира так, словно он сообщил нечто совершенно безумное. Нукеры, потупив взоры, тенью последовали за Хусейном, а потом, после тяжёлых раздумий, подтянулись и некоторые военачальники. Лошади стремглав понесли их на поле недавней битвы.

Облака немного раздвинулись, и всадников озарили косые солнечные лучи. Но свет не давал тепла и спасения ослабленному потерянному рассудку не обещал, напротив, даже казался осквернённым: трупный запах въелся в исковерканную разрытую почву, и всё, что скрывали туман, темень пасмурного дня, вышло наружу. В расселине лежали сотни тел, — воины Тимура подобрали мёртвых и сбросили вниз, а головы, как и сказали вестники, отрезали, совершив тем самым грязное надругательство. Богадуры зажали носы, кто-то из прибывших не выдержал и отстранился, один Хусейн упрямо глядел в чёрный овраг, нарочно намереваясь запечатлеть в памяти изуверство своего врага — изломанные кости, раны, облепленные мухами, вывернутые органы. Отозвался только на резкий изумлённый крик, который будто снял с него наваждение. Хусейн сморгнул влагу и, взяв под уздцы коня, двинулся за беспокойным нукером вдоль расселины.

— Всевышний Аллах, сохрани нас, — пробормотал эмир Муса и умылся ладонями, в то время как остальные беспомощно замерли на месте. Углубление в земле, превращённое в могильник, оканчивалось прямо под горой из голов погибших. Во всём этом чудилась какая-то торжественность, чествование жесткости и бессердечия, — Хусейн всегда понимал Тимура и точно угадывал его настроение. Барлас дал знать, что похоронил здесь их дружбу, похоронил вместе с душой, жизнью, которую так любил и ценил. Мужчина медленно шагнул к башне, принимаясь рассматривать волосы, запятнанные кровью шлемы и пустые глаза людей, которых он отправил на смерть.

— Повелитель, не надо, — осторожно вымолвил Урды-шах. Но Хусейн не услышал соратника, и взволнованные голоса не сумели отвлечь от мысли, насколько сильно Тимура задел этот обман.

Всем было известно, как больше десяти лет назад эмир Хызр перебежал к джете, а затем вернулся с повинной, моля простить или казнить за трусость и малодушие, но ничего особенного правитель Шехри-Себза тогда с ним не сделал. Ни разу не попрекнул, и в разговорах о предательстве Хызра речи никогда не звучало. Стоя перед горой из человеческих голов, Тбиат задался вопросом, до какого предела чувств он довёл Тимура, если тот приказал возвести это страшное сооружение.

— Ты прав. Ты прав, назад нет дороги, — сказал Хусейн в пустоту. — Я попрощался с честью, а ты с милосердием. Теперь нам двоим тесно под этим небом. Не щади меня, брат. Не прощай. Ибо кто из нас выживет, получит весь мир.

Ему вторил издевательский клич стервятников. Вороны, нисколько не стесняясь стоявших внизу людей, хлопая крыльями и перебирая лапами, взгромоздились на мёртвые серые лица. Лишь тогда Хусейн отвернулся, не в силах выносить зрелища того, как длинные клювы выскребают плоть. Всадники же, молча договорившись между собой, рыскали по полю в надежде обнаружить хоть что-то уцелевшее среди разбитых доспехов и поломанного оружия. За этим занятием их и застали прибывшие из лагеря богадуры.

— Почему вы здесь? — накинулись на воинов с расспросами. — На гору полюбоваться решили? Лучше с кострами помогите: надо бы устроить погребение, по-человечески всё сделать.

Но те будто не замечали взбудораженных возгласов. Богадуры спешились, торопливо приблизились к эмиру и преклонили колено.

— Повелитель, мы с плохими вестями. Султан Толканский уводит войско. Аль-Джой-Ту изъявил желание поддержать нашего врага.

— Испугался, изменник! — рыкнул Муса. — Будто и не воевал никогда! Мальчишка! Не видел что ли, как головы режут?

— Пусть уходит, — ответил Хусейн бесстрастно. — Это моя война. Вернитесь и скажите остальным: кто своё будущее вверяет во власть Тимура, тому надобно сейчас за султаном последовать, чтобы потом трусливым шакалом не прослыть, когда поворачивать будет поздно.

— Зря вы так. Не давайте им возможности… — воскликнул другой сардар, но, столкнувшись с тяжёлым взглядом Тбиата, проглотил возмущение.

— Вас это тоже касается, — произнёс он надменно. А потом забрался в седло и, не обращая больше ни на кого внимания, ринулся в глубины степи, просторные дали, где сухая равнина соединялась с небом. Хусейн вдохнул полной грудью, когда оказался от места побоища на порядочном расстоянии, отрезанный от чужих ожиданий, лжи и алчности. Осенний ветер пронизывал насквозь, обдувал горячую кожу лица, и понемногу свежий благовонный воздух начал разгонять беспокойные мысли. Конь резво скакал вперёд, послушный воле хозяина. Вскоре вдоль полоски земли потянулось нагорье, и эмир понял, что если продолжит путь, то достигнет границы, а это не имело смысла. Чувства усталости, разочарования, истощения глодали душу. В очертаниях синих скал и зареве наступающего вечера Хусейну чудились неизбежность смертельной борьбы и его собственный мучительный конец. Он тут же спрыгнул на траву, чтобы убедиться, как обманчивы эти ощущения и какие безрассудные вещи порой рождаются из отчаяния. Солнце неумолимо клонилось к горизонту, и часть долины накрыла багровая тень. Мужчина притёрся щекой к густой жёсткой гриве, испытывая облегчение от того, что мог плакать и что о его слабости знало только равнодушное немое животное.

[16] Маргилан, другое название — Ферганы.

Глава 33

Простой люд, торговцы и каляндары поспешили покинуть Балх, едва весть о приближении эмира Тимура достигла стен города. Переулки, базарные площади, мастерские и ремесленные лавочки, дома молитв — всё пришло в запустение. Не звучали, как в прежние дни, ни жаркие споры купцов, ни пение у постоялых дворов, ни брань погонщиков верблюдов. Ветер глухо стонал в одиночестве, нередко вовсе наступала странная тишина, от которой делалось дурно даже закоренелым воякам. Стражники с трепетом, с дрожью в ногах наблюдали, как по ту сторону ворот на жёлтых песках во всю ширь расположилась многотысячная армия с осадными орудиями и отрезала Балх от остального мира. Конников было бессметное количество. Силы хорезмийских шахов, санджары, бадахшанские перебежчики, джалаиры, моголы, присланные новым правителем Джете, войска из Каркары и восточных рубежей помогали Мавераннахру одержать над Хорасаном верх и вместе собирались нанести последний удар — в самое его сердце.

Большинство соседних поселений возводили на скорую руку из кизяка, глины и соломы, Балх же хвастал на весь мир мраморными сооружениями — дворцами и иранскими храмами. После вторжения хана Чингиза он сумел меньше чем за полвека полностью отстроиться, так что иноземцам вряд ли приходило в голову, какая нищета и разруха творилась в этих краях после вторжения моголов. Должно быть, близость к двум крупным рекам, Джайхуну и Балхаду, повлияла на быстрое восстановление — орошаемые поля кормили не один регион. Правители находили не только экономическую и стратегическую выгоды тому, чтобы держать город под своим контролем, но также некие мистические смыслы из-за его истории: Балх соединял языческие культуры с исламской. Не удивительно, что он пленил любителей роскоши. В своё время и Казан-хан, и другие чагатаиды именно его считали столицей улуса, отчего жители часто спорили, превосходит ли Балх по красоте и величию Самарканд. Но прославили его не только хиндуваны, блистающие на солнце куполообразные здания и строгие монументальные мечети: прежде всего Балх выделяли крепостные стены. Помимо внешнего оборонительного заслона — высокой преграды с башнями и угловыми бастионами, что стояла по прямоугольнику от жилых домов, — существовали также внутренние, которые шли вдоль улиц и смыкались вокруг площадей и дворов. Главным препятствием при вторжении был ров, достаточно глубокий, чтобы враг бился насмерть за единственные ведущие в город ворота, — их защите посвящались все силы стрелковых отрядов. Укрепления Балха Хусейн оценил давно, ещё когда отобрал власть у Сальдуров, а последние четыре года стал постоянно проживать в цитадели, перевезя следом гарем и маленьких сыновей. Он потерял многих сторонников, и страх за собственную безопасность никак не желал отпускать сердце. Наиболее могущественные в Хорасане военачальники, эмир Муса и эмир Сулейман, раз за разом терпели поражение, и люди начали покидать лагерь, видя, что на стороне Тимура значительный военный перевес. Утомительный затяжной спор безбожно поглощал ресурсы. Учитывая сдачу Бухары, Герата, Термеза, Бадахшана, казна Хусейна не была столь велика, как раньше. Остатки богатств он спрятал в Балхе, и сам укрылся за стенами вместе с армией, которая всё ещё ему подчинялась.

Противник явился во всём блеске.

На сухой каменистой земле установили пышный шатёр, достаточно просторный, чтобы вместить и вождей, и богадуров, и званых гостей — шейхов. Насыщенный синий цвет крыши, разбавленный золотыми узорами, и красная ткань у входа были заметны с дальнего расстояния и придавали жилищу эмира величавый вид. Престол с причудливой резьбой по дереву выглядел богато и изящно, — каждый, кому в те дни удалось навестить повелителя, с восторгом вспоминал увиденную красоту. Тимур время от времени на резвом норовистом Колдиргоче объезжал поля вокруг Балха, так что не нашлось бы такого человека, который бы пожаловался, что не застал в походе своего предводителя. В длинном дегеле с большими заострёнными оплечьями его мужественный стан и гордо выпрямленная спина восхищали простых воинов — и не только их. Порой, поднимая взгляд на лицо Тимура, соратники отмечали у него живость ума и неиссякаемую жажду деятельности, которые никуда не делись, зато исчезла тень, вызванная бедами и болью. Многим могло бы показаться, что за эти несколько лет, пока велась борьба против Хорасана, эмир обрёл себя: он упрочил влияние в южных землях Хорезма, заключив союз с кланом Джаны-Курбаны через брак с их женщиной, туркменкой Менгли, без оглядки на прошлое установил новые дипломатические отношения с Джете, когда согласился пойти на уступки и затем получил в знак поддержки от Камар-эд-Дина десятитысячное войско. Никакие внешние силы не препятствовали строительству: вокруг Карши Тимур приказал возвести стены, а также проложить дороги везде, где это возможно, для удобства ведения торговли. Только самые близкие, кто знал его с детства, начинали тревожиться, когда находили в выражении глаз невозмутимое спокойствие, безмятежность в чистом её проявлении, — в моменты вынесения решений о казни или при рассуждениях об уничтожении целого города это было противоестественно и страшно.

— В моём государстве уже есть столица — Самарканд. Как мир не может иметь двух правителей, так и в стране не должно быть двух одинаковых по величине городов, — сообщил барлас, когда привёл армию к могучим стенам Балха. — Всё, что вы заберёте у врагов, от лошадей до серёжек их женщин, всё до последнего камня будет вашим! Добудьте победу, разрушьте цитадель, обратите её в прах! Только оставьте мне эмира Хусейна. Ничего не возьму из его сокровищ, кроме самого главного — жизни!

— Аллах ведёт нас, — отвечали сардары. — Мы либо победим, либо продолжим воевать до тех пор, пока не добьёмся своего.

Богадуры загорелись при обещании награды: даже несведущим юнцам из слухов и поверий было известно, какие драгоценности и редкие изделия привозили с собой индусы. Кяфиры прятали рубины, золото, слоновую кость в хиндуванах и языческих храмах среди идолов, выкованных из известняка и мрамора, персы также подпитывали экономику города бирюзой, лазурью и изысканными коврами, так что даже мысли, что хоть один несчастный уйдёт с пустым обозом, никто не допускал. Междоусобная война ударила по военачальникам сильнее, чем по простолюдинам, в особенности земледельцам, которых Тимур временно освободил от податей, — после бесконечных сражений эмиры выглядели измождёнными и постаревшими, хотя на их лицах до сей поры читалась напускная надменность. Впрочем, не всех коснулись тяготы противоречий в стране. Кайхосров Джиляны за эти четыре года стал фигурой более внушительной, судя по тумену у него в распоряжении и женитьбе на моголке, дочери почившего Туглук-Тимур хана. Джете сделали его правителем Хаттуляна, и вернулся он в Мавераннахр совершенно иным человеком. Некоторых его стремительный взлёт озадачил, но поскольку Кайхосров не проявлял враждебных намерений и, несмотря на крепкие связи с могульцами, продолжал следовать за эмиром Тимуром, опасности не видели. Тем более что он объявил о праве на кровную месть, а значит, не свернул бы с пути ради сомнительных достижений. Хусейн убил Кайкубада, родного брата Кайхосрова — о прощении не могло быть и речи. На курултае, состоявшемся год назад в Ташкенте, эмир Хаттуляна прямо спросил, отдаст ли ему Тимур по окончании войны Хусейна или же вновь заступится за старого друга, рискнёт всем ради былой привязанности — и получил согласие на кисас. У Тимура попросту не было выбора: барлас достаточно долго оттягивал неизбежное.

— Повелитель, стены Балха не поддаются. Они прекрасно выдерживают удары наших орудий из-за того, что внутри под каменной породой слой песка и глины, — доложил Хасан-богадур спустя несколько часов непрерывной осады. — Мы делаем всё, что можем. Воины отметили два яруса стрелковых коридоров в крепости, но возле ворот…

Он перевёл дыхание, прочистил горло и продолжил:

— Ворота примыкают к башне со множеством проходов, каждый из которых как будто бы ведёт обратно из города.

— Ты что говоришь такое? — возмущённо подал голос мирзо Умар. — Башню необходимо хорошенько исследовать!

— Мы лишились несколько сотен людей, пока искали дорогу, — с сожалением отозвался Хасан, взирая на пылкого взволнованного мальчишку. — Боюсь, господин, это ловушка. Балх специально строили таким образом, чтобы запутать врага и обречь на гибель.

— Хан Чингиз взял город не числом воинов, а хитростью. Он разрушил плотину, и река затопила всю внешнюю его часть, — снисходительно произнёс Тимур, обратив взгляд на сына. — Осаждённые стали просить о помиловании и на этих условиях готовились сдать цитадель. Однако, как только они покинули убежище и впустили армию, хан повелел обезглавить каждого жителя Балха. Он не сохранил им жизни.

— Почему, отец? — с изумлением спросил Умар.

— Чингиз ставил иные цели, нежели правление. Покорение, разрушение, подчинение. И он никогда не путался в планах.

Юноша кивнул, довольствуясь объяснением. Умар был любознательным, дерзким и волевым, с детства не уступал Джехангиру в навыках владения мечом. Тимуру пришлось признать, что необычайная привязанность к старшему наследнику возникла исключительно из-за любви к его матери Ульджай-аге. Умар также заслуживал внимания. Он похорошел, вытянулся, окреп и внешностью походил на отца — был рыжеволос, кареглаз, отличался крутым изломом бровей и чувственными полными губами, которые обещали свести с ума многих женщин. Последние четыре года Тимур повсюду брал с собой сына в надежде успеть научить урокам жизни, прежде чем тот отправится вместе с атабеком в Ферганы.

— Вряд ли мы повторим тактику Чингиза, — задумчиво произнёс Сайф-эд-Дин. — Балх отстраивали с учётом ирригации, чтобы при наводнении река не затронула стены.

— Пусть наши люди отступят, — сказал прохладным тоном Тимур. — Я не намерен вечно повторять решения Чингиз-хана, как вождь я должен превзойти его.

Военачальники, находившиеся в ту минуту в шатре подле престола эмира — дядя Чагуй Барлас, Сары-Бугай и Баграм-Джалаир, муж младшей сестры Тимура Муайяд-Барлас, Аббас и Ак-Буг, Муайяд-Арлад и Ак-Тимур-богадур, Кипчак-богадур и Махмуд-шах Бухари, — отбросили размышления в сторону и принялись пристально наблюдать, как их предводитель, опираясь на высокий, разукрашенный самоцветами посох, подходит к карте, составленной им самим на основе работ, что провели дозорные, когда множество раз объезжали Балх. Им удалось отсчитать расстояние от башни до башни, приблизительную ширину и высоту каждого укрепления, а также указать места, где ров был наименее и наиболее глубоким.

— Есть ли смысл ломать стену вдалеке от ворот? — воскликнул Сары-Бугай. — Даже если с позволения Всевышнего мы сделаем дыру, как наши воины обогнут яму?

— Они не обогнут яму, мой друг, — ответил Тимур. — Они по ней пройдут.

— Безумие! — воскликнул Джалаир, но мигом проглотил язык, когда тот обернулся. Потрясённый вздох Муайяд-Барласа потонул в молитвенном шёпоте эмира Аббаса, Махмуд-шах разинул рот, и только никудериец улыбался краешком губ, словно заранее знал, на что Тимур собирался пойти. Молодой Умар хранил молчание, очевидно, не до конца понимая волю отца.

— В Термезе мы пленили до тысячи человек. После сражения у Карши заключили в клетки верных слуг эмира Мусы. Трусливые стервятники Малик-богадура по сей день ждут своей участи, — от вкрадчивого голоса правителя Мавераннахра замирали сердца. — Хан Чингиз на пути к победе пересёк водную гладь. Я же проеду по трупам моих врагов. Сообщите командирам, когда камнемёты разрушат стену, пусть немедля сбрасывают в ров наших узников.

Приказ озадачил мужчин, однако за беспокойными переглядываниями не последовало возражений. «Какой же ад развезся в твоей душе?» — тоскливо подумал Кайхосров, чувствуя, как в шатре становится слишком холодно. Тимур с выражением странного интереса вернулся к карте. Это не было заметно, но опытный глаз — глаз давнего знакомого — различил тихую угрозу в его наружности, твёрдой осанке и кажущейся невозмутимости.

— Вот здесь промежуток между башнями длиннее. Почему? — произнёс эмир, и все отвлеклись от сильного гнетущего впечатления. — Должно быть, из-за плохой почвы. Если бы с землёй всё было в порядке, архитектор не нарушил бы цепочку. Другого обоснования у меня нет. Начинайте отсюда. Пробуйте.

Над крепостью витало густое дымное облако. Когда оборвалось дыхание ветра, и песок, пыль, гарь, все поднявшиеся испарения стали недвижны, зависли, подобно туману, в воздухе, Кайхосрову поневоле начало казаться, что он и впрямь очутился в адской бездне, на самом дне мироздания. Земля неистово тряслась, леденящие кровь крики никак не прекращались, — их не затмевал даже рёв камнемётов. Богадуры постепенно отводили войска от ворот Балха, и за ничтожно малый срок, который для осаждённых растянулся как будто бы на часы, произошло сразу несколько вещей: пока основные силы командиры перебрасывали к другой части города, из лагеря к месту сражения подвезли клетки с военнопленными.

— Что это они собрались с ними делать? — с недоумением спрашивали хорасанцы, сверху со стены наблюдая за подготовкой к вторжению. Долго расслабляться стрелкам не дали, механизмы вновь были приведены в действие. Загрохотавший гром, рокот опалённых камней отняли на себя всё внимание, и, когда зашаталась твердыня Балха, когда накренились и жалобно затрещали опорные балки, а порода стала проседать и рассыпаться прямо под ногами защитников города, об узниках позабыли. А между тем под жёлто-серой завесой палачи принялись за жертв: били клинками куда придётся, чаще разили спину и бока, чтобы пленник не дёргался и кровью лишний раз не забрызгал, а затем волокли к пропасти и молчком скидывали в топкую грязь. Тела несчастных покрывали друг друга, — кто не успел помереть раньше, разбивался или захлёбывался водянистой отравой. Стена наконец обрушилась, и прежде чем войска эмира Хусейна сумели выстроиться в линию обороны, всадники Тимура пересекли ров. Наступая на трупы, на тысячу замученных мертвецов, они хлынули волной на рассредоточенные отряды противника. Хорасанцы дрогнули, отступили. Глаза их слезились от дыма и песка, во рту пересохло, и надежда уже не на победу — на спасение — быстро угасла, тогда как барласы, арулаты, санджары, джалаиры были охвачены жаждой и безумием войны.

— Повелитель! — нукер пал на колени перед Хусейном. Тот находился в хиндуване вместе с маленьким сыном, который цеплялся ручонками за край шёлковых одежд.

— Повелитель, стена не выдержала. Враги нашли уязвимое место в укреплении. Сейчас они уже добрались до улиц. Люди ждут ваших приказов. Что вы предпримете, господин? Возможно, пришло время для переговоров?

— Да, — глухо отозвался эмир, аккуратно поглаживая ребёнка по голове. — Напиши Тимуру, спроси: если я сам приеду к нему, что он захочет сделать?

— Повелитель, очевидно, он вас убьёт!

— Выполняй приказ! — жёстко раздалось в ответ. Нукер больше не спорил, ушёл, скрипя зубами, и Хусейн, зная, что на него не смотрят, обнял сына и с горечью на сердце заговорил: «Это не твоя вина, драгоценный мирзо, встретить погибель, не испытав радостей жизни. Твои братья уснут вечным сном, и ты скоро присоединишься к ним в обители Аллаха. Должно быть, меня рядом не будет, но не волнуйся, Всевышний заботится обо всех детях. Его ангелы не дадут тебе заскучать».

Крепкий поцелуй согрел щёки мальчика. Он наивно улыбнулся, сжал пальчиками ворот халата, и Хусейн, шмыгнув носом, продолжил: «В раю всегда светит солнце, так что не пугайся ночных кошмаров. Вообще ничего не бойся, мирзо. Отныне твою чистую душу ждут только покой и счастье. Последнее, что я могу подарить — покой. Как жаль, не правда ли? Я проиграл как правитель, но не проиграю как отец! Я не позволю Тимуру надругаться над моими сыновьями, причинить вам страдания и боль. Пусть правит на костях и могилах, пусть пепел и тлен станут ему землёй. Все будут ненавидеть Хромого Тимура. Аксак-Тимура, Тимур-Ленга, тирана и разбойника. Надо сказать, это ужасная судьба! Не то что у тебя, мирзо. Ты увидишь ангелов и будешь летать среди них».

Двери распахнулись, и в зал проник главный евнух гарема. Он согнулся в низком почтительном поклоне, а когда из любопытства осмелился чуть приподнять голову, разглядел в чёрных глазах мужчины слёзы. Слуга не помнил своего повелителя плачущим. Эмир Хусейн был уничтожен. Разбит настолько, что не предпринимал попыток сохранить достоинство. «Тебе нальют сладкого молока, и ты выпьешь. Хорошо, драгоценный? — дрожащим голосом спросил он сына, и ребёнок важно кивнул. — Хорошо, конечно, всё будет хорошо. Аллах не оставит моих детей!» Затем скупо поинтересовался о приготовлениях, и евнух просто опустил голову. Рабская сущность обязывала повиноваться, однако человеческая, та, что хотела жить, противилась жестокому приказу. «Женщин тоже напоить — слуга высек в памяти беспощадные слова. — Тимур может сколько угодно наслаждаться моей смертью, но ничего сверх этого ему не достанется!» Тбиат ещё раз напоследок поцеловал милое бордовое личико, а затем, загнанно дыша, смотрел, как мальчика уводят прочь. Хусейна захлестнула тёмная ядовитая горечь. От бессилия он опустился на пол, заскрёб ногтями по грубым мраморным плитам. Зал огласил мучительный стон, который несколькими мгновениями спустя перерос в дикий откровенный рёв, как у подбитого на охоте леопарда. Полностью раздавленный, Хусейн ползком добрался до одной из колонн и прислонился к ней спиной. В таком состоянии его нашли нукеры, когда привели вернувшегося от Тимура гонца.

«Ничего не могу обещать кроме того, что оставлю тебя в живых».

Строки безобразно расплывались. Эмир скомкал письмо и накрыл рот ладонью.

— Наш враг известен тем, что не нарушает своего слова, — богадур попытался воззвать к разуму господина. — Мы или примем его условия, или умрём в бою.

— Мы все умерли в тот день, когда объявили ему войну, — ответил Хусейн, скривив губы в подобии усмешки. — Неужто вы не знали, какое Тимур чудовище? Я вот знал. Право, мне есть за что проклинать судьбу.

Долгий пронзительный взгляд был пропитан болью.

— Недавно я велел рабу убить моих сыновей, — признался нукерам, пока с хрипом вставал на ноги. — Это страшный выбор, и я его сделал. Тимур никогда не позволит Тбиатам процветать в Мавераннахре.

— Господин, как же так?

— Я не настолько наивен! — вскричал Хусейн. — Чтобы доверять человеку, который идёт по пути Чингиза! Переговоры? Да, я готов с ним встретиться лицом к лицу. Теперь, когда терять уже нечего, хочется посмотреть в эти нечестивые глаза. В последний раз. Тимур угрожать не сможет, я сам покончил со всем, что мне дорого, так пусть же изменит обещанию и довершит дело!

Однако решительность, с какой мужчина покидал хиндуван, быстро испарилась, стоило эмиру оказаться среди разрушенных домов, разграбленных улиц, где остро пахло горелым, а местами разило гнилью. Везде, у каждого порога, перевёрнутых обозов, лавочек люди лежали в крови, беспомощно раскинув руки. Воздух сотрясал шум падающих камней; вскоре Хусейн, проезжавший верхом на лошади мимо очередного осквернённого храма, заприметил, что вдали у чадных костров моголы разбивали статуи и под издевательский хохот прямо ножом срезали лазурит с изображений на стенах. Некоторых из отряда сопротивления подвесили вдоль дороги. Осадные орудия продолжали работать даже после того, как армия вошла в город, — Балх терял укрепления вместе со всеми жилыми территориями и культурными достояниями. Тимур собирался сровнять столицу Хорасана с землёй. Хусейн натянул поводья, останавливая движение: комок ужаса подкатил к горлу, когда нашло понимание, с кем ему предстоит увидеться и какую участь принять. Тело парализовало, сердце замерло в груди. На какое-то время он перестал слышать голоса обеспокоенных нукеров, грохот и визг лезвия, уродующего индийские гравюры. Мир покачнулся, утонул в смрадном облаке дыма и копоти. Дрожащей рукой мужчина протёр глаза и обнаружил, что не способен вымолвить ни слова: язык прилип к нёбу, губы не размыкались, будто зашитые. Жестокая, но правдивая мысль застала врасплох и поразила своей простотой: он боялся Тимура. Боялся до умопомрачения, до постыдного плача, до жажды бежать куда угодно, лишь бы не увидеть воочию разбуженного шайтана. Эмир развернул лошадь и помчался назад сквозь марево; нукеры кричали ему, но Хусейн, поглощённый смятением и паникой, даже не оглянулся.

***

Кайхосров довольно долго хранил молчание, не решаясь заговорить первым. Он чувствовал себя уязвлённым с тех пор, как Тимур пообещал не трогать Хусейна в случае добровольной сдачи, и с самого отъезда гонца смотрел на предводителя обиженно, втайне дожидаясь, когда ему скажут, что это была лишь игра с целью заманить противника. Однако время шло, а Тимур так и не дал объяснений. Довольные богадуры раз за разом приносили вести об успешном покорении новых частей города; Кайхосров уже не следил за ходом сражения. А потом всё-таки заговорил, привлекая внимание тёмных холодных глаз: «Вы правда намереваетесь отпустить хорасанца? Оставить его в живых после всех этих лет…?» Тимур медленно склонил голову набок. «Смею напомнить, — продолжал Кайхосров с настойчивостью, — он убил моего брата. Я обязан совершить кисас, нравится это кому или нет». В юрте повисла неприятная тишина.

— Итак, ты считаешь меня человеком, который даёт ложные клятвы, — негромко и проникновенно произнёс барлас. Вожди, сидевшие подле него, замерли и, казалось, не дышали, взбудораженные начатым спором.

— Я вовсе не это сказал.

— Я слышал, что ты сказал, — резкий тон мигом погасил негодование Кайхосрова. — Мавераннахр никогда не был силён, как сейчас. В наших руках земли всего Чагатайского улуса! Я привёл тебя в Хорасан и подарил власть над ним, а ты вместо того, чтобы разделить радость победы, ищешь способ уличить меня во лжи и оскорбляешь мою честь.

— Повелитель… — эмир замялся, пытаясь подобрать слова, чтобы уверить в искреннем уважении и преданности, но не успел.

— Мои люди отправились к великим шейхам, просить их признать наше государство частью мусульманского мира. Надеюсь, ты понимаешь, как это важно? Ты жил в Моголистане, наверняка слышал, что в Ак-Орде нас равняют с кяфирами, — Тимур был безжалостен. — Будущее Турана и политика должны волновать тебя больше, чем личная месть. В противном случае стоит усомниться в твоём здравомыслии.

Кайхосров отвёл взгляд, негласно признавая поражение. Он уже корил себя за то, что раскрыл рот.

— Мы забрались на самую верхушку и, если не предпримем меры, не укрепим подножие горы, с первым же землетрясением сорвёмся в пропасть. Балх будет уничтожен, но наша борьба на этом не закончится. В Ак-Орде не примут свободную независимую империю. Как только Урус-хан поймёт, что Хорасан больше не представляет для Мавераннахра угрозы, он перейдёт к действиям.

Насмешливое выражение лица сменилось на суровое и задумчивое.

— Я обескровил соперника не из жажды наживы, а чтобы дать отпор настоящему врагу. Более могущественному и древнему, — пояснил Тимур, впрочем, не искал, как раньше, согласия остальных. — А что до эмира Хусейна, его смерть — вопрос времени. Обстоятельства зависят от воли Аллаха, а не моих или ваших чаяний.

К этому разговору не возвращались вплоть до прибытия гонца, сообщавшего, что встреча не состоится и что правитель Хорасана укрылся в мечети, — видимо, не сумел благополучно выбраться из города. Юрту тут же сотрясли громкие пронзительные возгласы: военачальники обвиняли Хусейна в трусости, бесчестии и требовали незамедлительной расправы. Кайхосров с глубоким облегчением улыбнулся, когда понял, что убийца брата потерял последнюю возможность заступничества эмира Тимура. Обрадованный, он повернулся к престолу и заметил отблеск печали в карих глазах барласа, дрогнувшую нижнюю губу и спрятавшиеся в кулаке пальцы. Повелитель не разделял жажду своих сардаров. Кайхосров, да и все остальные, знали, что череда предательств и сотворённое зло не изжили этой привязанности, любви к бывшему другу, хотя Тимур делал всё, чтобы доказать обратное. Но безучастный взгляд, с каким он наблюдал за разразившейся шумихой, выдавал израненные чувства. Однако эмир довольно быстро отогнал тень.

— Хусейн готовится совершить самоубийство, — ровный голос заставил вождей умолкнуть. — Не дадим же ему уйти вот так просто. Отыщите в ставке противника кого-нибудь, кто хочет жить мирно при новой власти, пообещайте хорошую награду. Пусть выкурит Хусейна из минарета.

Он покинул деревянный трон и направился было к выходу из шатра, но остановился на полпути и, внимательно посмотрев на Кайхосрова, добавил: «Как видишь, я слово держу. Скоро сполна насладишься местью. Каждый получит то, чего заслуживает». Сайф-эд-Дин последовал за Тимуром, будто послушная псина, и оба, быстро оседлав коней, в сопровождении нукеров выдвинулись к дымящему городу.

— Джиляны! — рявкнул Чагуй Барлас. — Будь аккуратен в высказываниях, а то можно подумать, что ты не доверяешь нашему повелителю.

Зинда Чашм неожиданно поддержал старика, заявив:

— Ты много лет провёл в Моголистане. Стал как настоящий джете.

— Вот оно что, — произнёс Кайхосров, читая пренебрежение на лице то одного, то другого, а затем усмехнулся. — Я знаю, из-за чего вы так относитесь ко мне. Это обычная зависть. Никто здесь не похвастается, что владеет туменом и женой-чингизидкой. Я столь же богат, как эмир Тимур, и вы не можете простить мне высокого положения. Теперь пытаетесь клюнуть, очернить в глазах повелителя. Делайте что хотите! Но вот что я вам скажу: Тимур изменился, он уже не тот, кем был раньше. И вы боитесь его. Да, боитесь! И я не виню вас за это. Иногда лучше сделать вид, что ничего не происходит. Потому что иначе в той яме с трупами окажемся мы все.

— Неблагодарный! — Махмуд-шах оборвал пылкую речь. — Тимур подарил нам государство!

— Да, — кивнул Кайхосров. — А взамен отобрал наши души.

Он не ждал, что его суждения надлежащим образом воспримут, и нисколько не удивился, когда богадуры от него отпрянули, как от чумного. На смуглых лицах барласов проглядывал оттенок злобы, туркмен же их маленькая склока порядочно развеселила. Джиляны в ту минуту подумал, что уже способен отгадать, кто из присутствующих в недалёком будущем скатится в лесть и подобострастную ложь ради сохранения места в Совете, а кому только предстоит обрести истину, испытав попеременно беспокойство, замешательство и ужас. Мужчина почтительно кивнул эмирам и оставил их в юрте переживать собственные возмущение и ярость.

Ветер переменился, задул со стороны реки, развеивая смрад над руинами. Битва кончилась, когда перестали свистеть стрелы и звонко биться металл; командиры вели перекличку, стуки и шорохи доносились с каждой улицы, из каждого угла, — это воины искали чем поживиться, хватали что нравилось. Дроблёные камни то и дело попадали под ноги. Дороги засыпало грудами щебня и песка. Пышная процессия с Тимуром во главе, в сопровождении знаменосцев медленно проходила по чёрному погибающему Балху, который мало напоминал себя прежнего. Он почти полностью состоял из жалких строений с пробитыми крышами и искорёженными стенами, горелой земли, площадей, облитых кровью, и, как больное существо, издавал громкий плач. Это кричали порабощённые жители, у которых не осталось никакой надежды. «Вот ещё одна причина устроить показательную казнь, — мысленно отметил Кайхосров. — Нам просто необходима смерть эмира Хусейна! Иначе люди последуют за ним, чтобы отомстить. Понимает ли Тимур, чего будет стоить милосердие? Шаг назад, и все наши труды насмарку!» Но Джиляны хватило взгляда, чтобы ответить на свой вопрос. Повелителя не трогало бедственное состояние столицы. На лице его, смуглом в свете заката, проявлялось чувство глубокого удовлетворения, какое часто бывает, когда мужчина проводит ночь с женщиной, и потому легко узнаваемое. Тимур гордился успехом: величайшая твердыня Хорасана пала под натиском его армии. Воины на обочинах преклоняли колени, богадуры славили вождя с восторгом и поистине звериным исступлением — им предстояло несколько дней свободно грабить, а потом по мере сил вывозить добычу из города.

Военачальники завершили путь возле мечети с круглоствольной башней минарета. Там их поджидали нукеры вместе со связанным человеком, который, сколько бы его ни пытались заставить пасть перед приближающимися всадниками, упорно поднимался, хотя от напряжения и усталости колени пленника нещадно тряслись, и сам он выглядел неважно. Истощённый, надломленный, Хусейн со злостью взирал на будущих палачей. Но там, в темноте глаз, была не только ненависть загнанного в угол животного, но и страх, который эмир не мог никак скрыть.

— Ты не явился на переговоры, — спустя невыносимо долгую минуту произнёс Тимур. — Я решил сам приехать. Приветствую тебя, старый друг.

Глава 34

Хусейн довольно долго смотрел в пустоту, не обращая никакого внимания на стражников, стоявших возле клетки, куда его заточили, и на слугу, который время от времени доставлял воду и пищу. Над пленником не издевались, хотя изредка кто-нибудь да отпускал презрительное оскорбление, но эмира не трогало мнение незнакомцев о его собственном жалком положении. Со стороны могло сложиться впечатление, будто он утратил способность чувствовать и двигаться, — до того странным было выражение лица. Безучастное, равнодушное, оно отбивало охоту смеяться над побеждённым врагом. Это началось с тех пор, как гаремный евнух имел неосторожность проскочить мимо клетки, и Хусейн с жадностью рванул к своему рабу, припал к прутьям, требуя ответить, был ли исполнен последний приказ. «Простите, господин, но я не осмелился совершить столь тяжкое преступление, — пробормотал тот, заикаясь и заламывая от волнения пальцы. — Кто я таков, чтобы поднять руку на благородных мирзо? Их участь будет решать повелитель, эмир Тимур ибн Тарагай Барлас. Поскольку теперь и я, и все остальные принадлежим ему и зависим от его высочайшей воли…» Хусейн закричал в отчаянии, и евнух, подумав, что господин вот-вот дотянется до его горла через решётку, в ужасе отпрянул. А потом, перебирая ногами, быстро-быстро устремился прочь. С этого мгновения Тбиат перестал говорить, ровно как пить, есть и просто ходить. Стражники, сменявшие друг друга на посту, частенько делились впечатлениями о творящемся грабеже, передавали сведения о найденных и уже разобранных сундуках, опустевших хранилищах. Вероятно, пытались вызвать у заложника гнев и приступ жестокости, чтобы понаблюдать, как противник, из-за которого они четыре года рисковали жизнью, мечется в бессилии, однако Тбиат отказывался удовлетворить их негласную просьбу. Мужчина замер в малоосвещённом углу и даже не трясся из-за ночного холода. За отчуждением, отстранённостью в глазах пряталось понимание, что он не успел, не сумел защитить наследников от надругательства и клинков, ведь если бы ему хватило духу, если бы сердечная боль уступила хладнокровию и здравому смыслу, Хусейн не стал бы просить евнуха, а сам напоил детей ядом, точно так же, как султан Джелал-ад-Дин, могущественный соперник Чингиза, утопил своих жён, когда проиграл в войне. Из-за всего этого Тбиат не мог полностью обвинять слугу, ведь, в самом деле, у других не было повода преждевременно себя губить вместо того, чтобы встретить рассвет и принять новую реальность. Измотанный, он наконец уснул. Следующие несколько часов были проведены в затмении, вдали от горя и безнадёжности. Разбудила его промозглая сырость, из-за которой больно свело ноги; тогда-то Хусейн обнаружил, что пока ещё не вырвался из кошмара.

Между воинами начали распространяться слухи о скором приезде уважаемых шейхов из Самарканда, старейшин ислама, и термезских сейидов, однако восторг по большей части вызвало не их появление, а Мира Саида Бараки, известного потомка Пророка, с которым эмир Тимур познакомился перед походом на Балх. Новости взбудоражили толпу, и во всей ставке, казалось, только тем и занимались что обсуждали столь замечательное событие. Узника оно не могло обойти стороной, и Хусейн, едва узнав о готовящемся торжестве, догадался, из-за чего его предпочли не убивать, — чтобы узрел плоды стараний врага, будущее, которое тот построит на руинах их общего некогда прекрасного мира. Правитель Хорасана улыбнулся впервые за два дня затворничества. Сердце невольно поддалось изумлению, восхищению, зависти, чувствам, хорошо знакомым с детства, — когда Казган подвёл внука к рыжему мальчику и сказал, что отныне им предстоит сражаться плечом к плечу, как настоящим братьям. Хусейн вспомнил, откуда взялась эта необычная глубокая привязанность, внезапно обнаружив Тимура возле клетки. В груди резко что-то напряглось, сродни злому возбуждению, ликованию и ярости.

— Пришёл, значит, — произнёс Тбиат сиплым голосом. — Когда состоится курултай?

— Завтра вечером.

— Ах. От меня, наверное, потребуют встать на колени? Присягнуть на верность?

Ответом послужило мрачное молчание.

— Учителя говорят, мы проживаем жизнь, предписанную Аллахом, — Хусейн с обречённым видом отвёл взгляд. — Ты ещё веришь в судьбу? Любопытно. Сейчас-то наверняка думаешь, что совершил невозможное по воле Всевышнего, а будь иначе, твоя армия не покорила бы Балх. А вот я в судьбе разочарован. Посмотри, до чего ты меня довёл.

— Я довёл? — удивлённо спросил Тимур. — Разве я все эти годы искал способы от тебя избавиться? Разве я всадил нож в спину?

— Ты уничтожил мой клан. Давным-давно, — хорасанец медленно покачал головой, — когда позвал джете в Самарканд. А мы не были готовы к войне. Ты отобрал власть у моей семьи при помощи одного лишь письма. Одной жалобы… Указал хану дорогу, а потом признал его владыкой Мавераннахра! Не отрицай, все эти беды произошли по твоей вине.

— Кисас, — через мгновение выдавил барлас сквозь зубы. — Вот почему ты отверг нашу дружбу.

— Как будто у меня был выбор.

— Выбор? — Тимур порывисто подскочил к решётке. — Верно, вы обрели власть после того, как свергли чагатаидов. Однако твой дядя Абдулла ровным счётом ничего не сделал для страны и народа! Ты называешь меня предателем, но скажи, разве можно город разрывать на части ради амбиций нескольких влиятельных вождей? А раздаривать казну и земли? Чинить беспорядки? Я помню, как жители Самарканда собрались на площади и объявили, что уходят. Назревал бунт! Против Мавераннахра выступил весь мусульманский мир. Орда прекратила торговлю. Ханы никогда не приняли бы Тбиатов — только наследника Чингиза, любого, — но не вас, иранских военачальников!

— И тогда ты решился на предательство, — кивнул Хусейн, ухмыляясь. — Пошёл против друзей, уничтожил мир.

— Во благо государства! Не ради себя, — бросил он с упрёком и непоколебимой уверенностью, однако тут же смущённо добавил. — В конце концов, мне было восемнадцать. Я потерял отца. И думал, что поступаю правильно, ища справедливости, пусть даже на стороне джете.

Узник глядел на Тимура открыто и проницательно.

— Могульский хан, Ильяс-Ходжа, Казан-хан, да и мой дед… Ни один правитель не был для тебя слишком хорош. Признай, каждый раз, наблюдая за их ошибками, ты в глубине души думал, что на их месте поступил бы иначе, изменил бы всё, переписал. И это сводило тебя с ума!

— Они не знали, что делать с властью, поэтому так быстро её потеряли. И ты тоже.

— Нет, нет, — пробормотал Хусейн, тяжело поднимаясь на ноги. — Причина, почему я здесь, в другом. Просто я первый. Первый, кого придётся принести в жертву — и кого жаль убивать, ведь мы почти как братья. Прости, Аллах! Твоя жизнь, Тимур, теперь неотделима от престола. А что есть ханство? Извечная борьба, где нет ни друзей, ни родичей. Одна ошибка будет стоить всего! Неверный шаг — и эмиры запрут тебя в клетку, да… В эту самую клетку! Будто зверя! Смотри внимательнее, нас разделяет совсем немногое. Кто поклялся служить тебе? Джалаиры, санджары… Они обещали меня защищать, однако отвернулись.

Хорасанец глубоко вздохнул и обтёр горящее лицо, стараясь незаметно сморгнуть слёзы.

— Думаешь, эмирам есть дело до страны, до будущего? — надломленно сказал он. — Ты правда веришь, что изменил их взгляды? Клянусь Пророком, эти люди всё растащат, как только ослабишь кулак. Им важна добыча, пойло, женщины. А не Туран.

— Значит, я сожму кулак, — последовал твёрдый ответ, и карие глаза Тимура сверкнули диким огнём. — Меня признают Великим эмиром, или потерпят великий урон.

Жестокие слова напомнили Хусейну, чем для него всё кончится, и мужчина судорожно всхлипнул, мысленно проклиная себя за несдержанность, довлеющее отчаяние и неистребимый страх смерти. А затем увидел сожаление во взгляде врага и друга, распознал во влажном блестящем омуте боль потери, и протянул руку сквозь прутья решётки. Тимур моментально подхватил сухую ладонь, будто с самого начала ждал этого прикосновения, хотел и надеялся.

— Я… я кланяюсь перед твоей силой, твоим дарованием, — поспешил сообщить Хусейн, прежде чем услышать очередное предложение о присяге и возможном мире, готовое вот-вот сорваться. — Но не склонюсь перед тобой как правителем. Поскольку я сам — правитель! Если умирать, то с достоинством властителя Хорасана, пусть и свергнутого, а не как раб.

— Безумец, — тихо отозвался барлас. — Не один ты будешь страдать.

— Хвала Аллаху, мучения долго не продлятся. Ты завтра прольёшь мою кровь?

Кадык Тимура дёрнулся, и он нервно сглотнул слюну.

— Есть вещи, которые я никогда не сделаю, — раздались внезапные сокрушительные слова. — Я не убью своего брата.

Пленник отшатнулся. На багровом худощавом лице по очереди появлялись и исчезали недоумение, неверие, беспокойство, опасение, а когда стало ясно, что скрывалось за последним признанием, он впал в состояние помешательства. «Нет, — запричитал Хусейн, наблюдая, как противник разворачивается и уходит. — Ради Аллаха, нет! Нет!» Хорасанец свалился на дощатый настил с неправильным, пугающим ощущением, будто его избили и изувечили; казалось невероятным, что, лишившись всего на свете, он мог переживать новый удар. Ближе к ночи стражники спустились к запертой двери и нашли эмира лежащим на боку. Мужчина подвывал, как раненый, а время от времени бормотал под нос что-то вроде: «Ты не отдашь меня другим, не отдашь…» Нукеры не знали, о каких других тот говорил, и искренне посчитали, что Хусейн в конце концов повредился умом.

***

Курултай состоялся на закате. Весть о падении Балха распространилась быстро. Лагерь уже на третий день принимал гостей, — от военачальников малых племён, вождей, прибывших из отдалённых областей, из Мавераннахра, Сеистана, южного Хорезма, а также самаркандских визирей и ставленников Тимура до случайных свидетелей происшествия, любопытствующих каляндаров. Вдоль разрушенных стен, во дворах обваленных глинобитных домов поставили тысячи и тысячи маленьких, больших, простых и богатых юрт. Праздновали на останках города, не стесняясь того, что рядом, под сломанными крышами и на улицах умерло много людей, — трупы давно сожгли, свалив в общую кучу. Вина, мяса не щадили: баранов и кур зарезали столько, чтобы накормить армию. Воины охотно друг другу наливали, а между делом пересказывали собственные истории о битве, со временем начиная приукрашивать, открыто хвалиться и по-мальчишески хвастаться. Однако не забывали возносить благодарность Аллаху. Осада была тяжёлой, мало кто верил в удачу, — что не сгинет под слоем песка и щебня. На приезжих в Балх они посматривали с чувством превосходства, пользуясь неоспоримым правом первых и единственных, кто после Чингиза взял древнюю столицу, заявить о себе как о величайших богадурах.

Эмиры, беки и шахи расположились в главном шатре. В мягком свете огней их шёлковые одежды красиво переливались, тогда как лица отражали самые разные эмоции. Соратники Тимура, участвовавшие с ним в десятках сражений, выглядели расслабленными и, казалось, откровенно скучали. Некоторые, зная заранее, какие вопросы будут решаться, всячески изображали пресыщение и довольство жизнью, чтобы позлить тех, кто раньше их повелителя не поддерживал. Бывшие последователи Ильяса-Ходжи новым хозяевам улыбались скромно и невесело. Вожди Хорасана проявляли смирение и гораздо больше были склонны к сговорчивости, чем несколько месяцев назад, когда потеряли Термез. Никудерийцы и словами, и видом неустанно напоминали, что именно они — ведущая сила, особенно ярко об этом свидетельствовал Сайф-эд-Дин, занявший место подле престола. К главе клана Джалаир присоединились и другие члены семейства. Все они прекратили служить Хусейну с той поры, как он казнил Шир-Баграма, однако из упрямства и излишней предосторожности не торопились помогать противнику. Победа Тимура им выбора не оставила.

«Приветствуйте властителя Мавераннахра, завоевателя мира, хранителя Корана, правителя благоприятных созвездий! — раздался зычный раскатистый голос глашатая, и в юрту на белом войлоке внести мужчину, одетого в роскошный красно-золотой халат. — Хозяина Балха, Кундуза, Хулма, Кабула, Термеза, Шибирганата, Шехри-Себза, блистательного Самарканда». Со своей высоты Тимуру удобно было высматривать, как собравшиеся переживают момент триумфа: замечал и нахальный, жадный интерес тех, кто впервые видел его, и радостное возбуждение старых приятелей, и тщательно скрываемое раздражение завистников. Со всех сторон полетели, посыпались монеты, и в следующие несколько минут юрту заполонил шум звонко падающих золотых и серебряных. «Да продлит Аллах годы правления!» — выкрикивали сардары. По блестевшей дороге мимо них проходили воины, держа на плечах обтянутую в войлок подставку, на которой восседал наследник и продолжатель империи хана Чагатая. В этом ни у кого из присутствующих не возникало сомнений: выражение глаз и проницательное умное лицо передавали спокойное сознание собственного достоинства. Тимур был моложавым человеком тридцати четырёх лет от роду, с восхитительной историей борьбы за порядок и справедливость, столь необходимые как обманутым, погрязшим в интригах старейшинам, так и простым торговцам, хлебопашцам, толкователям ислама, — он прежде всего обещал власть закона.

Потом появился самаркандский визирь и водрузил на голову мужчины двухъярусную корону, напоминающую боевой шлем. Плавающий свет факелов и блики золота превращал волосы эмира в живой огонь. Тимур медленно спустился с белой материи прямиком на трон, не коснувшись земли, после чего скромно приблизившийся военачальник надел поверх халата богато расшитый пояс. Древняя церемония многих заставила затаить дыхание. Кто испытывал досаду, мигом о ней позабыл, как только престол разорённого размежёванного улуса обрёл владельца. Сильный телом и духом, волевой, рослый и привлекательный, Тимур, казалось, был сотворён Всемогущим Аллахом именно для того, чтобы занять это почётное место, — не среди султанов и командиров войск, но над ними, и чтобы те, польщённые его вниманием, обязанные и славой, и процветанием своим, и даже существованием, преклонили колени. Участникам курултая по очереди вручали кубок, и каждый, следуя обычаю, ровно девять раз совершил круг, высказав приветствие и обещание верности. Желающих открыто оспорить право на владение государством не нашлось; Тимура признали Джалаиры, воевавшие с ним с самого начала правления Ильяса-Ходжи, признали Сальдуры, хорезмийские кланы — как из-за брачного союза, так и из-за крепких торговых отношений с шахами Бухары.

— Уверен, долгие объяснения не нужны, — заговорил Тимур, и все обратились в слух, взирая на повелителя восторженно и растроганно. — Ваш приезд и ваш выбор важен прежде всего владыкам земель Хорасана, проигравшим и утратившим честь клятвопреступникам. Не стыдясь имени отцов, они нам лгали, — лгали на Коране! — хитрили и убивали людей, убивали наших братьев, пока нас не было рядом. Хвала Всевышнему, их бесчинствам я положил конец. Я выдрал с корнем источник их богатства и величия. Вернул в казну имущество и драгоценности, которые они похитили. Настало время удовлетворить требования обвинителей и вершить правосудие над главным зачинщиком и подстрекателем беспорядков. Приведите ко мне Хусейна Тбиата!

Если раньше отношения между военачальниками и сановниками эмиру представлялись преисполненными взаимным презрением, упрёками, недоверием и надменностью, то после приглашения к возмездию лица собравшихся резко переменились, став одинаково возмущёнными. Многие до сих пор не выплатили долги и жаждали поскорее избавиться от неудобного груза. По приказу Хусейна несостоятельные сардары потеряли крепости и унаследованные территории. Также в юрте присутствовали те, чьих родных он убил. Разношёрстная толпа быстро сплотилась в порыве отомстить за обиды и неудачи. Бывшие соперники начали поддерживать друг друга в стремлении огласить жалобы, даже самые ничтожные, только бы отыграться — и пролить кровь. Хусейна на курултай привели его собственные нукеры, что властителя Хорасана унижало в глазах других ещё больше: воины разочаровались в нём из-за трусости и озлобились.

«Не делай этого», — произнёс Тбиат одними губами, уставившись на барласа. На роптавших он не обращал внимания, будто ему было всё равно, кто и почему ждёт расправы; мужчина устал от раздумий о своей печальной судьбе. Тимур вздрогнул, когда услышал его, — вернее, понял, о чём тот шептал. Хусейн смотрел только на эмира, хищно, неотрывно, оценивающе. «Я твой брат, — сказал почти беззвучно. — Был и буду твоим братом. Они нет».

Сайф-эд-Дин вскинул на Кайхосрова беспокойный взгляд. Это был призыв к действию, мольба остановить новые попытки пленника повлиять на решение Тимура, надавив на больное. «Ублюдок!» — прорычал никудериец, заметив, что их повелитель застыл, как заворожённый. Кайхосров в ответ многозначительно кивнул и вышел вперёд.

— Год назад я заявил о праве на кисас. И год назад получил согласие. Поскольку моё требование по времени и тяжести преступления подсудимого опережает взыскания наших достопочтимых гостей и соратников, я, глава дома Джиляны, заявляю о намерении лишить Хусейна Тбиата жизни. Имеете ли вы возражения?

— Не имеем, — прозвучало с правой стороны.

— Не имеем, — твёрдо раздалось с левой.

— Не имеем, — голоса принадлежали Сайф-эд-Дину, Чагуй Барласу и молодому Умару. Тимур сохранял молчание. «Упрямец», — подумал Кайхосров и, приложив к груди руку, с поклоном обратился к учёным, сидевшим особняком от шахов и эмиров:

— Законно ли моё требование, о мудрейшие? Что об этом сказано в Священной книге?

— Всевышний чётко и ясно указывает, как надобно поступать в той или иной ситуации, — привстав и выпрямившись, сообщил Али-Акбар, термезский сейид. — «О верующие, предписано вам возмездие за убиенных: свободного за свободного, раба за раба, женщину за женщину». Но это не всё. Аллах также передаёт: «И для вас, обладатели разума, в кисасе — жизнь. Возможно, вы будете справедливы в вынесении смертного приговора».

— Хусейн Тбиат убил моего брата Кайкубада! Возражаете ли вы, уважаемые учителя, против моего намерения отнять жизнь у преступника?

— Мы считаем его обоснованным и законным, — отвечал другой сейид. — Если повелитель не пожелает вынести решение о казни, ваше право сделать это самому.

«Какой вздор, — продолжал настаивать хорасанец, вглядываясь в темноту глаз Тимура. — Стервятник слишком высоко взлетел. Покончив со мной, Кайхосров примется за тебя. Я всего лишь преграда, и тебе это известно. В глубине души ты всё понимаешь».

Джиляны ближе подошёл к престолу, оттеснив Хусейна, и Тимур, заприметив своего военачальника, быстро сморгнул, отогнав тягостное впечатление из-за измождённого вопрошающего вида врага и друга.

— Я поклялся не убивать его. Клятва на Коране… Она выше правосудия. Если я нарушу слово, которое дал перед Всевышним, чем буду отличаться от тех, кто годами обманывал? Никто в целом мире, ни один человек здесь, на земле, и на Страшном суде не должен засвидетельствовать, что я, эмир Тимур ибн Тарагай Барлас, заключил договор и не исполнил его.

Это было похоже на пощёчину. Кайхосров мигом растерял уверенность, недовольно потупился, затем устремил взор к мусульманской общине, где, как выяснилось, услышанное восприняли радушно и благосклонно. Собравшиеся не посчитали за слабость столь явный способ избежать ответственности или спасти пленника; по крайней мере, Тимур постарался обставить всё так, чтобы его не винили в малодушии, безволии или сочувствии. «Тогда моё право вступает в силу», — веско напомнил Джиляны, едва ли догадываясь, что господин испытывал в ту роковую минуту, поскольку не смотрел в его сторону, больше интересуясь мнением остальных вождей. А иначе плотно сомкнутые губы и резкость скул навели бы на мысль о затаённой ледяной ненависти, которую следовало остерегаться прежде клинка или яда. Но тень держалась на лице эмира недолго. Оно почти сразу стало непроницаемым, плоским, безжалостным.

— Не будем осквернять курултай кровью предателя, — здраво рассудил Чагуй Барлас, так как согласия повелителя Кайхосров не дождался. — Уведи Тбиата подальше и соверши месть по древнему обычаю. А вы, богадуры, не пытайтесь с ним говорить! Помните, с кем имеете дело. Не слушайте его жалкие просьбы и не защищайте от справедливого возмездия! В противном случае мы сочтём вас изменниками, и вы разделите участь осуждённого на смерть. Возвращайтесь, когда сделаете дело.

Хусейна пробрала дрожь. Он уже не походил на прежнего командира армии. Сутулый и болезненно худощавый, с пожелтевшей кожей, спутанными сальными волосами, этот человек взревел и принялся свирепо, отчаянно отбиваться, чем только усугубил положение. Нукерам пришлось пару раз ударить его, чтобы пленник затих и обмяк в крепких руках. Сайф-эд-Дин оглянулся на Тимура: тот, влажными глазами наблюдая за происходящим, тайком выламывал себе пальцы. Никудериец, недолго думая, выскочил вперёд и оградил престол, встав перед повелителем и слегка наклонившись, как будто бы делился срочным сообщением. Тимур вскинул на военачальника удивлённый взгляд, в котором позже отразились понимание и признательность. Крики прекратились, Хусейна утащили прочь, и на какое-то время шатёр наполнился покоем и умиротворением. Эмиры были довольны исходом событий, многие откровенно радовались избавлению от долгов и власти противника; за горячими пересудами никто из присутствующих не обратил внимания, что по щеке их повелителя ползёт слеза и что он, недвижно сидя на троне, пристально смотрит на изувеченное шрамами лицо Сайф-эд-Дина, впитывая чужую уверенность и силу. Никудериец знал — боль скоро утихнет, а потом вовсе исчезнет, нужно лишь пережить момент, не позволив другим увидеть, как кровоточит рана, — и поэтому молча ждал, когда Тимур разожмёт кулаки, кадык на его горле перестанет дёргаться и он, наконец, возложит на себя обязанности властителя Турана.

— Наши люди заслужили богатую добычу. И разделили её по законам войны, поровну, как предписано. Нам с вами тоже предстоит кое-что разделить, — придав лицу неприступное каменное выражение, произнёс барлас. — Требую сюда главного евнуха!

Мужчины тут же заулыбались. Они вспомнили, что гарем Хусейна был достаточно большим, а жёны, принадлежавшие уважаемым и влиятельным семьям, до сих пор не разродились, кроме разве что Севинч-бек Кутлуг — но и её, чингизидку, с удовольствием бы взял любой. На курултай, семеня ногами, явился вспотевший, красный от волнения скопец, стареющий надзиратель. До середины юрты он униженно прополз на коленях, затем в последующие несколько минут подобострастно отвечал на вопросы будущих хозяев всех этих женщин: называл имена и возраст, в подробностях расписывал отличия и ценность каждой, чтобы, не допусти Аллах, у вождей не сложилось обманчивого впечатления. Адиль-мульк агу из Хаттуляна Тимур милостиво подарил своему дяде и неспроста — Кайхосров правил в тех землях; заполучить в родичи Ганзал Судуна, могульского сановника, было для Барласов полезно. К Севинч-бек он никакого интереса не испытывал, поэтому сразу согласился вручить её Бехраму Джалаиру. Зато принял предложение о браке от Байан Сальдура, который годами ранее выдал дочь за Хусейна, чтобы покончить с длительной кровопролитной враждой. Улус-ага была молоденькой и детей не имела. Ислам-агу Тимур взял только из-за памяти её отца, покойного Хызра Ясаури, поддержавшего их общую борьбу против Ильяса.

— Я намерен сообщить ещё об одном решении, — строго объявил эмир. — По воле Аллаха, по завету достопочтенного Пророка, в присутствии участников курултая я, Тимур ибн Тарагай Барлас, беру в жёны Сарай-мульк ханым, дочь Казан-хана. Засвидетельствовали ли вы данный никях?

— Мы подтверждаем никях, повелитель! — зазвучали одобрительные возгласы.

— Подтверждаем! — выкрикнули военачальники во второй раз.

— Подтверждаем.

— Прекрасно, — кивнул Тимур. — Наложницы и слуги достанутся вам так же, как военные трофеи, по справедливости. Мы не отступим от традиций. Евнух пересчитает рабынь, и вы честно их распределите между собой. Ни у кого не должно остаться обид!

— О, господин, какие обиды? — воскликнул Махмуд-шах. — Да вознаградит Всевышний за вашу щедрость! Поистине сегодня счастливый день! Великий день!

Сайф-эд-Дин заметил, как губы Тимура, которые до этого момента изображали улыбку, сомкнулись в резкую линию, стоило эмирам отвлечься на гаремного евнуха. Сперва никудериец подумал, что это последствия неизжитых переживаний из-за Хусейна, однако потом в какой-то момент взглянул на всё окружающее его глазами — и внезапно испытал чувство глубочайшего презрения, осознав, что находится не среди людей, а с собаками, накинувшимися на кости. Они не скрывали восторга по поводу того, что повелитель отобрал для себя только трёх женщин, хотя мог овладеть десятком; никому и в голову не пришло выразить неудовольствие из-за брака с двадцатидевятилетней Сарай-мульк ханым, дочерью последнего чагатаида, поскольку были слишком заняты вопросом своего растущего благосостояния. Беспечно и наивно шахи, султаны, сардары восприняли за щедрость и доброту самый настоящий калым, который Тимур заплатил за возможность управлять страной не как завоеватель и бунтовщик, а как член правящей семьи, правопреемник законного властителя улуса Казан-хана. Именно для этого барлас отрыто заключил никях перед военачальниками и шейхами. Сайф-эд-Дин поймал себя на мысли, что отчего-то позабавлен его злыми эмоциями и уже не встревожен из-за неприязненного выражения лица. Которое враз посвежело и разгладилось, когда Тимур посмотрел на друга.

— Мой хан? — мягко откликнулся никудериец.

— Нет, Ходжа. Не хан, — повелитель впервые улыбнулся искренне. — Ты пригласи к нам хана. Кажется, пришла пора представить Суюргатмыша.

Военачальник знал, что это случится: на трон будет посажен кто-то из потомков Великого хана, — и выбор в пользу Суюргатмыша Тимур сделал давно, когда освободил столицу от сербедаров, поскольку люто сопротивлялся идее привезти в Самарканд Кабул-шаха или позволить Караджуй Чагатаю найти в Мавераннахре союзников. Сайф-эд-Дин понял причину, когда познакомился с юношей четыре года назад. И от участников курултая это также не укрылось. Суюргатмыш ступал осторожно, казалось, он совершает над собой усилие, чтобы двигаться вперёд; помимо скованности все заметили его странный, слегка отсутствующий взгляд.

— Я приветствую Великого эмира Турана, хозяина Самарканда, хранителя Корана и правителя благоприятных созвездий, — чистым голосом заговорил сын хана. Те, кто вначале решил, что Суюргатмыш болен и неполноценен умственно, весьма удивились, услышав внятную красивую речь.

Тимур тепло встречал молодого чагатаида.

— Долгие годы предатели держали в заточении наследника Казан-хана и тем самым ставили под удар будущее нашего государства. Они провоцировали на войну Джете и Ак-Орду, позволяя другим думать, что ветвь законного владыки улуса прервана. Аллах свидетель и вы свидетели: это не так! Я возвращаю его роду утраченное. Я возвращаю вам хана, которого вы примете и перед которым склонитесь ради сохранения и процветания Турана.

Суюргатмыша не возносили на белом войлоке, но по мановению руки настоящего повелителя на него надели богатый халат и сопроводили до дивана, стоявшего слева от престола — на место первого наследника.

«По-моему, джете не слишком-то довольны переменами», — шепнул Зинда Чашм Сайф-эд-Дину, и никудериец быстро выискал в толпе приунывших могульцев. «Их хан недавно правил в нашей стране, — обронил шрамоликий. — Ты бы тоже расстроился». А потом обнаружил Кайхосрова. Джиляны какое-то время мрачно наблюдал за церемонией, затем, почуяв, что из-за хмурого вида вызывает много внимания, постарался расслабиться. «Ничего не будет как прежде, — важно подметил Чагуй Барлас, вмешиваясь в разговор. — Теперь стычка между эмирами прежде всего будет считаться угрозой империи. С помощью ханской печати Тимур сможет казнить любого, кто покинет наш круг». Сайф-эд-Дин согласился со стариком. «Плохая новость для улусбека Джете», — добавил он, предчувствуя начало разногласий на политическом поле.

Суюргатмыш не проявлял особой заинтересованности, когда сардары, следуя традиции, обходили с кубком вокруг него девять раз. Этот человек прекрасно сознавал своё место и не стремился к борьбе за большее: он сам предпочёл отдаться на поруки Тимура, поскольку единственное, в чём действительно нуждался — безопасность и спокойное существование вдали от насилия и крови. Воспоминания о гибели отца, плен и заточение длиною в два десятилетия исказили его природу и суть, превратив в вечно отчуждённого и рассеянного чудака, которого тем не менее нельзя было назвать глупцом. Воспользовавшись моментом, четыре года назад он сбежал из лагеря своего тюремщика Хусейна, примкнул к сторонникам Тимура и лично попросил их о помощи. Тимур Суюргатмыша принял с почестями, отвёз в Самарканд и даже подарил гарем: тот не мог не обольститься бережным отношением и уважением, а потому принял все условия эмира Мавераннахра, сделавшись карманным ханом, игрушкой, которую обещали лелеять и защищать.

— Да, определённо, плохая, — кивнул Зинда Чашм в ответ на последние слова никудерийца. — Наш повелитель будет вести переговоры с главами Ак-Орды не как военачальник и вождь племени Барлас, а как зять покойного Казан-хана и брат новоизбранного хана. Он по положению выше всех улусбеков. Догадываетесь, что это значит?

— Камар-эд-Дину придётся доказывать право на владение Моголистаном, — внезапно произнёс Умар и задорно улыбнулся взрослым.

— Верно, верно, мирзо. Камар-эд-Дин совершил ту же ошибку, что и Казган, когда свергнул потомков Чингиза, — командир армии подмигнул мальчику. — Забыл, что он один из представителей кочевой знати, один из многих и равный им всем.

— Но не превосходит их, — подчеркнул Чагуй Барлас.

Волну приятной взволнованности и оживления вызвало появление потомка Пророка и члена суфийской общины, известного в Мекке и Египте богослова Мира Саида Бараки. Тем, кто близко не знал Тимура, оставалось догадываться, каким образом он сумел заполучить покровительство столь влиятельного и благородного шейха, — таких людей невозможно было ни подкупить, ни подчинить. Туркмены, жители западных областей, Кабула и Кандагара на Великого эмира смотрели уже другими глазами. Будто приподняли завесу, открыли недостижимую высоту. Военачальники с приходом столь драгоценного гостя преобразились почти мгновенно и неуловимо, но всё же Тимур заметил перемены их настроения; к султанам, шахам, сановникам и визирям возвращались упущенные на войне из-за клеветы и сплетен уверенность и чувство собственной значимости, предвкушение будущего успеха. А потом сподвижники Мира Саида Бараки развернули подношение государю — знамя Турана. От старого оно отличалось цветом чистого неба, прекрасным голубым, и вместо багровых пятен имело белые кольца в центре. Наверное, тогда, очарованно и удивлённо взирая на символ верховной власти, все присутствующие окончательно убедились, что чёрные дни канули в прошлое.

Глава 35

Ранний апрель принёс тепло и покой. Ветер стал тише, да в нём надобности не было — дымные облака рассеялись спустя несколько дней. Уже к полудню солнце начинало припекать, и многие это время старались проводить под навесами в уютной тени. Тимур предпочитал играть в шахматы и между делом пропускал пиалу вкусного травяного отвара на пару с собеседником. После войны он планировал ехать в Самарканд, но задержался из-за группы бадахшанских военачальников, которые иначе представляли своё будущее и в мечтах о вольной самостоятельной жизни не заметили главного. На рассвете больше сотни человек из их лагеря нашли повешенными — трупы болтались вдоль дороги, от цитадели до разбитой городской стены, — и теперь Тимур был вынужден терпеть укоризненный взгляд Саида Бараки. «Если вы цените мои советы, если моё слово для вас так же важно, как слово отца и друга, послушайте: жестокость не решит всех проблем, — произнёс богослов, пристально наблюдая за выражением строгого загорелого лица. — Вы действуете поспешно, будто боитесь опоздать, гонитесь за чем-то, чего не видите сами. Повелитель, я хочу предостеречь. Знаю, знаю, победа нелегко далась, из-за всех этих потерь вы цените её, как редкую драгоценную жемчужину. Боитесь, она выпадет и ускачет, затеряется в гуще событий. Но не стоит забывать: жажда борьбы сожгла не одну душу, а груз ответственности за государство утянул на дно десяток ваших предшественников. И богадуры, и простой народ последовали за вами не из чувства страха, а из надежды, — сохраните её для них».

— А как насчёт надежды для меня? — спросил Тимур глухим тоном. — Разве я счастья не заслуживаю? Ради того, чтобы присоединить Хорасан и сплотить кланы, превратить улусы в империю, я отказался от брата, от своего сердца. И чем эмиры мне отплатили?

— Они делают что умеют, повелитель. К чему привыкли за годы мятежа.

— Значит, придётся переучиваться, — прозвучало небрежно. — Если горные племена понимают язык силы, я буду говорить с ними так, как требуется.

Барлас резко передвинул фигуру, сбив с доски чужого слона. Проповедник выразительно приподнял бровь, не впечатлённый показной нарочитой грубостью.

— Сейчас вы пытаетесь меня убедить, что встали на путь всех остальных, кто правил улусом до вашего появления? — Саид усмехнулся. — Простите, повелитель, не поверю. Опыт нашего знакомства подсказывает, что вы любите решать сложные задачи. С начала войны мы только и слышали, что государству необходимы перемены. Мы больше не Хорасан, Хорезм и Мавераннахр, мы Туран, мы подняли знамя империи, но это не сделало нас другими. Пока ещё нет.

— Что бы вы посоветовали?

— Дайте пример вождям. Не позволяйте им думать, что у вас есть любимчики, которым вы из-за сердечной привязанности прощаете насилие и несправедливость. Относитесь ко всем одинаково, тогда закон будет распространяться на каждого жителя одинаково, а не выборочно, по происхождению и сословию.

— Я могу принудить визирей, — ответил Тимур с задумчивым видом. — Приставить клинок к горлу султана. Но моя сила бесполезна, когда дело касается служителей ислама. Именно духовенство обеспечивает постоянство закона. К сожалению, не только улусы разделились, мусульманская община также разрозненна. Несколько лет назад Самаркандом управляли сербедары. Если враги снова захотят обрушить на нас мир, они создадут тайную ячейку, отравят подводные течения, а мы, слепые и глухие, предателей не обнаружим до самого их бунта.

— Это верно, повелитель, — кивнул Барака. — Духовенство в Туране состоит из проходимцев да чудотворцев. Каляндары на свой лад толкуют Священную книгу. Из Индустана к нам возвращаются с неверными идеями, подчас даже извращёнными. А кто кяфиров на суд вызовет и накажет, если не муфтии? А есть ли у муфтиев здесь власть, и как их заставить работать? Если в столице судебная система хромает, что о малых поселениях говорить?

— Давайте не будем жалобами гневить Аллаха, — мягко возразил мужчина. — Тем более что Всевышний по милости своей свёл нас вместе. Меня, Великого эмира, и вас, потомка Пророка, мудрейшего из учёных.

— Хотелось бы знать, что у вас на уме, повелитель, — осторожно промолвил магрибец.

— В народе говорят, пользы не будет, когда разобьёшь змее хвост, надо рубить голову. Это касается и государственного устройства. Угроза не исчезнет, пока Тураном правят слабые и ничтожные. Чтобы призвать к порядку низы, я должен разобраться с теми, кто наверху. Вот поэтому я передаю вам управление уммой как самому достойному. На грядущем курултае объявлю о своём решении, — Тимур широко улыбнулся, увидев, в каком Барака замешательстве. — С сегодняшнего дня вы вольны избирать служителей ислама и заведуете средствами вакуфа. Грамоту составлю позже, когда закончим игру.

— Ваше доверие бесценно, — обескураженно отозвался Саид несколько мгновений спустя. — Однако, повелитель, выражая вам поддержку ещё до битвы за этот город, я не искал высоких должностей и почестей! Мне понравились ваши рассуждения о будущем. Твёрдость, зрелость, прямота. Я никогда не думал, что взамен на своё участие получу пост шейх-уль-ислама.

— Всё случается впервые. Ребёнок берёт в руки меч, юноша покидает гнездо отца, а любимый раб Всевышнего удостаивается награды. Аллах свидетель, если бы я одаривал одних только льстецов и лицемеров, то не прошёл бы и половину пути. Турану нужны люди опытные, не зависимые от местечковых вождей и их трудностей. Много лет вы жили в Медине и Мекке, учились в Египте. А с другой стороны, родились в Андхое: Хорасан и Сеистан вам хорошо знакомы, — Тимур заметил, что Барака выглядел немного неуверенным, и, отпив чайного отвара, добавил. — Раз моя прямота дорого ценится, скажу так: я хочу, чтобы вы и впредь оставались рядом как мой наставник, советник и как друг, у которого есть право меня журить, если я того стою.

— Но позвольте, действия повелителя не должны подвергаться сомнениям, — богослов смотрел на собеседника долго и проницательно. — Никто в Совете не осмелится выступить против вашей воли. Так чего же вы боитесь? В чём причина всего этого?

Мир Саид затаил дыхание. Он заранее знал, на какой скользкий путь становится, но не согласился бы на что-то меньшее: Тимур был сложным человеком, и магрибец, прежде чем принять предложение, собирался выяснить всё до конца. Эмир некоторое время молча затуманенным взглядом взирал на Бараку, и чем дольше это длилось, тем страннее казалось выражение лица. Оно обрело больше чувственности. Кадык нервно дёрнулся, челюсти разжались, пропустив воздух. Тимуру понадобилось немало сил, чтобы изобличить собственные переживания, дать им вырваться на свободу. Барлас вытягивал признание медленно, по одному слову за раз, и проповедник вдруг ощутил его жгучую мучительную боль.

— Вчера я приказал умертвить детей эмира Хусейна, — произнёс отрывисто. — Взял в заложники, а потом убил. Я не мог казнить брата, а значит, должен был пощадить хотя бы его потомство. Но я этого не сделал. Я оборвал целый род, уничтожил всех Тбиатов! Я сказал себе, что это цена за присоединение Хорасана. Жертва, на которую пришлось пойти. Ради создания государства, ради мира. Только обезглавленный, Хорасан принял бы меня как хозяина. Теперь же я играю в шахматы и жалуюсь, что глубоко несчастен. Как будто Аллаху есть за что миловать! Как будто на Суде мои оправдания будут иметь вес. Нет, ничего не имеет важности кроме того, что я убил друга и его сыновей!

Голос сорвался почти в хрип, в задушенное рыдание.

— Они были… такими маленькими.

— У каждого греха есть последствия, — мрачно ответил Барака. — Рабы Всемогущего Аллаха, и шахи, и бедняки, принимая то или иное решение, переживают также и исход содеянного. Клянусь, что отныне буду сопровождать вас, повелитель. Я помогу встретить судьбу достойно.

Тимур в знак благодарности опустил глаза и склонил голову.

Эмир не посещал место казни Хусейна, подчиняясь высокому статусу и ожиданиям приближённых, которых его уязвимость не устраивала. Только проповеднику он открылся, но, поделившись тайной, опять напустил на себя холодность и безразличие, — во влажных глазах опасно блеснула сталь.

К моменту, когда евнух по возвращении из пустоши дрожащими руками протянул окровавленную подпалённую верёвку, Тимур уже знал, как поступит. Мысль об отмщении не сулила сладостного восторга в будущем, лишь горечь, однако всё это не имело для мужчины ни ценности, ни смысла, — гораздо важнее было погасить вспышку оскорблённого достоинства. Клетку, где коротал последние дни Хусейн, с недавних пор занимали его люди, последние из оставшихся, кто предпочёл смерть новой власти. Тимур не удивился, когда услышал от вестника, что посреди ночи троих хорасанских воинов застали за попыткой зарезать изменников-нукеров, которые в разгар битвы не только отказались от своего вождя, но и выдали победителям. Кайхосров настаивал на немедленной казни, — перебежчики ходили под его началом, — но последнее слово было за Великим эмиром, а он тянул время, будто чего-то ждал. Пленники весь день томились за решёткой. На вопрос Тимура об их поведении и намерениях стражник сообщил, что никакие планы эти мятежники не обсуждали, напротив, молили поскорее их избавить от позора и поруганий. Отчёт повелителя вполне устроил. Он с довольным видом кивнул и, приказав охране ждать, спустился в темницу один.

Богадуры не поверили своим глазам. Узники изумлённо моргали, словно старались прогнать мираж: появление эмира в подвалах цитадели их застало врасплох.

— К добру ли, господин? — наконец, произнёс кто-то из воинов, оправившись от потрясения. — Почему вы здесь?

— Он пришёл, чтобы убить нас, не так ли? — рявкнул другой мужчина, а затем гордо развёл руками. — Мы не боимся, давно не боимся. Я вверяю себя Аллаху, и мои братья тоже.

— Мы готовы ко всему, — поддержал самый молодой из пленников. — Жаль только, что не смогли отомстить. Не успели! Предатели нашего господина будут пировать да здравствовать, но, клянусь честью, однажды и их настигнет расплата!

Тимур на гневные восклицания усмехнулся.

— Пожелай я от вас избавиться, вы не сидели бы тут в темноте.

— Чего же повелитель Мавераннахра хочет от простых воинов? — задумчиво спросил южанин. — Наш путь окончен, разве нет?

— Не опережайте Всевышнего в Его решениях, — отозвался барлас мягким тоном. — В то время, когда страна нуждается в сильных и стойких богадурах, вы отказываетесь от жизни, от будущего?

— Мы не склонимся перед новыми властителями. Мы люди эмира Хусейна — вот наше слово!

— Я не так глуп, чтобы надеяться на вашу верность, — быстро возразил Тимур. — Я надеюсь на ненависть.

Из-под складок шёлкового халата он извлёк грязную верёвку. При виде неё хорасанцы поднялись с дощатого пола, и на их тёмных и сальных лицах отразилось понимание.

— Ненависть дороже пустых обещаний, — пояснил вождь. — Не из благих побуждений эмир Кайхосров требовал казнить Хусейна. Тот, кто душил вашего господина и нанёс ему смертельный удар, позже приведёт в эти земли джете. Пусть сейчас вы не цепляетесь за жизнь, но судьба дома, родины имеет наивысшую ценность! Я не жду, что вы станете моими, однако полагаю, вы не откажетесь от служения Хорасану. Просто не сможете — честь не позволит оставить страну в беде.

Мужчины молча переглянулись, как бы вопрошая друг у друга согласие.

— Продолжайте, — сказал старший из воинов.

— У Кайхосрова, как и у любого человека, есть мечты и есть тайны. Они бывают безобидными, но иногда, если присмотреться, обнаружишь страшные вещи: жажду богатства и власти, трусость, а с ними непременно измену. Что бы он ни предпринял, какие бы планы ни строил, конец у предателя один. Вы лично покончите с Кайхосровом, как только Суюргатмыш-хан отправит грамоту.

— Нам позволят убить его? — с недоверием воскликнул юнец, и его тут же пронзил твёрдый взгляд повелителя. Тимур подметил, что горе больше не тревожило пленников: негодование перешло в принятие, подобие примирения и даже благодарность, которую богадуры не готовы были пока выразить. Он протянул верёвку сквозь прутья решётки, тем самым скрепляя договор; хорасанцы медленно забрали её из рук и нежно, почти благоговейно огладили грубые пряди, покрытые сажей и бурой кровью.

— Хусейн был не только врагом мне, но и братом, — негромко и проникновенно произнёс эмир. — Даже худший на свете брат — всё равно брат. Это закон природы.

— Да будет Аллах нам свидетелем, — ответил богадур. — Кайхосров заплатит за его смерть. Мы не найдём покоя, пока не очистим имя… пока не спросим с каждого стервятника и шакала, кто кормится со стола джете!

«Пусть так, — небрежно скользнула мысль, пока Тимур, опираясь на блестящий в свете факелов посох, направлялся из подземелья прочь. — Я сделаю всё, чтобы защитить свой трон и империю. Пройдёт время, и воины Хорасана преклонят колени. Им не в чем обвинить меня: не я пролил кровь предводителя. Но я дам то, чего они жаждут. Я заполучу сердца и любовь противников: эти люди забудут о печали, скорби, поражении, когда вновь одержат победу — но уже под моим покровительством».

Лучи вечернего солнца коснулись его лица, и стоявшей возле порога страже открылся строгий внушительный вид Тимура, который, проходя мимо и ни на ком особенно не заостряя внимание, приказал узников освободить и отпустить. К безмолвному сопровождению нукеров он почти привык. Почти — потому что рождённому на просторах кочевнику не хватало внутренней свободы. Мужчина выверял каждый шаг и стремился сохранить хладнокровие, тратя на это последние силы, чтобы никто, живущий на свете, не догадался о бездонной пустоте на сердце и неудовлетворённости. Тимура обескураживала неспособность радоваться: при появлении желтеющих небесных сводов вернулось и чувство, будто неведомый ядовитый червь тайком сосал у него кровь, из-за чего эмиру никак не удавалось отпустить себя и расслабиться. Успокоиться. Насладиться плодами завоеваний. Пал древний город Балх, оплот сопротивления. У ног лежал целый улус, от северного Хорезма до иранских территорий. Родной Мавераннахр обрёл независимость — так почему же душа требовала большего, почему ненасытность продолжала мучить? Словно всё, к чему он пришёл, было не столь важным.

На улицах стоял шум: народ занимался последними приготовлениями к отъезду. Слуги волочили поклажу, снуя от одного обоза к другому, а их хозяева, уже распределившие всё добро, коротали время за дружеской попойкой и играми. До ушей донёсся чистый заливистый смех, и сквозь отдалённые звуки гуляний просочились обрывки разговоров о семье, о доме; кто-то из богадуров жаловался, что скучает по сыновьям. Тимур на мгновение замер, потрясённый тем, что наконец-то отыскал ответ — и, хотя его гордыня отрицала эту постыдную слабость, боролась против признания в собственном губительном одиночестве, он понял, о чём предупреждал Хусейн и что именно его настигло, отняв крылья. Душа напоминала обветренный камень, — сухая, твёрдая, она не творила, не взращивала то, что ей было угодно, как в глубокой юности. Даже мысли о детях, о повзрослевшем Джехангире, удалом прекрасном Умаре и ещё крошечном Миране, которого подарила два года назад туркменка, не вызывали сильных переживаний. Из цитадели Тимур смотрел на руины разорённого города, и взгляд его, наблюдавший труху и изгарь, оставался мёртвым.

Таким застал повелителя гаремный евнух: в ярком одеянии, отделанном золотой нитью, эмир вопреки наружному великолепию казался отрешённым и мрачным. Тимур воззрился на своего раба без малейшего признака заинтересованности, и тот, смутившись, пролепетал: «Господин мой, ваша жена Сарай-мульк ханым просит о встрече». Густая рыжая бровь приподнялась в изумлённом выражении. Складывалось впечатление, будто мужчина впервые узнал, что на его попечении кто-то есть и этому кому-то нужно уделить время. «Что мне передать госпоже?» — уточнил евнух, стараясь не задаваться лишними вопросами. Тимур быстро моргнул, будто отгонял морок, смочил языком губы и произнёс отрывисто: «Скажи, я скоро приду к ней».

***

На женской половине раздавался плач. Иногда крики замолкали, но передышка длилась недолго — ровно до поры, пока не приходил слуга какого-нибудь военачальника или нукера, чтобы увести девушек. Тогда и аги, и рабыни начинали громко вопить, причитали о несчастной доле, а некоторые нарочито валились оземь, отказываясь от того, что неизбежно бы произошло, — евнухам не оставалось ничего другого, кроме как тащить их под руки. Все в гареме страшились неизвестности. Кто-то, наслушавшись историй о чудовищных поступках врагов, жестокости сторонников эмира Тимура, подкреплял общее горе и ужас, распространяя новые легенды, — будто тех сплетен, что тревожили умы, было недостаточно. Жёны и наложницы Хусейна, лишённые прежнего влияния и возможностей, которыми много лет бессовестно пользовались, смаковали подробности происхождения хромого вождя: якобы на его беременную мать наступили, вот человек и родился больным и злым, — ещё говорили о разбойничьем прошлом, да так убедительно, словно сами видели каждое преступление. Севинч-бек Кутлуг не участвовала в глупых беседах: едва ли оскорбления помогли бы унять боль женщины, потерявшей детей в этой войне. «Где мои мирзо? Далеко? У атабеков, да?» — срывалось с её бледных уст, когда госпожа, долго и бесцельно глядевшая в одну точку, вдруг вздрагивала, а потом при виде слезящихся глаз служанок опять погружалась в оцепенение. Место тщеславной и самовлюблённой правительницы заняла тень. И этой тени в будущем надлежало присоединиться к гарему Джалаира. Многие считали, что сердце таких страданий не выдержит и рано или поздно она расстанется с жизнью, но день сменялся следующим, а Севинч-бек всё пребывала в странном подобии сна и лишь изредка спрашивала про сыновей, когда на мгновение забывала о случившемся.

Наутро после курултая запретную часть хиндувана посетил евнух эмира Тимура и, отыскав среди десятка лиц нужную ему женщину, почтительным тоном сообщил:

— Ханым, ваша юрта готова. Я могу проводить вас сейчас, или мне зайти позже?

— Отправимся сейчас, — в настороженной тишине зазвучал ясный спокойный голос Сарай. — Благодарю за заботу.

— Как ты можешь? — воскликнула Адиль-ага сразу, как только посыльный, предварительно склонив голову перед новой женой повелителя, удалился. — Ещё и благодаришь этих шайтанов! Они разгромили нашу столицу, унизили наших людей и нас продали, как животных! Хусейна убили! Неужели тебе безразлична его судьба?

Разразившаяся ссора привлекла внимание и одалисок, и занятых работой прислужниц, и даже скорбящей Севинч-бек Кутлуг. Госпожа медленно повернулась, и сквозь чадный туман боли, щурясь подслеповато, разглядела мягкие очертания Сарай-мульк ханым, которая сидела обособленно от остальных под большим, богато расшитым ковром. Удивительно, но в ней не было хоть сколько-нибудь заметных следов печали. Тёмные лучистые глаза взирали на агу задумчиво и почти насмешливо.

— Хусейн никогда не интересовался положением моей семьи, — ответила Сарай. — И не заботился о моём брате.

— Ты хочешь обернуть это себе на пользу! — поражённо изрекла Адиль-ага. — Они Суюргатмыша возвели на престол. Конечно, тебе незачем лить слёзы! А вот нас преисподняя ждёт… На чужбине и с врагом на ложе!

— Я на земле врагов провела двадцать долгих лет, — сквозь зубы произнесла ханым. — Аллах выводит из ада кого захочет. И отправляет в пекло кого считает достойным такого удела.

Сарай растянула в полуулыбке бархатные полноватые губы, и все взгляды устремились к этой белолицей молодой женщине.

— Чингизиды возвращаются в Самарканд, — сказала она напоследок, а затем поднялась с тахты, оправила подол атласного халата и, кивнув на прощание вдовам, раздражённым её словами, вышла навстречу будущему. В окружении своих рабынь, которых знала давно и взяла с собой, и вооружённых евнухов Сарай шла через обвалившиеся, местами разрушенные коридоры. Вместе с треснутыми камнями, уродливыми щелями в стенах позади ханым оставляла старую жизнь, полную печали и унижения. Её прошлое рассыпалось, гибло, как и этот город, но Сарай не жалела ни о чём. Впервые за столько времени — последний десяток лет — она возрадовалась, что не стала матерью. То, что женщина так долго принимала за наказание свыше, в действительности являлось провидением Аллаха и её спасением. «Хвала, хвала Великому Создателю», — шептала ханым, когда видела, как безумие и агония сжигали Севинч-бек изнутри, и с благоговением прикладывала руку к плоскому животу. Все Тбиаты были мертвы — убийцы отца, наконец, заплатили за вероломство, — но она, дочь Казан-хана, выжила, выжила на территории тех, кто пролил кровь родичей, и только от мысли о своей маленькой, но победе, Сарай делалось легко и радостно, будто с души пали оковы.

Богатое убранство юрты, множество расставленных сундуков, новые ткани, подушки, ковры, шкуры и изящное бронзовое зеркало внушили ей надежду, что эмир Тимур не таков, как соперники о нём говорили: не мог человек, покоривший сердца военачальников, быть обыкновенным разбойником. Восхищение, слепое обожание и дикий суеверный страх просачивались сквозь разные истории, — Сарай слушала их с жадным любопытством, хотя сама не объяснила бы, почему этот чужой, далёкий предводитель барласов тревожил воображение. Ханым нравилось думать, что причина тому предопределение, ведь тогда и злосчастный брак, и короткое правление Хусейна — ошибка, благодаря которой она вольна не испытывать никаких чувств к умершему. Чувств не было никогда. Это другие искали счастья с эмиром, боролись за его благосклонность, преследуя наивные мечты; Сарай знала, что нужна Хусейну из-за своего титула, и не намеревалась давать больше, чем уже у неё взяли. Душу и сердце ханым оставила при себе.

Тимур не довольствовался малым, он забирал всё — тем и отличался от предшественника. Сарай не понимала, когда случилась странная и необъяснимая перемена: когда раздался стук посоха и твёрдая ровная поступь донеслась до её ушей, или же когда увидела самого повелителя, — но жизнь внезапно прервалась, в один миг, будто росток скосило острое лезвие, а потом вспыхнула и возгорелась пламенем. Она обнаружила, что под нарядом из блестящей парчи дышала глубоко и коротко, а высокий, украшенный серебром боктаг сдавил голову. Тимур вошёл в юрту несколькими мгновениями ранее, и взгляд его, рассредоточенный из-за обилия свечей, стал резким, сильным, как только натолкнулся на фигуру Сарай-мульк ханым. В глубине зрачков вовсе не было пустоты: в черноте отражалось выражение, непостижимое для ума одинокой, сбитой с толку женщины. Но и для него это также являлось откровением. Восторг, неутомимая жажда, страсть — всё, что Тимур считал уничтоженным, похороненным, на самом деле никуда не исчезло, оно лишь ждало своего часа.

Сарай не была высока ростом, но прямая непринуждённая осанка показывала благородное происхождение. В облике ханым заключалась некая особенность, и Тимур, задавшийся вопросом, почему его так скоро увлекла её красота, отметил нежность, теплоту и одухотворённость лица. В ярких глазах он наблюдал полноту, внутреннюю цельность, зрелость личности, чего не встречал в юных девушках. Россыпь лёгких прозрачных морщин выдавала истинный возраст, но не умаляла достоинств. В халате из парчи насыщенного алого оттенка Сарай могла бы оспорить прелести гурии, — Тимур смотрел, не отрываясь, на представшую перед ним ханым, и, пока смотрел, в память врезались своевольный изгиб мягких губ, плавные линии плеч и полукружье чёрных бровей. Но внимание мужчины удерживало не это. Зардевшийся на щеках румянец и медленная улыбка совершенно преобразили её, — эмир даже не осознавал, что сам начал улыбаться, когда Сарай, приспустив завесу безмятежного величия, обнажила настоящие чувства. Изумление. Ликование. Радостное принятие. Не было горя, уныния, слёз. Кровь и война больше не имели власти — только не здесь, не между людьми, которые долго блуждали во тьме и, наконец, вышли к солнцу.

Они не видели мира за пределами войлочного укрытия, лежавший в руинах город, разорённые дома и улицы, мрачный жестокий мир, и не искали с ним связи. Тимур выступил вперёд, всем своим существом стремясь к влюблённой, охваченной страстью Сарай, и когда они замерли друг перед другом, так близко, что лиц касалось дыхание, предначертанное судьбой свершилось. Завтра их ждал Самарканд.