Там, за туманами. Часть 2

Глава 1. Рыбалка не удалась

«Никогда не говори никогда»

Книга вторая. «Там, за туманами»

Осень 1941 года.

Лето закончилось вместе с надеждой, что война оставит Лёху Хренова в покое.

Он привык к тому, что приказы командования обладают странным свойством отправлять его именно туда, где нормальный человек предпочёл бы не появляться вовсе.

Балтика осталась позади, впереди начинается новая история — холодное море, тундра, ледяные аэродромы и места, где зима уходит с календаря совсем ненадолго, но война от этого почему-то становится только жарче.

О прошлом своём Лёха не помнит ничего.

Зато настоящее у него богатое — старший сержант, комплект лётной формы и пёс Шарик, который почему-то считает его своей собственностью.

А где-то далеко всё ещё помнят человека по имени Алекс Кокс.

Если вы, уважаемый читатель, только подлетаете к этой истории, можно начать с первой книги цикла:

«Ровно в четыре утра»

https://author.today/work/643822

А если хочется разобраться, как советский лётчик вообще смог стать английским, обзавестись несколькими фамилиями и превратить половину Европы в свидетелей своих приключений, предыдущие циклы находятся здесь:

«Лётчик Лёха. Испанский вояж»

https://author.today/work/series/39227

«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»

https://author.today/work/series/45319

«700 дней капитана Хренова» и «300 дней взаймы»

https://author.today/work/series/48901

Хронология книг:

https://author.today/post/773054

Можно читать по порядку.

Можно, как обычно, сразу нырнуть в приключения с головой.

На этот раз они начинаются там, за туманами.

Середина сентября 1941 года. Военно-морская разведка, Адмиралтейство, Лондон.

Лили Кольтман выдернули с аэродрома совершенно неожиданно и приказали явиться в Лондон к начальству по основному месту службы.

Всю дорогу до Лондона она гадала, что именно успела натворить.

За последние три месяца поводов хватало. Она несколько раз летала во Францию, высаживала агентов, забирала людей с побережья, совалась на разведку над Ла-Маншем и вообще делала достаточно вещей, за которые, в зависимости от настроения начальства, полагались либо благодарность, либо хороший разнос. Иногда — и то и другое одновременно.

К моменту прибытия Лили окончательно решила, что её собираются выгнать, и на всякий случай заранее приготовила миллион веских причин, почему этого решительно нельзя делать.

Она не угадала.

— Как у вас с русским языком? — неожиданно поинтересовался Флеминг, когда все необходимые формальности были соблюдены, чай одобрен, а погода за окном признана скверной и англичанин наконец получил моральное право перейти к делу.

— Языком я хорошо владею. Только слов мало знаю, — ничуть не смутившись, ответила Лили.

Флеминг чуть приподнял брови, выразив тем самым максимальную доступную ему степень удивления.

— И много вы слов знаете по-русски?

— Конечно! Трындец, нахрен, блять! — Лили радостно заулыбалась. — А! Ещё там есть одно совершенно универсальное слово.

И она с безупречным произношением произнесла короткое русское слово из трёх букв, с «у» посередине. И не подумайте, что это был «душ».

— К нему, насколько я понимаю, надо только правильно приделывать предлоги, приставки и всякие окончания, — продолжила она уже почти профессиональным тоном. — Направление, действие, отрицание… Очень удобный язык.

Флеминг, владевший русским несколько лучше, некоторое время с интересом разглядывал сидевшую перед ним молодую женщину.

За плечами у него были две поездки в Москву, а во время первой он даже имел наглость попросить интервью у самого Сталина. Вождь народов на удивление вежливо отказался, прислав записку с извинениями, что не располагает временем для встречи. И всё же ни в Москве, ни позднее Флемингу не приходилось слышать столь своеобразного и уверенного изложения основ русского языка.

— Чувствуется влияние командера Кокса, — произнёс он наконец. — Боюсь только, в Би-би-си вас с таким словарным запасом не возьмут. Впрочем, для «Daily Express» вы, пожалуй, уже почти готовы.

— О! Я тоже всегда покупаю эту подтираловку… — оживилась Лили и тут же осознала сказанное. — Ну, в смысле, бумага у них хорошая. Даже читаю иногда.

Флеминг несколько секунд молчал. Потом задумчиво стряхнул пепел с сигареты и снова посмотрел на Лили.

— Мисс Кольтман, а вы курите? — неожиданно спросил Флеминг.

— Нет. Меня Кокс обещал сразу выпороть, — строго ответила Лили. — А теперь я как-то втянулась в жизнь без этих ваших вонючих палочек.

Флеминг затушил сигарету в пепельнице.

— Мне начинает казаться, что отправить вас в Советский Союз — это не задание. Это почти диверсия.

Лили аж задохнулась от восторга.

— В Советский Союз?!

Флеминг отодвинул пепельницу и некоторое время подбирал слова, словно пытался решить, сколько именно из предстоящего разговора ей действительно следовало знать.

— Несколько дней назад в Архангельск пришёл наш первый конвой. За ним пойдут другие. Британия намерена отправить русским массу дорогостоящих вещей и хотела бы знать, в каких именно направлениях всё это исчезнет.

Лили на секунду задумалась и изобразила такую серьёзность, что в другую эпоху вполне могла бы претендовать на место в элите троллинга.

— О! Я всегда в таких случаях сначала изучаю карту!

Флеминг пропустил такое здравое замечание мимо ушей.

— Нас интересуют порты. Сколько судов они способны принимать, как быстро разгружают, куда девается груз после разгрузки, состояние железных дорог и складов. Нас интересует противовоздушная оборона Мурманска, минная обстановка, Северный флот и его реальная способность сопровождать наши суда.

Лили прищурилась, словно в рассуждениях Флеминга обнаружилась какая-то подозрительная дыра.

— И русские нам этого не рассказывают?

— Рассказывают. У нас есть военная миссия, военно-морские представители и достаточно людей, которые официально задают официальные вопросы и получают официальные ответы. Именно поэтому мы хотим знать ещё и правду.

Лили тряхнула рыжими кудряшками и снова заулыбалась.

— А-а. Тогда это точно ко мне!

Флеминг на мгновение прикрыл глаза и покачал головой.

— Вы будете корреспондентом «Daily Express». Владелец газеты, лорд Бивербрук, вскоре отправится в Москву во главе британской делегации. И не забывайте время от времени действительно что-нибудь писать. Молодая женщина, путешествующая с владельцем газеты и ничего не публикующая, довольно быстро перестаёт считаться журналисткой.

Лили чуть подалась вперёд, приоткрыла рот в полуулыбке и распахнула свои большие голубые глаза.

— Правда?!

Флеминг почувствовал совершенно иррациональное желание наклониться к ней ближе и тут же сообразил, что именно она сейчас сделала.

— Прекрасно, мисс Кольтман. Я уже понял принцип действия. Поэтому пишите обязательно.

Она невинно моргнула и соорудила удивлённый взгляд.

— Правда? Хорошо, что вы не в моём вкусе, босс.

Флеминг помолчал, снова покачал головой, затем всё-таки придвинул к ней лежавшую на столе тонкую папку.

— У меня для вас будет ещё одно задание.

Лили открыла папку и замерла.

С фотографии ей ухмылялся Кокс.

23 сентября 1941 года. Аэродром Левашово, северные пригороды Ленинграда.

После обеда в Левашово готовились встречать очередной налёт. Первыми в воздух ушли восемь МиГ-3 из 124-го полка ПВО с другого конца аэродрома и почти сразу взяли курс на Кронштадт.

Моряки из тринадцатого полка тоже приготовили звено из трёх И-16. Машины уже стояли с прогретыми моторами, лётчики развалились на траве возле кабин, поглядывая то на небо, то в сторону командного пункта.

Через несколько минут над КП с коротким хлопком взлетели две ракеты.

— По машинам! — заорали над ухом придремавшего Хренова, вызвав желание придушить такой будильник.

Первым должен был идти командир звена лейтенант Васильев, однако его «ишак» решил внести собственные поправки в боевое расписание. Мотор завёлся не с первого раза, несколько секунд поработал с таким звуком, будто внутри перекатывали ведро гаек, выплюнул клуб сизого дыма и окончательно привлёк к себе нехороший интерес механиков.

Васильев выругался и махнул оставшимся двум, чтобы уходили без него.

Так в воздух они ушли вдвоём. Ведущим оказался немногословный лейтенант из тринадцатого, с которым Лёха за последние дни несколько раз пересекался на земле, но почти не разговаривал. Фамилию его Хренов совершенно точно слышал и теперь, пристроившись справа сзади и немного выше, некоторое время честно пытался её вспомнить.

«Ладно. Склероз всё-таки лучше, чем маразм. Если обоих не собьют, то глядишь и познакомимся». Лёха решил не напрягать мозги излишней работой.

До Кронштадта добрались быстро. Дым от взрыва «Марата» всё ещё висел над базой тяжёлой чёрной шапкой, но теперь налёт шёл уже на крейсер «Киров».

Зенитки били почти непрерывно, над кораблями распускались тёмные разрывы, и где-то выше мелькали истребители.

Лёха различил взлетевшие раньше МиГи. Восьмёрка машин сцепилась с «мессерами» и крутилась заметно выше. Немцев оказалось явно больше. Они навязали бой и не давали МиГам вырваться к пикировщикам, раз за разом перехватывая тех, кто пытался уйти вниз.

А сами «юнкерсы» ниже уже начинали вытягиваться перед атакой в длинную цепочку самолётов.

Ведущий Лёхи качнул крылом и начал плавно доворачивать навстречу немцам, видимо выбрав одну из машин ближе к середине строя — третью или четвёртую.

Хренов привычно потянулся следом, однако первая «штука» легла в прицел настолько удобно, что проходить мимо было бы просто неприлично.

«Начинать надо с начальства». Наш герой почему-то ухмыльнулся.

Он чуть подправил курс, расходясь со своим ведущим, и поймал головную «штуку» в прицел.

Расстояние таяло с пугающей быстротой. Немец рос в прицеле, подставляя длинный капот и фонарь кабины. Хренов выдержал ещё мгновение и вжал гашетки.

И-16 наполнился сухим тяжёлым грохотом. Пулемёты били почти непрерывно, мелкая дрожь прошла по ручке и педалям, а перед винтом вытянулись и засверкали светлые нити трасс. Первые легли по капоту «юнкерса», следующие скользнули дальше, к основанию фонаря, и Лёха успел заметить, как брызнули в стороны белёсые осколки.

«Штука» с рёвом проскочила под ним.

Последним, что увидел гауптман Эрнст-Зигфрид Штеен, командир III группы «Иммельман», был заходящий сверху тупоносый И-16. Пулю калибра 12,7 миллиметра, пробившую фонарь кабины, он не заметил — как раз в этот момент глаз моргнул.

Командир Руделя, самолёт Руделя и стрелок Руделя на этом окончательно завершили своё участие в войне на Востоке.

Хренов потянул ручку на себя, прицел пополз дальше по немецкому строю, и очередь легла уже по следующему «юнкерсу».

Лёха снова чуть дотянул ручку, переводя огонь на третью машину, но к этому моменту немец уже стремительно заполнял собой стекло. Пришлось резко бросить И-16 в левый вираж, уходя от столкновения.

«Таран сегодня в программу не входит», — мелькнула мысль.

Самолёт тяжело перевалился через крыло, а немецкий строй с грохотом пронёсся справа и ниже.

Выведя И-16 из виража, Лёха первым делом нашёл глазами головную «штуку». Та уже уходила вниз к кораблям, но вместо нормального пикирования она всё сильнее заваливалась на крыло, теряя управление и высоту.

Несколько секунд он ещё следил за ней, пока «юнкерс» не сорвался почти отвесно и не врезался в воду. Над заливом вспух высокий белый фонтан, на мгновение закрывший место падения.

— Третий! — радостно прокричал Лёха.

Своего ведущего Лёха нашёл чуть в стороне. Тот уже выходил из своей атаки, когда сверху, пересекая их курс, пронёсся горящий МиГ с длинным чёрным хвостом. Машина заметно кренилась, из-под капота било пламя, а следом за ней почти отвесно валился «мессер».

Лёха резко задрал нос и дал короткую очередь в сторону немца, но спасти сам МиГ было уже невозможно. Фонарь МиГа отлетел, из кабины выбросило тёмную фигурку, и через несколько секунд над ней распустился парашют.

Горящий МиГ продолжил падать к заливу, а «мессер», проскочив мимо раскрывшегося парашюта, начал выводить машину из атаки вверх.

Ведущий Лёхи тут же потянул свой самолёт наперерез, не давая немцу спокойно уйти вверх. Лёха последовал за ним, заходя чуть сбоку.

«Мессер» обнаружил новую неприятность уже на горке. Ведущий дал длинную очередь издалека, заставив немца шарахнуться в сторону, а Хренов подхватил его уже на развороте и прошёл трассами вдоль крыла. Попал он или нет, разглядеть не удалось, зато желание добивать парашютиста у немца исчезло окончательно. Он резко нырнул вниз, набрал скорость и ушёл к своим пикировщикам.

Пара И-16 развернулась и снова легла на курс к «Кирову».

Наверху бой по-прежнему кипел. МиГи, связанные превосходившими их числом немцами, раз за разом пытались прорваться вниз, а «мессеры» упорно затягивали их обратно в карусель.

Тем временем уже и замыкающие «юнкерсы» переваливались через крыло, уходя в пикирование над «Кировом». Ведущий И-16 снова зашёл в атаку, выбирая ближайшую «штуку», и Лёха пристроился чуть выше, прикрывая его сзади.

Первый немец успел сорваться в пикирование, зато следующий получил очередь ещё до переворота и резко отвернул, разрушив строй. Лёха добавил ему вслед, потом перевёл огонь на другую машину, но та тут же нырнула к крейсеру.

Внизу один за другим вставали огромные белые столбы. Бомбы ложились совсем рядом с бортами, зенитки били непрерывно, и несколько секунд над кораблём невозможно было разобрать ничего, кроме дыма, воды и переплетавшихся трасс.

Ведущий качнул крылом и потянул машину вверх. С «юнкерсами» здесь уже было почти покончено, зато выше всё ещё крутилась свалка МиГов с «мессерами», и помощь там могла оказаться нужнее.

Лёха практически лёг ему в хвост.

До общей карусели они не добрались — один из «мессеров» сам вывалился из боя вниз, преследуя МиГ. Ведущий довернул ему навстречу, заставив немца бросить добычу, а Лёха прошёл чуть сбоку и дал очередь вдогонку. «Мессер» резко ушёл вверх и снова нырнул к своим.

К этому времени «штуки», сбросив бомбы, уже растягивались к югу. Немецкие истребители один за другим выходили из боя следом, прикрывая отход пикировщиков, и МиГи наконец получили возможность оторваться.

Когда брызги и дым вокруг «Кирова» немного разошлись, крейсер оказался на месте и выглядел целым, насколько это вообще можно было определить с трёх километров.

До Левашово возвращались уже без приключений.

Только после посадки Лёха наконец выяснил фамилию человека, с которым успел слетать в бой. Лейтенант оказался Дмитрием Потаповым, и фамилию его Хренов на всякий случай повторил про себя несколько раз, решив, что второй приступ склероза за один день излишен.

На стоянке пятого полка тоже было неспокойно. Возле только что вернувшегося ЛаГГа собралась небольшая компания, с интересом разглядывавшая здоровенную пробоину в консоли крыла.

— Немцы угостили? — поинтересовался подошедший Лёха, кивнув на пробоину.

Лейтенант Каберов, стоявший рядом с машиной, покачал головой и ткнул пальцем в расщеплённую вокруг пробоины фанеру.

— Свои. Ленинград привет передал.

— Ого. Хорошо хоть промахнулись. — Лёха представил, что было бы с его «ишаком» после такого привета.

Каберов усмехнулся.

— Это они по «юнкерсу» промахнулись. По мне-то как раз попали.

Когда выяснилось, что и его напарник Бабернов жив, настроение на стоянке сразу заметно улучшилось. Каберов махнул рукой в сторону залива и продолжил:

— Машину возле Лахты посадил, там мелко. Мы с Мясниковым над ним прошли — Як из воды торчит, а Бабернов рядом стоит, шлемофоном машет. Показал, что к берегу своим ходом пойдёт.

Лёха представил себе лётчика, бредущего по мелководью Финского залива. Для полной победы над религиозными предрассудками не хватало только нимба над головой.

Самого Бабернова он встретил на аэродроме часа через два. Лейтенант уже порядком подсох, но выглядеть от этого сильно лучше не стал. Лётный комбинезон пошёл пятнами, волосы торчали в разные стороны, сапоги всё ещё предательски похлюпывали, да и выражение лица ясно давало понять, что оздоровительную прогулку от Лахты он рекомендовать не собирается.

Лёха проводил его взглядом и не удержался:

— Ну как, рыбалка удалась, товарищ лейтенант?

Бабернов остановился и несколько секунд изучал Хренова с таким выражением, будто прикидывал, а не утопить ли сегодня ещё одного сержанта.

— Козёл ты, Хренов. Сегодня не клюёт.

После этого он, не добавив больше ни слова, снова двинулся к землянкам, а Лёха, вполне довольный результатом, благоразумно не стал уточнять, на какую именно наживку.

Про головной «юнкерс» он написал в рапорте без особых сомнений. Очередь он видел, падение наблюдал, фонтан воды тоже был, а потому считал вопрос закрытым и уже собирался заняться чем-нибудь действительно важным, выбирая между добыванием продовольствия и сном, когда его отловили возле стоянки.

— Хренов, тебя к командиру. И поживее. Там Романенко приехал.

Выбор, похоже, сделали за него.

Командир 61-й бригады сидел в штабе вместе с полковым начальством и просматривал свежие донесения. Когда Лёха вошёл, Романенко оторвался от бумаг, узнал его и весело усмехнулся.

— А-а, «ворошиловский лаптёжник». Проходи, Хренов. Опять ты мне в донесениях попался. Какой на этот раз — «кировский»? Головной «юнкерс» перед атакой на «Киров» ты атаковал?

— Так точно. Сверху бил и чуть в лоб. Прошёлся по мотору и кабине, потом он завалился вниз и в воду вошёл.

Романенко кивнул.

— Кстати, косвенное подтверждение у нас есть. Лётчик сто двадцать четвёртого видел, как И-16 прошёл навстречу головному «юнкерсу» и дал по нему очередь.

Лёха невольно расплылся в довольной улыбке, но Романенко тут же слегка умерил его радость.

— Только есть один нюанс. Этот «юнкерс» уже записали зенитчикам «Кирова».

Улыбка у Хренова стала заметно уже.

— Товарищ подполковник, я же ему фонарь раскрошил. Вот и пэвэошники видели.

Романенко чуть качнул головой.

— Скорее всего. Но с «Кирова» по этой же машине тоже стреляли и видели, как она свалилась в воду. Для них всё тоже выглядит совершенно убедительно.

Лёха задумался, переваривая неожиданную несправедливость военной бухгалтерии, и тяжело вздохнул. Положенная за сбитый самолёт тысяча рублей уже успела в его воображении превратиться в жирки и углеводы. В основном — в кости для Шарика и кусок мяса для самих лётчиков. А теперь весь этот продовольственный рай стремительно испарялся вместе с победой.

— Эх. Хороший был «юнкерс», — грустно протянул Лёха.

Глава 2. Чего он не помнил

24 сентября 1941 года. Ленинград — Ваенга.

Пока под Ленинградом обстановка уверенно двигалась от плохой к худшей, в штабе авиации Балтийского флота распоряжение об усилении Северного флота особого восторга не вызвало. Требовалось передать оставшиеся пять дальних разведчиков Че-2 из 19-й и 22-й отдельных морских эскадрилий вместе с экипажами, а заодно наскрести несколько лётчиков-истребителей.

Заместитель начальника штаба авиации Краснознамённого Балтийского флота неторопливо перелистывал сведения из полков и на тринадцатом задержался дольше обычного. За лето полк успели изрядно растащить по кускам и раскидать по аэродромам Ленинградской области. Одна эскадрилья ушла соседям, другую пересадили на штурмовики, остальные мотались с места на место, теряя людей и машины быстрее, чем успевали обжиться на очередной полосе. К сентябрю дошло до того, что ещё одну эскадрилью пришлось просто растворить в оставшихся.

Полковник пробежал глазами список фамилий и вдруг остановился, споткнувшись на имени.

Старший сержант Хренов.

Перед глазами почему-то сразу возникли Кронштадт, затем Ораниенбаум, солёный душ и безнадёжно испорченное обмундирование.

Он едко улыбнулся, потянул к себе учётные бумаги и решил проверить кандидата в пингвины внимательнее.

Через минуту брови поползли вверх.

— Даже так… — Полковник ещё раз перечитал одну из строк и хмыкнул. — Не флот, а зоопарк какой-то.

Ещё через несколько минут в список отправлявшихся на Север недрогнувшей штабной рукой был внесён старший сержант Хренов вместе с прикомандированным к нему псом Шариком.

Полковник поставил последнюю отметку, откинулся на спинку стула и остался вполне доволен принятым решением.

— И на поезде кататься не придётся.

Отойти от штаба старший сержант Хренов успел метров на пятьдесят, когда за спиной хлопнула дверь и в пространство вылетел очередной посыльный.

— Хренов! Стоять!

Лёха вздрогнул и остановился.

«Неужели всё-таки передумали? Хорошо, что не успел уйти. Сейчас, глядишь, вернут «юнкерс», тысячу рублей и попросят не обижаться».

Кости для Шарика и кусок мяса для лётчиков, уже успевшие раствориться вместе с премией, снова вполне отчётливо материализовались перед внутренним взором.

— Приказано немедленно явиться в строевую часть штаба! — посыльный продолжил орошать окрестности воплями, будто Хренов находился на другом берегу Финского залива.

Лёха посмотрел на верного Шарика.

— Что-то мы с тобой сегодня слишком востребованы. Это ж-ж-ж неспроста.

В строевой части его уже ждали. Писарь без лишних предисловий придвинул через стол несколько листков и ткнул пальцем в толстенную книгу, показывая место для подписи.

Хренов уже было взял перо, но, прочитав первую строку лежащего сверху предписания, пробежал глазами весь текст и положил перо обратно.

Брови у него медленно полезли вверх.

Писарь, видя нарушение порядка подписывания, снизошёл и сообщил:

— Откомандировываетесь в распоряжение Северного флота. Повезло вам: завтра в шесть утра пойдёт попутный борт, вылет из Гребного порта. Тут недалеко, за час-полтора доберётесь.

— А на чём я лечу? — машинально поинтересовался всё ещё слегка ошалевший нарушитель бюрократической дисциплины.

— Это секретные сведения. Доведут завтра утром, непосредственно перед вылетом, — писарь грозно сдвинул брови.

Лёха на секунду задумался. Гребной порт был базой гидроавиации, поэтому тайна выглядела примерно так же убедительно, как секретный приказ о наличии воды в Финском заливе.

— Понял. Никому не скажу, что это за летающая лодка. Что бы никто не догадался!

Писарь надулся, окончательно утвердившись в мысли, что перед ним находится человек, не способный оценить всю глубину штабной секретности.

— Продовольственный, вещевой и денежный аттестаты получите в соответствующих службах. С довольствия здесь вас снимаем сегодняшним числом.

Хренов вернулся к предписанию, дочитал последние строки и подумал вслух:

— Такой самолёт не полетит.

— Ещё как долетит. — Писарь явно не уловил смысла Лёхиного комментария.

Лёха уже воевал третий месяц и, насколько успел узнать советскую действительность, самым страшным оружием был листок бумаги, а чтобы придать ему дополнительную поражающую мощь, желательно было усилить его подписью начальства и синей печатью.

— А то пока у меня из всего северного обмундирования один только Шарик.

Вместо того чтобы немедленно бежать по складам и службам, он ловко организовал себе свободный закуток при штабе, раздобыл несколько листов бумаги, вооружился пером с чернильницей и принялся за бюрократическое творчество.

— Прямо как чекист, — сообщил он нелегально проникнувшему в закуток Шарику. — Должен обладать чистой совестью, каменной задницей и хорошей авторучкой. С задницей, правда, пока у нас проблемы.

Шарик сочувственно зевнул, клацнув пастью.

Через час дверь кабинета Романенко снова осторожно поскреблись, она приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась слишком хорошо знакомая физиономия.

Подполковник отложил бумагу, и по его лицу было видно, что ещё одно появление старшего сержанта способно серьёзно пошатнуть человеческую психику. Хотя не исключено, что он решал, запустить ли в Хренова чернильницей или сохранить содержимое непроливайки.

— Товарищ командир, разрешите? Мне только рапорт подписать.

Подполковник Романенко вздохнул, кивнул, взял у Лёхи аккуратно исписанный лист и начал читать.

Старший сержант Хренов, убывавший в распоряжение Северного флота, просил обеспечить его всеми положенными видами довольствия, зимним и специальным лётным обмундированием с учётом района дальнейшей службы, продовольствием на путь следования. В самом конце отдельной строкой скромно упоминались «прикомандированные лица».

Подполковник дочитал, несколько секунд молча смотрел на бумагу, затем поднял глаза на Хренова.

— Как это твоя хитрожопая фамилия мимо меня прошла?

Лёха преданно смотрел на командира и на всякий случай промолчал.

Романенко ещё раз пробежал рапорт глазами, задержался на строчке про прикомандированных лиц и задумчиво потёр подбородок.

Потом вдруг усмехнулся.

— А может, так даже и лучше.

Он размашисто наложил резолюцию, расписался и вернул бумагу владельцу.

— Ну попробуй до утра получить хоть что-нибудь, товарищ «Бендер»!

Следующим этапом доморощенного Остапа стал заход в канцелярию, где фраза «товарищ подполковник просил печать жмакнуть» преобразовала просьбу в распоряжение.

По существу, это был уже не лист бумаги.

Это был вездеход.

Утром в Гребном порту покачивался на воде Че-2, готовившийся к вылету на Север. На ближайшем причале на окружающих злобно зыркал здоровенный лохматый пёс, за какой-то неведомой надобностью укутанный в попону, сооружённую из старенького одеяла весёленькой расцветки. К псу был привязан старший сержант в полном зимнем лётном обмундировании, невыспавшийся, слегка помятый, зато чрезвычайно довольный собой.

За оставшуюся половину предыдущего дня Лёха успел одержать победу сразу над тремя службами, и теперь его имущество, ещё вчера легко помещавшееся под мышкой, разрослось до размеров здоровенного баула. В нём лежало всё, что, по мнению Хренова, могло понадобиться человеку, которого внезапно решили отправить к Полярному кругу в преддверии зимы.

Тяжелее всего ему далась продовольственная служба. Там Хренов долго тряс нормами кормления караульных собак перед совершенно ошалевшими тыловиками и требовал выдать на откомандировываемое лицо положенное довольствие.

Слабые возражения, что они тут видят морду, а не лицо, успеха не имели. В качестве последнего аргумента на стол снова лёг рапорт с подписью Романенко и синей печатью, подкреплённый обещанием написать ещё один рапорт, уже в особый отдел, с просьбой разобраться, куда исчез собачий паёк.

Развязку принёс появившийся на шум начальник тыла. Он молча изучил рапорт, потом Шарика, занимавшего собой добрую половину коридора, и наконец Хренова.

— Сержант, Ленинград в кольце. Если так дальше пойдёт, ваш пёс скоро не паёк получать будет, а сам пойдёт по продовольственной статье. Забирайте всё, что вам выписали, и радуйтесь.

Лёха на всякий случай отодвинул хвостатого подальше.

В результате компромисса Северный флот получал старшего сержанта, вооружённого банкой консервов и буханкой хлеба, а Шарик — пару крупных селёдок весьма сомнительной свежести, которые продовольственная служба согласилась считать заменой положенного мяса.

Пёс по итогам переговоров решил, что с таким хозяином не пропадёшь, и согласился некоторое время терпеть даже попону. Ну какую только игру хозяин не придумает.

В финансовой службе Хренов пересчитал выданное денежное содержание и уже потянулся за пером, но вдруг вспомнил о самом главном и решительно отодвинул бумаги.

— Никак невозможно такое подписать! Тут уже почти разбазариванием государственных средств попахивает.

Начфин полка, худой лейтенант с усталым лицом человека, которому война ежедневно подсовывала новые способы испортить отчётность, насторожился.

Выслушав историю Хренова, он нашёл фамилию в каких-то списках, полез в другую папку и замер.

— Тринадцатый ИАП... прикомандированы к пятому... отправляетесь на Северный флот... И ещё тысяча рублей!

Лейтенант снял очки и потёр переносицу.

— За что мне это...

— За «юнкерс», — услужливо подсказал Лёха. — Согласно приказу НКО! Вот, смотрите, сам Ворошилов подтвердил!

Он ловко сунул под нос очкастому финансисту лётную книжку с «ворошиловским юнкерсом».

Лейтенант внимательно изучил запись и впал в тихое отчаяние. Коту Базилио с Лисой Алисой явно попадались более сговорчивые Буратино.

— И потом, мы же понимаем, товарищ лейтенант, сейчас главное — не допустить межфлотового дисбаланса! А то дебет Балтийского не сойдётся с кредитом Северного.

Лейтенант ещё несколько секунд затравленно смотрел на Хренова, затем резко вскочил.

— Ждите здесь! Я к Кондратенко.

Через полчаса Лёха вышел из финансовой части с денежным аттестатом и честно заработанной тысячей в кармане.

— Вот, Шарик, — сообщил он псу. — Предотвратили межфлотовой кризис. Шанс раздобыть тебе кости сильно возрос.

С личным оружием неожиданно вышло интереснее. Старшина службы вооружения, добравшись в служебной книжке Хренова до строки про девятимиллиметровый «Браунинг», сразу стал похож на кота, которому неожиданно показали неучтённый бидон сметаны.

— Так... Трофейный? — Он перечитал запись ещё раз, поднял глаза на Лёху и потребовал: — Показывай.

«Браунинг» как-то сам прыгнул в руку Хренову. В последний момент Лёха удержал движение, чтобы не впечатать его точно в лоб отшатнувшемуся старшине.

— Да в морской пехоте контузило слегка, — обрадовал вооруженца Лёха.

Старшина, опасливо косясь на пистолет, полез в бумаги, что-то поискал и неожиданно приободрился.

— А документов-то твоих к нам ещё не поступало. Значит, сдавай сюда пистолет, пока бумаги не придут. Я тебе сейчас Наган выпишу.

Лёха посмотрел на него с искренним беспокойством.

— А ваша фамилия случайно не Нечипоренко?

Старшина удивлённо моргнул.

— Нет. Шпильман. А что?

— Нет, ничего. Просто похожи очень. — Хренов ловко вернул «Браунинг» в кобуру. — От Нагана я, пожалуй, всё-таки откажусь.

Товарищ Шпильман явно считал, что молодой человек не понимает собственного счастья, поэтому после короткого торга предложил уже серьёзный вариант — новенький ТТ вместо какого-то подозрительного иностранца.

На этот раз Хренов сделал скорбное выражение лица.

— Я завтра утром на Северный флот убываю. Придётся вам туда запросы слать, как мои документы придут. Ну и ответы ждать, тут уж как без этого.

Перспектива начинать межфлотскую переписку из-за одного старшего сержанта заметно охладила служебное рвение Шпильмана. Он снова покосился на кобуру, потом на лежащий рядом хреновский «вездеход» с подписью Романенко и наконец тяжело вздохнул.

— Ладно. Пострелять дашь? Видел я где-то тут немецкие девятимиллиметровые...

Условия сделки были понятны без лишних слов.

Шпильман отстрелял два магазина, окончательно влюбился в бельгийскую оружейную промышленность и после этого стал значительно сговорчивее. Остаток патронов перекочевал в Лёхин баул, заводской номер трофейного «Браунинга» ещё раз аккуратно внесли в бумаги, а запись в служебной книжке получила свежую подпись и печать.

Особой гордостью среди добытого стали почти новые лётные очки довоенного выпуска с тремя комплектами сменных стёкол — прозрачными, жёлтыми и тёмными. Официально подобная роскошь старшему сержанту не полагалась, зато после непродолжительных переговоров выяснилось, что при предъявлении «вездехода» она котируется всего в бутылку водки.

Стрелок летающей лодки с интересом оглядел Лёху в полном зимнем обмундировании и одобрительно хмыкнул.

— Первый раз вижу таких продвинутых пассажиров, которые со своими тулупами приезжают. А то являются в кителях и лакированных ботинках, а потом на высоте чечётку зубами выстукивают.

С парашютом для Хренова вопрос решился быстро, а вот наличие Шарика поставило экипаж в некоторое затруднение. После недолгих размышлений где-то раздобыли длинную стропу. Лёха отмерил метров пять, один конец закрепил на своей подвесной системе, второй привязал к кольцу на собачьей сбруе и удовлетворённо осмотрел получившуюся конструкцию.

— Ну вот. Если что, тормозить о землю будем Шариком.

Шарик, услышав своё имя, радостно завилял хвостом, явно не понимая, насколько стремительно ухудшились условия его службы.

Пока техники возились с машинами у причала, а Шарик с важным видом обследовал швартовы и незнакомые запахи большой летающей лодки, Лёха успел разговориться с экипажем и довольно быстро выяснил, что перед ним люди из 22-й отдельной морской дальнеразведывательной эскадрильи.

— Так мы же с вами на Кихельконне пересекались! — оживился он. — Вы ещё в августе прилетали после дальней разведки погоды. Перед берлинскими налётами.

Один из лётчиков присмотрелся к нему внимательнее.

— На МБРах, что ли, там был?

— Был. Мы тогда вообще половину Балтики обнюхали, пока большим людям погоду искали.

Узнавание оказалось взаимным не сразу, но через пару минут нашлись общие знакомые, аэродромные истории и несколько человек, которых каждый помнил по-своему. Балтийская гидроавиация оказалась миром не настолько большим, чтобы дважды пройти рядом и совсем не встретиться.

Шарик тем временем закончил изучение швартовного конца, выбрал ближайший причальный столб и задрал возле него лапу, внеся собственный вклад в укрепление боевого братства морской авиации.

В итоге Хренова вместе с баулом и псом затолкали в отсек стрелка-радиста, где он устроился внизу, прямо на брошенном на полу матрасе. Шарик улёгся рядом, заняв места едва ли не больше хозяина.

Невыспавшийся после вчерашней беготни и окончательно добитый собственными нервами, Лёха довольно быстро обнаружил единственный исправно работающий отопительный прибор. Прижавшись боком к тёплому Шарику, он поёрзал на матрасе, пристроил под голову баул, натянул поглубже шлемофон и с чувством человека, сделавшего для обороноспособности страны всё возможное, вырубился под равномерный грохот моторов.

Снилась ему рыжая девушка с веснушками. Она то весело смеялась, запрокидывая голову, то вдруг сердилась на него неизвестно за что, то строила такие уморительные рожицы, что Лёха даже во сне начинал улыбаться. Лицо казалось мучительно знакомым, почти родным, но стоило попытаться ухватиться за имя, как оно ускользало, оставляя после себя только рыжие волосы и ощущение чего-то очень важного.

Из сна его выдернул стрелок, без особых церемоний тряхнув за плечо. Лёха с трудом разлепил глаза и первым делом обнаружил прямо перед носом огромный любопытный глаз Шарика. Пёс, похоже, проснулся раньше и теперь терпеливо ждал, когда оживёт его любимый человек.

— Фу ты, только попробуй лизнуть... — пробормотал Хренов, отодвигая лохматую морду. — Ты совершенно не похож на королеву моих грёз.

Пять с половиной часов мирного полёта подходили к концу.

Лёха потянулся, насколько позволяла теснота отсека стрелка-радиста, попытался вернуть чувствительность ногам, которые за это время явно решили жить отдельной жизнью, и с некоторым удивлением обнаружил, что от непрерывной вибрации зубы тоже успели поменяться местами.

Стрелок нагнулся к нему и, перекрывая грохот моторов, проорал:

— Ну вы пожарники! Здоровы вдвоём дрыхнуть. В Кольский залив уже заходим!

Хренов выбрался с матраса, перешагнул через Шарика и протиснулся к большому овальному окну. Внизу тянулась холодная тёмная вода, берега постепенно сходились, а впереди поднимались серые сопки, совершенно не похожие на всё, что Лёха успел увидеть за последние три месяца.

Минут через десять далеко впереди и ниже показались самолёты.

Сначала Хренов решил, что это свои, но двухмоторные машины шли каким-то слишком уверенным курсом с запада, а значительно выше и чуть позади них держались несколько истребителей. Один из верхних перевалился с крыла на крыло, на мгновение показав знакомый угловатый силуэт.

— Вот только вас здесь для полного счастья и не хватало…

Глава 3. Шарик и Ишак

Конец сентября 1941 года. Губа Грязная, между Мурманском и Ваенгой.

Новая земля ещё толком не показалась, а война уже встретила их на подступах к Кольскому заливу. Лёха прилип к окну, разглядывая приближавшиеся немецкие самолёты, и чем ближе они становились, тем сильнее внутри шевелилось неприятное ощущение узнавания.

Шарик поднял голову, но, не обнаружив непосредственной угрозы продовольственной безопасности хозяина, снова положил морду на лапы и спокойно закрыл глаза.

Один из бомбардировщиков чуть довернул, на секунду показав длинный фюзеляж, широкие, плавно закруглённые крылья и до неприятного знакомый остеклённый нос.

«Сто одиннадцатые».

В следующий миг сопки исчезли.

Перед глазами вспыхнуло — совсем рядом выросла огромная железная башня. Внизу блеснула широкая лента реки, за ней промелькнули крыши, мосты и каменные дома, а прямо перед ним нёсся тяжёлый двухмоторный самолёт.

Руки сами потянули штурвал.

Удар пришёл почти сразу.

Немецкая машина дёрнулась, завалилась набок, полетели куски обшивки, а навстречу стремительно понеслась река.

Потом всё мгновенно оборвалось.

В висках коротко и зло ударило, будто где-то внутри черепа рванула маленькая граната.

Лёха отшатнулся от окна так резко, что едва не наступил Шарику на лапу, и несколько секунд просто сидел, пытаясь понять, какого хрена в его голове только что появилась Эйфелева башня.

Париж.

Башня.

Сена.

Он не вспомнил этого. Он просто это знал.

Шарик обеспокоенно поднялся и ткнулся носом ему в плечо.

— Подожди, — всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, пробормотал Хренов. — Я, оказывается, в Париже самолёты таранил. Французом был, что ли.

Шарик, судя по выражению морды, никаких особых оснований для переживаний снова не увидел.

Будто решив не давать Хренову слишком долго копаться в собственной голове, действительность снова напомнила о себе.

Из-за сопок навстречу немцам выскочила группа каких-то толстых, слегка горбатых истребителей. На фюзеляжах мелькнули непривычные круги, и через несколько секунд небо впереди ожило. «Мессеры» посыпались вниз, незнакомые истребители приняли бой, строй рассыпался, самолёты закрутились один вокруг другого, оставляя короткие белёсые следы. Где-то блеснули трассы.

Лёха снова невольно подался к стеклу.

Он почему-то был совершенно уверен, что видел их раньше.

В этот момент летающая лодка тяжело легла в разворот.

Командир явно не собирался проверять, кто именно победит в начавшейся впереди карусели, и благоразумно увёл машину в сторону. Остальные балтийские машины тоже начали отворачивать, сохраняя строй и постепенно оставляя схватку в стороне.

Бой быстро съехал к хвосту, мелькнул между переплётами окна и исчез, будто его захлопнули вместе с дверью.

К счастью, немцы к ним не полезли, и минут через пятнадцать между сопками окончательно раскрылся Кольский залив.

Че-2 снизился.

Берега постепенно поднимались по обе стороны, вода приближалась, и вскоре Лёха уже различал причалы, небольшие суда, стоявшие у берега гидросамолёты и людей, высыпавших встречать прибывавшие машины.

Моторы сбросили обороты, стрелок перегнулся к ним и прокричал:

— Губа Грязная!

Лёха, не вполне уверенный, что правильно расслышал, проорал в ответ:

— Это название или состояние аэродрома?

Ответ он получил уже при заходе. Под крылом темнела вода, а у берега проступали полосы почти чёрного ила — местная морская грязь густо покрывала берега.

— Понятно… — протянул Хренов. — Название соответствующее.

Корпус летающей лодки коснулся воды неожиданно мягко, затем ударил ещё раз, сильнее, по бортам с шумом разлетелись брызги, и самолёт долго бежал по заливу, постепенно теряя скорость.

После пяти с половиной часов непрерывного гула наступившая тишина показалась почти подозрительной.

— Прилетели, — сообщил стрелок, снимая шлемофон. — Выгружаемся.

Хренов выбрался наружу одним из последних. Сначала на причал выпрыгнул Шарик, следом вылетел баул, а уже потом материализовался сам старший сержант.

Прибывшие экипажи изобразили построение. Получилось человек двадцать, к которым Лёха пристроился с самого края, предварительно затолкав Шарика себе за спину и выразительно показав ему кулак.

Старший группы дошлёпал унтами до встречавшего их майора, наглядно подтвердив, что строевая подготовка никогда не была сильной стороной авиации, остановился и начал докладывать. Ветер безжалостно воровал его слова и уносил их куда-то в тундру.

Майор выслушал доклад, пожал прибывшему руку и повернулся к строю.

— ...рищи! От имени... Север… флота…

Дальше ветер снова решил оставить слова при себе.

Строй ответил на приветствие не особенно дружно, зато в самом конце совершенно отчётливо и уверенно прозвучало жизнерадостное:

— Гав!

Майор на секунду запнулся.

Лёха, не оборачиваясь, прошипел:

— Прибью, гад. Молчи. Без ужина будешь сидеть!

С бодрым «гав» в финале ответ неожиданно приобрёл энтузиазм, и майор ещё раз удовлетворённо оглядел строй.

— Молодцы, балтийцы! — ветер вдруг решил поделиться похвалой.

Минут через десять выяснилось, что Хренов вообще имеет к этой компании весьма отдалённое отношение.

— Вам дальше. В Ваенгу. Тут буквально рядом, километров семь-восемь.

Лёха вздохнул, подхватил баул и свистнул Шарика.

Пешком это «недалеко» обещало превратиться часа в полтора-два, особенно с баулом, собакой и северным рельефом. Однако судьба им сегодня ворожила — почти сразу подвернулся грузовик до Ваенги.

И там на аэродроме Хренов снова увидел те самые горбатые истребители.

Они стояли вдоль края аэродрома, непривычные среди знакомых советских машин, с цветными кругами на фюзеляжах и крыльях. С земли они казались ещё более странными: рядом с И-16 эти машины выглядели настоящими махинами — длиннее, шире, с толстым крылом и высоким горбом кабины. Возле них возились техники в незнакомой форме, а дальше по полю ещё несколько таких самолётов готовили к вылету.

Лёха никак не мог отделаться от ощущения, что знает эти машины.

Но память, только что без всякого разрешения показавшая ему Париж, Сену и гибнущий «хейнкель», в очередной раз хранила стоическое молчание.

В штабе с Хреновым долго разбираться не стали. Изучили предписание, уточнили, что прислан он с Балтики именно как истребитель на И-16, и отправили в 72-й смешанный авиаполк искать 4-ю эскадрилью капитана Сафонова на другом конце аэродрома.

— Отсюда направо, вдоль стоянок и до дальнего края. За англичанами увидите «ишаки», там спросите.

Хренов уже направился к двери, но на полпути остановился.

— За англичанами?

— За «Харрикейнами». Не потеряетесь.

Судя по тону, в штабе очень надеялись, что дальше разбираться с новым старшим сержантом будут уже без их участия.

До четвёртой эскадрильи пришлось идти через добрую половину аэродрома.

После тесных, забитых техникой и людьми ленинградских аэродромов Ваенга показалась Хренову неожиданно просторной.

Между серыми сопками растянулось огромное, продуваемое северными ветрами поле, по краям которого лепились ангары, землянки, бараки и какие-то хозяйственные постройки. На стоянках торчали И-16, СБ и бипланы, между ними ползали бензозаправщики, грузовики и технички.

Лёха шёл, перекинув баул через плечо, а Шарик трусил рядом, деловито обнюхивая новую территорию.

Чужая часть аэродрома начиналась почти незаметно.

Там стояли те самые горбатые истребители с английскими кругами, вокруг мелькали незнакомые комбинезоны, лежали ящики с белыми надписями, бочки и какие-то заморские тележки.

Вблизи «Харрикейны» выглядели ещё массивнее.

Толстое крыло, длинный нос, широко расставленные колёса. Возле одного самолёта стояла небольшая двухколёсная тележка с аккумуляторами.

От неё к открытому лючку на капоте тянулся толстый кабель, а на боку белой краской было выведено крупное английское SUPPLY.

Хренов прочитал надпись машинально и усмехнулся.

Английский техник, возившийся возле тележки, поднял голову.

— Саппляй! Саппляй!.. — крикнул Лёха, приветливо махнул ему рукой и пошёл дальше.

Техник разулыбался, кивнул и помахал в ответ.

— Ну точно. Как и у наших — всё на соплях сделано. А говорят, заграница, — озвучил Лёха своё видение Шарику.

За спиной загудел мотор. Английский техник выдернул провод, захлопнул маленькую крышку на капоте и оттащил тележку в сторону. Всё происходило быстро и буднично, почти как на любом советском аэродроме. Разве что надписи были чужие, инструменты выглядели непривычно, а сами механики почему-то ухитрялись работать, почти не перекрикивая друг друга.

У следующей машины к кабине подошёл английский лётчик. Лёха машинально задержал на нём взгляд.

— Буржуи, — одобрительно пробормотал он. — Для удобства и ручку приделали, и подножку.

Англичанин протянул руку к борту, и в тот же миг рука Хренова сама дёрнулась туда же, зачем-то ухватив пустой воздух.

Лёха недоумённо разжал пальцы.

Лётчик тем временем откинул маленький лючок, потянул за спрятанную рукоятку, и снизу выскочила подножка. Ухватившись за ту же рукоятку, англичанин поставил ногу в стремя и легко забрался на крыло.

Лёха прошёл ещё несколько шагов, замедлился и оглянулся.

Подножка уже исчезла обратно, лючок был закрыт.

— Трындец нам, Шарик! Точно. Эмигрантом я был. Хотя когда я мог успеть?! — произнёс Хренов.

Пёс шумно втянул носом воздух и потянул хозяина дальше. Судя по запахам, вопросы прошлой жизни занимали его значительно меньше, чем расположение ближайшей кухни.

Лёха поправил баул и двинулся следом.

Где-то впереди должна была находиться четвёртая эскадрилья капитана Сафонова.

Командир четвёртой эскадрильи оказался совсем молодым капитаном с загорелым открытым лицом, густыми тёмными бровями и спокойными серыми глазами. В нём вообще не было ничего начальственно-грозного, но уже через пару минут Хренов заметил, что вокруг Сафонова никто без дела не болтается и дважды повторять сказанное ему не приходится.

Когда Лёха добрался до стоянки, капитан разговаривал со старшим техником возле И-16. Разговор шёл негромко и явно касался самолёта, поэтому Хренов поставил баул на землю и терпеливо подождал, пока Сафонов сам не обратит на него внимание.

Предписание он прочитал внимательно, затем попросил остальные документы. Чем дальше листал, тем чаще задерживался на отдельных записях.

Хренова расспросили о Балтике, тринадцатом полку, опыте на И-16, боевых вылетах и сбитых. Сафонов отдельно поинтересовался, на каких «ишаках» тот летал последнее время, и, узнав про тип 29 с крупнокалиберным пулемётом, кивнул, будто поставил в уме очередную галочку.

Звание старшего сержанта при такой биографии тоже вызвало вопрос — выпустили так или успели разжаловать. Лёха искренне заверил, что до разжалования пока не дослужился, хотя война ещё только началась и загадывать рано.

Сафонов задержался на одной из записей и покосился на Шарика, чинно сидевшего возле баула.

— Имущество ваше?

— Баул мой, товарищ капитан. Пёс государственный.

Сафонов ещё раз оглядел Шарика, хмыкнул и вернулся к документам.

Заинтересовал Сафонова и второй сбитый — «юнкерс». Он перечитал запись, поднял глаза на Хренова и впервые за всё время широко улыбнулся.

— Маршал Ворошилов лично подтвердил? Кучеряво Балфлот воюет.

Лёха тоже расплылся в улыбке.

— Я же сверху не видел, что сам маршал по окопам прыгает.

Сафонов вернул документы и велел до вечера устраиваться.

Первое знакомство с новым начальством, похоже, прошло без человеческих жертв.

Теперь Хренову предстоял очередной бюрократический забег.

По существу, процедура повторяла снятие с довольствия на Балтике, только теперь в обратной последовательности. До вечера он успел отметиться в полковых службах, оставить подписи, выдержать короткий бой за право сохранить «Браунинг», встать на комсомольский учёт и наконец добраться до штурмана.

Тот выдал ему карту, обвёл карандашом район полётов и довольно быстро превратил окрестности Ваенги в нагромождение сопок, губ, озёр, аэродромов и запасных площадок, каждую из которых следовало уметь найти с воздуха.

К ночи Лёха получил койку, пристроил рядом баул и обнаружил, что Шарик вопрос собственного размещения решил самостоятельно, заняв место под кроватью. Оставалось выучить карту.

Через час все сопки начали казаться одинаковыми.

Ещё через полчаса одинаковыми стали и заливы.

— Хорошо хоть море большое, — сообщил Лёха высунувшейся из-под койки морде. — Его не потеряем.

Утром выяснилось, что Сафонов слов на ветер не бросает.

— В лобовые не ходим, ниже пятисот метров бой прекращаем, в облака не суёмся и моторы не рвём зазря. Если я качнул три раза крыльями — закончили. И ещё, — Сафонов задержал взгляд на Хренове. — Таран запрещён.

Лёха невинно развёл руками, показывая, что даже не думал о такой самоубийственной опции.

«Ишак» Хренову достался «несколько использованный». В памяти всплыло «бэ-у» — похоже, самолёт войну начал несколько раньше остальных и с тех пор ни одного дня не пропустил.

Механик честно предупредил, что самолёт слегка тянет влево, поэтому правую педаль лучше не забывать. При резком движении сектором газа мотор на мгновение захлёбывается, а рычаг шага винта ходит туго и требует некоторой настойчивости.

— В остальном машина хорошая, — невозмутимо заверил техник, которому на вид было хорошо за сорок.

Молоденький механик, возившийся возле открытого капота, поднял голову, но под взглядом техника почему-то решил ничего не добавлять.

Лёха заглянул в кабину, потом ещё раз окинул взглядом потёртую обшивку.

По его меркам машина была вполне лётной, просто молодость у неё явно осталась где-то в довоенной жизни.

— Боюсь спрашивать, что у вас считается плохой, — пробормотал Лёха, сделав себе зарубку возлюбить техническую службу как следует после полёта.

Ознакомительный полёт занял меньше двадцати минут. Лёха пристроился ведомым, и Сафонов провёл его над аэродромом и сопками, показал Кольский залив, Мурманск и основные ориентиры, а Лёха заодно окончательно убедился, что доставшийся ему «ишак» норовит свалить налево с упрямством четвероногого тёзки, а вправо поворачивает исключительно из уважения к настойчивости пилота.

Затем ведущий покачал крыльями и, по условиям боя, ушёл влево. Лёхе пришлось заставить своего «ишака» взбрыкнуть и лечь в правый вираж.

Привычно навалилась перегрузка, вдавила в сиденье и слегка притемнила края зрения. Вправо старенький «ишак» входил степенно и ленивее, чем хотелось, и Сафонов этим воспользовался сразу, уже на первом развороте начиная забираться Лёхе в хвост.

Хренов потянул ручку и боевым разворотом полез вверх. Рядом мелькнул командирский И-16, легко продолжив набор. На вертикали тягаться с ним было бесполезно. Машина комэска была новее, мотор сильнее, да и сам комэск, зараза, летать умел. Вместо разворота Лёха скрутил кривой ранверсман и ушёл с траектории атаки.

«Если самолёт кривой, значит, надо выяснить, в какую сторону он кривеет лучше», — решил Лёха.

Влево тот шёл охотно. Даже слишком. Стоило добавить ногу и потянуть ручку, как «ишак» сам заваливался в вираж, будто только этого и ждал.

Вправо всё происходило с заметно меньшим энтузиазмом.

Разницу в возможностях машин Лёха пока компенсировал собственным здоровьем. Тянул сильнее, держал перегрузку дольше и заставлял старенького «ишака» крутиться там, где тот сам уже предпочёл бы закончить этот спор.

Сафонов снова вышел на горку и, лихо развернувшись, начал заходить в атаку сверху.

Лёха попробовал перекрутить его, закономерно остался ниже и вскоре увидел, как комэск заходит в хвост.

От его атаки он ушёл привычным левым виражом. Казалось, левый вираж его «ишак» крутил даже с некоторым восторгом.

Через несколько десятков секунд пришлось сделать то же самое ещё раз.

Учебный бой можно было бы считать проигранным. Наверное, Лёха уже пару раз на мгновение попадал комэску в прицел. Ещё пара атак — и Сафонов пристроится сзади.

Это злило.

На следующем заходе Лёха ещё раз послушно изобразил привычный уход влево. Сафонов следом не полез, а срезал угол, явно рассчитывая встретить Хренова на выходе из виража.

И когда комэск, окончательно уверовав в его привычку, начал нагло устраиваться сзади, Хренов резко сломал вираж вправо, крутанул размазанную бочку и резко прибрал газ.

«Ишак» возмущённо простонал весь манёвр, зато Сафонов такого фокуса не ждал и впервые проскочил вперёд.

Лёха тут же ввалил свой истребитель в левый вираж, дав педаль и толкнув ручку газа вперёд до упора.

На короткое мгновение самолёт Сафонова оказался точно в кольце прицела.

— Здрасьте, приехали! — зло проорал Лёха, стараясь задержать его самолёт в прицеле как можно дольше.

Комэск свалил машину в вираж и выскользнул из-под воображаемой очереди.

Дальше они ещё несколько минут крутились над аэродромом, однако явного преимущества уже не получил никто. Один раз Сафонов снова подобрался опасно близко, один раз Хренов заставил его отвернуть, после чего капитан покачал крыльями.

Свою маленькую ничью Лёха заработал честно.

На аэродром вернулись парой.

После посадки Сафонов подошёл к Лёхиной машине и дождался, пока тот выберется из кабины. Хренов стянул шлем, одёрнул комбинезон, изобразил почти строевую стойку и доложил:

— Товарищ капитан, старший сержант Хренов учебный бой закончил. Разрешите получить замечания.

Сафонов кивнул на И-16.

— Специально всё время влево уходил?

Строевая стойка у Лёхи неуловимо перетекла в расслабленную.

— Сначала нет. Он вправо ходить не любит.

Сафонов ещё раз глянул на самолёт, словно примеряя это объяснение к тому, что видел в воздухе.

— А потом?

Хренов уже не удержался от улыбки.

— А потом вы привыкли, товарищ капитан.

Капитан несколько секунд молчал, после чего тоже усмехнулся и окликнул старшего техника:

— Ясно. Значит, тринадцатого закрепляем за Хреновым.

Лёха покосился на потрёпанного «ишака».

Ну вот. Был Шарик — теперь ещё и Ишак. Семейство понемногу разрасталось.