Там, за огненной рекой

Глава 1. Картина Репина «Приплыли»

Почему ты в тюрьме, когда двери так широко открыты?

В традиции Джалаладдина Руми

«Вообще тут можно остаться навсегда. Только время вышло».

Фраза всплывала в сознании с упрямой настойчивостью голодного гнуса — ни отогнать, ни смириться. Лиля с усилием сжала виски, ощущая, как под пальцами пульсирует тупая боль. Эти слова пришли вчера вечером, в мутной дремоте, и выбросить их из головы до сих пор не получилось. Голос, который их произнёс, звучал одновременно близко и бесконечно далеко, как радиопередача из параллельного мира. Наверное, эта странность её и зацепила...

Хотя странным в этом месте было абсолютно всё.

Она резко встряхнула головой, пытаясь избавиться от навязчивого эха. Какое «остаться», да ещё навсегда, когда этот проклятый месяц в холодном плену чужого, неуютного дома был медленным погружением в бездну безысходности? Все двадцать с лишним дней здесь стоял непроглядный туман, дом дышал сыростью даже в ясные дни (если те редкие часы, когда туманная пелена слегка редела, можно было назвать ясными), а волглые дрова в камине, стоило лишь затопить, дымили, трещали и выплёвывали на огнеупорное покрытие колючие искры.

Разозлившись, Лиля пнула термостойкий коврик; в воздух поднялось облачко тёмного пепла.

Плохо ей здесь было, хоть вой. Никакой это, к чертям собачьим, не частный пансионат. Тюрьма самая настоящая. Изощрённая психологическая пытка. Или...

Она замерла, ловя внезапную мысль. Или что-то совсем иное...

В первые дни, когда сознание ещё плавало в липком дурмане лекарственного отупения, она пыталась вспомнить, как сюда попала.

Ехали на машине, потом, кажется, на моторной лодке... Да, точно, была река!

Сильно трясло, Лилю укачивало, а ещё, несмотря на позднюю осень, было почему-то очень жарко. Во рту стоял металлический привкус, от которого она никак не могла избавиться, вдобавок от кого-то поблизости удушливо несло свежесорванной смородиной, щедро приправленной кошачьими феромонами. По всей видимости, это был очередной новомодный парфюм, но от его навязчивого смрада её всю дорогу мутило. Поездка выдалась долгая, тяжёлая, Лиля то и дело впадала в мучительную муторную дремоту.

Её же явно кто-то сопровождал, в одиночку в том состоянии она бы не добралась… Но где сейчас искать этого помощника, как с ним связаться?

В её телефоне который день едва слышно, фоном лишь шуршало да попискивало что-то, словно внутри копошились крохотные мыши, вьющие к зиме гнездо. По приезде, в первый день, сигнал ещё проходил, но тогда Лиля не пробовала ни с кем связаться. Сильно устала с дороги, рухнула в кровать и проспала больше суток. Да и кому она могла бы позвонить? В списке входящих не нашлось ни одного номера, телефонная книга оказалась пустой. А потом связь вообще пропала. Возможно, закончились деньги на счёте? Вероятнее всего...

Кстати, наличных у неё тоже не оказалось: горсть потёртых монет, которые она нашла в кармане, понятно, не в счёт. И Visa Gold в такой глуши ей вряд ли чем-то поможет. К тому же не факт, что деньги есть хотя бы на карте.

Сухо скрипнуло стоящее в углу кресло-качалка. Лиля испуганно дёрнулась и на всякий случай отошла от него подальше. Правда, был ли в этом большой толк, она уже не знала, потому что в этом жутком месте нигде не чувствовала себя в безопасности.

Пугающий дом жил своей жизнью. В кухонных шкафчиках бесшумно пополнялись запасы еды, использованная посуда утром оказывалась чисто вымытой, а пыль даже не появлялась, словно её ещё в воздухе слизывали невидимые языки.

Кто обеспечивал здесь чистоту и доставку еды, она понятия не имела. Похоже, горничные следовали чётким инструкциям, с постоялицей пересекаться права не имели, поэтому убирали дом рано утром. Наверняка эти ограничения придумали для того, чтобы у неё не осталось ни единого шанса отсюда сбежать.

В первую неделю она предприняла несколько попыток подстеречь хоть кого-нибудь из обслуживающего персонала, но, как назло, именно в эти дни телефонный будильник объявлял демонстративный бойкот её благим начинаниям встать с первыми петухами.

А потом… Потом ей стало всё равно. Не было сил не то что решать свою проблему, но даже о ней думать. Её поглощала убийственная апатия, перемежаемая нездоровой дремотой.

Но главная странность заключалась даже не в персонале, успешно освоившем стелс-технологии. Куда более ненормальным было то, что её ничто из происходящего не волновало. Тоска с каждым днём лишь нарастала. Единственным, что приносило ей сейчас некое подобие удовольствия, остался сон. Спала Лиля тут мертвецки, часов по двенадцать, да и проснувшись, словно бы продолжала спать, медленно дрейфуя через короткий серый день на волнах своего безразличия.

Честно говоря, Лиля не понимала, для чего вокруг неё незримо хлопочут. Они могли бы вообще не утруждаться: ей было совершенно не до еды, да и готовили тут, надо сказать, весьма посредственно.

Однажды утром она нашла на столе ещё горячую пшённую кашу, которую всегда любила. А насколько дней назад — рисовую. Но в обоих случаях каши оказались приторны до отвращения, и есть их было невозможно, буквально после пары ложек замутило. Питалась она здесь преимущественно сухарями и сухофруктами.

Подумав о еде, Лиля поймала себя на мысли, что не помнит, когда ела в последний раз. Она потёрла лоб ладонью. Тоже мне, бином Ньютона — аппетита нет, вот и не естся. А чего ещё ожидать в такой стрессовой обстановке?

Зато пить хотелось постоянно.

Она прошла на кухню и подставила кружку под водопроводный кран. Хлынула прозрачная жидкость с едва ощутимым запахом сероводорода. Впрочем, он моментально выветривался и на вкус никак не влиял: вода имела приятную, минеральную, что ли, горчинку, и Лиля никак не могла напиться вдоволь. К тому же после неё становилось очень-очень спокойно, никаких лекарств не надо.

Несколько секунд она заворожённо наблюдала, как маленькая воронка в кружке закручивается против часовой стрелки. Во всём происходящем здесь была какая-то катастрофическая неправильность, которую она никак не могла себе объяснить.

Отхлебнув воды, Лиля подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Туман сегодня был особенно плотным, молочно-белым, словно подсвеченным изнутри. В какой-то момент она замерла, как громом поражённая — ей показалось, что в глубине молочного марева что-то двигается. Через несколько секунд тревожного ожидания из мутной пелены проступили контуры. Высокие, слишком высокие для людей фигуры то плавно изгибаясь, то резко выламываясь, точно танцующие на ветру капроновые ленты, медленно перемещались между деревьями.

Она резко отшатнулась от окна, когда одна из призрачных теней, с вытянутой лошадиной физиономией внезапно повернулась в её сторону. Сердце бешено заколотилось, в ушах загудела кровь. Лиля быстро задёрнула занавеску и отступила глубже в комнату. Несколько раз вдохнула-выдохнула, пытаясь успокоиться. Снова выпила воды, и только после этого тревога немного схлынула.

Показалось, конечно же, показалось! Нет там никаких теней, и быть не может. Это всего лишь глючит мозг от одиночества.

К тому же нельзя забывать, что она пока нездорова.

У Лили была диссоциативная амнезия. Потеря памяти возникла после какого-то серьёзного потрясения, но хоть убей, она не помнила, что же именно с ней стряслось.

Она ничего о себе не знала, кроме имени — словно так и родилась, уже взрослой, чуть меньше месяца назад. Нет, конечно, до этого беспамятства у неё наверняка была прекрасная, яркая, интересная жизнь, а потом произошло что-то страшное, и как результат, амнезия. Так сказали врачи.

Точнее, один врач: со странным, текучим каким-то лицом, постоянно ускользающим из её заболевшей памяти. У него был густой, вызывающий оторопь, рокочущий бас, это она хорошо помнила. А вот лицо — лицо не давалось. Но она и других лиц сейчас не помнила, так что одним больше, одним меньше, не суть. Имя врача Лиля тоже забыла. Кажется, оно начиналось не то на «Х», не то на «К»... Или же на «М»? Ой, да неважно, как его звали. Не вылечил же всё равно.

Отправил сюда, сбагрил куда подальше, чтобы не мозолила глаза, вынуждая признать профессиональное бессилие. Сказал, в глаза не глядя, давайте, мол, попробуем частный пансионат — от нашей клиники, только для вас. Никто не потревожит. Природа, знаете ли, тишина, одиночество помогут скорее восстановиться, прийти в себя. Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья, движение — это жизнь, ну, и куча других столь же бесполезных сентенций — вот, собственно, и весь его план лечения. Конечно-конечно, ей всё это невероятно «помогает» сейчас!

Предполагалось, что она будет восстанавливаться… После чего же? Лиля мучительно сморщила лоб. Нет ответа. Внутри царил ровным счётом такой же беспросветный туман, как и снаружи. Впрочем, одно уже было очевидно: ни на какое восстановление рассчитывать не стоит.

Ей явно становилось хуже, а медицинской помощи здесь не было и в помине.

«Вообще тут мо-о-ожно оста-а-аться навсе-егда-а-а», — странно растягиваясь на гласных, опять загудела в голове набившая оскому фраза.

Лиля дёрнула рукой, будто хотела отмахнуться от неё, как от комара, и в этот момент с кухонной полки, медленно, словно при съемке «рапидом», сама по себе кувыркнулась чашка. Она падала целую вечность, и Лиля даже успела выхватить взглядом слово «только» на её боку. Потом чашка брякнулась на пол и разлетелась на несколько частей.

Одна из них при ударе отскочила к её ногам. Лиля подняла осколок, уже понимая, что увидит.

«...время вышло» — и дебильно ухмыляющийся смайлик вместо точки.

Из угла комнаты донёсся долгий тоскливый скрип.

Лиля затравленно оглянулась.

Старое кресло из тёмного ротанга слегка раскачивалось, будто кто-то только что с него встал.

Так, ну хватит! Все эти странности заходят уже слишком далеко!

Она сделала глоток воды, выдохнула и медленно подошла к качалке. Но едва протянула руку, как кресло тут же застыло.

И Лиля застыла, причём мгновенно. Буквально заледенела. В кресле лежал лист бумаги с написанной от руки фразой «Здесь выхода нет». Буквы выглядели странно угловатыми, стилизованными под руны.

И тогда она закричала и выскочила за улицу.

Рванула со всех ног, куда глаза глядят. Недалеко, правда, отбежала. Некуда тут было бежать, кругом колыхался туман, туман, и ничего, кроме тумана.

Задыхаясь, Лиля остановилась у кривой ивы, росшей метрах в тридцати от дома. Сердце колотилось так, что гудело в ушах. Она прижалась к дереву, обхватила дрожащими руками, чувствуя под пальцами шершавую кору.

«Дыши. Просто дыши. Это нереально. Этого не может быть», — уговаривала она себе, но рациональные объяснения рассыпались и утекали, словно песок сквозь пальцы.

Галлюцинации как побочка от лекарств? Возможно? Да, конечно! Вот только она, хоть убей, не могла вспомнить, когда в последний раз видела здесь хоть какие-нибудь таблетки, а тем более их принимала. С другой стороны, месяц в одиночестве, да к тому же в таком нехорошем месте, мог свести с ума кого угодно, так что галлюцинации всё ещё не стоит снимать со счетов. И тогда запросто можно допустить, что в сумеречном состоянии она сама написала ту дикую записку и подложила в кресло. Логично же? Да ещё как!

А что, если...

Лиля прищурилась, осенённая внезапной догадкой. Допустим, её намеренно притащили сюда под видом лечения, а на самом деле просто используют втёмную и ставят какой-то антигуманный эксперимент? Наверняка ещё и камер везде по дому напихали, наблюдают, как она тут мечется, и смеются. Мерзавцы!

Она погрозила кулаком в сторону дома. Погодите, вот только бы выбраться оттуда, будет вам такой эксперимент, что самим психиатры потом понадобятся!

Но вода... Эта странная жажда... И туман, в котором бродят призраки с лошадиными мордами...

Лиля резко выпрямилась, сжала кулаки. «Хватит! Я либо схожу с ума, либо... Либо это какой-то скотский эксперимент, и всё, других объяснений нет! Но выбираться отсюда в любом случае нужно!»

Она подняла заплаканные глаза в небо. Там всё было как обычно: серо, тускло, без малейшего намёка на просвет. Облаков разве что стало больше, чем утром. Тяжёлые, кучевые, всех оттенков серого, они медленно наползали друг на друга, ещё ниже опуская и без того безнадёжное небо.

Лиля потянула к носу высокий ворот оливкового свитера. Запахнула куртку, обхватила себя руками крест-накрест — и решительно шагнула в туман.

Хотят шоу? Сейчас им будет шоу!

Она набрала полную грудь воздуха и запела громко, нарочито фальшиво:

— А нам всё равно, а нам всё равно!

Голос поначалу дрожал, но с каждым словом становился увереннее. Она продвигалась всё дальше в туман, продолжая немузыкально орать:

— Станем мы храбрей и отважней льва!

Шла, не разбирая дороги, топая по мокрой траве. Песня, глупая и бессмысленная, наполняла лёгкие воздухом, а тело — странной решимостью.

— Устоим хоть раз в самый жуткий час!

Лиля уже почти бежала, распевая на всю округу:

— Все напасти нам будут трын-трава!

Дурацкий припев пришёл сам собой, но кроме него, ничего больше не вспомнилось, поэтому она продолжила самозабвенно орать по кругу одно и то же. С каждым повтором из неё словно бы выплескивалось что-то застоявшееся, неживое, лишавшее воли и сил — и на душе становилось хоть чуточку, но легче. Она не знала, как далеко ушла от дома, да и знать не хотела. Возможно, уже бесповоротно потерялась в этом инфернальном тумане, но ей было всё-рав-но! Трын-травой нахлобучило, не иначе.

В этом безбашенном настроении, не успев завершить очередную вопилку про напасти, Лиля и вывалилась из полосы тумана на берег реки.

Обрыдшее влажное марево здесь почти не лезло в глаза, стелилось по самой воде. Река простиралась величественно, и в ширину, и в длину занимая весь окоём. С пологого берега, поросшего чахлыми кустарниками, тянуло ноябрьской стылью — и тем самым, уже знакомым смрадом, от которого Лилю немедленно замутило. Второй берег терялся в густой серой дымке, и от этого река казалась морем — если бы не медленное, величавое течение ртутных вод. Кроме отвратительного запаха, от воды исходило дымное испарение, от которого резко зачесались глаза.

Лиля закрыла нос рукавом и попятилась.

— Вот тебе, блин, и трын-трава...

— О! Здрасти! Песня про зайцев? — энергичный мужской голос, раздавшийся за спиной, заставил вздрогнуть.

— Ч-чего? — Сердце заколотилось где-то в горле. Лиля резко развернулась.

Мужчина среднего роста и средних же лет, в рыбацких сапогах и наброшенном на плечи брезентовом плаще, понимающе ухмыльнулся. Зажатая в углу его рта пожухлая травинка качнулась в такт. Цепкие глаза беззастенчиво уставились на растерянную Лилю.

— Песня про зайцев, говорю. Называется она так.

— А-а-а... — хрипло пробормотала резко побледневшая Лиля.

Он перевёл взгляд с её лица ниже, на грудь, и хмыкнул.

— Диавол таки носит «Prada»?

Так и сказал, «диавол».

Лиля оторопела. Что за бред он несёт? В голове лихорадочно закрутились варианты. Рыбак? Маньяк? Беглый псих-одиночка? Что ей делать?!

Потом до неё дошло, что он имел в виду логотип «Prada» на её свитере. Она резко запахнула куртку и отступила назад.

— Э-э, дамочка, да не парься ты так! Не трону я тебя! Я ж при исполнении. Да и вообще... — мужчина отвернулся и длинно цвыркнул слюной.

И тут же заорал:

— Ну ты посмотри, что творит, а?! Я вот тебе, стервец ты такой! А ну вон пошёл! Вон пошёл с моста, тебе говорю!

Он сорвался с места и побежал вдоль берега, гулко тупая неудобной обувкой. Сапоги его смешно чвакали по раскисшей глине.

Лиля медленно повернулась вслед. Слева, метрах в пятидесяти, действительно темнел мост, вздымаясь над водой исполинской незавершённой аркой. Примерно треть его терялась в серой пелене тумана. Видимая Лиле часть состояла из сегментов — кованых дуг, соединённых друг с другом массивными заклёпками. Опоры острыми клинками вонзались в речное дно. По обеим сторонам моста тянулись высокие перила, отлитые из того же тёмного металла, что и сам мост. Они состояли из тонких, почти ажурных прутьев, переплетённых в замысловатые узоры.

В общем, серьёзное было сооружение. Подавляющее, можно сказать. Как она его сразу-то не заметила?

Теряясь в догадках, Лиля двинулась вслед за странным дядькой. Ноги в лёгких «адиках» сразу же разъехались, но, совершив почти балетный пируэт, она устояла. Не уронила в грязь лицом, можно сказать!

Рыбак-маньяк, он же псих-одиночка, уже добежал до начала моста и пригрозил кому-то кулаком.

— Ты чего тут, а? Где твоё место, псина ты сутулая? Место, говорю, место! А ну пош-шёл!

Ответом ему было восторженное визжание: странное такое, с эхом, словно бы на три голоса сразу. Похоже, хозяина своего «псина сутулая» нескрываемо обожала.

При ближайшем рассмотрении мост выглядел ещё внушительнее. Матово-чёрный, он казался обжигающе-холодным, но если всмотреться, в сплаве можно было заметить глухой багровый отсвет. Перила, сотканные из витиеватых узоров, выглядели декоративными, но стоило лишь отвести взгляд, как за ними начинали шевелиться тени, словно кто-то стоял там, прикрытый металлическим кружевом.

Узоры ограды гипнотизировали: чем дольше Лиля на них смотрела, тем больше деталей проступало. Вот чья-то рука тянется сквозь прутья, вот распахивается в немом крике рот… Но стоило ей попытаться разглядеть их, как они исчезали, оставляя лишь холодный металл.

Едва Лиля ступила на мост, как по его поверхности побежали тонкие огненные прожилки, похожие на разливающуюся лаву. Они пульсировали при каждом её движении. Но удивиться этому Лиля не успела, потому что ойкнула и села прямиком на металлическое полотно покрытия. Колени сами подкосились. И было от чего!

Неуклюже прыгая и взмахивая огромными крыльями, на неё неслось здоровенное, чумазое, покрытое рогатистой чешуей существо о трёх головах и о трёх же распахнутых пастях, полных сабельных зубов. К тому же эти пасти ещё и огонь изрыгали.

Лиля обречённо зажмурилась. Финита ля комедия. Социальная изоляция даром не прошла, теперь уже никаких сомнений, вон и глюки подоспели. Выходит, она реально слетела с катушек...

— Фу, Горька! Свои, дурик, свои! Не приставай к человеку!

«Дурик» дохнул жаром и снова счастливо завизжал. На три голоса — сейчас в этом уже не было никаких сомнений. Для галлюцинации он был очень уж основателен в своих проявлениях.

Лиля осторожно открыла глаза. Мужчина молча подал ей руку. Она медленно встала, стараясь держаться за спиной своего неожиданного заступника.

Зверюган по имени Горька возвышался над ними головы на две, но выглядел уже вполне мирным — и более чем существующим. Мёл тройным же хвостом, каждая часть которого заканчивалась змеиной головой, и не сводил преданных глаз с обожаемого хозяина. Шести преданных глаз, позвольте заметить. Жуткая тварь не была похожа ни одно живое существо из известных Лиле. Если оно всё-таки реальное, то кто это вообще: варан-переросток, крокодил с генетическим сбоем? Тут что, радиоактивная зона? Иначе как такая мутация стала возможной?

Лиля запустила пальцы в волосы и с усилием потянула.

Что? Здесь? Происходит?

Кажется, она спросила это вслух, потому что мужчина немедленно отозвался, не прекращая трепать трёхголового по загривкам.

— Здесь уже ничего не происходит, сударыня. Вечность это. Картина Репина «Приплыли».

Обласкав напоследок, он шлёпнул зверюгу по хребту: не зло, скорее, чтоб задать направление — и трёхголовый, неловко переваливаясь с ноги на ногу, покорно потопал вверх, на горбатую спину моста, то и дело оглядываясь на хозяина правой и левой головами. Глаза третьей, центральной, запрокинутой на спину, смотрели неотрывно. Мост «гукал» от каждого его шага.

— Иди-иди, не филонь! — прокричал хозяин мутантной хтони вслед. — Твоё дело выход охранять, а не меня!

Голос его при этом звучал вовсе не строго. Потом, отряхнув руки, он повернулся к Лиле.

— Постоянно срывается, ко мне бежит. Скучно ему там одному. Маленький ещё, глупый.

Лиля послушно кивнула. Маленький, значит. Ну-ну. Она по-прежнему ничего не понимала, но не хотела выглядеть полной дурой.

— М-можно... — в горле пересохло; голос сорвался. Ничего не говоря, мужчина смотрел на неё со спокойным терпением. Откашлявшись, она продолжила: — Можно вас попросить?

Он безразлично пожал плечами.

— Попробуйте, сударыня, отчего бы и нет?

Лиля отметила про себя, что он сейчас держится совершенно иначе, чем вначале, и совсем не напоминает забухавшего рыбака. Из речи ушло раздражающее панибратство. Он даже словно бы ростом выше стал и в плечах расширился, а лицо расправилось и посвежело. В глазах прорезалась внезапная синева.

Она поёжилась. В голове шумело. Здесь всё было таким… таким нестабильным.

— Вы... вы же рыбачите тут, да?

По его губам скользнула ироничная ухмылка.

— Я бы не назвал своё занятие рыбалкой. Рыбари — это по другому ведомству. Но не суть.

— Но лодка же у вас есть? — спросила Лиля, всё сильнее волнуясь.

— О да. Лодка у меня определённо есть. Лодка это не модус вивенди, лодка — это навсегда.

Он будто не понимал, к чему она ведёт. А может, вполне себе понимал и просто играл с ней в кошки-мышки. Лиля внезапно разозлилась. А, пропади всё пропадом!

— Ну так заберите меня отсюда! Пожалуйста! Отвезите куда угодно, только подальше от этого тумана и идиотского дома отдыха, где никто не отдыхает! Здесь жить нормальным людям нельзя! У вас же аномальная зона, тут опасно находиться! Зверюга ваша трёхголовая не на пустом же месте завелась! — От страха, что он откажет, Лиля тараторила всё быстрее и несла полную чушь. — Правда, у меня денег нет, но я вам хорошо заплачу, когда доберусь до ближайшего банкомата. Вот, — волнуясь, она полезла в карман куртки и выудила прямоугольник золотистого пластика, — вот, у меня карта есть, только наличку здесь снять негде! Я правда заплачу!

Пару секунд он оторопело смотрел на неё, потом разразился громовым хохотом. Голос его внезапно загустел, наполнился басами.

— Ну то есть мифы и сказки мы даже в детстве не читали, да? Ох, зайка, зайка...

— Да блин... Какие ещё мифы, сказки, при чём тут это? И какая ещё, нафиг, зайка? Я вам не зайка никакая! Меня Лиля зовут!

Она поняла, что сейчас расплачется. Видимо, это понял и он, потому что заговорил мягко, как с ребёнком.

— Ну тише-тише... Давай по пунктам... Лиля. А может, Лилу? Или сразу Лилит? — Он улыбнулся с нехорошим лукавым прищуром, словно знал о ней что-то, не известное ей. — Во-первых, имя собственное уже никакого значения не имеет. Звать тебя тут некому, да и некуда. У каждого здесь только своя дорога. Во-вторых, мифологию можно было читать любую: хоть древнегреческую, хоть славянскую, хоть Тибетскую Книгу мёртвых. Всё есть одно, всё едино. Но раз не читала, что уж теперь. Зря, конечно, было бы немного легче сейчас. А в-третьих, зайка ты и есть — потому что тонешь в реке забвения, захваченная паводком собственного невежества, а мне опять спасай...

Пристально глядя на неё, он медленно потянул в стороны полы плаща. «Ну вот, всё же извращенец...» — с пугающим саму себя спокойствием подумала Лиля, пока он раскрывался.

Но под плащом мужчина оказался одет.

Он продемонстрировал широченное тёмно-серое худи, поперёк которого текли кровавые буквы готического шрифта.

— «Dead-Мазай»... «Спасу и довезу», — медленно прочитала Лиля вслух и непонимающе уставилась на него. — И что это значит?

Пару секунд он смотрел на неё с жалостью, как на убогую, потом хлопнул себя по лбу.

— Точно! Ты ж всё забыла! Эх, такой каламбур пропал!

— Ну простите... — Лиля комично развела руками. — Я не специально.

— Ладно, не суть. А суть, зайка, в том, что я тебя уже привёз. С этого берега речное такси назад не ходит. Твои дороги на той стороне уже завершены. Ищи выход на этом берегу.

Лиля слушала его спокойный, густой, рокочущий басами голос, говорящий невозможные, ужасные вещи, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Дороги на той стороне завершены? Это значит, что она... умерла?!

— Именно так, зайка, именно так. Все свои долги там ты закрыла. Правда, здесь внезапно приобрела. — Он сочувственно улыбнулся. — Проезд оплатить в прошлый раз забыла, но это не проблема, сочтёмся. Собрала монетки?

Руки ходили ходуном. Лиля дрожащими пальцами выудила из кармана пригоршню грошиков и протянула Dead-Мазаю.

— Вот, п-пожалуйста. Этого хватит? У меня всё равно больше нет...

Перевозчик склонился над её ладонью, с интересом вглядываясь в потёртые кругляшки.

— О, даже обол есть! — Он выудил самую неказистую монетку с выщербленным краем, на которой был выбит профиль кричащего человека. — Давненько мне их не подкидывали. Ты у нас птица высокого полёта, оказывается. Интересно, что же ты в итоге вспомнишь... Если вспомнишь, конечно.

Играя, он подбросил монетку. Та взлетела неожиданно высоко, на пару секунд зависла в воздухе, потом завертелась волчком и на огромной скорости ввинтилась в туманное небо.

— Долг закрыт. — Последнюю фразу Dead-Мазай произнёс, запрокинув голову в низкое серое небо. Потом снова перевёл взгляд на Лилю, и она с каким-то дурным весёлым ужасом наконец-то признала в нём своего «доктора». — Мои расчёты с тобой закончены, но дела продолжаются. Мне пора. А ты давай осваивайся, сороковины твои скоро. Для тебя откроется вечность.

Лиля стиснула зубы. Чем дальше в лес, тем толще стебли дури... Вечность? Этого не может быть. Всего, что сказал этот ненормальный, просто не может быть! Она потеряла память, возможно, прямо сейчас галлюцинирует. Может, уже свихнулась. Пусть так, это печальные, но вполне адекватные варианты. Или же, всего вероятнее, этот нео-Мазай и есть самый настоящий псих, который пытается ей тут впарить развесистую клюкву, пока его разыскивает весь персонал местного психдиспансера. Не хочет везти? Ну и пошёл он лесом! Сама разберётся!

— Так, всё! Спасибо за содержательную беседу, но мне тоже пора! — Лиля решительно шагнула на мост. Металл угрозно загудел.

Перевозчик грустно усмехнулся.

— Ну да, я бы удивился, если б ты сразу поверила. Твоя амнезия говорит сама за себя. Ты же всю жизнь отрицала собственный опыт, да?

Лиля независимо дёрнула плечом. Её личная жизнь его не касается, вообще-то.

— Ладно, сходи до конца моста. Если дойдёшь, конечно. Убедись сама, что выхода нет. Заодно поймёшь, почему Калинов мост так называется. Тут не радуга, знаешь ли. Да и Горька — не пушистый щеночек, которого ты так горько оплакивала в семь лет. Это мир мёртвых, зайка, тут всё по-взрослому.

Устав с ним пререкаться, Лиля взялась за поручень, обнаружив, что тот ощутимо тёплый, и пошла, медленно переставляя ноги. Идти почему-то было очень тяжело, будто она продавливала себя через вязкий молочный кисель неньютоновской жидкости. Кроме того, с каждым шагом поручень, а вслед за ним и металл под ногами становились лишь горячее. Лавовые прожилки из-под её ног змеились всё гуще. В некоторых местах металл вовсю пузырился, будто под ним бурлила раскалённая субстанция.

Смрад от реки усилился, и метров через двадцать Лиля поняла, что больше не может дышать. Под ногами горело — без всяких метафор. Мост впереди раскалился докрасна. Далеко впереди, где, вероятно, заканчивался мост, пламенела стена огня.

С трудом протолкнув горячий воздух в лёгкие, Лиля мучительно закашлялась и упала на колени. Ноги тут же ожгло. Зашипев от боли, она вскочила и попятилась назад. Потом развернулась.

Перевозчик так и стоял в начале моста: спокойный, выжидающий. В потоках нагретого металлом воздуха черты его лица плавились и изменялись, словно спаситель «заек» никак не мог определиться с текущим обликом. Поймав её взгляд, он отвернулся и неторопливо пошёл на берег.

— Эй! — закричала Лиля и тут же закашлялась. — Подожди! Прошу тебя... — Её снова накрыл приступ кашля. — Я... Я всё поняла! Просто скажи, что мне делать... Пожалуйста!

Он остановился. Посчитав это добрым знаком, Лиля припустила так быстро, как только смогла. Возвращаться оказалось не в пример легче, ноги сами несли.

Когда она поравнялась с перевозчиком, он глухо проговорил, не глядя на неё:

— Раз-два-три-четыре-пять, вышла зайка погулять... Спрашивай. У тебя есть три вопроса. Да только всё без толку, тупишь ты постоянно.

Лиля дёрнулась было от его намеренной грубости, но предпочла не фиксироваться. Больше помощи тут ждать было не от кого.

— Что мне делать сейчас?

Он раздражённо дёрнул щекой.

— Я уже отвечал на этот вопрос, ты невнимательно слушаешь. Ищи свой путь. Где свой путь, там и свой выход. Проще всего начинать поиск от начальной точки. А что у тебя точка начала координат? Правильно, дом.

— Спасибо. Спасибо! Прости, — униженно забормотала Лиля, — я не из вредности же, у меня голова кругом, ну честно. Я же... не каждый же день я умираю.

— Ага... — он покачал головой, — не каждый день, конечно. Но вообще ты довольно регулярно это делаешь.

— А... То есть как? — Лиля даже рот раскрыла от удивления.

— Ну как-как. По-всякому. Когда легко, когда мучительно. Иногда тебе помогают. Если тебе это правда интересно, то сама вспомнишь раньше или позже. Не трать зря моё время. Два вопроса осталось.

— Ладно... — Она понимала, что совершенно не знает, о чём спрашивать. Точнее, вопросов было столько, что вычленить действительно значимый казалось невозможным делом. Но и молчать было неловко, потому она ляпнула первое, что пришло в голову: — Почему я до сих пор дышу, пью и иногда хочу есть?

Перевозчик закатил глаза.

— Не, ну ты реально, да? Привычки это. Вторая, как известно, натура. Физические привязки отмирают постепенно. Чем больше страстей было при жизни, тем больше у души обременений. Это как блохи у собаки, понимаешь? Пока всех не выгрызешь, будешь постоянно чесаться. Третий вопрос давай, и я погнал.

Лиля смотрела на него — спокойно, с приязнью — уже понимая, что ни один, ни даже тысячи вопросов ничего для неё не исправят, потому что время действительно вышло. Её время вышло — ещё несколько недель назад. Он тоже это знал и просто дал ей небольшую передышку перед шагом в бездну. Он был хороший, в общем-то, мужик. Ну, или кто там: страж, серафим? Ах да, перевозчик. Он не из рыбарей, он по другому ведомству.

Она вздохнула.

— Слушай, а на той стороне что, никто больше не умирает?

Он расплылся в дурацкой улыбке.

— Ага-а-а, всё же заметила! Значит, начинаешь отмораживаться. Освоишься, не зря я в тебя верил.

Лиля улыбнулась в ответ.

— Куда я денусь. И всё же ответь. Мне ведь интересно.

— А тут всё просто, зайка. Квантовая запутанность. — Сказав это, он отступил на пару шагов, сделал плавный взмах рукой, и Лиля с изумлением увидела, как его силуэт расщепился, словно десятки одинаковых изображений наложили одно на одно с микроскопическим смещением. На его лице мгновенно появилась окладистая борода, в глазах всплеснулась невыносимая синева. В следующую секунду этот облик стёрся невидимым ластиком, кожа потемнела, а в углу рта повисла дымящаяся сигара. Он протянул Лиле наливное яблоко и приподнял чёрный цилиндр в шутовском приветствии. Она робко приняла дар, с ужасом наблюдая, как вытягивается и обрастает шерстью его лицо, превращаясь в остроносую собачью морду. Песьеглавец добродушно оскалился и вывалил фиолетовый язык. Ему было жарко. Потом опять вернул себе человеческий облик — но лучше бы собакой остался, ей-богу. На его голове возникло сразу четыре лица, сплошь утыканных глазами и губами. Глаза не синхронно моргали, а рты шевелились, бормоча что-то на десятках неизвестных языков. Этой смены имиджа Лиля уже не вынесла и зажмурилась изо всех сил.

Перевозчик тихо кашлянул, привлекая её внимание. Когда она открыла глаза, он выглядел обычным человеком.

— В общем, диапазон немаленький, как ты понимаешь... Я здесь, я там, я везде. И я же всегда. Сморода, Стикс, Хабур... Сварог, Харон, Анубис, Папа Геде. Азраил. И ещё сотни имён, которые тебе ни о чём не скажут. Ну, и Dead-Мазай по совместительству. Имею же я право на творческий псевдоним? Ибо в свободное от работы время творю дичь, несу чушь, вечно хочу зла и вечно совершаю благо. Трикстер не читатель, трикстер писатель! — Он тихо рассмеялся, затягиваясь вонючей сигарой. — Правда, с моей работой об отпуске можно только мечтать... Десятки тысяч лет, сотни рек, миллиарды душ...

Он выдохнул дымные кольца, и они поплыли в воздухе, нанизываясь одно на одно длинной тающей цепочкой.

— Время это слоёный пирог, щедро нафаршированный вероятностями, развилками, выбранным и отброшенным, — продолжил перевозчик, разогнав дым рукой. — Прошлое, настоящее и будущее существуют одномоментно, а миров, порождаемых развилками выбора, несчётное множество. Существуй я в единственном экземпляре, миссия была бы невыполнима. В скольких вариантах я прямо сейчас пересекаю невозвратную для вас реку, прекратил считать тысячи лет назад. Знаешь почему?

Лиля неловко пожала плечами. Ну откуда она могла это знать?

Перевозчик грустно усмехнулся.

— Потому что путей к себе столько, сколько дыханий человеческих. «Бардо тхёдол», между прочим. Тибетская Книга мёртвых. Которую, как мы знаем, ты не читала.

Теперь пришла очередь Лили грустно улыбнуться. Она уже поняла, что жизнь свою скоротечную прожила, скорее всего, суетно и бестолково. Но толку-то теперь оправдываться? Будем разбираться по ходу пьесы.

— Да, тебе пора, — в очередной раз прочитав её мысли, проговорил перевозчик. — И мне пора. Пора-пора-порадуемся на своём веку. А яблочко-то не теряй, ещё ой как пригодится!

Dead-Мазай залихватски подмигнул, подкрутил несуществующий ус и поднял руки в прощальном жесте.

— Пока, зайка! Не в последний раз видимся, не грусти! И да, если хочешь вспомнить себя, поменьше воды из-под крана пей! Фильтром пользуйся! Шучу, просто не пей. И чердак проверь, кстати! В доме есть чем заняться.

Лиля сложила ладони в «сердечко». Хороший он всё-таки мужик!

Довольно хмыкнув, перевозчик исчез. Где-то вдалеке взревела моторная лодка.

Лиля вздохнула, разглядывая дарёное яблоко. Оно слегка светилось и было тёплым, но совершенно ничем не пахло. Есть не хотелось, и она просто затолкала плод в карман куртки.

Что ж. Пора-пора-порадовались.

Время возвращаться к себе.

Глава 2. Тренды-бренды

Она возвращалась в дом уже в сумерках. Неприятные они здесь были, сумерки эти — тягучие, обволакивающие.

Туман к ночи не то чтобы загустел (куда уж гуще), но словно бы уплотнился и наполнился новыми звуками: едва уловимыми, но оттого ещё более тревожными. Тихое потрескивание веток раздавалось то слева, то справа — словно кто-то невидимый и огромный медленно переступал через заросли. Шуршание сухой травы напоминало вкрадчивые шаги хищника: замирающие, когда Лиля оборачивалась, и тут же возобновлявшиеся, стоило ей сделать следующий шаг.

Звуки эти сопровождали Лилю примерно с середины пути и до самого дома. Чем ближе подходила она к жилью, тем очевиднее они становились и тем явственнее ощущалось, что за ней на мягких лапах, до поры тая беспощадные когти, крадётся что-то опасное. Она не видела этого существа, не слышала дыхания, но ощущение чужого присутствия то и дело продирало ознобом спину.

Внезапно нахлынуло искажённое, смутное воспоминание — словно в мозге на миг открыли и тут же задёрнули шторку. В детстве, возвращаясь из школы, она часто чувствовала то же самое. Короткий путь, пролегающий через пустырь, где вечно шастали старшаки, казался бесконечным. Она никогда не оборачивалась — мама говорила, что если чувствуешь опасность, нельзя показывать страх. И Лиля не показывала. Шла, сжимая в карманах кулаки, и делала вид, что ей всё равно. Только сердце колотилось бешено, а шаги невольно ускорялись. Сейчас было точно так же. Только вместо обезбашенных подростков — неведомая тварь из тумана.

Лиля не хотела представлять, что именно могло производить подобные звуки, и старательно гнала от себя образ призрачного верзилы с длинным лицом, но воображение услужливо дорисовывало ему то длинные ручищи с тонкими костлявыми пальцами, волочащимися по земле, то перепончатые когтистые лапы, бесшумно ступающие по мху. Это была сумеречная зона, и вряд ли стоило ждать добра от её обитателей — если, конечно, здесь в принципе могло бы водиться хоть что-то живое. Скорее всего, водилось именно что вовсе не живое. Может, что-то, для чего понятия «жизнь» и «смерть» давно потеряли смысл.

Словно в подтверждение её мыслей, раздался короткий смешок (будто ветка сухая треснула) — и оставшиеся до дома метров десять Лиля пролетела, дух не переводя.

Над крыльцом едва-едва теплилась невесть откуда взявшаяся лампадка, за стеклянной дверцей которой горела, потрескивая, тоненькая свеча. Её свет был таким слабым, что, казалось, достаточно одного неловкого взмаха рукой, и он погаснет навсегда. Но несмотря на кажущуюся хрупкость, огонёк цепко держался за тонкий фитиль. Тьму эта конструкция почти не разгоняла, но зато на сердце стало немного теплее. Крошечный огонёк был чем-то большим, чем просто светом — он напоминал, что где-то ещё есть память и любовь.

Лиля поняла, что где-то там, на уже недостижимой для неё стороне, кто-то близкий думает о ней сейчас: грустит или тихо улыбается, вспоминая что-то хорошее — и питает маленький свет своим теплом.

Она осторожно сняла лампадку с крючка. Стекло было приятно тёплым на ощупь, ласковым, живым. Не хотелось её оставлять снаружи почему-то. Казалось, что стоит это сделать — и тьма тут же поглотит этот хрупкий огонёк, а вместе с ним и последнюю каплю надежды.

Поблагодарив родную, пусть и пока забытую ею душу, Лиля зашла в дом. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, словно бы это гарантировало, что все страхи остались снаружи, однако Лиля знала: за порогом сгущается ночь, наполняясь новыми шорохами. Но пока в её руках дрожал этот маленький огонёк — она не совсем одна. И это было главное.

Лиля привычно щёлкнула кнопкой выключателя, но свет не зажёгся. Уже подозревая неладное, она прошла до гостиной, подсвечивая себе лампадкой, но света не было и там. Лиля состроила гримаску. Отключили за неуплату, понимаем-понимаем… Вопрос, звонить ли в местные электросети, разумеется, не стоял.

Держа ручной огонёк к себе поближе — так, что блики дрожали на её осунувшемся лице, она пробралась на второй этаж. Ступени скрипели под ногами, будто предупреждая о чём-то, но Лиля уже не обращала внимания на эти звуки.

Улеглась в кровать прямо в одежде, даже куртку снимать не стала. Какая уже разница, ведь всё это не более чем условности, личные иллюзии, с которыми она до сих пор не рассталась. Одёжки, застёжки, представления о себе — всё это оказалось лишь игрой разума, попыткой сохранить видимость порядка в мире, который перестал подчиняться привычным законам.

Лиля провела пальцами по грубой шерсти одеяла; заусенец зацепился за петлю затяжки, вызвав мгновенную боль. Ойкнув, Лиля грустно вздохнула. Вовсе ведь и не больно, нечему уже болеть. Глупая привычка. Всё, что она здесь якобы чувствует — лишь тени прежних ощущений, выскакивающие в нужный момент из глубин памяти, чтобы создать иллюзию уюта. Нелепая попытка притвориться, точно всё это ещё имеет значение… Ну в самом деле, достаточно. Есть воображаемую еду, пить несуществующую воду, надевать на себя вещи (точнее, представления о вещах, их образы, существующие сейчас лишь в уцелевших кладовках её ущербной памяти) — что может быть бесполезнее? Разве что только сон…

С этой мыслью Лиля и уснула — как обычно, без сновидений. Устала потому что. Да и любила она поспать, всегда любила.

И хорошо, что уснула. Вовремя.

За окном второго этажа, медленно выплыв из тумана, замаячила большая голова с длинным, загнутым кверху тонким носом, похожим на сучок. Белёсое, словно вытканное из морочной пелены чудище прижало ладонь с несоразмерно длинными, очень тонкими пальцами и провело по стеклу острыми когтями. Раздался противный скрежещущий звук, будто кто-то пилил ножовкой кость.

После, жадно уставясь на спящую провалившимися глазами, оно прильнуло к окну с такой силой, что затрещала деревянная рама. Стёкла задрожали, готовые рассыпаться. Плоская морда чудища исказилась гримасой, в которой смешались голод и почти человеческое любопытство.

Но тут свеча в лампадке вспыхнула ярче, маленькое пламя, качнувшись, весело заплясало на кончике фитиля — и в комнате на мгновение стало светлее. Тени отшатнулись, а ужасающая физиономия, резко отпрянув от окна, канула обратно в туман, словно её отбросило невидимой силой.

Лиля глубоко вздохнула во сне, даже не подозревая, как близко подобралась к ней тьма.

Где-то там, на большой реке, кашлянув пару раз, уверенно затрещал лодочный мотор. Тот, кто плыл по водам этого странного мира, не боялся ни тумана, ни того, что скрывалось в его глубинах.

Посмертие продолжалось.

Ночной мир за окном жил собственной жизнью, полной шёпота, теней и всего того, что ждало нужного часа, чтобы явить себя во всей непостижимой странности.

Потом, через вечность, бледный водянистый свет втёк в дом сквозь запылённые стёкла, и наступило утро.

Проснувшись, Лиля сразу вспомнила вчерашнее приключение — и поняла, что ничего не боится. Как бы странно это ни звучало, но осознание факта собственной смерти разом её стабилизировало. Это было похоже на то, как если бы после прыжка в тёмную бездну она ударилась ногами о дно — и обнаружила, что на нём можно стоять. Всё непонятное и пугающее получило объяснение — и тем самым утратило над ней власть.

К тому же самое худшее с ней уже произошло. Она умерла. Перешла черту, и теперь, оказавшись на другом берегу, свободна от всех обязательств и привязанностей, а значит, вольна делать с собой что пожелает. Эта мысль наполняла Лилю эйфорической лёгкостью. Прошло безразличное оцепенение, в которое она, точно муха в паучий кокон, была завернута последние три недели. Тело больше не казалось чужим, мысли — вязкими и беспомощными. Она снова чувствовала себя собой — пусть и совсем другой, новой версией.

Воду из-под крана Лиля решила больше не пить. В первые дни, когда она ещё пыталась мыслить рационально, минеральный, чуть горьковатый привкус показался ей даже приятным. А потом накатило безразличие, в котором бесследно растворились три недели. Нет уж. Хватит с неё забвения. Лучше уж помнить даже самое больное, чем снова превратиться в овощ. Так что пусть сами своим забвением упиваются, а с неё хватит! Мысль это была резкой, почти грубой, но именно тем и нравилась — она снова могла злиться, могла сопротивляться. Ей хотелось двигаться, что-то менять, перекраивать, а то и ломать до основания.

Возврата назад не было, мосты полыхали за её спиной. Точнее, один мост, гори он синим пламенем вместе со своей смородиновой калиной! А раз так, то и смысла смотреть в сторону реки не было никакого. Оттуда никуда не выйти.

Пора разобраться с домом — и двигаться дальше, куда бы дорога ни вела.

Спальня и кухня, совмещённая с небольшой гостиной, давно были изучены вдоль и поперёк, поэтому Лиля засучила рукава и полезла на чердак. Лестница скрипела под ногами, но теперь этот звук не заставлял её вздрагивать. Она и лампадку прихватила, света много не бывает. Да и тепло от неё… Пламя по-прежнему горело ровно, хотя свеча, казалось, совсем не уменьшалась.

На чердачной двери висел массивный замок, покрытый слоем пыли и паутиной. Однако взявшись за него, Лиля с удивлением обнаружила, что он не заперт: дужка просто была вдета в отверстие, но не замкнута. Кто-то сделал вид, что закрыл дверь, но не стал запирать по-настоящему. Какие бы тайны чердак ни таил, хранить их за семью печатями явно не планировали. Вот и славно.

Она толкнула дверь от себя.

Внутри оказалось не особо темно; сквозь негустой сумрак проступали очертания крупных предметов. Сухой стоячий воздух пах древесной трухой и сладковатой затхлостью. В стыках между брёвен тонко свистел ветер; сквозь щелястую крышу нехотя вливался дневной, безнадёжно сумеречный свет, который не высвечивал, а лишь подчёркивал полумрак.

Лиля порадовалась собственной предусмотрительности и аккуратно покачала лампадкой из стороны в сторону. Огонёк дрогнул, заострённые тени порскнули по углам, точно испуганные зверьки.

Немного побродив в полутьме и осмотревшись, она нашла прямоугольный, высотой около полутора метров предмет, затянутый мрачным похоронным крепом. Плотную ткань покрывал толстый слой пыли, но под ней явно угадывались твёрдые очертания.

Сердце застучало чаще. Лиля сдёрнула покрывало, в воздух взметнулась густая пыль. Под покровом обнаружилось старое зеркало с частично помутившейся амальгамой.

Лиля подняла лампадку повыше — и сделала шаг навстречу себе.

Но увидела вовсе не своё отражение. Зеркало оказалось мутноватым, подёрнутым дымкой окном, открывающим просторную светлую гостиную. Сквозь плотные шторы на окнах пробивался рассеянный свет — день там, снаружи, явно был солнечным, ярким, совершенно не похожим на вечные сумерки её нынешнего мира.

На большом полукруглом диване, стоящем под эркерным окном, сидела ухоженная немолодая женщина, одетая в чёрное траурное платье. Пальцы с аккуратным маникюром нервно теребили край бумажного платка. Женщина горько плакала, то и дело промакивая глаза. Рядом вертелась полосатая кошка, тёрлась о ноги, вставала на задние лапки и утробно мурлыкала, желая утешить.

Постепенно рыдания стали тише. Глубоко вздохнув, женщина взяла со стеклянной столешницы электронную фоторамку и принялась медленно скроллить, вглядываясь в изображения. На экране мелькали счастливые улыбающиеся лица, детские праздники, поездки на море. Лиля в выпускном платье. Лиля с толстым рыжим котом на руках. Лиля, смеющаяся, зажмурившаяся от солнца. На всех фотографиях она казалась такой счастливой...

Не отрываясь, Лиля смотрела на женщину в трауре, и сердце её сжималось от смутной необъяснимой боли. Кто это? Память путала, подсовывая обрывки — запах сладковатых цветочных духов, строгий голос, руки, заплетающие косу. Никакой эмоциональной связи обрывочные воспоминания не вызывали, смешиваясь в бесцветный ком, из которого упрямо не вычленялся цельный образ.

Женщина замерла, разглядывая снимок, на котором совсем молоденькая Лиля сидела за праздничным столом, держа тарелку с куском торта и смущённо улыбаясь в объектив. Губы женщины дрогнули в мимолётной печальной улыбке, и она осторожно погладила экран, точно пыталась почувствовать живое тепло.

— Лилечка... — прошептала она чуть слышно. — Хорошая моя...

Она принялась скроллить дальше. Вот Лиля-первоклашка с каким-то мужчиной — лица не разобрать, смазано движением. Вот кошка-шпротинка, ещё совсем котёнок. Вот снова Лиля, уже постарше, в цигейковой шубке и вязаной шапке-буратинке с помпоном, дурашливо показывает язык.

Продолжая наблюдать, Лиля ощущала, как ледяная корка, сковывавшая сердце все эти недели, даёт трещину. Сквозь неё просачивалось тёплое щемящее чувство. Она не помнила ни людей на фотографиях, ни запечатлённых праздников, но в дальней кладовке памяти всё это хранилось в ней — и сейчас один за другим отпирались замки.

Продолжая смотреть на фотографию, женщина прошептала что-то и прижала рамку к бескровным губам. Лиле послышалось, что она сказала «прости». Или просто ветер взвыл в щелях? Или собственное сердце сбилось с ритма?

Она потянулась к мутному зеркалу и осторожно прижала ладонь. Стекло обдало ледяным огнём, обожгло и обморозило одновременно. Лиле не чувствовала боли, но тело содрогнулось от этого прикосновения.

Лицо женщины всё больше казалось таким знакомым, таким родным… Это же… Это могла быть только…

«Мама… Мамочка!» — хотела она позвать, но горло свело спазмом. Голос не слушался, губы не шевелились. Слова в ней окаменели, застряли где-то в груди, тяжёлые и бесполезные.

Лампадка в Лилиной руке внезапно вспыхнула жарким светом. Пламя рванулось вверх, слепяще высветив всё вокруг.

Полосатая кошка резко вскинула голову, уши её прижались к черепу, зрачки расширились до предела. Она яростно зашипела, не сводя глаз с зеркала.

Женщина вскочила с дивана и подбежала к ней.

— Пушенька, ты видела, да? Видела? Вспышка там! — она тыкала пальцем в зеркало, не сводя с него полных отчаянной радости глаз. — Это Лилечка приходила!

Женщина протянула к зеркалу дрожащие руки, пытаясь коснуться того, кто смотрел на неё из зазеркалья.

Кошка принялась громко завывать, встопорщила дыбом шерсть, выгнулась коньком-горбунком, но подходить к зеркалу не рискнула. Задрав хвост, она пятилась к выходу, продолжая громко шипеть. Глаза её горели двумя зелёными огоньками.

Женщина по ту сторону амальгамы всматривалась в стекло с любовью, нежностью и такой нескрываемой виной, что лицо Лили мучительно искривилось. Она видела мамины глаза: тёмные, полные слёз, видела морщинки у губ, седину в волосах. Видела, как та сжимает и разжимает пальцы, будто пытается ухватиться за что-то неосязаемое.

От маминого дыхания зеркало с той стороны запотевало, а со стороны Лили, несмотря на все её старания, оставалось незамутнённым, безжизненным. Лиля погладила её по голове. Точнее, стекло холодное погладила, но как будто бы маму. Она представляла, как пальцы касаются мягких волос, чувствуют их текстуру, тепло кожи, но под рукой ощущалась только ледяная гладь — непробиваемая, мёртвая.

Не дождавшись желанного знака, женщина отпрянула от зеркала и снова расплакалась. Плечи её тряслись, руки сжались в кулаки. Она что-то истово шептала — наверное, молилась.

С тяжёлым сердцем Лиля набросила покров на резную раму и для надёжности даже за край загнула.

Не стоило вообще туда заглядывать…

Но было уже поздно.

Внутри неё будто бы распахнулась дверь в кладовку, где хранилось что-то очень важное. Там, в глубине, жили обрывки воспоминаний — тёплые, острые, болезненные. Чьи-то руки, чей-то смех, чьи-то слёзы. И если туда зайти, то всё вернётся…

Лиля зажмурилась и помотала головой.

Нет. Не нужно. Она не хотела заходить. Ей будет очень больно. Это её сломает. Горе — странная штука. Оно или душит, как туго затянутый шарф, или болтается на шее, точно бесформенный ворот старого свитера, в котором колко, неудобно, только вот снять его — значит, потерять пусть слабую, но броню, и остаться голым. Вот прямо сейчас — как раз второй вариант, и пусть так и будет. Пусть её броня слаба, но теперь ей покойно — и это очень уместное ощущение в царстве вечного покоя. Не нужно тянуть её обратно в чувства. Пожалуйста.

Лиля решительно обогнула зеркало, хотя рука, держащая лампадку, ощутимо подрагивала.

Она больше не станет смотреть в жизнь. Маме от этого только хуже. И Пуше тоже. И… и ей самой.

Огонёк в лампадке снова стал ровным, спокойным. Но в груди что-то сжалось и никак не отпускало — невыплаканные слёзы, наверное.

Погрузившись в печальные мысли, она добрела до огромного деревянного сундука, который стоял в самом углу чердака, словно прятался там от посторонних глаз. Его массивная выпуклая крышка была покрыта душной махровой пылью, будто её не поднимали десятилетиями. Лиля смахнула слой пыли, и в воздухе закружились серые вихри, подсвеченные пламенем лампадки.

Крышка оказалась такой тяжеленной, что Лиля едва удержала её за заржавевшее кольцо, которое являлось ручкой. Кольцо почти присохло, она с трудом его оторвала, потом изо всех сил потянула вверх — и крышка наконец поддалась с глухим стоном. Прислонив её к стене, Лиля брезгливо поморщилась: из сундучного нутра пахнуло сырым, плесневелым. Запах был густым, въедливым, как тягостное воспоминание, которое никак не получается забыть. Понятно, ни грибок, ни микробы Лилю сейчас не пугали, да и вряд ли они существовали здесь. Просто неприятно было, вот и всё.

Сундук оказался пустым. Внутри его покрывал лишь толстый слой пыли, да несколько паутин по углам дрожали от сквозняка.

Лиля хмыкнула.

Нет, ну а что она тут надеялась обнаружить? Дамский магазин?

Она осмотрелась по сторонам: ломаные стулья, тюки со старым тряпьём, коробки с потрёпанными корешками книг. На варьете её чердак явно не походил, да и дьявола («Диавола», — проговорила она и негромко рассмеялась) здесь пока не нашлось.

И тут её осенило. «А что, идея…» — пробормотала Лиля, стягивая с себя чёрную стёганую курточку. Не то чтобы она надеялась обменять вещи по-воландовски «выгодному» курсу, но раз уж решила избавляться от отживших своё привязанностей, то почему бы не сделать это прямо сейчас? Пора открыть себя настоящую. Прятки закончились, тем более что здесь некому было её искать.

После секундного колебания она вытащила из кармана яблоко. Оно лежало на ладони: твёрдое, холодное, и на глянцевой его кожуре играл свет лампадки. Пусть и несъедобное, но ведь подарок. Причём первый, и скорее всего, единственный на этой стороне. Лиля аккуратно положила фрукт на пол, будто оставляла его под охрану теней, и подняла куртку над сундуком.

Та распахнулась светло-коричневой изнанкой, испещрённой бежевым узором, мелькнули буквы безупречно подобранного шрифта «LOUIS VUITTON PARIS» — и произведение дизайнерского искусства кануло в сундучной тьме.

Следом отправились оливковый свитер от бренда, который носит «диавол», и джинсы-багги от «Miu Miu». Вдогонку стильной «капсуле» полетели удобные чёрные кроссовки от «Adidas». Каждая вещь, покидая её тело, оставляла после себя лёгкое ощущение пустоты — но не потери, а освобождения.

Оставшись в одном белье, Лиля шумно выдохнула и уже собиралась выдать шуточку в великое Ничто: «Бразильяно не отдам, даже не надейтесь!», как с изумлением обнаружила на себе новую одежду.

Потрясённая, она поспешно содрала с себя волшебным образом возникшее бежевое пальто и закинула его в ненасытную сундучью утробу. Оно исчезло, как и предыдущие вещи. Трикотажное тёмно-синее платье, коричневые сапоги, перчатки и рыжий шёлковый шарф полетели следом.

А потом она потеряла счёт времени, избавляясь от всей одежды, когда-либо заполнявшей её гардеробную.

Попадая в нутро сундука, вещи сразу же теряли форму, становились просто невнятной ветошью, которая сплеталась рукавами и штанинами в гордиевы узлы. В свете лампадки Лиля видела, как десятки бирок модных брендов, самочинно открепившись, копошатся в куче рваного тряпья. Они извивались, будто черви на горячем асфальте, наползали друг на друга, боролись, сталкивались — и сталкивали противников вниз, во тьму.

В этой титаномахии победила «Balenciaga», что Лилю ничуть не удивило.

К чёрту! К чёрту всё это барахло! Зачем ей нужно было столько одежды, для чего она сходила с ума по этим дурацким брендам, тратила безумные деньги на пустое? Разве хоть одна из этих красивых, но бессмысленных тряпок разбудила в ней что-то живое?

И тут она замерла, обнаружив на себе меховую шубку.

Чернобурка…

Лиля медленно провела ладонями, ощущая, как подаётся и мягко упружит мех. Он был тёплым, живым, он словно хранил в себе отголоски прошлого.

Лиля больно прикусила нижнюю губу.

Она вспомнила.

Её подарил Костик. Константин Александрович. Муж.

Бывший муж.

Лиля стащила с плеч чернобурку, закинула в сундук и горько заплакала. Нет, ей не было жаль мехов. Просто она вспомнила, как сиял Костик, набрасывая на неё шубку, с каким восторгом любовался, как обнял потом — сгрёб в охапку, прижал к себе, зарылся лицом в волосы — и как она пищала, что ей нечем дышать, а он смеялся, что от счастья не умирают. Костя сказал тогда: «Ты теперь моя королева. У королев должны быть меха». И засмеялся, довольный своей шуткой. А она смеялась в ответ и в самом деле чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

Нет, в эту кладовку памяти тоже не стоит заходить.

Во всяком случае, не сейчас.

Лиля стояла посреди чердака — голая, свободная. Одежды на ней больше не осталось. Даже белья. Холода она не чувствовала, только лёгкость — и пустоту, которую теперь предстояло заполнить чем-то настоящим.

Она решительно потянула за ржавое кольцо и с усилием опустила тяжёлую крышку.

В первые секунды не происходило ровным счётом ничего, и Лиля едва удерживалась от идиотского хихиканья: оставили с голым «таком», как бабушка говорила. В варенухинском варьете хотя бы временно одёжки в обмен давали! Но тут в сундуке что-то утробно загудело и сразу же стихло, а потом из-под крышки полыхнуло ослепительно и так горячо, что Лиля зажмурилась.

Крышка плавно отворилась. Лиля ахнула. Из сундука веером исходили радужные лучи, переливающиеся, как мыльные пузыри на солнце. Они озарили весь чердак, заставив пыль в воздухе сверкать, словно мириады крошечных звёзд.

Заглянув внутрь, она увидела длинную льняную рубаху пепельного цвета, простую, без украшений. Лиля почему-то вовсе не удивилась её появлению, словно всегда знала, что найдёт именно это.

А ещё — бесформенный, перепутанный ком грязно-серой шерсти, лежащий в углу сундука. Когда она потянула его к себе, из него неожиданно выскочил меланжевый, серый с рыжей искоркой клубочек, и весело заскакал по полу, будто живой. Он подпрыгивал, катился, останавливался и снова пускался в пляс, словно приглашая Лилю поиграть.

Лиля быстро натянула рубаху, и её обволокло чувством удивительного уюта. Мимоходом она удивилась, что от льняной ткани пахнет арбузной коркой, солнцем, морем — запахами далёкого и такого счастливого времени. В комплекте с рубахой шла холщовая торбочка, простая, но добротно сшитая, которой Лиля искренне обрадовалась. Первым делом закинула в неё яблоко, потом принялась ловить непоседливый клубочек.

Он оказался тёплым, приятным на ощупь, и чем-то неуловимо напоминал Пушу. Лиля прижала его к щеке, и клубок вдруг нетерпеливо дёрнулся, будто требовал, чтобы его выпустили из рук. Она поднесла его к торбочке и раскрыла пальцы. Клубок резво прыгнул внутрь, повозился там немного и замер. Лиля могла поклясться, что он даже замурлыкал чуть слышно. Ну натуральный котёнок!

Прихватив свои новые трофеи, она спустилась вниз. Перепутанный моток решила не оставлять: неприятный он был какой-то, колючий, бестолкового цвета, да и распутывать его никакого желания не было. К тому же зачем, что и кому ей тут вязать? Лиля вынесла его за порог, бросила под рахитичную иву, росшую неподалёку. Думала, что сожжёт на днях вместе с прочим хламом, но вышло иначе…

Остаток дня прополз вязким слизнем. Уходить в неизвестность перед самыми сумерками Лиля не рискнула, да и страшновато было вот так сразу решиться. Она понимала, что банально трусит — как понимала и то, что само собой ничего не рассосётся, судьбоносное решение придётся принять, и очень скоро. Но малодушно отмахнувшись от неудобных мыслей, Лиля решила, что один лишний день в доме ничего не изменит, и улеглась спать пораньше. Необходимости во сне, понятно, не было, спать она пыталась по всё ещё не отжившей своё привычке. Наверное, стоило уже и от неё отказаться, но чем тогда занимать ночи безвременья? Что-то ей подсказывало, тьма совсем не безопасна, и лучше коротать её в состоянии забытья. А ещё подумалось, что бессонные ночи опасны и тем, что будят непрошенные воспоминания. Она представила, каким податливым и тёплым под рукой был мех — и вслед за этой мыслью явился Костя. Его сразу же стало много, нестерпимо много. Лиля свернулась, будто зародыш в утробе, закрыла глаза и ускользнула в темноту.

Чудище явилось как по расписанию. Долго бродило под окнами, вздыхая и мелко дрожа костистым своим, нескладным телом, однако в окна больше не лезло. Оно таскалось сюда уже которую ночь подряд, но соваться в дом боялось. Здесь вкусно пахло чем-то ещё не отжившим. Это вкусное хотелось поглотить, присвоить, но голод пока не грыз нутро, так что не было нужды спешить. Полноценным разумом существо не обладало, но имело длительный опыт пребывания в тумане и хорошо понимало, как важно быть осторожным.

Набродившись с обратной стороны дома и ничего полезного не обнаружив, чудище перебралось к фасадной части. Лезть в дом оно не пыталось, знало, что даже незапертая дверь для него непреодолима. Вот если бы вкусное, которое сейчас тут обитает, оставило дверь открытой — ну хотя бы крошечную щель — это можно было бы счесть приглашением. И тогда… Существо мечтательно облизнулось, но тут же сморщилось в обиженной гримасе, дёрнуло острым носиком, вспомнив боль, причинённую ему нестерпимо ярким, жгучим светом, который вчера завёлся в доме.

Тут существо насторожилось, повело головой, впитывая расширившимися ноздрями новый волнительный запах. Взяв след, в три прыжка оно оказалось под кривым деревом с повисшими ветвями, у извитого ствола которого лежало нечто невероятное — тот самый перепутанный моток, выброшенный Лилей днём.

Великий дар был благоговейно принят. Тонкие гибкие пальцы, напоминающие паучьи лапы, запорхали, распутывая сплетения грубой нити. Работа спорилась. Существо гудело на одной ноте песню счастья. Смотав пряжу в несколько клубков, оно расшатало и выдернуло из пальца ноги длинный изогнутый коготь и принялось вязать. Накидывая столбик за столбиком, чудище бормотало — безостановочно, точно заевшая в патефоне пластинка: «…яд-я-а, яд-я-а-а…», словно пыталось вытолкнуть из себя давно забытое слово. Коготь ловко проскальзывал между нитями, соединяя их в причудливые узоры, а существо всё бормотало и бормотало, поглощённое странным, почти человеческим творческим порывом.

Глава 3. Уходя, несите свет

Проснувшись уже со светом, Лиля глянула в окно — и утратила дар речи. Привычный утренний полумрак, проходя через внезапно возникшую преграду, сплетал на полу причудливый теневой узор. Лиля подскочила к окну и увидела, что стекло снаружи затянуто криво связанной сетью. Переплетения её были неровными, хаотичными, точно их создавали в спешке или же впервые пробуя новое ремесло. Грязновато-серые с рыжеватыми прожилками нити выглядели точь-в-точь как тот противный моток, который она вчера выбросила под иву.

Лиля метнулась к другому окну и обнаружила на нём точно такую же преграду. Сердце забилось чаще. Очень не хотелось бы думать, что из тумана на её голову сверзилось нечто паукообразное — но какие оставались варианты? Через несколько минут она убедилась, что все окна в доме подверглись аналогичному рестайлингу, а дверь удостоилась особой чести и оказалась заплетена нитками столь густо, что дорогу на волю пришлось прорубать кухонным ножом.

Она яростно вонзала лезвие в плотные переплетения; нити сопротивлялись, пружинили, но постепенно поддавались. «Да что ж тут такое творится, а?» — мысль крутилась в голове, горячая и колючая, как эти проклятые нитки.

Дрожа от ярости, Лиля допилила путь к свободе и наконец-то выскочила на улицу. Обойдя дом, она обнаружила странные следы, которые вели от реки к дому, петляли под окнами, а затем терялись в сухой траве. Они походили на куриные — вот только размер отпечатка наводил на мысли, что «курочка» та была размером с императорского пингвина. А с учётом того, что «неизвестный науке зверь» умел плести сети (которые Лиля, на минуточку, первым делом обнаружила на окнах второго этажа), стоило предположить, что он обладал развитыми пальцами и умел ловко лазать по стенам. То есть когти там были хищные, ухватистые…

Лилю передёрнуло от внезапного озноба.

Ноги сами принесли её к искорёженной иве, под которой она вчера оставила грязную пряжу. Ниток там, конечно, уже не оказалось, зато по переломанному сухостою стало понятно, где чёртова «птичка» заседала этой ночью. И сети плёла именно здесь, судя по обрывкам пряжи, которые цеплялись за кору, как паутина.

Ну и как это понимать? Её что, как муху, пыталась склеить подобием паутины неизвестная тварь из тумана?

Лиля вспомнила, как накануне в сумерках возвращалась с реки и слышала вкрадчивый, целенаправленный шорох, словно за ней кралось какое-то существо. Тогда она списала это на ветер, на игры воображения. Получается, оно объявило на неё охоту?

Ну уж нет! Пусть только попробует к ней сунуться!

Полная решимости, Лиля вернулась в дом. Внутри было тихо, даже качалка стояла, как вкопанная, притворяясь всего лишь предметом мебели, но это мнимое спокойствие Лилю уже не могло убаюкать. Она угрюмо уставилась на демоническое кресло, потом, одобрительно кивнув внезапно пришедшей в голову мысли, подошла к нему и, схватив за резные ручки, потащила к выходу.

Через минуту, несмотря на протестные стоны и скрипы, кресло-качалка было выдворено на крыльцо. Лиля пожелала ему ни в чём себе не отказывать и демонстративно захлопнула дверь.

Пора было заняться серьёзным делом.

Сосредоточенно хмуря брови, она собрала на столе все подручные колюще-режущие, мало-мальски подходящие под нужды самообороны. Сказать откровенно, улов оказался не густ — трезубая рыбная вилка, возможно, даже серебряная, нож, маникюрные ножницы и набор тонких швейных иголок, которые вываливались из ветхой картонки. Она задумчиво повертела в руке тупоносый столовый нож. Лезвие тускло блеснуло. Осознав абсурдность приготовлений, Лиля тяжело вздохнула.

Ну что она могла здесь сделать — одна, без помощи, и даже без понимания, куда двигаться? К здешнему туману карт не выдали — а тем более провожатых.

За окном лениво шевельнулся туман; из глубины марева донёсся долгий скрипучий звук — словно точили когти о камень.

Холщовая торбочка на боку внезапно зашевелилась, точно там волчком завертелся мелкий зверёк. Лиля почувствовала, как ткань напряглась под пальцами. Запустив в торбочку руку, она вытащила клубок.

Тот изменился за ночь — кажется, немного подрос, точнее сказать, распушился. Нити его теперь переливались тёплыми оттенками — светло-серым с рыжими искорками, точно осенние листья в паутине.

Ощутив свободу, клубок встрепенулся, с силой оттолкнулся от её руки, пролетел в прыжке приличное расстояние между кухней и прихожей, благополучно приземлился и подкатился ко входной двери.

Там он замер, как будто прислушиваясь. Потом нетерпеливо подпрыгнул несколько раз на месте, словно требовал открыть ему дверь. Его движения были настолько выразительными и живыми, что Лиля рассмеялась — первый раз за долгие дни.

Подбежав к нему, она осторожно толкнула дверь вперёд.

Клубок закрутился юлой, демонстрируя радость от понимания, и скользнул на волю. На пороге он повертелся вокруг своей оси, как стрелка компаса, попавшая в магнитную аномалию, затем резко соскочил с крыльца и принялся прыгать на одном месте, явно указывая направление.

Стало понятно, что таким образом он подзывал её к себе. А ещё Лиля поняла, что клубок предлагал ей уйти отсюда.

И себя, выходит, навигатором назначил…

Лиля прикусила губу.

А, была не была! Что ей терять?

Всё нынешнее имущество — лампадка да яблоко — были при ней, в холщовой котомке. В доме ей больше нечего было искать, и ничто её здесь не держало.

Не раздумывая далее, Лиля шагнула с крыльца.

Дверь, распахнутая настежь, медленно закрылась сама по себе. В замочной скважине дважды щёлкнул ключ. Изнутри. Характер у этого дома был тот ещё, вредный, в чём Лиля, в общем-то, и не сомневалась, но эта демонстрация расставила последние точки.

Качалка на крыльце раздражённо проскрипела вслед: хотелось бы думать, доброе напутствие, но, уже зная её злонравие, Лиля не сомневалась, что это было пожелание не возвращаться.

Впрочем, в том имелся смысл. Возвращаться — всегда и везде — плохая примета.

В посмертии движение возможно только вперёд.

Наверное.

Лиля упрямо выдвинула подбородок. Узнаем. Всё узнаем и даже «сову эту мы разъясним»!

Она ушла не оглядываясь — так же, как в жизни, когда уходила оттуда, где ей становилось невыносимо. Лиля была неудобной женщиной: её «хватит» означало жирную и окончательную точку без возможности превращения в запятую. Многоточия она тоже не жаловала. Уходя, всегда знала, что за её спиной мосты сгорают до основания — потому что сама же их и поджигала.

Но на этот раз обошлось без пироманских аффектов.

Вскоре после её ухода, медленно перекатывая клубы, в дом анакондой вполз туман, заполнил собой все комнаты, включая чердак, и жадно вобрал в себя малейшие следы её пребывания.

Туман никогда не бывал сыт. Как всякая пустота, он жаждал наполнения — и не был способен что-либо действительно принять.

Когда, так и не насытившись, он выполз на улицу, дом выглядел абсолютно чистым и нежилым — точнее сказать, неживым: стерильным, как операционная, и готовым к приёму следующего постояльца.

Лиля об этом не знала и безоглядно шагала вперёд. Перепутье для неё в любом случае завершилось, так что всё, что осталось за спиной, значения уже не имело.

Возможно, ей стоило хотя бы сейчас изменить своей привычке не оглядываться на прошлое, но даже если она и решила бы это сделать, густой туман не позволил бы разглядеть бесшумно крадущуюся вслед за ней нескладную ломаную фигуру на тонких птичьих лапах.

Так что, наверное, к лучшему, что она никогда не оглядывалась. В отличие от неё, чудище прекрасно ориентировалось в тумане.

Клубок прыгал себе и прыгал, оставляя за собой едва заметную, пунктиром подсвеченную дорожку. Расстояние между ними не превышало пяти шагов, но время от времени Лиля почти теряла из виду свой «навигатор» — густой молочный туман накатывал волнами, обволакивал её босые ноги, цепкими щупальцами обвивал лодыжки, будто хотел удержать, поглотить, сделать своей частью.

Когда клубок исчез в первый раз, грудь Лили сжало стылое кольцо страха — но почти сразу же в плотной пелене марева вспыхнули рыжие искорки, рассыпались золотыми брызгами, и туман отступил, недовольно клубясь.

Один раз, когда туман особенно сгустился, Лиля увидела прямо перед собой полупрозрачный силуэт женщины в длинном платье, стоящей неподвижно и смотрящей прямо на неё чёрными провалами глаз. Лиля замерла, сжимая лампадку, но женщина покачнулась, а потом рассыпалась на сотни мотыльков, которые взмыли вверх и растаяли в молочной мгле. Что это было? Морок, наваждение? Или кто-то такой же заблудший, как она?

Отмахнувшись от бесполезных риторических вопросов, Лиля продолжила путь.

Они двигались так, вероятно, целый день — клубок, ведущий свою ритуальную пляску, и Лиля, следующая за ним сквозь бескрайнее молочное пространство. Ориентиров у неё никаких не осталось, и оценить пройденный путь не представлялось возможным. Время здесь текло иначе, то растягиваясь в тягучую бесконечность, то сжимаясь в одно мгновение.

Лиля пропустила момент, когда однообразное седое марево поблекло, и далеко впереди выросла тёмная громада. Сперва она выглядела только как смутная тень на горизонте, но с каждым шагом величественные острые зубцы проявлялись всё четче. Туман окончательно сдал позиции, поредел и припал к земле рваной кисеёй, сквозь которую вскоре проступили очертания огромных деревьев.

В замешательстве Лиля замерла на пороге перехода.

Перед ней открылся бескрайний величественный лес, держащий ветер в высоких кронах. Огромные корабельные сосны с потрескавшейся корой заслоняли макушками небо; их испещрённые глубокими бороздами стволы напоминали колонны заброшенного языческого храма. Редкие лиственные деревья, искривлённые от недостатка света, клонились в немой жалобе к земле, сплетаясь ветками в скорбные арки. Между деревьев колыхалась лёгкая сизая дымка, которая стелилась по земле, окутывая корни и камни и придавая всему вокруг зыбкость сновидения.

Пахло прелыми листьями, мхом, чем-то неуловимо знакомым. Живым… Лиля зажмурилась, втягивая запахи, пытаясь вспомнить… Что? Детство? Лето? Или просто ощущение, что когда-то она дышала именно так — глубоко, без оглядки?

Прокатившись вперёд ещё пару метров, клубок тоже остановился — но сразу же рванул к Лиле. Ткнулся в ноги, сердито кольнул шерстинками — и принялся быстро-быстро нарезать круги, то и дело подталкивая её в пятки. Его движения были нетерпеливыми, раздражёнными, будто он не понимал, почему она медлит.

«Что ж, в посмертии — только вперёд, — напомнила себе Лиля, сжимая руку на ремне холщовой торбочки. — Пожалуй, пора это сделать девизом».

Она вошла в лесную чащу.

Клубок повёл её по неширокой, двоим не разминуться, тропинке. Земля под ногами была плотной, протоптанной тысячами невидимых шагов. Очевидно, хоженая тропа, изведанная… Вот только кем?

Очередной безответный вопрос повис в воздухе, и Лиля предпочла от него отмахнуться. Дорога есть? Есть. Значит, идём. Куда-то да приведёт.

В потустороннем лесу не было активной многообразной жизни. Ни птицы, ни зверя не водилось в нём и водиться не могло — у животных были свои, отличные от людских, посмертные дороги. Но всё же лес жил хотя бы отчасти.

Деревья здесь, в отличие от тех, что у реки, росли ровные, крепкие и уходили буроватыми кронами на несколько метров ввысь. Ветви их переплетались в причудливые узоры, создавая над головой живой дышащий свод. Лиля, несколько месяцев видевшая только серое марево тумана, упивалась вернувшимися красками.

Да, цвет хвои был приглушённым, неярким, но это всё же был настоящий цвет.

А ещё лес полнился теми самыми запахами, которые она уловила ещё в начале бора: тонким ароматом прелой листвы, волглостью поздних грибов, горчинкой опавшей хвои.

Она протянула руку и коснулась сосновой ветки. Хвоя колола ладонь, но это была приятная, живая боль. Лиля поднесла пальцы к лицу, вдохнула смолистый запах и зажмурилась от удовольствия. Казалось бы, просто сосна, просто зелень — а счастья больше, чем от всех подарков, что ей когда-либо дарили.

Это было так по-настоящему, что на её глаза навернулись слёзы. Деревья раздвоились и поплыли, а Лиля плакала и улыбалась. Пожалуй, на мгновение она испытала что-то, похожее на счастье.

Но лес не был безопасным.

Туман здесь, видимо, терял свою силу, потому что до самых сумерек Лиля его не видела. Но едва небо потускнело, и сгустились тени, между деревьев зазмеились белёсые нити: туман споро прорастал из земли, как ядовитая плесень.

За спиной Лили, совсем близко, сухо щёлкнула надломанная ветка, и послышался уже знакомый смешок. «Кхи-и-кхи-и-и…».

Хтонь-рукодельница пожаловала.

Лиля резко обернулась, но увидела лишь, как между деревьев мелькнуло что-то угловатое, и исчезло в мгновение ока.

Она поспешно достала лампадку. Защитить та, конечно, никак не могла, но сдаваться без боя было не в Лилиных правилах. Про крайней мере, со светом она хотя бы будет видеть, с кем имеет дело. Лиля подняла лампаду повыше. Пламя дрогнуло, но тут же взвилось уверенно, и хтонь, негромко пискнув, ломанулась в чащу — только ветки затрещали.

«Ну вот и славно», — кивнула Лиля. Попутчиков она не искала, тем более куролапых.

Клубок нетерпеливо запрыгал в паре метров от неё. Торопил. Темнота всё прибывала, загустевала, как передержанная чайная заварка. Запах прелой листвы и грибов усилился, к нему добавился странный, тревожный, какой-то звериный оттенок. В сплетениях ветвей Лиле померещились зеленоватые огоньки, похожие на зависшие в воздухе капли ядовитого мёда.

Она крепко зажмурилась, но тут же в страхе распахнула глаза: рук и лица коснулось что-то тонкое, липкое, обволакивающее паучьими нитями. Казалось, это стал осязаемым сам воздух.

Вдали что-то остро дзенькнуло, словно стекло разбилось — и тут же вернулось эхом уже как протяжный приглушённый стон.

Лес слабо засветился призрачным, бледно-зелёным светом, но от этого желание поскорее оказаться в более уютном месте лишь усилилось. Плесень пронизывала здесь буквально всё. Видимо, она одинаково успешно приспособилась существовать что в том мире, что в этом.

Лиля поймала себя на мысли, что «тем светом» для неё уже успел стать мир живых, и грустно пожала плечами. Что ж… Такова смерть.

В глубине чащи всё чаще слышался вкрадчивый шорох. Скорее всего, где-то в отдалении кралась на лёгких птичьих лапах её преследовательница — но Лиля предпочла думать, что это дышит лес. Деревья хотя бы не сорвутся с места и не пустятся в погоню. Наверное. Хотелось бы в это верить… Ветви ближних к ней деревьев тоскливо поскрипывали, словно изношенные старческие суставы.

Когда через несколько минут впереди уже явственно затрещали ветки, Лиля крикнула: «Отвали, липучка!» и громко засвистела. Треск тут же стих. Клубок дёрнулся, как от удара, а где-то в чаще раздался тонкий, язвительный смешок — будто её грубость порадовала преследовательницу.

Лиля не сразу заметила, что клубок тычется ей в ноги — но уже не подгоняя, как раньше. Напротив, он как будто съёжился раза в полтора и явно пытался спрятаться. Она присела на корточки и взяла клубок в руки.

В это же мгновение лес замер, разом пропали все звуки. Глухая тишина упала, будто ловчая сеть. Лампадка ярко вспыхнула — и сразу сникла до едва заметного огонька, словно вокруг выгорел весь кислород.

И тут громыхнуло с такой силой, что загудела земля — а потом затрещало со всех сторон. При полном безветрии деревья пронзительно заскрипели, как будто их терзал ураган. Под плотным слежавшимся слоем иголок и перегнивших листьев поползло, змеясь, нечто незримое. В слабом свете Лиле показалось, что это сами корни деревьев пытаются выбраться из земли и уползти отсюда подальше.

«Туп! Туп! Туп!!!» — загрохотало что-то из чащобы, приближаясь с ужасающей скоростью. Земля содрогалась в такт шагам исполина.

А потом упало одно дерево. И второе. И третье.

Вокруг затрещало, застенало, завыло, как будто рушились и ломались сами основы местного мироздания.

То, что наступало на Лилю из сумерек, было выше самых высоких деревьев. Сперва она подумала, что это и есть дерево (каким-то невероятным образом ожившее), но потом заметила, что в спутанной кроне голых ветвей горят два огромных глаза: желтовато-зелёные, круглые, безумные. Там, где должен был находиться рот, зияла чёрная дыра, из которой с каждым выдохом сыпался трухлявый листопад. В темноте рта проблескивали острые щепы-зубья. Тело существа было собрано из десятков сросшихся стволов, покрытых мхом и бледными грибными наростами, похожими на струпья. В трещинах кожи-коры кровью древнего дерева пульсировала смола.

Чудовище ярилось, ему словно бы не хватало места от бурлившего в нём гнева.

Оно взмахнуло ветвистой лапой, с силой отталкивая от себя макушку ближней сосны — и ещё одно высоченное дерево рухнуло, выворачивая из земли вековые корни.

Лиля сжалась в комок. Обезумевший великан был уже совсем близко. Огонёк лампадки затрепетал, как на сильном ветру, а потом поник болотным огоньком. Лиля до боли зажмурилась. Если эта громадина наступит на неё, то раздавит в лепёшку и даже не заметит!

Исполин шагнул вперёд — и тут клубок, который Лиля сжимала в руках, вырвался и упал прямо под его сучковатые лапы. Лиля вскрикнула. Едва живой огонёк в лампадке тихо затрещал, мигнул и поник. От фитиля потянулся белёсый дымок.

Древесный великан замер, не сводя с клубка полыхающих яростью глаз. Его ноздри хищно дёрнулись, когда лампадный дым добрался до носа.

— Х-х-ха-ах! — резко выдохнул он, и на Лилю посыпался каскад прелой листвы. — Тиш-ш-шина в лес-с-су быть дол-ш-ш-шна-а-а!

Он занёс над ней огромную ножищу, готовясь сделать шаг. Лиля застыла в немом ужасе — но тут откуда-то слева, лавируя между поваленными деревьями, на них понеслось задорно мигающее светодиодной подсветкой моноколесо, на подножках которого стоял на задних лапах огромный чёрный кот. Глаза его горели зелёным фосфорическим огнём, с пушистой шубы сыпались жгучие искры. Умело управляя транспортным средством, зверь вовремя сбросил скорость, сделал плавный круг вокруг жуткого великана, ухитряясь при этом грозить ему когтистым пальцем, и устремился в чащобу.

Проводив его взглядом, лесное чудище выплюнуло вслед ком вязкой дымящейся смолы — но кот уже исчез в темноте, оставив после себя лишь ехидный смешок.

Чудище зашипело, будто разъярённая рысь, и, влепив напоследок лапой по кронам ближних сосен, рассыпалось кучей сухих сосновых шишек, перепрелой листвы и ломаных веток.

Упала тьма — непроглядная, будто до начала времен: ни зги не видно, ни души окрест. Исчезли блуждающие огоньки, погасла потусторонняя плесневая иллюминация. Разом, будто по взмаху руки незримого дирижёра, воцарилась тишина. Хозяин леса навёл порядок по своему разумению и канул — так же неожиданно, как и появился.

Дрожащая от пережитого ужаса и уже ничего не пытающаяся понять Лиля спецэффектов не оценила. Схватив едва теплящуюся лампадку, она припустила за вновь осмелевшим клубком во всю прыть, не разбирая дороги. Оставалось только надеяться, что вёл он её не в самый бурелом.

Она немного успокоилась, лишь когда лампадная свечка снова разгорелась ровным тихим светом. Только потом, когда сердце забилось в обычном ритме, Лиля поняла: клубок бросился под ноги чудовищу нарочно. Отвлёк, принял удар на себя. Дурацкий, смешной, пушистый комок — а поступил как настоящий друг.

Лиля перевела дух и, уже окончательно успокоившись, побежала дальше.

Дом появился внезапно. Только что стеной стоял мрак, едва подсвечиваемый огоньком лампадки, и даже клубок не убегал далеко, а степенно катился, держась поближе к Лиле, как вдруг впереди что-то громко заскрипело, земля заходила ходуном — и резкой вспышкой ударившей по глазам, зажглось огромное панорамное окно, через которое щедро пролился яркий электрический свет — слишком жёлтый, неожиданный для волшебного леса.

Пока Лиля, болезненно щурясь, пыталась рассмотреть, на что же они набрели, клубок отважно поскакал вперёд, вспрыгнул на высокое крыльцо и с разгона стукнулся в дубовую резную дверь. Та сразу же распахнулась, точно хозяин дома только и ждал сигнала. Лесную темень рассекла полоса тёплого искусственного света.

Однако, вопреки ожиданиям Лили, на порог никто не вышел, и, немного выждав приличия ради, она пошла к крыльцу.

Замерла у порога.

Он как-то необъяснимо чувствовался — не как условная линия, отделяющая улицу от дома, а как граница между мирами. Шаг вперёд означал очередную неизвестность…

После всего пережитого — тумана, леса, обезумевшего великана — этот дом казался миражом. Слишком правильным, слишком уютным, слишком... живым. Лиля даже зажмурилась на секунду, проверяя, не исчезнет ли видение. Не исчезло. Тогда она подобрала клубок и, сделав глубокий вдох, решительно шагнула внутрь.

Дверь закрылась за ней сама без единого звука.

Глава 4. Баба Йога

В просторном холле оказалось тепло, светло и очень-очень хайтеково. Тёмно-бежевые стены удачно сочетались с мебелью кремового цвета, а свисающие с высокого потолка чёрные светильники на длинных шнурах привносили в стильный интерьер брутальную нотку. В доме свежо и тонко пахло спелыми яблоками. Негромко играла мелодия, в которой Лиля с изумлением узнала музыку для медитации.

Возле входной двери стояло на зарядке уже знакомое Лиле моноколесо молочного цвета с чёрной окантовкой. С него расслабленно свешивалась длинная, леопардовой окраски змея, и бегущие по корпусу синие диодные огоньки ей нисколько не мешали. На низкой полке гардеробной стойки, беззастенчиво вывалив пушистое пузо, валялся и сам недавний спаситель — чёрный кот размером с хорошо откормленную рысь. Судя по полному равнодушию, со змеёй он был очевидно накоротке. Впрочем, его дзен-буддизм распространялся не только на ползучих гадов. Увидев незваную гостью, зверь лишь зевнул, широко разинув розовую пасть. Вкупе с благодарностью за спасение Лиля мгновенно прониклась ещё и уважением, поскольку с клыками у него всё было в полном порядке. С когтями, надо думать, тоже.

Разглядывая обстановку, Лиля неловко переступила босыми ногами, думая, как бы тут всё не перепачкать. Но ступни, к её удивлению, оказались совершенно чистыми.

— Варги-ин! Варгоша, проведи ко мне гостью! — послышался из глубины дома нежный женский голос. — Посмотрим, ради кого ты в лес сорвался, чёрной молнии подобный.

Тяжело вздохнув, Варгоша с ленцой перекатился на бок, после чего кулём плюхнулся на пол. Всё так же не обращая на Лилю ни малейшего внимания, он вздел восклицательным знаком пушистый хвост и важно потопал вперёд (на четырёх лапах, как коту и положено), нисколько не заботясь, следует ли за ним гостья.

Гостья, впрочем, послушно следовала, ибо что ещё оставалось делать в этом дивном сюре? Только подчиняться логике сна.

— Не сна, девочка моя, — послышался совсем рядом всё тот же голос. — Ты уже проснулась, поздравляю. А вот логике нави следовать — недурная идея.

Котище свернул налево, и взгляду Лили открылась большая квадратная гостиная с панорамными окнами. Цветовая гамма комнаты поддерживалась в тонах холла, разве что в декоре появились золотистые вкрапления. Под одним из окон располагался светло-коричневый угловой диван; на стене рядом с ним висела большая картина в технике сепии, обрамлённая тонким золочёным багетом.

Варгин, приветственно мурлыкнув, скользнул в дальний угол гостиной, и только после этого Лиля заметила женщину, сидящую на ковре в позе лотоса. Хозяйка дома пребывала в очевидной гармонии с собой, миром и собственным домом. Её лицо, покрытое золотистым загаром, светилось зрелой, ухоженной красотой; миндалевидные карие глаза затемнялись густыми ресницами. Волнистые каштановые волосы были заплетены в свободную косу.

Когда их взгляды встретились, женщина приветливо улыбнулась.

— Надо же, какую интересную девочку клубочек-коточек ко мне привёл!

Она разомкнула сложенные в прана-мудре пальцы, развела руки в стороны и одним движением легко поднялась в полный рост. На ней была надета пижама из золотистого шёлка, состоящая из рубашки и легкомысленных шортиков. Только сейчас Лиля заметила, что её левая нога представляла собой бионический протез из светлого металла.

Пока Лиля переваривала эту информацию и лихорадочно пыталась сообразить, как вести себя, чтобы не задеть хозяйку, та понимающе улыбнулась.

— Всё в порядке, не смущайся. Реагировать на мою технически продвинутую ногу никак не нужно. Хвала современным технологиям, с ней я не знаю никаких проблем. Та, что была раньше, порой сильно ограничивала мою мобильность.

Лиля собралась с духом и робко поинтересовалась, что не так с прежней ногой.

— Шкандыбать надоело. Костяная она была. Чисто кость, ни мышц, ни сухожилий — с такой не особо-то побегаешь! А с этой, — женщина полюбовалась протезом, — полная амплитуда движений, и проформа соблюдена. Живой ногой в яви стою, механической — в нави. Руководство претензий не имеет.

Лиля слушала молча, чувствуя, что её очередной раз нахлобучили пыльным мешком. «Интересно, — подумала она, — это здесь у всех так? Часть — явь, часть — навь?». Лиля покосилась на свои босые ноги — целые, невредимые, но при этом... ненастоящие? Она уже не была уверена, что вообще понимает, что значит «настоящее» в этом мире.

Надо же, бионический протез! Минуточку... Костяная нога… Это что же… Баба Яга?

— В точку! Только не Яга, а Йога.

Она опять прочитала её мысли. Они все здесь, похоже, хозяйничали в её голове и разрешения не спрашивали.

Йога расположилась на диване и повела рукой, приглашая присесть. Лиля, как зачарованная, медленно двинулась к ней.

— В мысли я к тебе не лезу, не волнуйся. У тебя всё на лице написано. Я так давно на службе, что новичков считываю с ходу.

Немного не дойдя до дивана, Лиля остановилась возле большого полотна. Когда она только осматривалась, картина издалека выглядела всего лишь набором абстрактных пятен в технике сепии, но при ближайшем рассмотрении открылись поразительные смыслы.

…Чёрная ладья медленно пересекает реку, везя прекрасную девушку, закутанную в прозрачный саван. Перевозчик, обряженный в рваный хитон, пытливо всматривается в свою пассажирку. Ветхая ткань не скрывает его ужасающую худобу, а складки капюшона — череп. Но отражение в воде всё меняет. В прозрачном саване стоит иссушенный скелет, а перевозчик — юн, совершенен и полон сил. И лишь ладья неизменна и в том, и в этом мире…

Лиля закрыла глаза и отвернулась. Всё это было ещё… это было слишком для неё.

Заметив её реакцию, Йога сочувственно усмехнулась.

— Да, понимаю тебя, непростой опыт… А картина хорошая, правда же?

Лиля согласно кивнула и села с ней рядом.

— Очень хорошая. Я под впечатлением.

— Современный художник, кстати. Некая Пандора Янг. Не знаю, то псевдоним или реальное имя, но в любом случае красиво смыслы обыграны. Юная Пандора, надо же… Согласись, это очень мило. Хочется верить, что на этот раз надежду не забудут выпустить из пифоса…

Йога коротко улыбнулась, но это была невесёлая улыбка.

— Я здесь, — указала она на стену, — периодически меняю экспозицию. До этой висела «Лодка Харона», картина испанского художника, некоего Хосе Бенлиуре-и-Хиля. Атмосферная такая вещь, но как по мне, немного депрессивная. А до неё… Ох, да чего тут только не было!

Лиля не без иронии поинтересовалась:

— И всё подлинники, наверное?

Йога глянула на неё со снисходительным терпением.

— Детка, конечно же! Как иначе? Всё подлинное начинается с нави. Чтобы что-то сотворить, нужно это сперва помыслить. Нужно этим заболеть, войти в наваждение, потерять покой и сон. Вымолить идею. У нас вымолить.

Заметив, как пристально смотрит на неё Лиля, она рассмеялась:

— Нет, я тут ни при чём, это по другому ведовству.

Ведовству, так и сказала. Лиля подумала и согласилась. Действительно, тут нужно ведать, а не знать.

— А почему, — оглянулась она на картину, — почему именно Харон? Ну, или же Dead-Мазай…

Йога звонко расхохоталась.

— Он всё-таки представляется этим дурацким имечком? Это я ему придумала никнейм, как-то в отпуске развлекались мы литературщиной на одном сайте — а на тебе, прижилось.

Смех у неё был такой заразительный, что и Лиля уже вовсю улыбалась.

— Дружочек он мой сердешный, потому и картины с ним подбираю, — заговорила Йога уже серьёзно. — Скучаю по нему, и он по мне тоже. Мы не можем часто видеться. Служба… — Она грустно вздохнула.

— Погоди, ты сказала, на сайте? — удивлённо переспросила Лиля. — Здесь что, интернет есть?

— Здесь всё, что хочешь, есть, — с довольным видом кивнула Йога. — Абсолютно всё, что уже придумали и всё, что ещё придумают люди. Ты ещё не поняла? Здесь начало всего, и здесь же — конец. Но вот интернет тут фиговый, если честно. Глушат… — Она многозначительно кивнула куда-то вверх. — Нет, в паутину яви я без проблем зайду. А вот чтобы в местную локалку, с любимым списаться хотя бы — увы… Нам не положено.

Йога огорчённо развела руками.

Лиля прищурилась, осенённая внезапной догадкой.

— Кажется, у меня есть кое-что для тебя… Я ещё тогда подумала, зачем он мне это подарил, толку-то уже. Но ты наверняка знаешь, что с ним делать.

Она полезла в котомку и извлекла дарёное яблоко. Оно всё так же ничем не пахло и испускало мягкое свечение.

Йога просияла. Бережно приняла плод в ладони и прижала к губам.

— Ох-х… Заряженное на полную! Не представляешь, какую радость ты мне принесла!

— Да уж вижу! — Лиля обрадовалась не меньше. — Только зачем оно, не понимаю?

Йога вскочила с дивана, увлекая её за собой.

— Идём! Идём в кабинет, сама увидишь!

Она потащила её в конец длинного, не освещённого коридора. Кабинет оказался мрачной каморкой, увешанной связками сухих пахучих трав. На полках вдоль стен стояли многочисленные банки и горшочки с притирками, мазями и прочими снадобьями. Всё здесь выглядело очень и очень старым и пахло, будто в подполе деревенского дома: разъятой земляной утробой и спящей свёклой.

— Ох, ну и ассоциации у тебя, — пробормотала Йога, пытаясь зажечь свечной огарок, стоящий на грубо сработанном деревянном столе. С её ногтя сыпались искры, но гасли одна за другой, не успевая впиться в фитиль. — Конечно, запах специфический, потому что здесь только древние предметы. Так и должно быть, чтобы волшебство работало. Мне вещи нужны, силой напитанные. Я свою коллекцию знаешь сколько собирала? У-у-у! Да за самый неказистый из этих горшков любая ведьма яви продаст не только душу, но и новые виниры!

Раздражённо цокнув, Йога материализовала коробок спичек. Свеча наконец-то вспыхнула, и в неверном её свете Лиля увидела на столе небольшую тарелку: серебряную, почти плоскую, с чеканным краем. У неё тоже когда-то была такая, Костик притащил из Турции в качестве сувенира, выкупил у официанта. Им тогда подали келе пача в аутентичных, серебряных же мисках, а эти плоские тарелки служили в качестве подставок. «Коляген, — играя бровями, заявил чернявый официант и поднёс к своим губам сведенные в пясть пальцы, — сюп-пер коляген!». Несмотря на вечер, царило августовское пекло, а они с Костей ели умопомрачительно вкусный, наваристый, огненный суп, и тот никак не остывал из-за металлических тарелок, а Костик ещё подсыпал и подсыпал себе хлопья чили и смеялся, что у него этот супер-коллаген аж из ушей валит. Из отпуска они возвращались уже втроём, только ещё не знали об этом. Костя…

— Так. — Йога бросила на неё проницательный взгляд. — Что-то камень твой тяжеловат, девочка моя. Займёмся. Сейчас с дружочком поболтаю, и займёмся.

Она бережно протёрла тарелку невесть откуда взявшимся кусочком замши и положила яблоко по центру. Склонившись над блюдом, принялась бормотать что-то ритмичное. Спеллы, возможно? Лиля не вслушивалась, ей стало неловко, словно она присутствовала при интимной сцене. Впрочем, так оно и было.

Яблоко начало кататься по краю тарелки — всё быстрее и быстрее, пока не превратилось из сферы в размазанный плоский блин. Воздух над блюдом вибрировал и искрил. Потом раздался громкий щелчок, яблоко исчезло, а над тарелкой зависла голограмма. Dead-Мазай собственной персоной. Йога так и потянулась к нему, повлеклась всем телом. Едва касаясь, провела пальцем по его проекции, и на секунду из-под масок проступил настоящий лик — молодой, но с глазами древнее пирамид.

Они смотрели друг на друга с такой нежностью, что у Лили защемило сердце. Ну, или что там могло сейчас щемить на месте сердца? Память сердца, наверное…

— Я… Я погуляю пока, — пробормотала она чуть слышно, больше для проформы. Очевидно было, что эти двое её не услышат, даже если заорать.

Лиля выскользнула в коридор.

Дорога обратно оказалась совсем не простым делом. Коридор внезапно удлинился, да так сильно, что освещённая гостиная словно бы метров на двести отодвинулась. Лиля оглянулась, раздумывая, не будет ли разумнее всё же вернуться в кабинет, но не увидела двери. Только тёмный тоннель простирался перед ней, в одном конце которого далёким маяком светилась гостиная, а в другом… Ну нет, проверять, что там, Лиля точно не собиралась! Оттуда из тьмы кромешной на неё таращилась какая-то очередная сумеречная тварь, и глаза у этой твари не моргали.

Конечно, Лиля пошла на свет — так быстро, как только могла. И больше не оглядывалась, толку-то. Поначалу с перепугу она даже про лампадку забыла, шла на ощупь, надеясь лишь на то, что Йога намилуется с «дружочком сердешным» раньше, чем её, Лилю, попытаются сожрать. Потом хлопнула себя по лбу, вытащила ручной огонёк — и сразу же на душе потеплело.

Гостиная почему-то не становилась ближе, несмотря на все её усилия. Лиле казалось, что она уже прошла метров триста, не меньше. Всё это было очень и очень странно, никакой дом не мог иметь такие размеры. Впрочем, говорить о странном, пребывая в потустороннем, было, наверное, глупо. Лиля вспомнила слова Йоги о логике нави. Тут есть всё, что захочешь…

А что, если?..

На правой стене бесконечного коридора появилась дверь. Не закрытая до конца — точнее, приоткрытая. И свет из щели сочился мягкий, домашний…

После секундного колебания Лиля осторожно толкнула дверь вперёд.

И попала в детскую. Комната мягко освещалась флуоресцентными звёздами на потолке. Кажется, они даже складывались в реально существующие созвездия, но Лиле сейчас было не до астрономии.

В кровати, подложив под щёку ладошки, лежал мальчик лет пяти. Обхватив себя руками, бесконечное мгновение Лиля жадно всматривалась в лицо ребёнка. Потом перевела взгляд на того, кто сидел возле кровати, держа на коленях раскрытую книжку. Когда-то без этого человека она не могла дышать. Впрочем, воздуха ей не хватало даже сейчас…

Он смотрел прямо на неё, и по лицу его текли слёзы.

— Папуля… — мальчик пошевелился и приподнялся на локте. — Почему ты плачешь?

Мужчина вздрогнул от неожиданности. С силой потёр лицо. Закрыл книгу. Лиля вгляделась в обложку — «Маленький принц». Та самая книга, которую они когда-то читали вместе, лёжа на диване в обнимку. Костя тогда сказал: «У нас будет ребёнок, и я буду читать ему эту книгу вслух». И вот... читает.

— Тяжёлый день, сынок. Вспомнилось кое-что… А тебе уже спать пора, знаешь? Знаешь. Вот и спи давай, а то расти будет некогда.

Он наклонился к сыну, поцеловал в макушку и подоткнул одеяло.

Лиля выскочила в коридор раньше, чем мужчина поднялся со стула.

Дверь исчезла. Лиля упёрлась лбом в стену. С шумом выдохнула. Потёрла горло. Когда она загадывала «хоть одним глазком увидеть…», то представляла это как-то иначе. Не так больно. Не так… безнадёжно.

Это всё ужасно несправедливо! То, что произошло с ней, с Костей, с ними всеми, это нечестно! Всё у них должно было сложиться не так!

На левой стене, метрах в трёх впереди, внезапно проклюнулась ещё одна дверь. На этот раз Лиля уже не колебалась.

Хорошо, что дверь открывалась на себя. Это позволило иметь хоть какую-то хлипкую опору в виде дверной ручки и дверного же косяка, когда Лилю начало затягивать шальным смерчем. Там, внутри, взрывались сверхновые и разлетались галактики, а в самом центре первозданного хаоса синекожая женщина с яростным лицом кружилась в бешеном танце, попирая босыми ступнями тела поверженных врагов. Длинные её, смоляные волосы стояли дыбом, на обнажённой груди гремели ожерелья из человеческих черепов. У неё было четыре руки: одной богиня разрушения сжимала окровавленный кинжал, второй держала за волосы отрубленную голову какого-то бедолаги, а третьей подносила чашу кипящей крови к своим устам. Ладонь четвёртой руки была раскрыта в абхая-мудре.

Тут Лилю ощутимо толкнули, и она шлёпнулась на пол. Лампадка откатилась в сторону. Дверь захлопнулась и тут же растаяла в стене. Внезапно стало очень светло, и Лиля с изумлением поняла, что находится в гостиной.

— На минуту одну оставить нельзя! — Йога протянула ей руку, помогая подняться. Правда, выглядела она при этом довольно-таки рассерженной. — Знич подними! — ткнула пальцем за спину Лили. — Неугасимое пламя. Такими вещами не разбрасываются!

Растерянная Лиля оглянулась: на полу лежала лампадка. Она схватила светильник, спрятала в котомку. Сконфуженно пожала плечами.

— Прости. Я… потерялась здесь. А двери, они сами появились, ну, я и подумала…

— Вот если бы ты наперёд подумала, то ни одна дверь не появилась бы! Дай угадаю: сперва ты попросила увидеть кого-то напоследок?

Лиля кивнула. Почему-то ей было неловко смотреть на Йогу.

— От умница ты моя! Да вот увидела не только его, но и свою обиду, да? А потом, конечно, вышла из себя и открыла дверь разрушения. Ну и как тебе Кали, понравилась?

Лиля устало потёрла глаза. В голове гудел злющий пчелиный улей.

— Я… даже не знаю. Она жуткая такая. И… потрясающая. Ужасная и прекрасная одновременно. Но больше всё же ужасная…

— Как любая смерть, — со значением кивнула Йога. — Это одна из моих ипостасей. Так что ты с эпитетами поаккуратнее.

Но в её голосе больше не было злости, и Лиля, преодолев внутренний трепет, осмелилась поднять глаза. С прекрасного лица Йоги на неё со спокойным величием взирала вечность, качавшая первую колыбель человечества.

Йога выглядела одновременно молодой и невообразимо древней, как первозданные скалы, помнящие ещё рождение материков. Но самым пугающим было бессловесное понимание, с которым могущественное существо смотрело на неё — точно мать на ребёнка, делающего первые шаги. В её взгляде не было гнева — только бездонное терпение и знание, что всё идёт, как должно.

Лиля почувствовала, как земля уходит из-под ног, но не от страха. Это было головокружение от внезапного осознания, что она стоит перед созданием, видевшим рождение и смерть целых эпох, для которого человеческая жизнь — лишь миг между вдохом и выдохом.

— Богиня… — запинаясь, потрясённо пробормотала Лиля. — Ты в самом деле богиня. Я только теперь поняла…

— Вот и молодчина! — Йога рассмеялась и сразу стала простой и лёгкой. — В нави богам и богиням удивляться не стоит, здесь нас ой как много. Следуем предначертанию, воротим кальпу за кальпой… В общем, пашем, аки рабы на галерах. Поверь, путь человека всяко разнообразнее будет. Боги всегда одиноки и привязаны к предназначению.

Лиля не сводила с неё потрясённого взгляда. Странно, но страха не было. Только благоговение — и удивление, что богиня оказалась такой... простой. Сидит на диване, забавно шутит про кальпу, жалуется на скуку. Как будто всё это — и величие, и древность — всего лишь рабочий костюм, который можно снять и остаться в шёлковой пижамке, чтобы всласть поболтать с подружкой.

— А как же Харон? — наконец проговорила Лиля, преодолев немоту. — Он ведь тоже бог?

Йога подошла к ростовому зеркалу в углу гостиной. Оно тепло светилось: видимо, в его амальгаму были добавлены частички золота. Богиня покрутилась, любуясь отражением.

— Харончик мой, хорошенчик хоро-ошенький… — Йога приблизила лицо к зеркалу. Всмотрелась. В задумчивости свела брови и проговорила, думая о чём-то своём: — Он не бог, нет. Но определённо на пути к успеху. Пока рождаются новые люди, забвение ему точно не грозит.

У Лили мелькнула мысль, но сформулировать её она не успела. Йога подошла к ней. Показала на внешний уголок глаза.

— Слушай, мне кажется, или «гусиные лапки» прорезались?

Лиля посмотрела, куда показывали. Увидела гладкую, сияющую кожу, вздохнула и пробормотала:

— В отпуск бы тебе, с Харончиком твоим хорошеньким. К морюшку. Нету там ничего. Богическая женщина, шикарная!

Подумала немного и всё же спросила:

— А боги… м-м-м… умирают когда-нибудь?

Йога погрустнела. Ответила не сразу, Лиля уже нервничать начала.

— Всё умирает, в чём энергии не стаёт. А энергия бога — это люди, чтящие бога. Как только божество перестают помнить в яви, здесь, в нави оно становится истуканом. Деревянным или каменным, кому как с исходной материей повезёт. У нас тут целое кладбище богов имеется, возможно, ты его сама увидишь. Ну, если путь выведет.

Спрашивать про путь Лиля не стала. И так понятно было, что из этого приятного дома ей в ближайшее время нужно убираться. Но куда? И зачем… Она по-прежнему не понимала, что ей дальше делать.

Йога снова вернулась к зеркалу и поманила к себе Лилю. Та насторожилась.

— Не хочу… Я уже смотрела в зеркало на чердаке. Там… там мама плакала.

— Мама? — недоуменно переспросила Йога и тут же, словно что-то вспомнив, продолжила: — А, ну да. Не бойся, это обычное зеркало, явь оно не показывает.

Лиля с неохотой подошла. И — с изумлением отпрянула от своего отражения. На неё смотрела молодая стройная женщина лет тридцати. Каре-зелёные глаза сияли, рыжеватые волосы ниже лопаток вились крупными локонами. Даже просторная рубаха её не портила.

Лиля удивлённо выдохнула:

— Но я же старше была… Намного старше…

— Старше, говоришь? — снова переспросила Йога. — Ну… Ладно. Было, да сплыло. В нави только один возраст. В яви к тридцати трём годам душа уже пробуждена, а тело ещё в силе и на пике формы. В нави тел нет, конечно, но облик сохраняется самый гармоничный. Пока тебе не наскучит, он твой. Носи, как говорится, с удовольствием.

Лиля рассмеялась.

— Носить буду ещё с каким удовольствием, вопрос в другом: куда всё это прекрасное нести?

Йога, глядя на неё с улыбкой, пожала плечами.

— Тут я тебе не советчица. Дорога у каждого своя. Держи в голове одно: ты возвращаешься к себе. Всё, что связывает и удерживает, должно тебя оставить. Для того и даётся дорога, чтобы себя преодолеть. А теперь, — она поманила Лилю к небольшому диванчику у окна, — иди сюда, поищем, чем сердце успокоить.

Диванчик оказался тесноват для двоих, и они уселись по-дружески, впритык. За окнами стояла непроглядная ночь, в которой отродясь не было ни птицы, ни зверя. Казалось, эта тьма поглотила даже сам лес.

— Ух, мракотень какая наползла! — Йога легонько толкнула Лилю плечом. — Имей в виду, ночи ты должна проводить в доме. Неважно каком, неважно чьём. Никто из сущей тебя не выгонит в ночь, а сама уходить не вздумай даже. Никогда не оставайся без крыши над головой.

Лиля не успела подумать про оставленный дом, как она продолжила:

— Кстати, хорошо, что ты из домика своего ушла. Там дольше сороковин оставаться нельзя, это буферная зона. Тех, кто запаздывает проснуться, забирает туман.

Йога изящно потянулась и извлекла откуда-то из воздуха небольшой ноутбук. Удивлённой этим фокусом Лиле показалось, что на крышке был изображен золотистый, разрезанный пополам лимон, но рассмотреть детали она не успела.

Йога открыла ноутбук.

— Скучаешь по своему-то?

Лиля не стала отпираться.

— Очень. И… жалею, что так вышло.

— Не жалей, — негромко проговорила Йога, проверяя уведомления. — Не жалей о сделанном, не жалей о несделанном. Вон, кот Шрёдингера ни о чём не жалеет, гуляет между струйками вероятностей, и ты будь как котик.

Сперва Лиля подумала, что она так витиевато шутит, но потом увидела открытое приложение Threads и пост от пользователя schrödingers_katze.

— Что хорошее пишет?

— Забей. — Йога свайпнула пост влево. — Мне никнейм понравился, а юзера я не читала. Люди пишут, люди спорят. В общем, ничего нового. Зашла просто комментарии проверить, залипла я тут в одну темку. Голосят, понимаешь, юноши бледные, с пеной у рта права свои на полигамию отстаивают. Природа у них, видите ли. А я их троллю. — Она хихикнула, разворачивая очередную «ветку». — У меня тоже природа! Трикстер я или где?

Йога с азартом ткнула в новый комментарий.

«Почитайте физиологию мужчин и женщин тогда поймёте. Мне некогда об этом рассказывать».

Лиля саркастично хмыкнула. Сетевые недоучки жгут, ничего нового.

— Ну всё, пацан, ты попал! — Йога застучала по клавиатуре.

Под исходным комментарием появился её ответ:

«Почитайте отца своего, и мать свою, ну, и физиологию до кучи, почему бы и нет?»

— И ведь не поймет ни черта разницу между «почитать кого-либо» и «прочитать о чём-либо», могу поспорить. Ну да и мельничные жернова с ним. Хочешь? — Она кивнула на ноутбук. — Писать никому нельзя, конечно. Но можешь зайти к своим в соцсети, глянуть что да как…

Нет! Лиля замотала головой. Соблазн был велик, но и страх — не меньше. Чего она боялась, и сама толком не понимала. Наверное, пошлости. Ей точно не хотелось бы увидеть на своих страницах посты из серии: «Мягких облачков», «Такого человека потеряли» и «Как нам будет тебя не хватать». Она уже наблюдала эти коллективные «страдания» в соцсетях. Первый месяц страницу умершего массово спамят всевозможными проявлениями сочувствия, неискренними гореваниями и посыпаниями голов пеплом. А потом через год лишь единицы помнят, что жил такой человек на свете и оставил свой малый след. Она и сама так делала. Когда умерла дальняя родственница, написала под фотографией: "Земля пухом, светлая память". И забыла через час. А потом, когда пришли собственные страшные потери, поняла: все эти слова — просто способ не чувствовать. Заменить боль ритуалом. Она не хотела быть для других таким же ритуалом. Ни к чему ей это. Ни лайки, ни комментарии, ни другая бездарная сетевуха ей ни к чему. Всё равно тот, чьего слова она ждёт даже здесь, ничего не напишет.

В нави ценится настоящее. Лампадка теплится, только когда помнят.

— Ладно, — понимающе кивнула Йога и закрыла ноутбук.

Снаружи раздался осторожный стук. Стучали по стеклу, будто просились в дом. Мелькнула угловатая нескладная тень, длиннопалая ладонь прижалась на мгновение к стеклу — и тут же отпрянула.

В гостиную влетел Варгин, с рычанием бросился к окну. Шерсть на его загривке стояла дыбом, хвост распушился. Резво пробежавшись вдоль окон, котяра рванул обратно в холл. Хлопнула дверь, затрещали сухие ветки. Где-то за домом отчаянно взвизгнула хтонь.

— Оп-пачки… — нахмурилась Йога. — Это когда ж ты кикимору подцепить успела?

~~~~~~~~~~÷÷÷~~~~~~~~~~÷÷÷~~~~~~~~~~

Варгин — в белорусской мифологии демонический кот огромных размеров, преимущественно чёрного или серо-дымчатого цветов, царь всех котов. Попадая в дома обычных людей, очаровывает хозяев и сводит с ума мурчанием.

Знич — в белорусской и литовской мифологиях священный неугасимый огонь, воплощение памяти.

Кальпа — единица измерения времени в индуизме, «день Брахмы», продолжающийся 4,32 миллиарда лет.

Кикимора — русский и белорусский мифологический персонаж преимущественно женского пола, обитающий в жилище человека и в других постройках, прядущий по ночам и приносящий вред хозяйству и людям.

Глава 5. Нечистая сила

Лиля опешила.

— Какую ещё… кикимору?

Йога покрутила ладонью, словно пыталась извлечь объяснение прямиком из воздуха.

— Ну, шишига. Пустодомкой её ещё кличут. Потому что в заброшенных домах она и шуршит, но то в яви. В нави… В нави мелких нечистиков много, всяких хватает. Но они к странникам обычно не лезут — разве только с большой голодухи могут напасть. Им интереснее в явь пробраться. Там у них сочные пажити и жирные стада.

— А чего тогда она ко мне прилипла?

— Значит, чует. Что-то сладкое у тебя за пазухой припрятано.

Лиля быстро провела сравнительный анализ своего скудного имущества. Что тут думать: знича хтонь боится, значит…

— Клубок?

— Он самый, — одобрительно кивнула Йога. — С искоркой. Кика вязать любит, нитки для неё соблазн невероятный. Неумеха, правда, жуткая, ничего толкового у неё не выходит. Но сам процесс обожает.

— Ну да, это я заметила. — Лиля в красках пересказала ей своё недавнее «сетевое» приключение.

Йога слушала с улыбкой — ровно до того момента, пока не узнала, какие именно нити попали в цепкие лапы кикиморы.

— Ох ты ж… Зря, конечно. Путанки твои были — тебе и следовало распутывать. Узлы развязать, опять же… Нитки ещё могли и пригодиться. Вообще запомни впредь: в нави ничего лишнего нет. Тем более дарёного. Дарёному коню, знаешь ли, в зубы не смотрят… Хотя памятуя о небезызвестном троянском, порой и нелишне бы заглянуть. — Йога хмыкнула. — Ладно. Что сделано, то сделано. Но больше ничего не транжирь. Тебе ещё идти и идти, и дороги твоей наперёд никто не предскажет.

Лиля расстроилась. Ну вот. Никто не предскажет — а ей как разобраться? А пряжу, выходит, бездарно проворонила… И что дальше делать с липучей кикиморой? Запугивать или задабривать? Но чем? Единственное своё сокровище, клубок путеводный, Лиля никому отдавать не собиралась, тем более хтонической сущности с синдромом Арахны.

— И как мне от этой… шишигнутой избавиться?

Йога ответила не сразу — перебирала варианты.

— Я её только припугнуть могу, от своего дома отвадить. Но с этим, как ты сама видела, Варгин уже успешно справился. Знаешь… Сходи-ка ты, пожалуй, на мельницу. Мельник с разными мелкими дружбу водит. Сам он, конечно, тот ещё ушлый чёрт, и без причины я бы тебя к нему не отправляла — но в этой ситуации он наверняка сможет помочь.

Лиля пожала плечами. На мельницу так на мельницу. Вот и цель образовалась. А там и Мельник задачку подкинет, можно не сомневаться. Похоже, этот квест так и придётся проходить: от «неписи» до «неписи». Поймав себя на нехорошем, Лиля воровато покосилась на Йогу, но та, если и могла читать её мысли, сейчас пребывала в задумчивости и никак на ересь не отреагировала.

— Нет, — прерывая собственные размышления, энергично выпалила Йога, — лучше Мельника никто это не разрулит!

Лиле стало стыдно за недавнее сравнение. Йога за неё действительно переживала. И всё происходящее сейчас — это не игра. Это её собственное посмертие, в котором у неё не осталось ничего, только путь. Лиля хмыкнула себе под нос: звучит как заповедь самурая.

— Со светом пойдёшь. Я соберу кое-чего по мелочи, передашь чёртовому дядьке. Будет мне должен — тебя обидеть побоится. — Йога обняла её за плечи. — Ты справишься, я знаю.

У Лили что-то тоненько пискнуло в горле. В неё уже сто лет никто не верил с такой вот железобетонной убеждённостью. Только Костя когда-то. Но формула «Лиля+Костя=любовь» давно потеряла и второе слагаемое, и «плюс», и всеобъемлющую сумму.

— Спасибо. — Она старалась не расплакаться. — Почему ты мне помогаешь?

Йога обошла диванчик, встала за спиной у Лили и принялась расчёсывать её волосы.

— Потому что на нас, женщинах, держатся все миры. Потому что женщина когда-то и создавала их, миры эти. Сплела из тонких нитей вероятностей, душу живую вдохнула. Потому в этих мирах есть и гармония, и красота, и взаимность, и единый язык, доступный всему живому. Мир, равенство и сестринство. — Она начала заплетать Лиле косу. — Мужики — они всё о власти, войне да сексе — то есть снова о власти. Я им редко когда помогаю, да и они ко мне почти не попадают, у них свои боги. Ко мне идут мои девочки… Ну, и младенчики ещё. И скинутые детки. И абортные.

Лиля вздрогнула. Больно.

— Т-ш-ш, всё хорошо, — успокаивающе погладила её по голове Йога. — Вот и коса тебе на дорожку готова. И ты — готова. Свет пришёл.

В самом деле, за окном бледной молочной пеной над кофейным придоньем прирастал рассвет. Лес понемногу выходил из ночной летаргии, деревья встряхивали влажными, набравшими тумана кронами, похрустывали ветками, тянулись извитыми корнями. Где-то там, под ковром палой хвои, медленно росли сумеречные грибы, порождение тумана и тоски.

Их, только уже нанизанных на нитку и высушенных до звона, Йога и собиралась презентовать Мельнику. Ещё она добавила несколько холщовых мешочков с травами и, после некоторых колебаний, уложила в гостинец краюшку ржаного хлеба, завёрнутую в льняную салфетку.

— Это тебе. Не сейчас, но пригодится непременно, чуйка мне подсказывает. Мельнику не вздумай про хлеб говорить, поняла? У него сложные отношения с… мучными изделиями.

Лиля послушно кивнула. Есть совершенно не хотелось, но она уже поняла, что привычные в том мире предметы здесь чаще всего употребляются в символическом значении. Дают — бери. Ничего лишнего и случайного в нави не бывает.

Йога окинула её внимательным взглядом и одобрительно кивнула.

— Что ж, пора. А вот привыкла я к тебе, надо же… — Голос её звучал не так бодро, как раньше. — Помни, что до сороковин тебе осталось меньше половины срока. Может, тебе на всё про всё и дня хватит, тут никто не угадает, как путь повернёт. Но счёт на всякий случай в голове держи. Сущам не верь, они умеют красиво петь. Сожрут и не поперхнутся, если близко подпустишь. Попадешь в чужой морок — отберут всё, что сумела собрать. Уйдёшь ни за грош в туман, чёрной росой падёшь. Не теряй себя, светлячок. Обещай мне, что дойдёшь.

Знать бы, куда идти… Но Лиля пообещала. Ей совсем не хотелось бы огорчить Йогу, она к ней тоже успела привыкнуть. И даже полюбить, пожалуй.

— Мы ещё увидимся? — Лиля и сама понимала, что вряд ли, но не могла не спросить.

— Нет, — твёрдо ответила Йога. — В нави для идущего нет возвратных вешек. Ты никогда не найдёшь ко мне дорогу, если решишь повернуть обратно. Пропадешь зазря. Поэтому иди и не оглядывайся. Ты же это умеешь.

Глаза её подозрительно сверкнули, но она сразу же отвернулась. Подняла руки над головой, щёлкнула пальцами — и в ту же секунду весь её роскошный дом изменился до неузнаваемости. Исчезли красивые интерьеры, удобная модная мебель превратилась в самодельные скамьи, грубо сработанный стол и пару колченогих табуретов, а просторные комнаты съежились в одну — тёмную, с низким потолком и маленькими мутными окошками, затянутыми рыбьим паюсом. Большую часть мрачного помещения заняла огромная печь, из которой валил густой тёмный дым.

Лиля закашлялась до слёз.

— Курная изба, всё честь по чести. Традиции блюдём, законы знаем! — голос Йоги внезапно огрубел, стал каркающим. Она тоже изменилась вместе с домом. Вместо цветущей красавицы перед Лилей стояла кривая старушонка, перекошенная на одну сторону большим горбом. Нос её крючком нависал над сморщенными, сведёнными в гузку губами, глаза потеряли блеск, роскошные волосы превратились в пегую поредевшую паклю. И да, левая нога у неё действительно была костяной. Только взгляд, полный смешливой самоиронии, выдавал прежнюю Йогу. Лиля, уже успевшая испугаться, поняла, что это всего лишь маскарад.

— Зацени, кака карга, а? У всего есть изнанка, помни об этом. — Йога оставалась в том же уродливом облике, но голос её уже звучал, как раньше: энергично и молодо. — Всегда держи в голове эту метаморфозу. Если ослабнешь помыслом — прельщать будут много.

Лиля потянулась к ней и обняла.

— Спасибо. Ты навсегда в моём сердце.

— И я тебя буду помнить. — Йога шмыгнула носом.– Ну шо, босота, бери манатки и уматывай! Мне печь топить больше нечем, полезай давай, пока совсем не прогорела.

Лиля остолбенела.

— Куда полезать? Туда, что ли? — ткнула она в печной свод. На прогорающих углях в горниле плясало синее пламя. — Я же спекусь там!

— Не спечёшься, а перепечёшься! Я там младенчиков скинутых перепекаю — и ничего, ладные потом детки выходят, своими ножками на путь встают! Всё б тебе спорить только! Полезай, говорю, в печь!

Йога как-то ловко подтолкнула-подкинула её, да ещё с ускорением (откуда столько силы взялось в лядащей?), и Лиля, как баскетбольный мяч в корзину, влетела в самое горнило. Взвизгнула со страху, конечно, но тут же убедилась, что огонь не только не обжигает, но и вовсе никак не ощущается. Она подобрала в охапку свою котомку, узелок с гостинцами и оглянулась на Йогу.

Та уже приняла свой прежний облик. Улыбнулась, помахала на прощанье — и с грохотом закрыла горнило тяжеленной заслонкой.

Лиля даже пискнуть ничего не успела, как громадина печи, ужасно скрипя, совершила оборот на сто восемьдесят градусов и замерла. С минуту Лиля напряжённо вслушивалась, резонно предполагая, что подвохи со стороны Йоги ещё возможны. Однако больше ничего не происходило, и тогда она подползла к печному своду и вытолкнула заслонку наружу.

Взгляду Лили открылись неожиданные виды.

Она смотрела вниз с небольшого холма. Леса не было и в помине. Низкие тучи сменились плотно сбитыми облаками, и хотя само небо оставалось затянуто серой пеленой, выглядело оно намного более светлым. На какой-то момент Лиле даже показалось, что из линялых облаков вот-вот проклюнется бледный желток солнца, но её надежды не оправдались. Над равниной, поросшей сухим ковылём, полоскался вездесущий туман, но уже не стоял сплошной стеной, как возле дома, а растягивался полупрозрачной дымкой. Возможно, от этого он выглядел вполне обыденным — как на том берегу… Обычный негустой туман над обычным, пусть и блёклым лугом. Слева, примерно в километре, поблескивала чешуя неширокой извилистой реки. И это вряд ли была Сморода…

Похоже, перепёк завершился успешно. Лиля облегчённо выдохнула и полезла наружу.

— Заслонку верни! — донёсся до неё откуда-то издалека смеющийся голос Йоги. — Не напасёсси на вас, героев!

Лиля рассмеялась в ответ и подняла с земли заслонку. Прикрыла печь. Благодарно погладила её теплый бок. В следующую секунду печь совершила обратный оборот, явив глухую стену деревянного сруба.

Лиля отступила на несколько шагов. Граница раздела леса и луга проходила строго по стене Йогиного дома. Странное было зрелище, если честно. Словно два этих пространства на короткое время принудительно пристыковали друг к другу, совершенно не заботясь о том, что одна из частей этого пазла явно не на своём месте. Будто в подтверждение её мыслей, дом принялся ритмично раскачиваться, потом потянулся вверх — и Лиля с изумлением увидела, как у него не пойми откуда выросли две огромные птичьи лапы. Дом вытянул их поочерёдно в стороны, словно хотел размяться, после чего, высоко подпрыгнув, выдал перекидное жете. Едва завершив балетное па, он рванул в чащу и резко набрал скорость. Как только дом исчез из виду, пропал и сам лес. Теперь, куда ни глянь, Лиля видела только простирающийся вдаль ковыль.

Она нашла свой ориентир — петлистую ленту реки — и пошла вниз с холма. Приключение продолжалось.

Вскоре ей пришлось признать, что она немного переоценила: не то собственные силы, не то глазомер. Когда осматривалась с холма, до реки, казалось, было рукой подать. Но вот она уже отшагала километра три, не меньше, однако ни рекой, ни тем более мельницей тут даже не пахло. Впрочем, чем-то всё же пахло, и вовсе не метафорически. Откровенно говоря, с какого-то момента смердело уже вовсю, отвратительный запах накатывал волнами, хотя ветра не было. Лиля решила считать это добрым знаком, потому что амбре чем-то напоминало ароматическую коллекцию Смороды. Наверняка все водоёмы здесь имели общую природу. Крепла надежда, что река всё-таки ей не примерещилась.

Лиля шла и шла, рассекая ровную гладь серебристо-серого ковыля. В самом начале она попыталась запустить клубок, но он просто шлёпнулся в сухостой и остался лежать без движения. Пришлось вернуть его в котомку и положиться исключительно на авось. Говорят, ещё кривая всегда вывозит. Что ж, путь через ковыль не был прямым по определению, потому что у Лили сейчас отсутствовали какие бы то ни было ориентиры.

В траве что-то тихо шуршало то тут, то там, но сколько она ни вглядывалась, уловить движение мелкой скрытной живности так и не смогла. Успокаивало одно: привязавшейся к ней верзиле-кикиморе спрятаться тут точно не удалось бы.

На ходу Лиля сорвала длинный стебель ковыля и собрала в пальцы седую «метёлочку». Петушок или курочка? Так они девчонками гадали, кто у них первым родится, мальчик или девочка. У Лили всегда оставался на стебле один аккуратный «гребешок». Мальчик, значит. Да, когда-то она ждала мальчика…

Лиля с силой потянула «метёлку» вверх. Ничего не осталось, даже стебель рассыпался в труху. Всё высохло и рассыпалось, и закончилось, как жизнь.

Вскоре она втянулась в монотонный ритм ходьбы. Однообразные виды усыпляли, притупляли бдительность, и Лиля не уловила, в какой момент ковыль стал значительно выше. Когда спохватилась, вокруг, куда ни повернись, высился сухостой в её рост. Лиля попыталась вернуться по своим следам, но не нашла ни одной примятости. Со всех сторон ковыль стоял ровной стеной, мерно покачивая серебристыми «метёлками» на несуществующем ветру.

Раздвигая всё более загустевающие заросли, какое-то время она продолжала идти вперёд, старательно отгоняя тревожные мысли. Уверенность, что не запуталась и не потеряла нужное направление, уменьшалась с каждой минутой.

Клубок в котомке затих. Она ещё раз попыталась его достать — он снова шлёпнулся в сухую траву и остался лежать без движения маленьким запыленным комочком, который прикидывался мёртвым. Пришлось подобрать и спрятать в котомку.

— Вот и помощник из тебя после этого. В самый нужный момент бастуешь, — буркнула Лиля, но клубок даже не шевельнулся.

Оставалось двигаться наугад — шаг, второй, сотый, тысячный. Вокруг высился бесконечный ковыль, над головой висело плоское, точно продавленный матрас, серое небо. От окружающей тишины звенело в ушах.

Внезапно пробилось, разбивая гнетущий звон:

— Ау-у-у-у!

Лиля замерла. Сердце пропустило удар, потом забарабанило точно ошалелое.

Такой невозможно знакомый голос шёл издалека и не принадлежал никому конкретно — он мог быть женским, мог мужским, но разве это важно, когда в нём слышалось то родное, без чего она извелась за бесконечные дни в тумане?

— Костя? — выдохнула Лиля, и голос её сорвался. — Костя, это ты?!

Тишина. Потом снова, уже чуть ближе:

— Ау-у-у! Ау-у-у! Я зде-е-есь!

Она побежала.

Ковыль хлестал по лицу, по рукам, седые метёлки сыпали пыльцой, от которой першило в горле, но Лиля не замечала ничего. Она бежала на голос, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова продолжая бежать.

— Я здесь! Я иду! — кричала она, но голос её тонул в шелесте сухостоя.

— Ау! — отозвалось теперь слева.

Лиля резко свернула, ломая сухие стебли.

— Ау! — на этот раз послышалось справа.

Она закрутилась на месте, не понимая, куда бежать.

— Ау! — донеслось сзади.

— Ау-у! — игриво пропело спереди.

— Ау! Ау-у! Ау-у-у-у!— загудело-завыло отовсюду сразу.

Тяжело дыша, Лиля затравленно дёргалась от каждого звука и постоянно озиралась. Голоса доносились со всех сторон, перекликались, дразнились, множились, точно отражения в бесконечном зеркальном коридоре, и в каждом из них слышалась до боли знакомая нота, от которой внутри всё сжималось в болезненный узел.

— Постойте! — в отчаянье закричала Лиля. — Не уходите! Подождите меня! Кто вы? Я же вас знаю? Я точно вас знаю!

Голоса стихли на мгновение, а потом самый родной негромко ответил совсем рядом:

— Иди ко мне. Я здесь. Я жду.

Костя! Теперь уже наверняка он!

У Лили подкосились ноги. Она рухнула на колени прямо в ковыль, и слёзы хлынули из глаз — горькие, солёные, невозможно живые, какими она не плакала уже много лет.

— Я иду! Я здесь! — кричала она, срывая горло. — Только не уходи! Пожалуйста, не уходи!

Раздвигая траву руками, она поползла на коленях, вглядываясь в каждый просвет, надеясь увидеть хотя бы тень человека, которого так отчаянно звало её сердце.

— Я найду тебя! Я обязательно найду!

Голоса шептали, бормотали, уговаривали, сплетая вокруг Лили тёплый кокон обещаний. А потом резко повисла абсолютная тишина, точно невидимый звукорежиссёр щёлкнул тумблером и отключил пульт.

Лиля замерла, прислушиваясь, но не услышала ничего, кроме собственного прерывистого дыхания.

— Ау? — позвала она жалобно, точно потерявшийся ребёнок. — Есть тут кто? Пожалуйста...

И тут из травы прямо перед ней донеслось разухабистое:

— Ау-ау-аушеньки! Есть! А как же!

Лиля вскинула голову и увидела маленького пузатого человечка, который сидел на корточках в двух шагах от неё. На блинообразной конопатой физиономии сияли огромные глазищи, а разъятая от уха до уха щель зубастого рта, стоящие торчком уши, напоминающие собачьи, и кусок мха на взлохмаченной большой голове дополняли и без того нелепый образ. В руках нечистик вертел сухой стебель ковыля и довольно ухмылялся.

— Дра-асти-мордасти! Аука я, — шутовским жестом нечистик сдёрнул с головы влажный кусок мха и шмыгнул курносым носом. — А ты кто будешь, такая громкая?

Лиля неверяще смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В груди поднималось зарево жгучей ярости. Горечь и разочарование спекались в обжигающий ком, мешающий дышать.

— Это... ты кричал? — выдавила она наконец. На глазах закипали слёзы.

— Так-так, я! — Аука самодовольно кивнул и несколько раз подппыгнул на корточках, точно большущая жаба. — Скажи, здорово у меня получается? Я всех могу перекричать! И лес, и эхо, и даже ветер! Аука же, понимаешь? Аука аукает! — Почёсывая пятнистое пузо, нечистик захихикал, точно слабоумный.

— Ты... — Лиля вскочила на ноги, вся дрожа от ярости и горького разочарования. — Ты звал! Меня! Голосом моего... моего...

Она не договорила, только мучительно мотнула головой и зажмурилась, пытаясь удержать слёзы. Бесполезные слова распирали горло колючим ежом.

Прекратив хихикать, Аука уставился на неё неожиданно внимательно для такого, казалось бы, бестолкового существа.

— Вот ещё придумала. Долго, поди, думала, да? Не звал я тебя вовсе, — ответил негромко и серьёзно. — Да и никого не зову, сдалися вы мне. Аука я, стало быть, аукаю. Это моё пред-наз-на-че-ние, — медленно, по слогам, выговорил он трудное слово. — Кто услышит, тот отзовётся. Значицца, есть на что. Ты ж сама и откликнулась, чего на меня зараз лютуешь?

— Но голос... — сжимая кулаки, Лиля шагнула к нему. — Голос же не твой! Кто тебе позволил людей морочить? Я слышала...

— Слышала, стало быть, есть кого вспомнить. — Аука ничуть не испугался её порыва, не отшатнулся даже, напротив, голову склонил набок, точно любопытный воробей. — Никого я, тётенька, не обманываю. Мне чужого, борони пряхи, не надоть, со своей ношей бы управиться. Положено мне великой Макошью аукать, вот и аукаю. А слышит каждый родное-свойское. Кто мамку, кто дитятю, кто — милого дружка. Навь же ж больша-а-ая-пребольшая, — Аука широко развёл тонкие ручонки. — В ней эхо всякого слова живёт.

Лиля медленно выдохнула. Гнев отступал, освобождая место щемящему пониманию.

— Ты хочешь сказать... я сама его голос услышала?

— Ага! — осклабился в зубастой улыбке Аука, снова став разухабистым и беззаботным. — Сама-сама! Я только гукаю-аукаю, а вы уж сами додумываете. Навь эхо даёт, а человек тудой смысел добавляеть. У каждого тропа своя и смысел на ней свой, тут разуметь надо. Ты, тётенька, чего хотела услышать, то и услышала. Я тут ни при чём.

Он вскочил на ножки-коряжки в полный рост, оказавшись Лиле по пояс, и подмигнул заговорщицки:

— Только ты не туда бежала. Совсем не туда. Тебе туда надо, — он махнул рукой в сторону, где ковыль казался более редким, — там тропа. А здесь болото. Затянет, и аукать перестанешь нав-сих-да.

Лиля посмотрела, куда он указывал. Особой разницы с остальным ковылём там не наблюдалось — оставалось только принять его слова на веру.

— Аука... а ты... ты вообще настоящий?

— А то! — Он хлопнул себя по пузу, и оно загудело, как пустой барабан. — Настоящий! Самый настоящий! Только недолгий. Я как эхо — появился и пропал. Аукать дальше побегу. Вон там ещё кто-то бредёт, — он прислушался, склонив голову, — надо аукнуть. Для порядка.

И прежде чем Лиля успела сказать ещё хоть слово, он растаял в ковыле — будто его и не было. Только лёгкий шелест прошёл по траве, да где-то вдали снова раздалось:

— Ау-у-у-у!

Лиля постояла ещё минуту, глядя в ту сторону, откуда только что слышался голос. Потом вытерла лицо рукавом, глубоко вздохнула и пошла туда, куда указал Аука.

Ковыль расступался перед ней, будто признавая её право идти дальше. А в ушах всё ещё звучало: «Чего хотела услышать, то и услышала. Я тут ни при чём».

— Дурак ты, Аука, — прошептала Лиля, но в голосе её не было злости. — При чём. Ещё как при чём.

Она уже довольно долго шла через ковыль, но по-прежнему не видела просвета. Небо уже начало понемногу наливаться сумеречным графитом. До прихода густой темноты оставалось не больше часа. Думать, что Аука намеренно сбил её с пути, не хотелось, но что ещё оставалось думать? Йога ведь предупреждала, верить никому нельзя.

Лиля остановилась. Зажмурилась до жёлтых кругов перед глазами. Что дальше? Наступят сумерки, а она застряла в ловушке сухой травы. Мало кикиморы, которая раньше или позже всё равно её разыщет, так ещё и сумеречные твари охоту откроют. Лампадка поможет до какого-то момента… А потом?

«Потом суп с котом и рагу из кошки», — сердито пробормотала Лиля и плюхнулась на траву. Раз расклады одинаково пакостные, толку бегать по этому проклятому полю?

Она подтянула к себе ноги и опустила голову на колени. Колени были острые, и снова некстати вспомнился Костя: салон машины, его ладонь на её ноге… Ему было важно чувствовать, что она рядом. Костик её обожал, Лиля всегда это знала. А когда она, забеременев, налилась той особой, женственной негой, наполнилась нерушимым спокойствием, засияла в полную силу, Костя жалел только об одном: что ему не дано владеть кистью и он не сможет запечатлеть её свет на холсте. Он хотел заказать портрет, нашёл отличного художника и уже договорился на конкретную дату, но…

Они не успели.

Беременность замерла на девятнадцатой неделе. Их умерший в утробе мальчик так и не увидел свет. Лиле вызвали роды. Ребёнка ей не показали. Такое случается, сказали врачи, у плода обнаружились скрытые генные нарушения. Никто не виноват. Вы молодые, ещё успеете родить здорового малыша.

Потом эту фразу, слово в слово, повторяли родственники, друзья, соседи, сочувствующие коллеги — десятки вежливых людей, отстранённых от её горя. Лиля слушала, молча кивала, а внутри неё неумолчно стоял безумный, нутряной крик.

Да, они были молоды, они никому не сделали ничего плохого, и Лиля нигде не нашла ответ на свой вопрос «за что?». В её случае оказалась бессильна даже мантра «не за что, а для чего». Она отказывалась понимать, для чего должны умирать дети. Религия её не утешала — делала отупевшей, и после нескольких попыток она напрочь отказалась ходить в церковь, несмотря на все увещевания матери.

Она не помнила, как прошло полгода. Костя ушёл с головой в работу — как многие мужчины, он переживал горе деятельно. Всё чаще задерживался в офисе, однако заботился о ней по-прежнему, старался хоть немного развлечь, вытащить из удушающей хватки тоски, но делал это словно бы по инерции. Лиля всё понимала. Её жизнь тоже разделилась на два потока: внешний, рутинный, где она занималась привычными делами, работала, спешила вечером домой, готовила вкусные ужины для мужа — и внутренний, где она тонула в зыбучем песке ни с кем не разделяемой боли.

Они с Костей не то чтобы отдалились — но прожили беду не друг с другом, а один на один с внутренними демонами. Конечно, это их изменило.

Но они всё же устояли и справились. В тот раз они вправду справились.

Лиля потёрла сухие глаза и коротко вздохнула. Какой несвоевременный вечер воспоминаний…

Тут за её спиной раздался утроенный вздох, перешедший в ехидное хихиканье. Лиля вскочила, затравленно озираясь.

Кикимора!

Ковыль задвигался, зашуршал, зашелестел со всех сторон прерывистыми шепотками:

— Дай хлебуш-ш-шка-а-а… да-а-ай…

Из зарослей сухостоя под ноги Лиле вывалился землистого цвета комок размером со среднюю дыню. Большую его часть занимала огромная голова. Со сморщенного личика таращились бездонные, полностью чёрные глаза; кнопка маленького носа то и дело подёргивалась, словно существо постоянно принюхивалось. Ни рук, ни ног у него не было.

— Мамка не жалела… — существо распялило огромный рот, полный тонких игольных зубов.

Лиля резко отпрянула: в его глотке шевелились крошечные пальчики, будто кто-то тонул в этой разъятой пасти.

— На руках не качала… — шлёпнулся рядом второй комок не менее безобразного вида.

— Молоком не кормила… — сиротливо морщась, заныл третий.

— Дай хлебуш-ш-ш-ка крош-ш-шку малому игош-ш-ш-шке!!! — взревели все трое оглушительным хором, по-змеиному сокращая тела и подползая всё ближе к Лиле.

Подвизгивая от ужаса, она отступила в ковыль. Отвести глаза от уродцев, отвернуться хоть на мгновение Лиля была не в силах. Дрожащими руками выудила из котомки подаренную Йогой краюшку, разломала её на три части. Быстро положила на землю — и отскочила как можно дальше, надеясь, что в траве не прячутся другие игошки.

Уродцы, жадно урча, набросились на подношение и потеряли к Лиле всякий интерес. Всё ещё пятясь, она прошла несколько метров, на ходу достала лампадку, и только увидев в руке тихий огонёк, смогла повернуться.

И — понеслась вперёд, не разбирая дороги. Ужас клокотал в ней, распирал горло криком. Наверное, она так и бежала бы, пока не пришла ночь, ведя за собой что-то похлеще игошек, но споткнулась и плашмя шлёпнулась в траву. Зарылась лицом в пыль и прах. Всё. Силы вышли.

— Тш-ш-ш-ш… — едва слышно прошелестел ковыль. — Не бойс-с-са-а-а…

Перед Лилей мелькнуло длинное золотистое туловище. Это же…

— Да-а-а-а… Хозяйка-а-а велела тебя довес-с-ти-и-и. Пос-с-спеш-ш-ши-и-и…

Лиля вскочила на ноги, поспешно утёрла лицо. Быстро осмотрелась: сумерки уже накатывались с горизонта, но на небе пока ещё медленно таяла светлая полоса. Нельзя сдаваться!

Змея скользнула в ковыль. Её гибкое тело слегка светилось на уже тёмной земле, и это позволяло Лиле хоть немного ориентироваться. Темп передвижения сразу же был задан высокий; Лиля перешла на бег.

Через несколько невозможно длинных минут она выскочила из ковыльного луга, казавшегося бесконечным. Впереди, метрах в пятидесяти, открылся песчаный берег реки, поросший ивняком. Оказывается, весь этот безумный день Лиля блуждала буквально в паре сотен метров от реки, но сама вряд ли бы выбралась из этого зачарованного ковыля.

Змея заползла на невысокую иву и замерла на нижней ветке, расслабленно свесив хвост. Когда Лиля подошла к ней, она медленно повела точёной головкой — вправо и вверх, словно указывала направление.

— Пос-с-спеш-ш-ши-и… С-с-сумерки близко-о-о…

Лиля повернула голову в указанном направлении и увидела метрах в ста капитальное сооружение высотой с двухэтажный дом. Оно не выглядело жилым, скорее, походило на часть производственной постройки — и уже только поэтому казалось чужеродным. Что и для кого здесь можно производить?

Но отвечать на риторические вопросы было некому. Лиля поблагодарила змею, достала знич и сделала первый шаг в очередную неизвестность.

Чем ближе она подходила к зданию, сложенному из массивных каменных кубов, тем больше нарастал ровный размеренный шум большой массы воды. Река, другого берега которой не было видно из-за стелющегося к ночи тумана, казалось, немного ускорила своё течение. Может, где-то поблизости заужалось русло? Или же действовала чья-то магия? Лиля пожала плечами и подняла знич повыше. Она уже научилась не удивляться любому абсурду. В мире, где боги «воротят кальпу за кальпой» и представляют собой совершенно заурядное явление, возможно абсолютно всё. Похоже, это было единственное правило, которое здесь работало.

Вскоре к шуму воды добавились равномерные шлепки и гул. Уже не оставалось сомнений, что это мельница. Смрад, как ни странно, почти сошёл на нет — либо же Лиля уже принюхалась.

Тьма набирала силу. В густых ивовых кронах кто-то негромко переговаривался нежными вкрадчивым голосами, и это звучало, как обещание бесконечного счастья. Над рекой плыл серебристый смех. За спиной шуршало, шепталось, подбиралось ближе тёмное, голодное зло. Лиле подумалось, что где-то, совсем уже недалеко, по её следам несётся кикимора, оставляя на влажном песке кургузые трёхпалые отпечатки…

Она припустила бегом, с хищными сумерками наперегонки.

Лиля с разбега ударила плечом в высокую дверь с большущим металлическим кольцом вместо ручки. Но оказалось, та открывалась наружу, и она, обмирая от ужаса, целую вечность тянула её на себя — огромную, тяжеленную — каждую секунду боясь услышать за спиной шипящее: «… да-ай хлебуш-шка-а крош-ш-шку малому игош-ш-шке!».

Наконец-то дверь подалась. Лиля проскользнула в полутёмное помещение и оказалась в чём-то вроде амбара. Снаружи разочарованно зашипели, захрюкали, затопотали лапами, но штурмовать дверь не рискнули. Лиля обессиленно сползла по стенке. Концентрация и разнообразие нечисти, живущей возле мельницы, неприятно поражали.

Впрочем, Йога предупреждала о чём-то подобном… Мельник водит дружбу с разной мелкой нечистью, поэтому Лиля сюда и пришла. Кто знает, может, кикиморе здесь так понравится, что она и сама отлипнет? В противном случае, наверное, придётся проводить сеанс экзорцизма?

Как же тут всё сложно… Лиля вздохнула.

Пора знакомиться с Мельником. Похоже, эту «сову» разъяснит только он.

Лиля медленно пошла через длинный сумеречный амбар, мимо деревянных рундуков, стоящих вдоль стен. Знич светил совсем слабо, огонёк свечи не горел, а тлел едва-едва. Пахло здесь странно, тревожно: сухоцветами, высушенными между страниц книги, золой, первым снегом, предгрозовым озоном, морозным и солнечным февральским утром… Жизнью потерянной пахло. Лиля поёжилась.

Пройдя амбар целиком, она оказалась перед очередной дверью. Подняла было руку, собираясь постучаться, но передумала в последний момент. Глупо же. Что она, первоклашка, опоздавшая на урок, что ли?

~~~~~~~~~~÷÷÷~~~~~~~~~~÷÷÷~~~~~~~~~~

«Непись» — сленг русскоязычных геймеров, означает так называемый неигровой персонаж (анг. Non-player character, NPC) — то есть персонаж в играх, который не находится под контролем игрока.

Перекидное жете (франц. jete entrelace — переплетённый прыжок) — вид перекидного прыжка с одной ноги на другую с поворотом.

Игошка — в восточнославянской мифологии беспокойный дух, обитающий в доме, где родился мёртвый младенец. Предстаёт в облике головастого уродца, лишённого конечностей. Относится к заложным покойникам. По Далю — ребёнок кикиморы.

Глава 6. Жернова неотвратимые

В этот момент тяжёлая, тёмного дерева дверь беззвучно отворилась сама. Лиля застыла на пороге, ошеломлённая зрелищем.

Перед ней открылось огромное помещение с высоким сводчатым потолком, по белым стенам которого возносились арки из светлого дерева, похожие на причудливые чаши лилий. Сквозь многочисленные витражные окна внутрь сочился призрачный лунный свет и разливался на мраморе пола тёмными пятнами, напоминающими кровь. Для полного сходства с нефом католического храма не хватало разве что алтаря и ровных рядов скамеек.

Определенно, это был морок. Лиля выскочила за дверь. Услышав за спиной сторожкий шорох, медленно оглянулась. В амбарной тьме тут и там светились, отливая фосфором, парные огоньки. Кто-то крался к ней, бесшумно переступая мягкими лапами хищника, брал в кольцо, предвкушая сладкую добычу.

Вскрикнув, Лиля толкнула дверь вперёд. В сравнении с потусторонними тварями, желающими ею поживиться, морок выглядел совсем безобидной фантазией.

Зажмурившись, она переступила через порог.

— Долго ты собираешься туда-сюда шастать? — Мужской голос звучал слегка раздражённо. — Реши уже, чего хочешь и зачем пришла.

Лиля открыла глаза. Перед ней была обычная, жилая, достаточно просторная комната. С предыдущим обликом её роднило лишь одно: льющийся в окна лунный свет. Крестовины оконной рамы проецировались на деревянные половицы гротескными подобиями креста. Центр комнаты освещался луной, но в углах глухой, без окон, стены клубилась почти осязаемая темень.

— И тебе доброго ночера, заблудшая душа.

Негромкий, но уверенный голос исходил из дальнего левого, самого мрачного угла.

— Ой... Здрасьте! — растерянно залопотала Лиля, тщетно пытаясь рассмотреть говорившего. Подняла знич повыше, но тот совсем не давал света, хуже того, начал потрескивать и дымить.

— Так. Убери это. — Голос зазвучал жёстко. — Я нормальный свет зажгу.

Лиля послушно спрятала лампаду. В тёмном углу завозились, послышался щелчок зажигалки, за ним последовало сдавленное чертыхание.

— Анчутка! — раскатился по комнате грозный голос хозяина.

Лиля на всякий случай втянула голову в плечи.

— Опять зажигалку не заправил! За домом кто следить приставлен? Дай огня, бесов ты сын!

По ногам Лили стремительно пронеслось что-то мелкое и мохнатое. Она вскрикнула от неожиданности и отскочила в сторону. В этот же момент в тёмном углу занялась ровным мертвенным пламенем толстая свеча. Взгляду Лили открылся широкий стол, покрытый бархатной бордовой скатертью. По нему, хватая обрывки писчей бумаги, металось существо размером с новорождённого котёнка, сплошь поросшее чёрной густой шерстью. Крошечная мордашка с широким, по-утиному загнутым носом, выражала неподдельный ужас. Стараясь поскорее завершить уборку, нечистик споткнулся о складку на скатерти и врезался в стоящий на столе дисковый телефон — да так, что с него слетела трубка.

В этот момент Лиля окончательно перепугалась за незадачливого служку.

— Сгинь! — сухо обронил всё тот же властный голос, и анчутка послушно исчез, оставив после себя запах задутой спички.

Свеча разгорелась ещё сильнее и высветила мужчину лет пятидесяти, одетого в джинсы и кофейного цвета свитер. Он сидел в углу под обширным иконостасом, вольготно развалясь в высоком кресле, напоминающем трон. Внешность у него была средняя, ничем не примечательная, но не лишённая приятности. Правда, пристальный взгляд льдисто-серых глаз Лиле сразу не понравился. Было в этой его изучающей манере что-то хищное и... странно знакомое.

Рассмотрев её, мужчина приподнял брови, словно отметил для себя что-то важное, и указал рукой на второе кресло, пониже и попроще, стоящее напротив.

— Располагайтесь... моя прекрасная пани.

От неожиданности Лиля замерла. Старомодное обращение прозвучало едва ли не как насмешка, к тому же вызвало в ней необъяснимую тревогу. Оно было каким-то... узнаваемым, наслышанным, что ли, — и в тот же момент чуждым, совершенно не из её времени.

Хозяин мельницы всё так же не сводил с неё глаз, смотрел со странным ожиданием, впитывая каждую реакцию.

— Ну же, в ногах правды нет, — кивнул он на кресло. — Чувствовать себя как дома не предлагаю. Вам вряд ли будет уютно... Персоны, подобные вам, здесь редкие гости.

Отчего-то глупо робея, Лиля прошла к предложенному ей креслу. Мельник продолжил сидеть, рассматривая её без малейшего смущения. Изучал.

Она вытащила из котомки узелок с гостинцами и осторожно положила его на стол.

— Вот. Это от Йоги. — Неловкость сковывала её всё больше.

Мужчина без любопытства глянул на содержимое узелка.

— О, грибы. Отлично. Возобновлю психоделические практики, — равнодушно проговорил он и снова перевёл глаза на Лилю.

Сидя напротив него, она чувствовала его бесстрастный взгляд. Мельник рассматривал её лицо без эмоций, не спеша — будто предмет научного интереса. Он молчал, и она молчала, не зная, с чего начать разговор. Ей становилось всё более тревожно. От этого человека исходила не очевидная, но от того не менее пугающая угроза.

— А... у вас там, — неловко махнула она рукой в направлении двери, — у вас там в амбаре зверьё какое-то шастает. Опасное, наверное.

Он высоко поднял брови. Кожа его, не на лбу даже, а по линии роста тёмно-русых волос, шевельнулась и «уехала» вверх. Впервые на его лице появилось какое-то подобие эмоций.

— Зверьё? Шастает? — Мельник легко вскочил на ноги. Он оказался немного выше среднего роста и среднего же телосложения, однако судя по лёгкости движений, был достаточно мускулист для физической работы.

— Сейчас вернусь. Оставайтесь здесь, что бы ни услышали.

Лиля никуда и не собиралась уходить, но сообщать об этом не стала. Мужчина пересёк комнату и скрылся за дверью. Оттуда послышался грохот, следом что-то зашипело, коротко взвыло и громко затопотало — кажется, даже по потолку. Раздалась энергичная ругань — похоже, на смеси нескольких языков. Упало что-то тяжёлое. Потом приглушённо стукнула дверь амбара, ведущая на улицу, и наступила тишина.

Лиля выждала с полминуты, затаив дыхание. Тишина за дверью была абсолютной: ни шагов, ни скрипа половиц.

Не зная, что делать, она медленно поднялась с кресла, ощущая, как деревянные доски слегка прогибаются под её босыми ногами. Шаг за шагом, стараясь не наступать на особо скрипучие, она приблизилась к стене с образами, но тут сквозь толщу стены просочился звук. Странный, необъяснимый — как будто далеко-далеко пересыпали горох. Следом донёсся продолжительный не то скрип, не от стон, словно с места тронулась проржавевшая, отродясь не знавшая смазки телега.

Звуки шли из сеней-амбара.

Лиля замерла, прислушиваясь. Заполошно заколотилось сердце, но любопытство — то самое, неуёмное, что всю жизнь толкало её туда, куда не следовало, — уже вело к двери.

Она ступила на половицу, и та предательски скрипнула. Лиля замерла, считая удары пульса. Ничего. Тишина за дверью была какой-то другой — не пустой, напротив, напряжённой, будто там, за тонкой деревянной перегородкой, затаили дыхание сотни существ.

На цыпочках, стараясь не дышать, Лиля пересекла комнату. Пальцы легли на шершавую поверхность двери. Толчок — и она приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было протиснуться в амбар.

Но вместо того, чтобы выйти, Лиля потянула дверь на себя, оставив только узкую щель, и вжалась в косяк.

Амбар больше не был пуст. Вдоль стен, где раньше сиротливо стояли деревянные рундуки, теперь вилась живая очередь, которая начиналась от самых дверей, закручивалась в причудливую спираль и уходила в чёрный зев распахнутого подпола, откуда доносился ровный утробный гул — там, внизу, неспешно вращались настоящие, скрытые от глаз жернова.

Существа в очереди были... безликие.

Лиля всмотрелась в ближайшего — мужчину с пустыми глазами в застиранной больничной пижаме. Он был настолько обыкновенным, что черты его лица мгновенно размывались, не желая задерживаться в памяти. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу полная женщина в цветастом байковом халате, судорожно вцепившись в сетку-авоську, в которой лежали гранёный стакан и четвертинка «бородинского» хлеба. Дальше стояла девочка-подросток с наушниками на шее, уткнувшаяся в потухший экран телефона. Перед ней, то и дело озираясь, сиротливо маялся старик в замусоленном ватнике. Лиля ещё выхватила взглядом молодого парня в камуфляже, держащего за руку девушку в замызганном свадебном платье без фаты — а дальше очередь уже сливалась в серую, лишёную всяческого образа массу.

Все стояли тихо, не роптали, не переговаривались, только иногда кто-то вздыхал, и этот вздох, многократно усиленный каменными сводами, пролетал над очередью тяжёлой влажной волной. Именно эти звуки Лиля и приняла за шум пересыпаемого гороха.

В подполе мерно гудели жернова. Матово-чёрные, с едва заметными красноватыми прожилками, какой-то неуловимой общностью они напоминали Калинов мост, который вёл в никуда. Жернова не затихали, перемалывая то, что в них бросали.

А бросали многое.

Перед жерновами стоял приёмщик: тощий, сутулый, в чёрном кожаном фартуке поверх несвежей майки-алкоголички. Лицо его закрывала маска сварщика, и только в тёмном стекле отражались подходящие к нему души.

Лиля зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя, и прильнула к щели.

Первой к подполу подошла женщина с авоськой. Она долго рылась в своей сетке, потом выудила оттуда не хлеб и не стакан, а что-то невидимое, но, судя по напряжению пальцев, тяжёлое. Протянула приёмщику.

Тот мельком глянул сквозь стекло маски, кивнул и бросил это в жёрнов.

Раздался сочный, влажный, отвратительный до дрожи хруст. Из-под жёрнова брызнула тёмная жижа, и Лиля с ужасом поняла: то были слёзы — горькие, многолетние, которые женщина копила всю жизнь и так и не смогла выплакать при жизни.

Женщина вздохнула свободнее, расправила плечи — и внезапно стала моложе и красивее. Цветастый халат на мгновение вспыхнул и превратился в лёгкое летнее платье. Женщина светло улыбнулась, шагнула в чёрный проём подпола — и исчезла.

Следом подошёл парень в камуфляже. Он долго мялся, потом расстегнул ворот и вынул из-под формы что-то, чего Лиля не могла разглядеть, но что явно жгло ему грудь калёным железом. Приёмщик покачал головой, махнул рукой — мол, давай сюда. Парень с силой рванул, вскрикнул — и бросил в жёрнов комок спёкшейся, чёрной, как уголь, материи.

Запахло горелым мясом и порохом.

Девушка в свадебном платье шагнула за ним, но парень обернулся, покачал головой и мягко подтолкнул её обратно в очередь. Она не заплакала — только кивнула и отошла, прижимая руки к груди, где, видимо, лежало что-то своё, чему ещё не пришло время попасть в жернова.

Тем временем подошла очередь девочки с телефоном. Она судорожно тыкала в экран, пытаясь что-то найти, пока приёмщик не протянул когтистую лапищу. Мучительно искривившись, девочка отдала ему серебристый смартфон, и приёмщик, не глядя, швырнул его в жёрнов. Телефон моментально хрустнул, выпустив облачко пёстрых лайков и комментариев. Девочка проводила их взглядом, закрыла лицо ладонями — и канула в темноту.

Дрожа от ужаса, Лиля продолжала смотреть, не в силах отвести глаза. Тени сдавали свои страхи, похожие на ощетинившихся ежей, и обиды, завёрнутые в ржавую проволоку, и иссохшие до состояния гербария надежды. Очередь никак не заканчивалась, жернова мололи без остановки.

В дальнем углу амбара Лиля разглядела ещё одну фигуру. Безликое создание сидело на корточках, обхватив голову руками, и мерно раскачивалось. Вокруг него валялись тёмные ошмётки, похожие на застывшую смолу.

Лиля смотрела на раскачивающуюся фигуру, на уходящую во тьму бесконечную очередь, с пугающей ясностью осознавая, что и сама могла бы оказаться на их месте, если бы осталась в доме пить воду забвения и ждать, когда сотрутся последние остатки личности.

Затаив дыхание, она бесшумно попятилась, но наступила пяткой на рассыпанную шелуху. Та предательски хрустнула. Лиля в ужасе вжалась в стену.

Приёмщик резко вскинул голову, мгновенно определив источник звука. Тёмное забрало маски было направлено прямо на неё. Мгновение тянулось бесконечно. Потом приёмщик отвернулся и жестом поманил старика в ватнике.

Лиля затворила дверь так быстро, как только позволяли ватные непослушные руки.

В комнате было тихо и обыденно; едва слышно потрескивала свеча. В углах по-прежнему клубилась тьма. Переведя дух, Лиля прислонилась спиной к двери и только сейчас заметила, что всё это время сжимала в кулаке край рубахи.

Что происходило там, за дверью? Это чистилище? Склад ненужных чувств? Фабрика по переработке боли?

Она медленно выдохнула и заставила себя отлепиться от двери. Руки дрожали. Ноги дрожали. Всё внутри колотилось мелкой противной дрожью.

Нужно занять себя чем-то. Чем угодно. Чтобы не думать. Чтобы не представлять себя на месте той раскачивающейся фигуры.

Взгляд вернулся к стене с образами.

Лиля шагнула к ней — и наконец-то увидела.

Перед ней висели масляные миниатюры в иконописном стиле: около тридцати небольших картин в резных деревянных рамах, покрытых потускневшим золотом. Каждая была выполнена с фотографической точностью, но при этом сохраняла каноническую строгость сакрального искусства. И на всех без исключения полотнах изображался один и тот же человек. Он представал в разных одеяниях — то в расшитом золотом церковном облачении, то в простой монашеской рясе, то в экзотических восточных балахонах. Православные храмы с позолоченными куполами сменялись готическими соборами с устремлёнными в небо шпилями; те, в свою очередь, уступали место величественным мечетям, буддийским пагодам, и покрытым патиной древним мегалитам. Но выражение лица оставалось неизменным — на нём была всё та же пресыщенная скука, что и несколько минут назад, когда он сидел напротив Лили, разглядывая её с холодным любопытством энтомолога.

Лиля невольно подняла руку, собираясь прикоснуться к одной из миниатюр, но остановилась в сантиметре от поверхности. Краска излучала странное тепло, словно картины были написаны совсем недавно, а не век назад, как можно было предположить по потёртостям рам.

— Я ищу бога. Невинное хобби, согласитесь.

Негромкий голос раздался из-за левого плеча, шею обдало тёплым дыханием.

Лиля испуганно вздрогнула и обернулась. Мельник стоял в полуметре от неё, наблюдая за реакцией. Губы его изгибались в подобии лёгкой улыбки, но серые глаза оставались абсолютно холодными, без тени эмоций. Лицо его не выражало враждебности или злости, скорее, на нём читалось полной безразличие аквариумиста, наблюдающего, как в банке заполошно мечутся рыбки.

— В-вы... — Лиля сглотнула комок в горле. — Вы же уходили... Туда... — она кивнула в сторону двери.

Человек (если это был человек) пожал плечами, и складки на его тонком джемпере на секунду сложились в знак уробороса.

— Время — понятие условное. А пространство... — он сделал паузу, пристально глядя на неё, — пространство и вовсе иллюзорно. Вы ведь уже поняли, что умерли?

Его длинные и бледные пальцы с идеально отполированными ногтями мерно перебирали чётки из тёмного дерева. Бусины постукивали друг о друга с ритмичной монотонностью метронома.

Лиля молча кивнула. Он отщёлкнул очередную бусину и сжал чётки в кулаке.

— Опасное зверьё устранено. Банальные камышовые коты. Вы не заперли амбарную дверь, вот они и просочились. Твари вездес-с-с-сущие... — Мельник намеренно растянул слово, но Лиля шутку не оценила. С деланным огорчением он развёл руками. — Кошки. Гуляют сами по себе и где вздумается, как классик завещал. Им что тот свет, что этот...

Он подошёл ближе.

— Надеюсь, вы не скучали в моё отсутствие?

— Я… — Лиля запнулась, не зная, говорить ли о том, что видела. Решила не говорить. — Я... рассматривала.

— Вижу. — Он понимающе ухмыльнулся. — Ну и как вам моя коллекция?

— Вы ищете бога? — переспросила Лиля, переводя взгляд на миниатюры. — Зачем? Вы же сами... — она запнулась, подбирая слово. — Вы же сами здесь главный.

Мельник хмыкнул — коротко, без веселья.

— Главный? Нет, моя прекрасная пани. Я при исполнении. Это разные вещи. А бог... — Он помолчал. — Бог там, где кончаются слова. Где жернова останавливаются. Где расходится любая очередь. Я только подвожу к порогу и даю возможность сдать груз. Дальше — не моя епархия.

Лиля молча кивнула. Она смотрела на бесконечные лица одного и того же человека в разных ипостасях и думала о том, что видела в амбаре. Очередь. Жернова. Того, кто раскачивался в углу, потому что так и не смог отпустить что-то своё.

— А те, кто не хочет сдавать свой груз? — спросила она тихо. — Они... остаются здесь?

Мельник ответил не сразу.

— Остаются, — проговорил он неохотно. — Навсегда. Ни туда, ни сюда. Ни живой, ни мёртвый. Ни прощённый, ни осуждённый. Ничто. Там и маются, пока не рассыплются прахом.

Мельник отошёл в угол и сел в своё кресло. Лиле того же не предложил, и она осталась стоять, чувствуя себя проштрафившейся школьницей, вызванной к директору.

— Вернёмся же к нашим баранам... точнее, к вашим проблемам. От чего вы так настоятельно хотите избавиться, что даже на чёртову мельницу прийти не побоялись?

— От кикиморы! — выпалила Лиля, не задумываясь.

— О… — Мельник вздёрнул бровь. — Неожиданно. Как правило, они привязываются к дому, не к людям. Чем приманили?

Лиля неловко дёрнула плечом.

— Ей клубок мой нужен. Но я его не отдам!

— Хм. Интересно. Обычно кикиморы не столь... избирательны. — Он снова вперился в Лилю пристальным взглядом. — А ну, покажите-ка его мне!

Лиля рискнула посмотреть ему прямо в глаза, но держать этот поединок дольше пары секунд оказалось крайне непростым делом. Мельник не просто смотрел, он давил её взглядом, как тяжёлый жернов — зерно. Отдавать ему в руки свой путеводный клубок совсем не хотелось, поэтому Лиля вытащила его из сумки и показала издалека, не вытягивая руку.

Мельник скользнул по ней скептическим взглядом и уставился на клубок. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, лишь ноздри хищно дёрнулись, да заострились скулы. Впрочем, заметив, что Лиля внимательно на него смотрит, он тут же принял свой обычный расслабленно-пресыщенный вид.

— Что ж... Понятно. Неувязочки, недовязочки. Искорки-огонёчки... Фаер-шоу ходячее. Не доработали, милочка, много нереализованного потенциала в клубочке-то! Конечно, кика-криворучка очень хочет всё это довязать.

Он резко подался к ней, вцепившись пальцами в резные подлокотники. Свеча затрещала; за спиной Мельника взметнулась огромная рогатая тень.

— Сядьте уже наконец-то, сколько можно изображать из себя жену Лота!

Лиля отшатнулась, попятилась и неловко рухнула в кресло. Мгновенный переход Мельника от безразличия к агрессии напугал её. Она уже видела такое раньше.

Нужно взять себя в руки. Он что, хочет её сломать?

— Сломал бы в два счёта, если бы ты мне принадлежна была... — Мельник криво улыбнулся; глаза его блестели при свете свечи, отливая кошачьим фосфором. — А так и взять с тебя нечего. Светлячок беспамятный... А ведь за услугу платить придётся, Йога предупредила?

Лиля замялась. Она в самом деле не подумала, что Мельник потребует плату за избавление от кикиморы. До сих пор к ней относились в основном доброжелательно и помогали бескорыстно...

— И... какая цена?

Мельник смерил её пренебрежительным взглядом.

— Ты ж пустая. Беспамятная совсем, опыт отключён. У тебя ничего за душой нет. Зёрнышко разве что интересное, но до него пока ещё доберёшься... Жернова замаюсь менять. — Он демонстративно зевнул и откинулся на спинку кресла.

Лиля нервно поправила подол рубахи. Выходит, всё зря, и кикимора так и будет таскаться за ней, пока не доберётся до клубка. А без клубка пути ей не будет... И дней до сороковин стало ещё на один меньше, а она до сих пор на свою дорогу не вышла...

— Хм, — заинтересованно хмыкнул Мельник, снова подался вперёд и опёрся ладонями о колени. — А вот рубаха у тебя любопытная... Вышивка на подоле — это чья работа?

Лиля с недоумением уставилась на бледно-голубые васильки, щедро рассыпанные по подолу. Откуда они взялись?

— А... Не понимаю. Не было же ничего!

— Было, не было. Какая разница? Сейчас уже есть. На вопрос ответь.

Лиля слабо шевельнула пальцами. Длинный гладьевый стежок, короткий, снова длинный... Узловатые пальцы, руки в пигментных пятнах: добрые, такие умелые руки, от прикосновения которых мигом проходила даже мигрень…

— Бабушка... Бабушка моя умела вышивать... Но как? Она же умерла... давно...

Мельник снисходительно ухмыльнулся.

— Ага, и ты тоже умерла, прикинь? Время в той форме, в которой ты его понимаешь, существует только в твоей бедной голове, переполненной бесполезными знаниями. А так-то оно нелинейно, всё есть прямо здесь и сейчас... Впрочем, лекции по мироустройству тебе и без меня прочитают. Есть тут один... мыслящий тростник.

Он вскочил и протянул ей ладонь. Энергия переполняла его.

— С кикиморой я разберусь, больше она за тобой таскаться не будет.

Лиля приняла его руку и встала, оказавшись с ним лицом к лицу.

— Но мне же платить нечем…

— Ты уже заплатила, дурёха! — Поймав её удивлённый взгляд, он проговорил с кривой ухмылкой: — Ну так кто тебе рубашечку-то вышил?

Лиля посмотрела на подол и нахмурилась. Никакой там вышивки не было, что он голову морочит…

— Что и требовалось доказать. Свою оплату я получил, так что проехали.

Он взял её за плечи, мягко подтолкнул к ближайшему окну и остался стоять за спиной, совсем рядом. От его близости Лилю ознобило. Она хотела сказать, что его прикосновения неприятны, но её сковал тот самый ступор, который она слишком хорошо знала. Острое ощущение непринадлежности себе захлестнуло с головой.

...Тогда ей было двенадцать, у неё жутко болел живот, кружилась голова, и от запахов на задней площадке битком набитого троллейбуса мутило всё сильнее. Где-то в тысяче парсек от неё, в середине салона, болтали и хихикали её одноклассницы, на них шикали учителя, сопровождающие школу на экскурсию, и в той части мира всё было хорошо. Лиля хотела было пробиться к своим, но на следующей же остановке натолкалось ещё больше народу, и она поняла, что увязла здесь намертво. Её окружали одни мужчины — задняя площадка негласно считалась их вотчиной. Разумные матери с молочных зубов внушали своим дочерям, что мест, где собираются мужчины, следует избегать. Лиля обычно так и делала, но сегодня ей просто не повезло, толпа на остановке буквально внесла её сюда, где так душно, ничего не видно за рослыми дядьками и от кого-то рядом уже совершенно нестерпимо воняет потом и вчерашним перегаром.

В толчее она не сразу поняла, что чьи-то грубые, шершавые пальцы касаются её бедра — сперва осторожно, а потом всё больнее сжимают, мнут, лезут выше, задирая юбку… Лиля чувствовала, как извращенец сопит совсем рядом, за её спиной, его переполняет похоть, и он жадно пьёт её страх, хмелея всё больше и теряя остатки рассудка. Она пыталась оттолкнуть мерзкие лапы, отодвинуться, спрятаться, но в битком набитом пространстве не нашлось даже игольного ушка, в которое можно было бы просочиться. И никто из стоящих рядом мужчин не захотел ей помочь.

— Убери руки! Отвали от меня нахрен!!! — Лиля развернулась и оттолкнула его изо всей силы. Мельника, а не того троллейбусного урода. Тогда её хватило только на то, чтобы заплакать и, продравшись сквозь толпу безразличных к ней людей, выскочить на ближайшей остановке. Она долго пыталась понять, как все эти мужчины могли отворачиваться и делать вид, что ничего не происходит. Ведь у многих из них наверняка были свои дочери, её ровесницы...

— Да сдалась ты мне! Ещё бы дядю Митю вспомнила! — Мельник развернул её и сразу же убрал руки, отступил на шаг. — В окно смотри!

Лиля переступила через проекцию оконного креста — и застыла в квадрате призрачного света. За окном серебрилась река, в ней, точно мальки в литровой банке, плескались русалки, сверкая чешуей. В чистом, ни облачка, небе не было ни единой звезды, лишь луна, огромная, с незнакомыми Лиле очертаниями кратеров, единовластно правила этой ночью.

— Посмотри-посмотри, обратную сторону Луны не каждый день увидишь! А потом сюда глянь, — Мельник постучал пальцем по стеклу.

Лиля перевела взгляд ниже и увидела кикимору. Та стояла в нескольких метрах от дома, держа в руках кучу рваного тряпья. Кика приплясывала на месте, поочерёдно поджимая лапы, и то и дело наклонялась к своему свёртку. Дышала она на него, что ли? Видно, совсем продрогла, бедолага. Лиля неожиданно почувствовала жалость к этому несуразному бестолковому существу. Заметив, что на неё смотрят, кикимора приподняла свёрток и горделиво задрала сучковатый нос. Лиля с изумлением поняла, что в куче ветоши копошатся игошки. Похвалившись своим прибытком, кика снова закутала их, бережно прижала к себе и понеслась к ковыльному лугу, смешно переваливаясь с лапы на лапу.

Лиля заворожённо смотрела ей вслед, непроизвольно прижимая руки к животу — туда, где когда-то жили её нерождённые дети

Мельник расхохотался.

— Ну всё, нашла кикимора своих ублюдков, теперь ей не до тебя будет, поверь. Вообще-то у меня на неё другие планы были, но вон как повернуло... Ладно, мне меньше возни.

— Погоди... — нахмурилась Лиля. — Так это не ты? Погоди-погоди... Но ты же оплату взял, так? А работу делать не пришлось...

— И? Ты мне ещё стра-а-ашным судом пригрози. — Мельник неприкрыто издевался. — Боюсь, знаешь ли, боюсь. С нечистыми дел не води, если хочешь по правилам играть. Я тебя не звал, сама пришла.

Лиля только вздохнула. В самом деле, чего уж теперь... Сама пришла, всё так. Жила-была девочка, сама во всём виновата... Дядя Митя именно так и говорил.

Лиле было девять, когда её тётка по отцу второй раз вышла замуж. Новый муж был моложе сорокалетней тётки лет на семь. Лиля в то время благополучно играла в куклы, взахлёб читала «Большую советскую энциклопедию» (на тот момент ещё только том третий) и понятия не имела, с какого это перепуга взрослый дяденька так живо интересуется её оценками, школьными делами и гладит по волосам при любом удобном случае. Она вообще о нём не думала и удирала по своим интересным детским делам при первой же возможности. Когда он начал усаживать её к себе на колени (причём исключительно в отсутствие других взрослых), Лиля сказала маме. Мама ответила: «Глупости какие, не выдумывай, он просто любит детей!», и Лиля перестала ей рассказывать о странном и неправильном поведении взрослых. Она просто начала избегать всяких странных взрослых — особенно мужчин. Но в одиннадцать лет дядя Митя зажал её в углу и поцеловал, просунув в рот свой противный язык, похожий на гнилого слизня. Это длилось пару бесконечных секунд. Она слышала, как грохочет от страха и вожделения его чёрное сердце и думала — чётко, ясно и яростно: «Чтоб. Ты. Сдох». Именно тогда он и выдохнул, наконец-то оторвавшись от её губ: «Ты сама виновата, что такая красивая. Ты мужикам погибель, ведьма ты! Малая совсем, а уже ведьма!». И она снова пожелала ему сдохнуть. И он издох — совершенно непотребной смертью, в одиночестве, не нужный никому. Правда, случилось это только лет через двадцать...

— Помню его, — прервал её воспоминания Мельник. — Клиент по моему профилю был. Пся крев! — он выругался, словно плюнул, и это непонятное ругательство снова странно всколыхнуло Лилю. — Не волнуйся, он получил своё. На мельнице отделяются зёрна от плевел, и жернова не знают сносу. Справедливости хватит на всех, я забочусь об этом.

Голос его звучал почему-то устало. Как-то очень по-человечески он звучал...

— Так, дай-ка мне это! — Мельник указал на её сжатый кулак. Она и сама не заметила, когда до боли стиснула пальцы. — Давай-давай, не держи, холодный же!

Ничего не понимая, Лиля протянула к нему руку и раскрыла пальцы. На ладони лежал мутный кристалл льда, похожий на скрюченный огурец-недомерок. Мельник хмыкнул, но ничего не сказал. Если у него и созрела на этот счёт какая-то скабрезность, он решил придержать её при себе. Лиля неожиданно ощутила к нему приязнь.

Мельник бросил ледышку на пол и впечатал что есть силы подошвой мокасина. Даже мокрого места не осталось.

— Всё. Про огрызков этих больше и не вспомнишь. Всё-таки не зря ты ко мне зашла. Йога светляков сюда без причины не отправ...

Он внезапно хлопнул себя ладонью по лбу.

— Х-холера! Чуть не забыл! Пойдём-ка сюда, дело есть!

Мельник быстро вернулся к столу, уселся в кресло и нетерпеливо поманил к себе Лилю. Она села напротив, не понимая, что он задумал.

Свеча на столе оплыла густыми потёками, но пламя горело всё так же мертвенно и основательно, как с начале вечера. В комнате всё сильнее пахло воском и застоявшимся временем.

Лиля посмотрела Мельнику в глаза. Тот ответил задумчивым глубоким взглядом.

— Ну что ж, — произнёс он наконец, — кикимора довольна, ты свободна. Можно было бы сказать банальное «все счастливы», но к тебе, увы, это никак не относится.

Мельник щёлкнул пальцами. На столе между ними материализовался деревянный поднос, доверху наполненный смесью зёрен, в которых Лиля узнала пшеницу, гречиху и тёмные бобы. Между ними были совсем уж мелкие семена, похожие на мак.

— Давай-ка займёмся твоими... накоплениями.

Лиля нахмурилась:

— Я не понимаю...

— И не надо, — Мельник бросил на поднос горсть серого пепла. Смесь мгновенно потемнела. — Просто смотри.

— Что это? — Лиля не сводила глаз с зёрен.

— Знакомо? — спросил Мельник, наблюдая, как её пальцы тянутся к горстке маленьких, почти прозрачных семян.

— Кажется... я должна была... — Лиля морщила лоб, пытаясь поймать ускользающее воспоминание. — Что-то важное было...

— Да, тут твоё самое дорогое... Вернее, то, что от него осталось. — Его голос неожиданно смягчился. — Ну же! От чего ещё тебя освободить? Выбирай.

Лиля замерла. Вдруг среди зёрен она увидела три особенно хрупких, они едва светились тусклым золотом. Первое было чуть крупнее других, но с глубокой трещиной.

— Девятнадцатая неделя... — прошептала она, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Зёрнышко дрожало в её ладони, такое лёгкое, почти невесомое.

Второе зерно было ещё меньше: сморщенное, будто высохшее. Оно едва теплилось.

— Одиннадцать недель... — её голос сорвался. Она вспомнила тот УЗИ-кабинет, холодный гель на животе, голос врача, осторожно подбирающего слова.

Но третье... Третье зерно было целым, ровным, и на мгновение Лиле показалось, что оно пульсирует в такт дыханию. Совершенно круглое, янтарного цвета, оно излучало тёплый свет. Лиля замерла, ощущая странное смутное волнение.

— А это... что? — её рука замерла над светящимся зёрнышком.

— Ты сама расскажешь. — Мельник прикрыл его ладонью. — Когда вспомнишь.

— Но я...

— Позже, — перебил он. — Сначала разберись с этими.

Он указал на первые два зерна. Лиля коснулась треснутого — и перед глазами вспыхнул образ: она в больничном халате, сжимает кулаки на уже пустом животе. Её трясёт от внутреннего озноба. Боль. Пустота.

— О нет... Нет, нет, не надо! — Она отдёрнула руку, зерно покатилось по подносу.

— Почему? — вырвалось у неё. — Почему они все...

— Не моя компетенция, — Мельник отвёл взгляд. — Я только перемалываю. Не спрашиваю, зачем. Всё равно не ответят.

Лиля утёрла слёзы. Не с кого спрашивать. Даже здесь не с кого спрашивать…

— Выбирай, — его голос снова стал жёстким. — Оставь то, что стоит помнить. Остальное — в жернова.

Она долго смотрела на три хрупких зернышка. Потом осторожно поднесла к губам самое маленькое — то, что даже толком не успело стать её ребёнком. Поцеловала. Положила обратно.

— Нет, — прошептала она. — Я не буду выбирать между ними. Не нужно мне такое... освобождение.

Мельник замер. Впервые за весь вечер он выглядел искренне удивлённым.

— Всё или ничего? — переспросил он. — Неужели не откажешься больше?

— Всё, — перебила Лиля. — Они все мои. И боль — тоже моя.

— Да ладно.. — задумчиво протянул Мельник, не сводя с неё глаз. — Неужели получилось?

В этот момент дребезжаще зазвонил телефон. Трубка его, сбитая с корпуса захлопотавшимся анчуткой, всё так же валялась на столе, но это не мешало телефону заходиться припадочным дрыньканьем. Лилю почему-то обдало волной холода. Так ознобно звучат только ночные звонки, несущие недобрые вести. Хотя чего уже ей сейчас бояться, каких новостей?

Продолжая пристально смотреть на неё, Мельник нащупал трубку, поднёс к уху и некоторое время молча слушал. Потом протянул Лиле: «Это тебя».

Всё здесь происходящее было странным, смутным, как в зачарованном сне — и потусторонний звонок лишь усилил морок. Она медленно потянулась к телефонной трубке, потрясённо глядя на диск с отверстиями для пальцев, где вместо цифр от нуля до девяти везде стоял знак бесконечности. Сам диск обвивало изображение змеи, кусающей себя за хвост. Витой провод, соединяющий трубку с корпусом, был обрезан, да и сам провод, должный соединять аппарат с телефонной сетью, оказался вырван с корнем. Как всё это понимать?

Пожав плечами в ответ на свой очередной риторический вопрос, Лиля осторожно поднесла трубку к уху. В первые секунды там слышались только шорохи и потрескивания, но потом прорвалось слово.

— Алло! — Мужской голос звучал приглушённо, раздваивался эхом, словно звук проходил через множество помех. Лиля вцепилась в телефонную трубку намертво, как тонущий — в неосторожного спасателя. У неё перехватило горло.

— Алло! Не молчи, скажи что-нибудь! Я целый час не мог до тебя дозвониться! Ты меня слышишь?

— Д-да. Да, Костя, я слышу, — пробормотала она, и слова опять закончились.

— Отлично! Собираюсь и еду к тебе! Никуда не уходи, скоро буду! Не могу так больше, я извелся без тебя! Нам нужно поговорить! Всё это неправильно, так не должно быть!

Лиля отчаянно замотала головой:

— Нет! Костя, не ищи меня! Сюда нельзя, тебе нельзя ко мне! Подумай о сыне, ты нужен ему!

Но Костя уже отключился. Гудков в трубке не было — ни коротких, ни длинных. Даже шороха не было. Пустота там была, мёртвая пустота.

Лиля заплакала.

— Он что... он себя убьёт сейчас, да?

Мельник едва заметно покачал головой.

— Ну он же не суицидник. С чего ты так решила?

— Так... ну вот же... — утирая слёзы, кивнула она на телефон.

Мельник пожал плечами.

— Заблудившийся звонок. Бывает. Когда-то, много лет назад, он не смог до тебя дозвониться, и ваш важный разговор, способный что-то изменить, так и не состоялся. Ваша история пошла по другому сценарию. Но его желание поменять расклад было очень сильным, слова не пропали. Заблудились они. И вот сейчас нашлись.

— О... Самое время сейчас-то, лучше прям и не придумаешь, — с горечью обронила Лиля.

Мельник согласно кивнул.

— Говорят, лучше поздно, чем никогда... Но вообще не прикольно ни разу, спорить не буду.

Лиля забралась с ногами в кресло и свернулась калачиком. Подкосил её этот звонок. Она ведь поняла, после каких событий Костя пытался дозвониться до неё. И знала, почему не смог. Потому что она, увидев от кого входящий, выключила мобильный! А потом ещё и к подруге сбежала, чтобы дома не застал! Тогда это ей казалось единственно возможным и правильным, но теперь уже было понятно, что всё могло сложиться иначе. Она ведь многое уже вспомнила. Но думать об этом сейчас никаких сил не было.

Сведя пальцы рук «шалашиком», Мельник спокойно сидел в кресле напротив. Не пытался развлечь, ничего не говорил, и Лиля была ему очень за это признательна.

Догорала, тихо потрескивая, свеча. За окнами озорно хохотали русалки; мерно и грозно гудела мельница, перемалывая людские пороки. Плевела отделялись от зёрен. Сияла невероятная потусторонняя луна. Лиля плакала: тихо, не ожидая ни понимания, ни утешения. А потом слёзы закончились, и она почувствовала себя очень-очень лёгкой.

Невероятно длинная ночь выдалась. Длиннее в её жизни была разве что ночь после скрининга второй беременности. В ту ужасную тьму она держала руки на пока ещё плоском животе, в напрасной попытке защитить обречённую жизнь. Костя тоже не спал. Мёртвая тишина лежала между ними. Оба они знали, что предстоит в ближайшие дни. Их с Костей второй ребёнок оказался несовместим с жизнью. Так оговорился кто-то из врачей, имея в виду, что у плода обнаружены серьёзные генетические пороки. Лилю поразила тогда эта оговорка. Ещё один её ребенок не совмещался с жизнью, оказался изначально бракованной частичкой, которой не нашлось места в общем пазле.

Лиля вспомнила, каким счастьем светилась кикимора, прижимая к себе страшных своих деток. Вот она любит их любыми... Лиля прерывисто всхлипнула.

С первым светом она ушла. Мельник безразлично пожелал ей удачи, но от советов и напутствий воздержался. Впрочем, она ничего и не спрашивала, а Мельнику, как обычно, было всё равно.

Но зато он был справедлив. Мелкую нечисть не обижал, распределял каждому по делам и не терял надежды отыскать зерно даже в самом сорном злаке. А если кому-то не нравились правила его игры, так никто играть и не заставлял. Незачем ходить на чёртову мельницу, тем более в белом пальто.

А в остальном... Перемелется мука — мука будет. Будет мука — будет и хлеб насущный, и кто-то из вышних даждь нам его днесь. Одни взрастят в себе свет, другие — тьму, но каждый станет неслучайным звеном в цепи событий. И разные люди встретятся, и сведут воедино свои различия в тщетной попытке объединиться. И снова перемелется мука. Таково оно, колесо сансары, неумолимо и скрипуче, но кто же рискнёт критиковать столпы мироздания? Точно не Лиля.

Она умела быть не только благодарной, но и благоразумной.

~~~~~~~~~~÷÷÷~~~~~~~~~~÷÷÷~~~~~~~~~~

Анчутка — это злой дух в славянской мифологии, часто ассоциируемый с чёртом или бесом, особенно после принятия христианства. В древнерусской языческой мифологии анчутка считался обитателем воздуха и воды. Его также называли «беспятый», иногда описывали как существо, способное к мгновенному перемещению в пространстве.

Глава 7. Царство снов

Массивная дубовая дверь, понизу покрытая глубокими царапинами, бесшумно закрылась за спиной, и как-то сразу стало понятно, что пути сюда для Лили больше нет. Не то чтобы она собиралась ещё когда-либо злоупотреблять терпением Мельника, но всё же... Впрочем, возвращаться — плохая примета, об этом и Йога предупредила.

На улице было серо и тихо. Густой воздух, пропитанный запахами прелой листвы и речной тины, висел неподвижно, словно закупоренный в огромной банке. Где-то вдали раздавался приглушённый гул — будто кто-то размеренно бил по натянутой шкуре.

Одна из ближних к дому ив оказалась сплошь увешана тонкими шёлковыми лентами, выцветшими от времени. При полном безветрии они тихо шелестели, точно их перебирали невидимые пальцы. Некоторые ленты были покрыты руническими символами, вышитыми потускневшими нитками. Самих русалок не было видно — наверное, завалились отсыпаться после ночного кутежа.

От реки тянуло сыростью. Туман стелился по воде рваными клочьями, временами принимая очертания скрюченных фигур. Из влажной серой пелены выступали заросли рогоза. Обгорелые на вид чёрные стебли звенели, точно костяные погремушки. Высокая трава мерно покачивалась то тут, то там, как будто в ней кто-то крался.

После прошедшей ночи уже мало чего боящаяся Лиля шикнула и нарочито громко хлопнула в ладоши.

Вспугнутое резким звуком, что-то крупное попёрло напролом, и из зарослей выскочила здоровенная рыба размером с поросёнка. Ее чешуя отливала болезненной синевой, а из-под жаберных крышек свисали нитевидные отростки. Набычив тупомордую голову, она уставилась на Лилю. Один её глаз, мутно-белый, выглядел слепым, а вот другой, жёлтый, с вертикальным зрачком, следил за ней с человеческой осмысленностью.

Лиля пробормотала: «Сгинь!» и на всякий случай отступила поближе к амбару. Вода у берега булькала, лопаясь болотными пузырями. Рыбина, не сводя с неё странных глаз, подняла толстую лапу, заканчивающуюся утиными перепонками, помахала на прощанье и послушно попятилась к реке. Тихо всплеснула вода, и Лиля осталась одна во всём этом богом забытом месте.

Оно в самом деле выглядело всеми покинутым, застывающим в безвременье, как тонущая в смоле муха. Тишину разбавляли лишь шлепки медленно вращающегося мельничного колеса. Деревянные его лопасти, покрытые слизью и водорослями, с каждым оборотом жалобно стонали. Сквозь щели в колесе сочилась вода цвета ржавчины.

Лиля постояла ещё немного, глядя на мутный поток, сочащийся из-под мельничного колеса, и наконец заставила себя отвернуться. Пора. Чего бы ей это ни стоило — пора уходить.

Она достала из котомки клубок. Тот лениво пошевелился в ладони, будто нехотя просыпаясь, потом качнулся пару раз, принюхиваясь к направлению, и неуверенно покатился вперёд — не к реке, а прочь от неё, в сторону густых ивняковых зарослей.

— Только не в болото, — пробормотала Лиля, шагая следом. — Пожалуйста, только не в болото.

Клубок, разумеется, покатился в болото.

Сначала тропа была относительно твёрдой и пролегала по плотной слежавшейся земле, присыпанной прошлогодней листвой. Но скоро под ногами жадно захлюпало, и Лиля в страхе поёжилась. Решив вернуться, она оглянулась — и не увидела ничего, кроме молочной стены. Туман накатил внезапно, отрезав пути назад.

— Ну спасибо, — вздохнула она, обращаясь то ли к клубку, то ли к туману, то ли к самой себе.

Впрочем, клубок как раз-таки чувствовал себя превосходно, бодро скакал по кочкам, ни разу не оступившись, и Лиле ничего не оставалось, кроме как довериться его чутью.

Она с опаской ступила на очередную кочку — та предательски качнулась, но удержала. На десятой Лиля вошла в ритм, почти успокоилась, решив, что клубок знает дорогу, а значит, и бояться нечего.

Зря она так решила.

Внезапно болотная жижа под ногами задышала. Каждая кочка принялась ритмично вздыматься и опадать, будто под ней заработали гигантские лёгкие. В загустевшем воздухе проявился оттенок тошнотворной гнили, отчего начала кружиться голова.

Лиля остановилась перевести дух и тут заметила, что и туман вокруг неё изменился. Он стал клубиться, закручиваться в спирали, в которых проступали расплывчатые лица с раскрытыми в крике ртами и бездонными глазами. Лиля зажмурилась, тряхнула головой, а когда открыла глаза, лица исчезли. Но появились новые звуки.

Болото плотоядно булькало и влажно хлюпало, выпуская пузыри зловонного газа. Но хуже всего был едва слышный шёпот, идущий сразу отовсюду.

— Иди к на-ам... иди-и... здес-с-сь тепло-о... здесь уже не больно-о...

Лиля шагнула вперёд — и едва не упала, потому что кочка под ногой резко ушла вниз. Она едва успела перепрыгнуть на соседнюю, но та тоже предательски закачалась, готовая погрузиться в трясину.

— Беги-и-и-и-и! — истошно завопил клубок тонким отчаянным голоском, похожим на писк перепуганного котёнка. — Беги-беги-беги-и-и-и!

Внезапно прорезавшийся талант клубка к убедительной устной речи стал последней каплей, и Лиля помчалась сломя голову, подгоняемая нарастающей паникой. Без оглядки, не выбирая, она скакала с кочки на кочку, уворачиваясь от цепких щупалец тумана, которые уже тянулись к ней со всех сторон. Под ногами хлюпало, чавкало, ухало, бормотало и выло. Болото просыпалось.

Конечно, она споткнулась.

Нога соскользнула с мокрой кочки, и Лиля рухнула в трясину по пояс. Холодная липкая жижа мгновенно обхватила тело, сдавила грудь, начала затягивать вниз. Она закричала, попыталась ухватиться за кочку, но та только рассыпалась под пальцами гнилой трухой.

И тогда из трясины полезли руки.

Они появлялись отовсюду — синюшные, разбухшие, с длинными тёмными ногтями, с обрывками истлевшей ткани на запястьях. Корявые пальцы хватали Лилю за одежду, за волосы, за руки, за ноги — и тянули вниз, в чёрную бесконечную глубину.

— Не борись... — со всех сторон забормотали голоса. Теперь они звучали отчётливо и становились всё громче и громче. — Не надо бороться... Здесь хорошо... Здесь тихо... Здесь уже не нужно ничего решать...

Из жижи прямо перед ней возникло женское лицо — молодое, даже красивое, с правильными чертами. Длинные тёмные волосы облепляли впавшие щёки. Только глаза — мутные, рыбьи, с вертикальными зрачками — выдавали, что перед Лилей уже не человек.

— Я тоже боялась, — прошептала женщина, и губы, облепленные тиной, растянулись в безумной улыбке. — Я всю жизнь боялась. Боялась сказать правду, боялась уйти от плохого мужа. Боялась родить ребёнка — вдруг не справлюсь? Боялась, боялась, боялась… А потом умерла — и поняла, что бояться было нечего. Смерть — это легко и просто. Смерть — это навсегда-а-а.

Руки тянули сильнее. Лиля уже погрузилась по грудь. Холод сковывал движения, мысли о борьбе за себя увязали и гасли.

— Останься с нами, — сладкоголосо пел невидимый хор. — Мы все тут, мы ждём только тебя. Останься. Мы будем любить тебя. Здесь не нужно быть сильной. Здесь можно просто тонуть. Это так приятно — тонуть...

Глаза Лили начали слипаться. Тело обмякло, перестало сопротивляться. В угасающем сознании мелькнула мысль, что так действительно проще. Не надо никуда идти, не надо ничего вспоминать. Не надо прощать. Не надо быть.

Но тут резко, словно ударили плетью, обожгло через ткань котомки, висящей на плече. Лиля громко вскрикнула, дёрнулась, вырываясь, и в ту же секунду сквозь мешковину пробился золотистый слепящий свет. Знич полыхнул так ярко, как не горел даже в самые тёмные часы её странствий.

Туман оглушительно взвыл. Жуткие пальцы отдёрнулись, будто ошпаренные кипятком. Лицо женщины исказилось гримасой боли и ярости.

— Что ты делаешь, глупая тварь?! — зашипела она, жмурясь от яркого света. — Зачем сопротивляешься? Тебе дарят вечность, в которой не нужно ничего выбирать! Тебе предлагают абсолютную любовь!

Лиля огляделась по сторонам. Болото булькало в агонии, всплескивая грязевыми протуберанцами.

— Это не любовь, — не колеблясь, проговорила Лиля, и голос её прозвучал удивительно твёрдо. — Это настоящая смерть, которая убивает душу. Вы не можете любить меня, потому что даже самих себя никогда не любили. Вы просто хотите, чтобы я стала такой же, как вы! Пустой и всего боящейся, мёртвой внутри.

Она схватилась за кочку — за настоящую, твёрдую кочку, которую высветил знич, — и рывком выдернула себя из трясины. Жижа отпускала нехотя, с чавкающим всхлипом, будто сожалея.

— Я н-не останусь, — сказала Лиля, стоя на коленях на кочке, вся мокрая, дрожащая, облепленная тиной. — Ну уж не-ет! Я пойду дальше. Потому что я живая! Потому что я помню! Потому что мне есть за что бороться!

Она подняла знич повыше. Грязь с её волос и одежды испарилась мгновенно, не выдержав даже лёгких касаний живого света. Освобождённый из торбочки знич разгорался всё ярче, и под его лучами трясина застывала, покрываясь тонкой коркой льда. Руки трясины уползали обратно в глубину, втягиваясь, точно улитки в раковины. Последним растаяло лицо женщины, оставив на поверхности лишь круги расходящейся ряби.

— Ты пожалееш-шь, — донёсся из глубины последний затихающий шёпот. — Там, куда ты идёшь, больно. Там придётся смотреть в себя. Там страш-шно-о.

— Знаю, — ответила Лиля. — Но это мой страх. И моя боль. И я сама с ними разберусь.

Она поднялась на ноги — дрожащая, но полная решимости. Знич в её руке горел ровным спокойным светом, разгоняя остатки тумана.

Клубок, всё это время просидевший на соседней кочке и трясшийся мелкой дрожью, подкатился к ней, ткнулся в ногу и что-то пискнул. Наверное, извинялся, а может, и ругал за медлительность. В любом случае, в его голоске слышалось столько облегчения, что Лиля рассмеялась.

— Сама знаю, — сказала она, убирая знич обратно в котомку. — Пошли дальше. Где-то же нас действительно ждут.

И они двинулись дальше. За спиной осталось болото, присмиревшее подо льдом. Топляки больше не показывались. Свою добычу они упустили.

Некоторое время они двигались вдоль реки. Лиля шлёпала босиком по жухлой траве, не чувствуя ни тепла, ни холода. Даже острые стебли травы не оставляли царапин на её бледной коже — будто она стала призраком собственных ощущений. Эмоций после стычки на болоте тоже не осталось. Был велик соблазн предположить, что бесчувственность Мельника передавалась-таки по воздуху, но Лиля понимала, в чём дело. Она ведь уже всё вспомнила. Прятаться в беспамятстве больше не получалось.

...Вторую потерю они с Костей переживали уже не так остро: благодаря предыдущему опыту вовремя включились защитные механизмы. Новое горе сблизило их, и каждую ночь они засыпали в обнимку. Держались друг другом. Так и продержались.

Лиля хорошо помнила, когда её окончательно отпустило и она снова улыбнулась жизни. Теперь эти воспоминания казались ей не просто прошлым: они были как запечатанные сосуды с солнечным светом, которые она бережно открывала в темноте своего нынешнего существования.

...Костя безмятежно спал, по своему обыкновению занимая две трети широкой, но неуютной, ещё не обмятой под себя кровати. Они путешествовали, буквально, галопом по европам: за десять дней проехали Польшу, Чехию, Германию, Австрию и эту ночь провели в маленьком отеле в предгорьях итальянских Альп. Лиля, разбуженная в шесть утра экспрессивным диалогом между молочником и хозяином отеля, лежала на плече мужа и улыбалась, слушая весёлую перебранку. Потом, движимая внезапным порывом, тихонько выбралась из-под тяжёлого пухового одеяла в сыроватый полумрак комнаты, села за стол и быстро написала записку — точнее, горячую, идущую от самого сердца просьбу о счастье. Сложив «самолётик», она подошла к зашторенному окну. Окна их номера выходили на восток, и солнца по утрам было так много, что ещё с ночи приходилось задвигать не только плотные шторы, но и внешние жалюзи, похожие на раскладные двери. Они жутко гремели при малейшей попытке их сместить, и Лиля, не желая будить мужа, протолкнула «самолётик» в узкую щель. Он упал на плиточный пол балкона, огороженного ажурной ковкой.

Запах свежего кофе из кафе внизу, звон посуды, отдалённый смех — всё это складывалось в хрустальную мелодию жизни, которую она тогда даже не думала ценить.

Им нужно было уезжать в этот день, предстоял долгий переезд, впереди ждали новые впечатления, виды и лица, но почему-то именно это утро, наполненное прохладным ветром, дующим с реки, Лиле очень не хотелось отпускать. Вздохнув, она нырнула в тепло, под бочок к мужу, и, мгновенно выключаясь из реальности, ещё успела услышать полусонное ворчание по поводу «ледяных лягушачьих лап», подсунутых под его голени и подмышки.

Они проснулись минут через сорок, началась обычная предотъездная суета, и Лиля смогла заглянуть на балкон только перед самым выходом. Записки уже не было, и она не знала, что с ней случилось. Но ей очень хотелось верить, что «самолётик», подхваченный бережным порывом ветра, сделал круг над головой склочного молочника и, покачиваясь в восходящих потоках хрустально чистого воздуха, полетел над маленькой городской площадью, вдоль пробуждающихся бистро и кафешек. Лиля представила, что он прямо сейчас планировал над головами зевающих официантов, неторопливо сервирующих столики для ранних клиентов, и тихо рассмеялась.

Зачем она отправила в никуда это письмецо? Низачем. Просто так. Потому что это утро было в её жизни, и городок со смешными пряничными крышами тоже был, и прячущаяся от солнца полутёмная комната с большой необжитой кроватью, и... И Костя. И не важно, сколько лет прошло с тех пор, сколько жизней утекло в реку забвения, как изменило время города, страны, мир — пока Лиля помнит об этом, маленький «самолётик» летит и летит, и значит, всё есть и будет.

В записке она попросила, сама не ведая у кого, чтобы у них всё стало хорошо. И её услышали. Через полгода Лиля опять забеременела.

На миг ей послышался тот самый смех с итальянской улицы — но это был лишь шелест чего-то невидимого в траве.

Клубок толкнулся ей в ноги. Лиля очнулась и не сразу поняла, где находится — настолько изменился пейзаж. В прострации она, что ли, шла, или клубок знал тайные тропы?

Река ответвилась далеко влево, ковыльное поле, вчера казавшееся бесконечным, осталось за спиной. Распогодилось, небо протаяло через кучевые облака бледно-голубым акварельным цветом. Далеко-далеко впереди сквозь облачные прорехи лились на землю солнечные столбы. Их свет не грел, но наполнял её призрачное тело странной вибрацией — как эхо давно забытого тепла. Лиля с минуту не могла отвести от них глаз. Оказывается, солнце возможно даже здесь... И как же она соскучилась по живому свету...

Она протянула руку к свету, и сквозь её пальцы прошла золотистая пылинка, первая за всё время её странствий. Может быть, даже здесь что-то начинало меняться. Нити клубка у её ног вдруг на мгновение засветились тусклой бронзой.

Перед Лилей простирался бескрайний луг, усеянный бледными полупрозрачными цветами. Их невзрачные белые венчики, похожие скорее на восковые слепки настоящих цветов, росли кучно на длинных разветвлённых стеблях. Стебли были покрыты тончайшим сероватым налётом, напоминающим пушок плесени.

Над лугом витал тонкий, едва различимый аромат, сначала казавшийся даже приятным своей холодной миндальной горчинкой. Но чем дольше Лиля вдыхала этот воздух, тем явственнее в нём проступала приторная прель, таящаяся в сердцевине запаха. Она захлёстывала волной тошнотворного отвращения, как воспоминание о давно протухшем мясе, завёрнутом в душистые лепестки.

...Так пахла смятая июньская крапива, которой обкладывали углы комнаты, где стоял гроб с телом двоюродного деда. Лиле исполнилось шесть лет, в сентябре она шла в подготовительный класс, и считалась уже большой девочкой. Первые в её жизни похороны поставили жирный крест на детской вере в собственное бессмертие. Но хуже развенчанной иллюзии оказались ритуалы, сопровождавшие похоронную церемонию. Сама идея несколько дней держать в душной комнате безжизненное тело, уложенное в тесный деревянный ящик, повергла девочку в шок. Она же ясно видела, что в нарумяненном мертвеце, наряженном зачем-то в костюм, нет уже ни единой искорки того, что недавно делало его дедом Лили. Но отвратительнее всего оказалась крапива. На её сбор отправились несколько родственниц; Лилю по маминой просьбе взяли, чтобы не путалась под ногами. Нигде она и не путалась: напротив, несколько часов сидела под столом, укрытым бархатной скатертью, плела косички из бахромы и хотела только одного — чтобы её никто не нашёл. Однако нашли и утащили на пустырь. Крапива там вымахала почти вровень с Лилей и обжигала уже только одним своим видом. Солнце палило нещадно. Лиля быстро перегрелась, стала вялая, как воздушный шарик на второй день после праздника. Тётки, не обращая на неё внимания, рвали крапиву — сосредоточенно и молча, будто ожившие жатки. Кажется, она их и не жалила вовсе. Они набрали несколько циновок едкой травы, которую по возвращению и разбросали по комнате. Тётки шептались между собой, что это якобы способствовало «сохранению» тела, потому что в крапиве много «природного антибиотика». Видимо, «антибиотика» оказалось совсем мало, потому что уже через пару часов смрад стоял совершенно невыносимый. Цветы, которыми был густо устлан гроб, тоже провоняли крапивой и тлением. Перегревшаяся на солнце Лиля крепилась как могла, но даже подстольное убежище уже не спасало. Приступ дурноты заставил её выбраться и искать помощи у мамы. Ужасно кружилась голова; Лиля упала посреди комнаты как подкошенная. После рвоты посеревшая от страха мама пыталась отпаивать её водой, но зубы Лили выбивали о край стакана мелкую дрожь, и это было очень смешно. Только смеяться не получалось — сильно тошнило. Потом её в почти бессознательном состоянии отнесли домой, где Лиля проспала больше суток. Во сне она тонула в крапивном смраде. Долгое время после этих похорон она просила маму о ежедневной ванне, но все попытки отмыться были напрасны — вонь, казалось, въелась в саму кожу, вошла в каждую пору.

С тех пор любые похоронные цветы смердели для неё одинаково.

Лиля тряхнула волосами, отгоняя запах и непрошенные воспоминания. Пора решать, куда двигаться дальше.

В глубине луга на приличном отдалении высилось невероятных размеров дерево. Его тёмный и монолитный ствол поднимался в небо, теряя чёткие очертания в облачной дымке. Раскинувшаяся на полнеба крона казалась сначала сплошным тёмным массивом, но потом, присмотревшись, Лиля увидела, что ветви её расходились ярусами — чем выше, тем тоньше и изящнее они становились, пока совсем не растворялись в белых кучевых облаках.

Подбиравшееся к зениту солнце ярко освещало дерево, создавая эффект нимба вокруг кроны. Казалось, впереди возвышается гигантский природный собор. Контраст между ослепительно голубым небом, белоснежными облаками и монументальным тёмным силуэтом был настолько силён, что у Лили заслезились глаза.

Однако что-то в совершенном виде настораживало — может быть, математически правильная симметрия ветвей, или едва уловимый диссонанс преломления света в листве. Не в силах избавиться от ощущения, что за первозданной красотой скрывается непостижимый для неё, всеобъемлющий разум, Лиля застыла на краю луга.

Но как бы ни пугало её это величественное древо, обойти его стороной было невозможно — и не только потому, что других ориентиров на лугу на было. Лиля чувствовала всем своим естеством, что идти ей следует именно туда.

Она подняла клубок и шагнула в высокие травы.

Луг внезапно вздохнул на тысячи голосов. По белым цветам побежали пурпурные искры, оставляя за собой дымчатые следы, будто по лепесткам провели невидимым раскалённым пером.

Уже занесшая ногу для следующего шага Лиля замерла соляным столбом. По спине разлилась ледяная волна.

«Жива... джива... душа... живая... — зашелестели цветы, разворачивая к ней крошечные белые головки. Шепотки сливались в жутковатый хор, усиливая друг друга до гипнотического заклинания. — Оста-анься... отдохни-и-и... вдохни... с нами спи... спи-спи-и-и... покой с тобой...»

Запах усилился; к приторной тленной сладости теперь примешивалась кислинка забродившего нектара. Зрение поплыло, глаза затянуло молочной дымкой, точно их запорошила волшебная пудра Оле-Лукойе. С огромным усилием, будто сквозь вязкий сироп продираясь, Лиля медленно подняла отяжелевшую руку и провела пальцами по лицу — но веки, ставшие тяжелее свинцовых фартуков в рентгенкабинете, уже смыкались сами собой, уводя её в тёплую густую темноту.

Совсем близко медоточивые голоса затянули монотонную гипнотическую песню о вечном покое, каждое слово которой обволакивало сознание липкой паутиной. Колени окончательно стали ватными, подогнулись, и Лиля плавно опустилась в море цветов, которые тут же мягко приникли к ней сотнями крошечных головок.

«Ас... асфодели это...» — серебристой рыбкой в мутной воде шевельнулось на дне угасающего сознания. Но Лиля уже не могла сопротивляться — сон, тёмный и бездонный, точно колодец в заброшенной деревне, уносил её.

И тогда явились они. Струясь, как нагретый полуденным солнцем воздух, к ней плавно приблизились женщины в белых, до пят, рубахах. Их одежды колыхались в такт несуществующему ветру, а босые ноги не оставляли следов на траве. Длинные, цвета пшеничной соломы волосы переливались на свету. Но больше всего поражали их глаза — широко распахнутые, неестественно блестящие, наполненные до краев диким, безудержным, сумасшедшим счастьем.

Но убаюкиваемая в травяной колыбели Лиля лишь слабо улыбнулась им в ответ. Внутри неё стало просторно и тихо, как в покинутом соборе. Все тревоги, боль, воспоминания растворились, утекли сквозь пальцы, оставив после себя только лёгкую эйфорическую усталость.

И это было так хорошо.

Одна из женщин наклонилась, и Лиля успела разглядеть, что её губы шевелятся в такт песне, которую пели цветы. В последний момент она увидела, как белые жрицы переглядываются — и в их взглядах нет ни капли недавнего безумного восторга, а только холодная расчётливая сосредоточенность.

Но предпринять что-либо Лиля уже не успела. Тонкие холодные пальцы коснулись лба, и тьма окончательно накрыла её тяжёлым одеялом.

Женщины окружили её, завели хоровод и негромко запели.

В травах вечного покоя

всё закончилось людское.

Спи-усни, спи-усни,

утонули в речке дни.

Птица Сирин громко плачет,

улетает в небо мячик

новой маленькой Земли.

Алконост опять молчит.

Только деточка кричит.

Спи-усни, спи-усни,

угомон тебя возьми.

Чья там деточка не спит,

ручкой пухлой шевелит?

Гамаюн падёт совою –

попрощаемся с главою.

Спи-усни, спи-усни,

перед смертью все одни.

Медленно перевернувшись на бок, Лиля подтянула колени к груди и замкнулась в защитной позе эмбриона. Её движения стали вязкими, точно она была завернута в кокон тёплых вод амниотической жидкости, которые снова качали её в такт забытому сердцебиению матери. Но блаженный покой резко оборвался — внезапно каждый стебелёк под ней обернулся жалящей иглой, и тысячи микроскопических жал впились в кожу, оставляя невидимые метки.

Лиля машинально потёрла голень и наткнулась на мгновенно отпрянувший побег. Афодели вкрадчивыми касаниями уже прощупывали её плоть. Оттолкнув цветы, Лиля медленно села и осмотрелась.

Женщины в белом окружили её. Их ледяные пальцы скользили по волосам Лили, ласково расправляя спутанные пряди. Хотя древняя часть сознания кричала об опасности, она не могла отвести глаз от их совершенных лиц.

У женщин были фарфорово-гладкая, без единой поры кожа и бледно-розовые, чуть приоткрытые губы. Но глаза... Вот здесь и скрывался обман. Когда жрицы только появились, Лиле показалось, что их глаза широко открыты и наполнены экстатическим блеском. Но сейчас вблизи она увидела пугающую правду: веки жриц были плотно сомкнуты, а на них с большим тщанием прорисованы священный символ уаджета, всевидящее око Гора. Нарисованные зрачки смотрели сквозь Лилю в недостижимую даль.

Запах вокруг сгустился в сложный букет из горьковатой полыни, сладковатого дурмана и чего-то медвяного и гнилостного одновременно. Дурманный коктейль потёк по венам тягучей патокой.

Босые ступни Лили утопали в ковре из асфоделей. Цветы светились холодным фосфоресцирующим светом, лепестки цеплялись за кожу, оставляя серебристые следы. Пошевелив пальцами ног, между которыми пробивались усики мышиного горошка, Лиля отстранённо подумала, что когда через тело прорастает трава, это, наверное, щекотно — но потом вспомнила, что её тело уже стало пеплом. Воспоминание о реальном и оставленном теле вызвала у неё только лёгкую грусть, похожую на тоску по старой игрушке, потерянной в далеком детстве. Но прежде чем эта мысль успела развиться, одна из женщин приблизила к ней лицо и подула на лоб.

Мысли Лили разлетелись, как мошка от ветра — и тогда появилась главная жрица, держащая на руках дитя, завёрнутое в полупрозрачную пелену,

Когда Лиля увидела его глаза — точную копию Костиных, с такими же золотистыми крапинками на радужке — всё её существо содрогнулось. Это был не просто младенец, а её незаживающая рана.

Лиля протянула к малышу руки и поняла, что готова остаться здесь навеки, лишь бы не отпускать его тепло. Её третий сын, её безбрежное счастье. Её вечная боль, наконец-то обретшая форму.

Жрицы зашептали на забытом языке, их голоса опять слились в гипнотический напев. Асфодели вокруг зацвели пышнее, их серебристый свет становился ярче, заливая всё вокруг, стирая границы между сном и явью.

Лиля прижала к себе тёплого, пахнущего молоком, живого своего сыночка. Сначала он долго смотрел на неё, сердито хмуря бровки, но потом, вспомнив, выдохнул и вцепился пальчиками в прядь её распущенных волос.

И Лилино сердце захлестнуло приливной волной счастья.

Тут на неё обрушился град болезненных щипков, и на ухо заверещали визгливо: «Не ш-ш-ш-шпи-и-и!». Ребёнок просочился туманом меж пальцами; взвившись белёсыми смерчами, цветочной пыльцой разлетелись жрицы. Медленно помаргивая, уяджеты на несколько секунд зависли в сером мареве — и осыпались в траву дешёвыми штампованными магнитиками, приманками для туристов.

Сквозь сонный дурман проступила дурацкая рожица кикиморы. Она гневно морщила курносый нос и пронзительно визжала, продолжая щипать Лилю.

— Да что ж ты за наказание такое! — Лиля вскочила на ноги и оттолкнула от себя пугающе длинные, гибкие пальцы кикиморы. — Отвали уже от меня! Зачем ты меня разбудила, дура чёртова?

Кикимора посмотрела на неё долгим, неожиданно проницательным взглядом, и побежала с луга прочь, неуклюже вскидывая тонкие птичьи лапы. Она ещё и повизгивала при каждом движении, словно трава причиняла ей боль. Выскочив за границу луга, кикимора встряхнулась всем телом, будто промокшая собака, потом присела и подняла с земли закутанных в тряпки игошек. Кошмарные тройняшки уставили на Лилю бездонные свои глазищи, но не издали ни звука, молчали, как онемелые.

Спасибо и на этом. Эх, Мельник... А ещё слово давал!

Лиля устало махнула рукой, отвернулась и медленно пошла к дереву. Весь этот потусторонний абсурд вымотал настолько, что она не могла даже как следует разозлиться. В механическом переставлении ног было куда больше смысла, чем во всех попытках осмыслить происходящее.

Вот только руки ещё помнили тёплую тяжесть ребёнка, и сладкий запах его макушки витал вокруг.

На ресницах задрожали слёзы. Лиля не стала их смахивать. Ну и пусть дороги не видно. Всё равно видеть ничего не хотелось...

Кикимора постояла ещё с минуту, глядя ей вслед. Убедившись, что Лиля больше не делает остановок, кикимора нежно потёрлась носом о макушку каждого из своих «ребятишек» и пошла вдоль границы луга, продолжая посматривать в сторону удаляющейся женщины.

Первое время Лиля ещё чувствовала её взгляд, но принципиально на оглядывалась. Хватит! Может, она именно того и хочет, чтобы на неё внимание обращали. Значит, нужно её игнорировать, да и всё. Пусть таскается по пятам, пока не облезет от скуки.

Впрочем, когда до дерева осталось метров тридцать, Лиле стало не до кикиморы.

При ближайшем рассмотрении Древо предстало перед Лилей во всём своём исполинском величии. Его ствол, покрытый корой цвета старой бронзы с зеленоватым патиновым налётом, уходил ввысь, теряясь из виду в облачных слоях. Казалось, если приложить к нему ухо, можно услышать медленный размеренный пульс — биение самого мироздания. Тень от кроны простиралась через всё поле, будто кто-то провёл гигантской кистью чернильную линию по земле, образуя чёткую границу между светом и тьмой. Ветви Древа были усыпаны листьями всех оттенков зелёного: от почти чёрного малахитового до прозрачно-изумрудного, и каждый лист испускал едва уловимое сияние, словно подсвечивался изнутри.

Потустороннее светило, излучавшее странный золотисто-зеленоватый свет, упрямо висело в зените. Облака расступались перед ним, образуя идеально круглый просвет.

Лиля приставила ладонь к бровям, щурясь от непривычно яркого света. За долгие недели существования в вечных сумерках её глаза отвыкли от такого сияния, наворачивались слёзы. Но нет, это не было обманом зрения: чуть выше в кроне, на ветви толщиной со ствол зрелого дуба, действительно восседала огромная птица.

Но прежде чем Лиля успела рассмотреть её подробнее, взгляд привлекло нечто куда более поразительное.

Глава 8. Сёстры, Феникс и иные посланники

У самого основания Древа, нарушая все законы физики, парило существо невообразимой красоты. Совершенно лишённое крыльев, оно держалось в воздухе благодаря постоянным волнообразным движениям широченного хвоста, перья которого переливались всеми оттенками золота от бледного лунного до густо-красного, как закатный свет. Каждое движение создавало в воздухе мерцающие волны, напоминающие мелкую рябь на поверхности озера, тронутого лёгким ветерком. Волны расходились кругами, заставляя дрожать и искриться пространство вокруг.

Тело существа, сильное и грациозное одновременно, было покрыто плотным золотистым оперением, сверкавшим, точно отполированные рыцарские доспехи. Но больше всего Лилю поразило лицо той внеземной красоты, которая стирает границы между полами. Миндалевидные золотистые глаза с вертикальными совиными зрачками смотрели на Лилю с невозмутимым спокойствием, за которым не читалось ни мысли, ни эмоции — лишь бездонная пустота.

«Совершенно надмирное существо...» — пронеслось в голове Лили, и она невольно опустилась на колени, охваченная благоговейным трепетом. В создании не было ничего ангельского в привычном понимании — ни белоснежных крыльев, ни нимба, ни благостного выражения. Скорее, оно напоминало древнего духа, хранителя границ между мирами. От него исходило едва уловимое свечение, и воздух вокруг слегка дрожал, как над раскалёнными камнями в знойный полдень.

Неожиданно существо разомкнуло губы, и Лиля инстинктивно зажмурилась, ожидая судьбоносного пророчества, откровения, которое перевернет её сознание, но до её ушей донёсся лишь тихий сухой щелчок, будто сработал древний механизм.

Когда она осмелилась открыть глаза, золотистое создание всё так же парило в воздухе, мерно взмахивая хвостом. Но вот звук повторился — и Лиля с изумлением поняла, что существо всего лишь щёлкает языком. Оно взирало на неё всё тем же ничего не выражающим взглядом и раз за разом прищёлкивало. В этом не было ни смысла, ни попытки коммуникации. Похоже, невообразимое создание таким образом развлекало себя — или же вело только ему понятный счёт, а Лиля как объект, достойный внимания, напрочь отсутствовала в его системе координат.

— Что, хороша Гамаюня наша? — послышался сверху женский голос, причём настолько звонкий, что у Лили на мгновение заложило уши. Звук исходил одновременно со всех сторон, — сверху, снизу, даже из-под земли, — переливаясь серебристыми обертонами. — Красивишная сил нет, но тупая как тупайя после сброженной папайи!

Говорившая расхохоталась, да так заразительно, что Лиля невольно сжала губы, чтобы не рассмеяться в ответ. Смех тоже был многослойным, в нём слышался и звон весенней капели, и шелест осенней листвы, и даже далёкий гул морского прибоя. Он заполнил пространство окрест, заставляя вибрировать каждый лист на Древе.

Пытаясь рассмотреть неожиданную шутницу, Лиля задрала голову. Её глаза напряжённо скользили по сплетениям ветвей, где, проходя сквозь листву, солнечные лучи создавали постоянно меняющийся узор из света и тени. Ей даже показалось, что в гуще кроны мелькнуло что-то серебристое — но тут же пропало в зелёном хаосе.

— Я спущусь сейчас! — прокричала невидимка, и в её голосе внезапно зазвенели металлические нотки. — Хоть поболтаем, а то давно тут живой души не было!

Вслед за её словами всё Древо вздрогнуло — могучие ветви затрепетали, с них посыпался дождь из листьев, которые в падении превращались в сверкающие пылинки. С верхних ярусов с пугающим шумом сверзилось нечто крупное.

Лиля инстинктивно пригнулась. Воздух перед её лицом сгустился от мощного взмаха крыльев. Когда она осмелилась поднять глаза, перед ней предстало очередное поразительное зрелище.

В нижнюю ветвь впились мощные птичьи лапы с похожими на позолоченные кинжалы когтями. Каждый коготь излучал интенсивное сияние.

Тело существа представляло собой поразительный гибрид птицы и женщины: огромные, сильные крылья с белоснежным оперением переходили в изящные женские плечи. Крупную и при этом высокую грудь покрывали мельчайшие перышки, образующие замысловатый узор, напоминающий кружево. При каждом вдохе существа узор мерцал, как будто сотканный из живого серебра.

При взгляде на её лицо Лиля в очередной раз ошеломлённо застыла. Оно было неземной красоты, с кожей, походящей на самый дорогой фарфор, с губами цвета спелой клюквы. Ярко-зелёные глаза сияли изнутри, словно в их глубине горели крошечные изумрудные солнца. Когда существо моргнуло, Лиля заметила, что веки его покрыты тончайшими серебряными чешуйками, сверкающими ярче снега в горах.

Благосклонно приняв восхищение Лили, птицедева встряхнулась всем телом, точно курица после песочной «ванны», сложила крылья и мило улыбнулась.

— Алконост я, — кокетливо произнесла она, склонив голову набок. — Хош, спою?

Ошарашенная Лиля только кивнула, окончательно теряя суть происходящего.

Алконост опустила серебристые веки, и в этот момент даже листья на Древе перестали шевелиться, застыв в ожидании.

Мир взорвался светом. Ослепительные лучи хлынули из каждого пера птицедевы, превращая её в живой источник сияния. Свет пронзил Лилю, выжигая всё земное и бренное.

Зазвучала Песня — воплощение гармонии, перед которым меркли все земные симфонии. Ощутив, как звучание входит в её тело, Лиля рухнула на землю, зажимая ладонями уши, но это не помогло — Песня уже звучала внутри, заполняя всё существо, переписывая её природу. Перед полным растворением сознания в море гармонии Лиля увидела, как от тела начинают отщепляться золотистые искры — частицы её души, готовые слиться с вечностью.

Исполненное звёзд небо обрушилось, отразилось, преумножая бесконечность, и зашуршала морская волна на нагревшейся за день гальке, и острый лунный серп, качнувшись, запрокинулся на бок. Из Пояса Ориона сорвалась крошечная звезда — сначала лишь искорка, но с каждым мгновением она росла, разворачиваясь в целую вселенную в миниатюре, пока не заполнила собой всё поле зрения.

Лиля простиралась под этим звёздным водоворотом, её руки тонули в прохладном песке, а каждая пора кожи впитывала космический холод и тепло земной поверхности одновременно. Вся-вся её прекрасная, хрупкая, сияющая жизнь только начиналась, и земляника падала в эмалированную кружку с выщербленным боком, и первое утро нового года пахло ёлкой и шоколадными конфетами, и щекотное счастье раскрывалось «котиками» вербы. И Костя... Костя был везде. И мальчик...

Лишь когда песня завершилась, Лиля поняла, что Алконост пела для неё. Точнее, Алконост пела её саму, вытягивая из глубин души светлые воспоминания, точно жемчужины со дна океана.

— Счастье... Боги, какое счастье. Я хочу обратно... Я хочу быть в этом свете всегда. Пожалуйста…

Лиля отёрла мокрое от слёз лицо дрожащими пальцами.

Алконост грустно улыбнулась. Перья её поникли, как листва под проливным дождём.

— Понимаю тебя, джива, ещё как понимаю, — тихо поошелестела она. — Но песня закончилась. Я спела весь твой свет и всю твою радость. Однако... — Крыло мягко коснулось Лилиного плеча. — Ты можешь выращивать этот свет снова. Собирай по крупицам, лелей каждую искорку. Пой, как умеешь. Пока душа жива, всё возможно.

Лиля застонала от нахлынувшего разочарования. Пережитое ею состояние счастья было настолько совершенным, что пребывать в дальнейшем вне его, зная о возможности в нём находиться, само по себе было мукой. Боль нахлынула тёмной волной, поволокла по острой гальке, закрутила в спирали душевной мути — и швырнула с огромной высоты, обрушиваясь на голову всей своей сокрушительной силой. Уткнувшись головой в колени, Лиля рыдала в голос, а сверху безостановочно лилась и лилась вода из душа, и вся ванная была в клубах горячего пара, а по большому зеркалу текли крупные капли. Мир сжался до размеров ванной комнаты — здесь, под кипящими струями воды, она когда-то оплакивала своего первенца. Зеркало, запотевшее от горячего пара, отражало лишь размытое пятно вместо лица. Она кричала, кричала, кричала, пока не потеряла голос...

И вот теперь, спустя годы, боль вернулась, острая, как в первый день.

Лиля с трудом выдохнула — и лишь после этого поняла, что её опять спели.

Рядом с Алконост сидела точная её копия — только сотканная из мрака. Кожа цвета эбенового дерева, упругие завитки смоляных волос, вороное оперение с жемчужной оторочкой по краю хвоста и крыльев... И прекрасное лицо, от которого невозможно отвести глаз. Ещё одно безукоризненное творение потустороннего мира, в котором нет места таким, как Лиля.

Волоокая дева медленно моргнула: совершенно по-птичьи, нижними веками, и с Лили разом спало очарование. Она поднялась на ноги и с силой потёрла лицо. Хорошо, что всё закончилось. Просить, чтобы ей ещё раз спели её боль, она точно не будет.

— Ты сильная, — тихо проговорила Алконост. — Ты выдержала обе песни. Теперь ты знаешь всю правду о себе.

Тёмная птица протянула к Лиле крыло, и она увидела, как из её перьев струятся чёрные капли — тяжёлые, как ртуть.

— Прости, но птица Сирин поёт печаль... — голос второй птицедевы был похож на шум осеннего дождя, тихо идущего по опавшим листьям. — Мне совсем не нравится вас мучить, но я исполняю волю. Этот мир дуален, и если есть свет, то для равновесия должна быть и тьма, и если есть счастье, то в равной доле будет отмерено и боли...

Лиля молча кивнула. Эти расклады ей стали понятны задолго до смерти — ещё в тридцать пять, когда она сидела на кухне пока чужого ей дома, вцепившись в кружку с остывшим чаем, а за окном медленно проклёвывался рассвет. Тогда она впервые, но в полной мере осознала эту несправедливую арифметику бытия. Правда, на её взгляд, мгновения счастья всегда проносились молниеносно, а периоды боли тянулись, как геологические эпохи.

Она мысленно представила весы, где на одной чаше лежала горстка золотых песчинок счастья, а на другой — глыба чёрного базальта: все её горестные, парализующие волю ночи. Как ни странно, но чаши весов оказались в равновесии. Если это и была вселенская справедливость, то её принципы сложно было понять, а ещё сложнее — принять.

Словно прочитав её мысли, обе птицедевы уставились на Лилю с одинаковым дежурным сочувствием: примерно как идейный буддист на земляного червяка за секунду до взмаха метёлкой. Лиля встряхнула волосами и упрямо выдвинула подбородок. Вот только жалеть её не надо!

— А о чём поёт эта птица? — кивнула она на мерно колеблющуюся в воздухе Гамаюн. Та, если и услышала вопрос, никак не отреагировала. Её лицо оставалось неподвижным, как ритуальная маска, а глаза мерцали двумя зеркальными озёрами, отражающими только собственное глубинное нутро.

Двойняшки-антагонистки переглянулись. Алконост склонила голову набок, и её белоснежные перья зашелестели, точно шёлковые платья придворных дам:

— Гамаюня не поёт, джива. Блаженная она у нас, да и немая совсем. Она... прозревает туманные дали вероятностного. — Клюквенные губы Алконост искривились в усмешке. — Но не для таких, как мы с тобой. Её откровения — для помазанников, которые мнят себя избранными. Пока она болтается тут между небом и землёй — они спят, пусть и беспокойно ворочаясь на своих атласных простынях. Но если...

Её слова оборвал внезапный свист крыльев. Мощно рассекая воздух, над их головами пронеслась стая чёрных лебедей —неестественно крупных, с глазами, полными звёздного света. Они мгновенно пролетели и исчезли, так же внезапно, как появились, оставив в небе медленно тающий след.

Золотой хвост Гамаюн внезапно перестал двигаться. На секунду птицедева повисла в воздухе, а затем рухнула вниз, неуклюже приземлившись между бугристыми корнями, едва прикрытыми землёй. Удар был очевидно болезненным (Лиля даже поморщилась), но лицо провидицы осталось всё таким же бесстрастным, только тёмные зрачки сузились, словно Гамаюн всматривалась во что-то в глубине собственного сознания.

— Вот и началось, — прошептала Сирин, и её чёрные перья встали дыбом, будто шерсть на испуганной кошке.

Алконост нервно обхватила себя крыльями за плечи:

— Ну всё... Теперь жди. Скоро по миру пойдёт дрожь, и многие, проснувшись, забудут себя.

Птицедевы сорвались с ветки одновременно, точно по незримому сигналу. Их крылья вспороли воздух с резким свистом, и Лиля в испуге пригнулась. Поднявшийся ветер хлестнул её по лицу. Птицедевы приземлились рядом с Гамаюн с грацией кошек.

— Ты смотри-и-и-и! — закатила глаза Алконост, нарезая круги вокруг упавшей сестры, как ворона вокруг найдённой блестяшки. Ее голос звенел фальшивой сладостью. — Шлёпнулась лапушка наша, как переспевшая груша...

Она резко щелкнула языком, и звук получился настолько громким, что Лиля вздрогнула.

— Короче, без вариантов: каюк кому-то из засидевшихся, — продолжила птицедева, и в ее тоне появились металлические нотки. — Тем более что и гуси-лебеди на ту сторону усвистали...

Сирин тем временем осторожно качнула неподвижную Гамаюн лапой. Та не реагировала. Её золотые глаза оставались широко открытыми, но взгляд был устремлен внутрь себя, будто она изучала сложные уравнения, написанные на внутренней стороне черепа.

— Тут и к Йоге не ходи — мальчонку нам скоро приволокут, — закончила Алконост, и её шутовская маска на мгновение сползла, обнажив тревогу в глубине изумрудных глаз.

Птицедевы засуетились вокруг сестры, точно няньки вокруг капризного младенца. Сирин тщетно толкала её грудью, оставляя на золотом оперении чёрные перьевые отпечатки. Алконост пыталась поддеть Гамаюн под крыло блестящими когтями, но та, храня буддийское бесстрастие, лишь перекатывалась с боку на бок. В этой птичке чувствовалась хорошая школа избегания.

— Доиграется же, курвица, — сердито прошипела Сирин. — У неё тут лежачая забастовка, а в яви — тотальная с-с-смена парадигмы не за горами!

Алконост замерла, подняв над Гамаюн лапу с растопыренными когтями. Угрожающе сверкнули алмазные когти. Лиля почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Давайте помогу, — неожиданно для себя предложила она, сделав шаг вперёд. Ноги будто двигались сами, против её воли. — Что с ней нужно делать?

Алконост повернула к ней голову столь стремительно, что несколько белых перьев слетели и закружились в воздухе.

— Подними сперва, — прощебетала она, внезапно снова став весёлой. — А потом её нужно чуток подбросить... Дальше она вспомнит, что делать.

Лиля наклонилась и обхватила Гамаюн подмышками. Тело птицедевы оказалось неожиданно тяжёлым и горячим, как только что вынутый из печи кирпич. Золотые перья обжигали пальцы, но Лиля стиснула зубы и потянула провидицу на себя. Гамаюн безвольно повисла в её руках, как тряпичная кукла, набитая влажным песком.

— Вспомнит? — переспросила Лиля, пыхтя от усилия. — А она что, себя забывает?

Алконост хмыкнула и сделала несколько шагов по кругу, оставляя на траве отпечатки мощных лап:

— Она как оземь брякнется, так и обнуляется. А как взлетит, так заново включается.

Сирин мрачно добавила:

— У неё же в голове постоянные расчёты вероятностей идут. Все возможные варианты будущего в реальном времени. Вот ум за разум и заходит. Перегрузки большие...

Лиля почувствовала, как руки начинают неметь от непривычной тяжести. Гамаюн помогать не собиралась, напротив, казалось, намеренно становилась всё тяжелее. Её конечности свисали плетьми, а голова безвольно запрокидывалась назад.

— Сири, подставь-ка под неё спину! — громко скомандовала Алконост.

Чёрная птицедева бросила на сестру взгляд, полный немого укора, но сделала, что было велено. Лиля с облегчением переложила часть веса на неё, правда, ситуация от этого не стала более комфортной.

Алконост задумчиво обошла их по кругу, высоко поднимая лапы на манер парадной лошади. Её белые перья топорщились от возбуждения.

— Мда... Оно, канешна, не Лаокоон... — наконец изрекла она, останавливаясь перед импровизиованной скульптурной группой.

Придавленная грузом сестринского долга, Сирин злобно пропыхтела:

— Придуш-ш-шу стерву...

Лиля неожиданно фыркнула. Истерический смешок вырвался вопреки всем усилиям сдержаться. Ситуация достигла такого уровня абсурда, что страх и тревога напрочь испарились, оставив после себя лишь нервную икоту.

— Сири, а ну-ка поддай нашей пифии пинка мотивационного! — весело прокричала Алконост, враз зарядившись энергией. — А ты, подружка, — махнула она крылом в сторону Лили, — успей руки вовремя разжать, лады?

Лиля кивнула, хотя уверенности в предложенном плане у неё не было. Но выбирать не приходилось — её пальцы уже немели от напряжения, из последних сил впиваясь в золотое оперение.

— На счёт «три»! Погнали, девы!

Ждать до конца отсчёта Сирин не стала. Её мощные лапы напряглись, чёрные перья встали дыбом, и она резко выпрямилась, точно сорвавшаяся пружина. Лиля едва успела разжать пальцы, когда Гамаюн взмыла вверх, сверкая на солнце, словно начищенная монета.

На высоте примерно трёх метров птицедева внезапно ожила. Её хвост расправился с резким хлопком, после чего заволновался, восстанавливая равновесие. Через мгновение Гамаюн уже парила в воздухе так естественно, будто никогда и не падала.

Золотая провидица томно моргнула, окинула всех троих снисходительным взглядом и плавно взмыла к верхним ветвям Древа, где снова замерла в своей привычной позе, безмолвная, загадочная и всё так же отстранённая от мира.

— Вот и славно, трам-пам-пам, — пропела Алконост и закружилась в воздухе, словно снежинка в новогоднем шаре. Её белые перья рассыпались в солнечных лучах на тысячи радужных бликов. — Мозг гения в очередной раз спас тот бренный мир, да и этот заодно! Не благодарите!

Она грациозно приземлилась на нижнюю ветку, заставив её эластично прогнуться. Несколько жёлудей сорвались вниз; один из них упал прямиком в раскрытую ладонь Лили — подарком от самого Древа, не иначе.

Сирин в ответ лишь закатила очи горе, рискуя увидеть собственный затылок. Чёрные крылья распахнулись с громким хлопком, подняв вихрь из опавших листьев; поток воздуха обдал Лилю волной щекочущих ноздри запахов мёда, полыни и спелых яблок.

— Дорогая моя сестрица, — прозвучало сверху, после того как Сирин угнездилась на высокой ветке, — прав не тот, у кого больше прав, прав тот, у кого хороший глазомер, сбалансированное питание и шесток повыше! Согласна или же хочешь проверить мою точность?

Алконост нервно шевельнула крылом, явно подсчитывая в уме соотношение сил. Сброшенная Сирин веточка с пожухлым жёлудем поставила точку в споре, застряв в белоснежном оперении знаком капитуляции.

Лиля негромко рассмеялась. Птицедевы напоминали ей пару эксцентричных стареющих актёров из забытого мюзикла, которые всю жизнь играют одни и те же роли, уже не понимая, где заканчивается сцена и начинается реальность.

Она опустилась на траву. Стебли мягко касались её ног. Нашла спиной удобное углубление в коре древнего дуба — будто дерево веками ждало именно её, чтобы принять и обнять. Едва Лиля вытянула ноги, как через левую тут же потянулся караван муравьёв, навьюченных соломинками-чемоданами. Они двигались упорядоченно, трчно пассажиры на эскалаторе в час пик, и Лиля замерла, чтобы не мешать их важному переезду.

Закрыв глаза, она обратилась в слух.

Глубоко под корой скреблась неутомимая армия жуков-короедов, превращая древесину в кружево. По невидимым капиллярам от древних корней к листьям медленно двигались соки; вцепившись тонкими черенками в питающие ветви, наливались белковой плотью бессчётные жёлуди.

Этот ритм был древнее человечества, мудрее всех пророчеств. Древо действительно собиралось жить вечно — цикл за циклом, век за веком, виток за витком.

«А я?» — мелькнула мысль, и Лиля вдруг представила себя частью этого места. Не гостем, не странницей, а такой же неотъемлемой деталью пейзажа, как птицедевы. Вот бы и дальше сидеть здесь, под сенью вечных ветвей, наблюдать, как солнце описывает на небе свою неторопливую дугу... А ночью здесь, возможно, будут видны звёзды... Это же прекрасно: просто сидеть под дубом всю свою оставшуюся вечность длиной в пару десятков дней — и ни о чём не думать. И никого, слышите, никого больше не вспоминать! А потом пусть приходят кикиморы, туман, спящие жрицы или что там ещё — белые ходоки? — и делают что хотят!

Лиля вообще хотела только одного. Забвения она хотела, но его не нашлось даже на этой стороне.

Птицедевы притихли. Воцарилась тишина, нарушаемая только еле слышным гудением — вибрацией хвоста Гамаюн, всё ещё вычисляющей вероятности будущего. Этот звук напоминал Лиле старый компьютер, загружающий слишком сложную программу.

Она открыла глаза и увидела, как сквозь листву пробивается луч света. В нём танцевали пылинки — миллиарды микроскопических миров, каждый со своей историей и своей трагедией. Лиля протянула руку, ловя невесомые частицы. Наверное, для миров размером с пылинку её вторжение было сродни вселенской катастрофе... Кто знает, возможно, и в человеческие судьбы вот так же, играя, вторгается вышний — не бог, нет, другое существо, никому не желающее зла, а всего лишь живущее по законам своего макромира. И так же, не желая зла, невольно разрушает...

Птицедевы продолжали хранить молчание — странные сёстры, вестницы и свидетельницы судьбы, наблюдающие сверху за человеческой тоской, которую никогда не смогут по-настоящему понять и тем более разделить.

В торбочке закопошился клубок.

— Что мне делать? — спросила Лиля, не обращаясь ни к кому. Она и ответа не искала, само как-то вырвалось.

— Продолжай путь, — после затянувшейся паузы нехотя ответила Сирин, так и не дождавшись, когда заговорит Алконост. — Можешь сдаться, конечно, но поверь: путь стоит того, чтобы его пройти.

— Ну да, ну да... Смерть стоит того, чтобы жить... А любовь стоит того, чтобы... — Лиля криво усмехнулась. — Чего ж тут ещё ждать, всё давно очевидно.

— Ой, ну какая же ты балда! — наконец подала голос Алконост. — Ни фига же не знаешь, не понимаешь толком, а суждение уже сложила! Вот и в жизни так же спешила зашториться от всего, что сходу не укладывалось на полочку твоих стереотипов!

— Да что ты знаешь о моей жизни? — Лиля вскочила на ноги, задыхаясь обидой. Отповеди от Алконост она совсем не ожидала. — Что ты можешь понимать, если там не жила и никогда не умирала? Может, это ты детей своих теряла? Может, это тебе врач, в глаза не глядя, деревянным голосом сообщал, что плод замер? Как тебе такой стереотип, а? Замер плод! Умер, то есть, ребёночек твой очередной, понимаешь ты это, мать твою, птица счастья завтрашнего дня?

Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Даже листья на Древе перестали шелестеть.

— По матери не смей, Макошь этого ой как не любит, — после паузы скучным голосом обронила Алконост. — Всё остальное — понято-принято, не серчай. Не мне тебя судить, ты права.

Гнев Лили угас так же внезапно, как вспыхнул. Она опустилась на траву, ощущая гулкую пустоту.

— Какая ещё... Макошь? — растерянно прошептала она, утирая ладонью мокрое лицо.

Алконост плавно опустилась перед ней и сложила белые крылья.

— Великая и прекрасная, какая же ещё. — В её глазах вспыхнули зелёные искры. — Праматерь всего сущего, да и не только его. Как дойдёшь до неё, сама всё увидишь.

— А... А зачем мне к ней? — Лиля неосознанно подобрала ноги и обхватила колени руками.

Алконост наклонилась ближе и шепнула на ухо:

— На суд, солнышка моя неясная. Судить она тебя будет.

Дыхание её пахло мёдом и самую чуточку — полынью.

Лиля уставилась на неё во все глаза. Очевидный вопрос уже был готов сорваться с языка, но сверху вдруг возбуждённо завопила Сирин:

— Смотрите, смотрите, кто летит!

Лиля подняла голову — и замерла. Над ними, совершенно бесшумно, величаво взмахивая огромными крыльями, с которых сыпались раскалённые искры, плыла невозможной красоты птица — буквально сотканная из пламени. Лирообразный её хвост представлял собой два огненных языка; с высокого хохолка на голове тянулись пламенные нити и сплетались в ажурную корону. Птица летела так низко, что Лиля почувствовала исходящий от неё жар, который усиливался с каждым взмахом крыльев.

Изумлённая, она не сразу поняла, что в крепком изогнутом клюве птица держит искристый полупрозрачный сгусток.

— Пассионария понёс... Очередного... — прошептала Сирин, и в её голосе звучала древняя скорбь. — Сперва гуси-лебеди, теперь Феня... О-хо-хо... Опять бедную явь залихорадит.

Миновав их и Древо, уже над лугом птица засияла нестерпимым, ярчайшим светом, полыхнула на пол-неба огненным заревом — и растворилась во вспышке.

Ахнув, Лиля зажмурилась, потом, когда круги перед глазами прошли, пробормотала:

— Это что, Жар-Птица была, да?

Алконост рассмеялась, и её смех был похож на звон хрустальных колокольчиков:

— Можешь и так называть, они родственники. Но вообще это Финист. Правда, предпочитает представляться как Феникс из Гелиополя. Начитанный он у нас, труды Геродота очень уважает.

— Справедливости ради, сестрица, у Геродота вправду есть упоминание о нём, — подала голос Сирин. — Ну, любит парнишка прихвастнуть, что поделаешь. Павлины, они такие павлины.

Сирин слетела вниз.

— На вот, — протянула она к Лиле крепко сжатую лапу. — В пути пригодится. Нашла тебе семечко с неплохой перспективой.

В подставленную ладонь упал крупный жёлто-бурый жёлудь. Алконост при виде него одобрительно кивнула.

— Особо не разбрасывайся, — проговорила Сирин. — Припрячь подальше, потом найдешь поближе. Жёлудь в любой почве прорастет, но вот для чего его посадить, сама решишь. Поймёшь, когда время придёт.

Лиля задумчиво кивнула и развязала котомку. В тёмной её утробе, будто звёзда в дальнем космосе, мерцала лампадка. Ровно, впрочем, мерцала, уверенно. Лиля осторожно положила жёлудь на самое дно.

— Мне пора, да? Макошь искать? А... что будет после суда?

Конечно, она знала ответ. Алконост обняла её белым крылом, а Сирин — чёрным.

— Всё будет хорошо. Может, не сразу, но непременно будет…

Кто из сестёр прошептал ей это на ухо, Лиля уже не разобрала. Может, и обе сразу, с них станется.

— Спасибо... Я верю.

— Пора, девочка, — Алконост легонько шлёпнула Лилю крылом. — Напоследок обойди-ка дуб противосолонь три раза. Только ничего не бойся, что бы ни показалось. И вообще никогда ничего не бойся, страх сжигает без остатка. Храни себя. А нам уже пора.

— А... куда вы? Возьмите меня с собой!

Сирин лишь грустно покачала головой.

— Нельзя тебе с нами. Вас в Вырай ведут другие дороги. К тому же ты ещё не завершила свой путь.

Птицедевы синхронно взмыли ввысь, резко набрали скорость и через несколько секунд превратились в едва заметные точки. Как Лиля ни запрокидывала голову, рассмотреть их уже не могла. Только ветви Древа всё длились и длились вверх, тянулись к какому-то далёкому и недостижимому для неё предвечному Свету. В Вырай росли, значит...

Грустно вздохнув, Лиля вернулась на грешную землю. Неподалёку, сложив на груди изящные руки, неустанно левитировала Гамаюн. Её золотые глаза отражали целые вселенные, но не видели Лили. С тихим шелестом падали зрелые жёлуди. В траве шуршала суетливая насекомая жизнь; корни Мирового Древа ветвились в почве, качая силу из царства вечной тьмы.

Ось миров продолжала хранить равновесие.

Лиля проводила взглядом две стремительно удаляющиеся точки — белую и чёрную — и перевела дух. Тишина, наконец, перестала быть оглушающей. Обычная, вполне себе живая тишина, наполненная шелестом листвы и мерным гудением хвоста Гамаюн, вычисляющей очередную вероятность.

Лиля наклонилась, чтобы подхватить котомку, и замерла.

Трава у её ног странно блестела, будто кто-то пролил на землю жидкое серебро. Капли переливались, перетекали друг в друга, собирались в лужицу, которая росла прямо на глазах.

— Ох уж эти мне птички-сестрички, — раздался знакомый голос откуда-то снизу. — Разгалделись, распелись, слёз развели, теперь хоть выжимай тут после них.

Лиля отшатнулась, но тут же узнала интонацию — насмешливую, чуть хрипловатую, с вечной ноткой «я всё знаю, но ничего не скажу».

Из лужицы, становясь всё более плотным и осязаемым, поднимался силуэт. Сперва он был прозрачный, как мираж, но на глазах обретал объём и краски — пока перед ней не предстал Dead-Мазай собственной персоной. Правда, в этот раз без плаща и рыбацких сапог. На нём были самые что ни есть обычные джинсы, растянутый свитер, а на ногах зелёные резиновые сапоги с уточками.

— Зайка моя! — расплылся он в улыбке. — А я тут мимо пробегал. Ну, как пробегал — проплывал. Нырял в вероятностные тоннели. Короче, не суть, проходил мимо. Решил проведать, как там моя любимая клиентка.

— Ты... — Лиля не знала, смеяться ей или пугаться. — Ты реально вот прямо из лужи вылез?

— Из лужи, из реки, из слезы — какая разница? — Харон пожал плечами и отряхнул штанину, с которой брызнули серебряные капли. — Вода она везде вода. Хоть в Смороде, хоть в чайнике. Главное — вовремя нырнуть и вовремя вынырнуть. А твои птички тут такое устроили, что по всей нави круги пошли. Ну, вот я на обратном пути и решил заскочить. Дай, думаю, гляну, как зайка моя, не скучала ли?

— Скучала, — неожиданно для себя призналась Лиля. — Представляешь? По тебе. Самому странному существу из всех, кого я здесь встретила.

Харон театрально прижал руку к сердцу.

— Тронут, растроган. Чуть не расплакался. Но ты, зайка, имей в виду — если я тут разрыдаюсь, такое болото разведу, что ни ты, ни твой клубок не выберетесь. Так что давай без сантиментов.

Он подошёл ближе и уставился на неё сверху вниз — внимательно, цепко, как тогда, на мосту.

— Ну, рассказывай. Как оно? Прошла огонь, воду и медные трубы? — Dead-Мазай окинул её внимательным взглядом. — Вижу, огонь ты уже проходила — вон, рубаха подпалена. Воду — тоже, вон, мокрая вся. Трубы ещё впереди, судя по выбранному вектору.

Лиля сбивчиво рассказала о своих приключениях. Про кикимору. Про Йогу. Про Мельника и зёрна. Про звонок Кости. Про птицедев и их песни. И про странное поручение птицедев тоже упомянула. Ничего она с этой их противосолонью не поняла.

Харон слушал молча, только иногда кивал и покусывал травинку, неизвестно откуда взявшуюся в зубах.

— Молодец, — сказал он, когда она закончила. — Серьёзно, без дураков. Не каждая душа справляется. А ты идёшь. И даже почти не ноешь.

— Почти, — усмехнулась Лиля.

— Почти не считается. — Харон поднялся и вдруг посмотрел на Древо. Взгляд его стал серьёзным. — Слушай, зайка. Птички тебе, значит, ничего толком не сказали про дорогу?

— Нет. Просто улетели.

— Ага. Типично. Начирикали всего и всякого, и в Вырай усвистали. — Он хмыкнул. — Ну, я, может, и не должен лезть не в своё дело. Я ж по воде, моя епархия — реки, переходы, крайние берега. А тут — суша, Древо, глубины всякие. Не моя компетенция.

Он помолчал, будто решая, стоит ли говорить.

— А с другой стороны... Хождение противосолонь — чем не переход? — продолжил он наконец, — Ладно! Скажу тебе одну вещь. Ты её от меня не слышала, поняла? Иначе мне потом от начальства влетит по первое число.

Лиля кивнула, затаив дыхание.

— Древо это, — перевозчик кивнул на исполинский ствол, уходящий в небо, — оно не просто так тут стоит. Оно — дверь. Вернее, вокруг него дверь. Понимаешь?

— Не очень, — честно призналась Лиля.

— Ну смотри. — Он присел на корточки и начал чертить пальцем на влажной траве. — Ты сейчас где? У корней. А тебе куда надо? В самую глубину. А где у нас самая что ни на есть глубина таится?

Перевозчик взглянул на Лилю, присевшую рядом. В его взгляде читалась печаль всезнания.

— Н-не знаю... В себе? — неуверенно предположила Лиля.

Перевозчик кивнул.

— Точно так. Ты в самом деле на верном пути... — грустно усмехнувшись, он продолжил: — Вот в те подвалы, куда ты всю жизнь боялась заглянуть, тебе и придётся попасть.

Палец его очертил круг.

— Смотри дальше. Древо — это ось. Вокруг неё нужно идти. Но не как все ходят — по солнцу, по часовой стрелке, по течению жизни. Тебе нужно наоборот. Противосолонь, против движения. Поняла?

Лиля тихо ахнула.

— Против солнца... Чтобы вернуться вспять?

— Во-о-от, — довольно протянул перевозчик. — Дошло. Чтобы не вперёд идти, а вглубь. В себя, где твоя Тень живёт, которую ты всю жизнь прятала, не принимала, от которой бегала по кругу. Она там, за порогом, и чтобы к ней попасть, и нужно обойти Древо противосолонь.

— Три раза? — переспросила Лиля, уже зная ответ.

— Именно. — Dead-Мазай поднял три пальца. — Число сакральное, сама знаешь. Три круга против солнца, и дверь откроется. Только учти, зайка, — голос его стал совсем тихим, — это не прогулка будет. Погружение. Чем дальше пойдёшь, тем темнее станет и будет вылезать, что ты в себе хоронила. Древо откроет путь и покажет тебе всё.

— Я справлюсь, — твёрдо ответила Лиля.

— А куда ж ты денешься, — неожиданно легко согласился перевозчик. — Справишься. Ты ж моя зайка. Я в тебя верю. — Он ухмыльнулся, и серьёзность снова слетела с него, как шелуха с лука. — Ладно, заболтался я с тобой. Работа стоит. Вон, — кивнул он вдаль, где над горизонтом уже начинало разгораться странное оранжевое сияние, — скоро Око взойдёт. Древо проснётся. Тебе пора начинать.

Он шагнул обратно к лужице, которая всё это время терпеливо ждала его, переливаясь на траве серебром.

— Постой! — окликнула Лиля. — Ты... мы ещё увидимся?

Перевозчик обернулся. На его лице снова сияла та дурацкая кривоватая ухмылка, с которой всё началось.

— А ты как думаешь, зайка? Все там будем. В смысле — у себя. Каждый в свой срок.

Лиля ничего не поняла, но улыбнулась. Все загадки раньше или позже раскроются, это она уже и сама знала.

— Тогда до встречи! Йоге привет передай, пожалуйста!

Он тепло улыбнулся, вскинул руку в прощальном жесте, потом шагнул в лужу — и исчез, будто его и не было. Серебряные круги разошлись по воде и растаяли в траве.

Лиля постояла ещё минуту, глядя на пустое место. Потом перевела взгляд на тёмное мудрое Древо.

— Три круга противосолонь, — прошептала она. — Встреча с Тенью. Ну, поехали...

Поправив котомку на плече, Лиля глубоко вздохнула — и сделала первый шаг.

Противосолонь.

Не по солнцу, то есть.

~~~~~~~~~~÷÷÷~~~~~~~~~~÷÷÷~~~~~~~~~~

Джи́ва (санскр. जीव, IAST: jīva) — понятие в индийской религиозно-философской традиции, обозначающее духовное, вечное живое существо, отдельную душу.

Глава 9. Круги, узлы и петли

Лиля шагала себе и шагала вдоль исполинского дуба, кончиками пальцев скользя по морщинистой коре. Не то чтобы в том была острая необходимость, но хотелось иметь хотя бы такую путеводную нить в бескрайнем хаосе её путешествия. К тому же ощущать Древо оказалось приятно, на ощупь оно было удивительно тёплым, точно бы под его грубой кожей пульсировала настоящая кровь. Похожие на окаменевших змей корни то и дело преграждали путь, Лиле приходилось перешагивать, балансируя на неровной почве, но потом она приноровилась и даже начала было считать шаги. Правда, после четырёхсот сбилась, и цифры слились в бессмысленный гул в голове. Уже в середине первого круга в глазах зарябило от однообразного рисунка теней на коре, и у Лили не осталось никаких ориентиров, кроме безразличной ко всему левитирующей Гамаюн.

«Три. Кру-га. Про-ти-во-со-лонь, — раз за разом повторяла Лиля, не замечая, что давно шагает в таком ритме. — Три. Кру-га. Про-ти-во-со-лонь». В висках пульсировало; слова потеряли смыслы, превратившись в нелепое заклинание. Лиля не заметила, когда сознание сузилось до примитивного алгоритма: шаг-шаг-переступи корень-коснись дерева.

Первый круг прошёл без происшествий, если не считать пугающего ощущения, что воздух с каждым шагом становится гуще. Лиля словно погружалась в тёплый мёд.

Чертовщина началась примерно на середине второго. Солнце, до сих пор висящее в зените, вдруг брызнуло во все стороны протуберанцами, от чего на мгновение исчезли тени и цвета, а потом засветило темно и багрово, будто вполнакала. Облака вокруг него сбились в кучу, образуя подобие сумеречной короны. Тени, прячущиеся между корнями, зазмеились, потекли скользкими лентами, зашуршали в траве, разбегаясь по тайным схронам. По стволу и ветвям Древа, сплетаясь в призрачную сеть, побежали тонкие световые нити. Воздух наполнился низким пугающим гулом, будто где-то вдали медленно потянули смычком по струнам гигантской виолончели.

Над землёй нависли сумерки, каких Лиля ещё не видела: багровые, словно внутриутробный свет.

Лиля зажмурилась, но это не помогло — свет проникал сквозь веки, окрашивая внутреннюю тьму в ядовито-фиолетовые тона. Она продолжала идти, теперь уже на ощупь, цепляясь за кору, как слепая за стену.

«Не бойся», — напомнила она себе, но это была уже не её мысль, а эхо голоса Алконост, застрявшее в сознании, как заноза.

Гамаюн, сияющая неподдельным золотом даже через потусторонний сумрак, ознаменовала собой начало третьего круга и осталась за спиной. Вслед за этим на землю рухнула ночь чернее кофейной гущи — но почти сразу небо разверзлось, явив звёзды таких размеров и яркости, каких не бывает в мире живых. Они были настолько низко, что казалось: протяни руку, и коснёшься их обжигающей поверхности.

Солнце при этом никуда не исчезло: оно продолжало висеть в зените, но теперь напоминало пульсирующий лиловый глаз, наблюдающий за ней сквозь ресницы чёрных облаков.

Дуб уже потерял очертания обычного дерева — или же просто перестал им притворяться и принял свою изначальную форму. Корни его, уходящие на невообразимую глубину, сумеречно мерцали в почве бледным золотом; по стволу, мягко переливаясь, текли вверх бирюзовые волны и расходились по ветвям. Крона пульсировала слепяще, лиловым неоном, и этот безумный свет терялся где-то в недостижимой высоте.

От светового буйства голова у Лили шла кругом. Воплощённый ультрафиолет проникал везде и был всем. Лиля, уже не способная разглядеть собственные руки, наверное, тоже постепенно становилась им. Она растворялась, теряла память формы, и в этом процессе для неё не было ни радости, ни боли. Только одно — маленькое, человеческое — мешало ей полностью отдаться тёмному свету. Её мальчик, её Богдан, Данька-малыш, с макушкой, пахнущей седьмым небом, он цеплялся за её волосы пухлой ручонкой и ворковал что-то на том самом наречии, доступном только ангелам, младенцам и истинным юродивым...

Лиля споткнулась, едва не упала, и это вывело её из погружения в бездонный транс. Длинно вздохнув — через боль, как после долгого нырка под воду, — она обхватила себя обеими руками. Некому её тут обнимать, кроме себя самой. Не было здесь её мальчика и быть не могло. Не должно его здесь быть, в этом безумном чистилище. Пожалуйста...

Гамаюн материализовалась перед ней в последний раз. В тот же момент солнце моргнуло, как умирающая лампочка, а его тёмно-фиолетовые языки протянулись на полнеба. Звёзды сорвались с места и устремились вниз, превращаясь в огненный ливень — не то падающий, не то, напротив, поднимающийся от земли к небу, чтобы унести с собой последние остатки привычной реальности.

— Всё, — сказала Лиля и рухнула в траву. — Три круга противосолонь, чтобы вы все облезли. Всё, птичко-девочки, я сдохла, делайте что хотите, дальше без меня. Идите вы к чёрту со своим просветлением, я на это не подписывалась! Я всего лишь хотела жить с любимым человеком и рожать от него детей! Всего лишь жить, и немножко банального счастья! А не это вот всё...

Она развела руки, словно пыталась объять невероятное, слепящее, абсолютное чужое небо — и бессильно уронила их в траву. Почва под ней едва слышно гудела, по Древу волна за волной пробегала лёгкая вибрация. Когда неподалёку от Лили принялись дыбиться и приподниматься над почвой корни, будто какой-то огромный зверь пытался выбраться из берлоги, она даже не испугалась. Безумное светопреставление вытянуло из неё все силы. «Делайте что хотите, — пробормотала Лиля, переворачиваясь на живот. — Мне уже всё фиолетово».

Пожалуй, впервые это странное сравнение целиком соответствовало обстановке. В окружающем Лилю мире сейчас доминировали все оттенки цвета, присвоенного королями.

Между тем, в корнях дуба всё активнее продолжало копошиться некое создание. По размерам оно напоминало матёрого кабана, но на том сходство и заканчивалось.

Это не было живым.

По крайней мере, не в том смысле, который Лиля привыкла вкладывать в это слово.

То была плоть самого Древа, вывернутая наизнанку и заново слепленная неумелым демиургом. Кора на боках существа трескалась, обнажая под собой не мясо, а плотную волокнистую массу, похожую на мокрую губку, пропитанную смолой. Из трещин сочилась тягучая тёмная жидкость — не кровь, а живица: густая, янтарная, пахнущая хвоей.

Существо не просто вылезало из-под земли — оно рождалось заново, с каждым движением стряхивая с себя остатки иного мира. Крошечные белые грибки, похожие на плесень, сыпались с него, тут же растворяясь в воздухе, а из-под коры выпадали маленькие белёсые шарики, похожие не то на семена, не то на молочные зубы.

Больше всего этот древесный отпрыск походил на чудной выворотень, и если бы не упорство, с которым он вырывался из сплетения корней, Лиля бы решила, что это просто ещё один галлюцинаторный кошмар этого места.

Наконец, после серии мощных рывков, он смог обрести автономию.

Мелкие корешки, не толще вязальных нитей, ещё цеплялись за него, как пуповина, соединяющая младенца с утробой. Но оглянувшись на них, целеустремлённый «новорождённый» лишь фыркнул, издав звук, похожий на скрип расшатанных ветром ставней, и сделал несколько шагов по направлению к Лиле.

Корешки лопнули один за другим, издавая тонкие жалобные щелчки.

Последний, самый толстый, с жилкой бледного древесного тела внутри, корневищный монстр оборвал осознанно, дёрнув ветвистой «лапой», после чего торжествующе топнул, оставив в земле вмятину. Затем встряхнулся совершенно по-собачьи, и с его шкуры (если это можно было назвать шкурой) посыпались щепки, сухие листья и несколько здоровенных, но квёлых жуков-оленей.

Он шаркнул кряжистой веткой, имитирующей переднюю ногу, и произнёс хорошо поставленным баритоном:

— Позвольте представиться, сударыня. Ендарь, дух Древа, к вашим услугам.

Голос у него оказался бархатистый, с лёгкой хрипотцой.

Лиля, к тому времени уже стоящая на ногах, нервно моргнула. Разумеется, только Ендаря ей и не хватало в этом потустороннем дурдоме...

— Не извольте беспокоиться, — сработал на опережение Ендарь. — Я ничем не осложню тяготы вашего последнего путешествия. Напротив, я призван для частичного облегчения оных. Впереди Чёрная Дорога. Поверьте, идти по ней пешком не стоит, особенно такими нежными, — здесь голос его чувственно дрогнул, — босыми ножками...

За свою женскую карьеру Лиле доводилось сталкиваться с эротоманами и отшивать их без жалости и сантиментов. Разумеется, и навязчивых старых пней отшивать доводилось тоже. Но пень-эротоман, он же прикорневая сущь, он же дух Древа явно претендовал на то, чтобы стать в этом ряду наособицу.

Видимо, уловив её колебания, Ендарь медленно повёл лобастой головой, покрытой морщинистой тёмной корой.

— Простите, сударыня, я совсем одичал. В мыслях не было вас смутить.

Глаза его, подозрительно похожие на желудёвые шляпки, виновато мигали.

Лиля пожала плечами.

— Ну что вы, я не институтка, чтобы меня подобным можно было смутить. Но если вам станет легче, хорошо, извинения приняты.

Ендарь с облегчением выдохнул, и из его ноздрей, напоминающих небольшие дупла, вырвались облачка пыльцы.

Лиля лишь головой покачала. Подумать только, она умерла (уже только это событие требовало массы усилий для осмысления), но вместо вечного покоя провалилась в какую-то безумную альтернативную реальность и ведёт тут светские беседы чёрт-те с кем!

— Ах, моя королева, — с грустью глядя на неё, проговорил Ендарь, — если бы покой... Покой нам только снится. Всем нам, здешним, доступна одна лишь вечность...

Он несколько деревянно повёл крупной своей головой, будто хотел нарисовать круг. Следуя его движению, Лиля медленно повернулась и огляделась по сторонам.

Дуб сумеречно мерцал, будто сквозь его листву сочился свет далёких звёзд. Гамаюн всё так же левитировала, не выходя из своей бесконечной медитации. На тёмную землю сыпался нескончаемый звёздный дождь; солнце, зависнув в зените, текло лиловыми протуберанцами, как кровоточащая рана на небесном своде.

Если это и была доступная вечность, то грусть Ендаря можно было понять. Отсюда хотелось бежать со всех ног.

Больше не раздумывая, Лиля подошла к неожиданному попутчику и с удивившей себя лёгкостью уселась на его спину на манер амазонки. Кора под её бёдрами оказалась на удивление гладкой, будто отполированной другими седоками за тысячи подобных путешествий. Она даже почувствовала некое подобие азарта. Чего время-то тянуть, даже если солнце вообще никогда садиться не будет? У богов свои игры, а у неё, Лили, часики всё равно тикают, и что отмеренное ей время учтено и в свой срок будет сочтено, у неё никаких сомнений не вызывало.

— Справку об использовании в качестве перевозочного средства (в скобках «боров») требовать не будете? А то я без печатной машинки сегодня, — решила блеснуть эрудицией Лиля, тем более что ситуация совпала как нельзя лучше.

Ендарь хихикнул, будто шкодливый второклашка, и его бока затрещали, как сухие дрова в печи.

— Не извольте беспокоиться, моя королева, сиживал я за столом, сиживал! — давая понять, что в теме, ответил он слегка перефразированной цитатой, но Лиле всё равно было приятно это услышать. Её бездонное одиночество и оторванность от всего, что недавно казалось незыблемым, в такие моменты как будто становились чуточку меньше. Что ни говори, а культурный код — он и на том свете культурный код.

— Так что у нас там по чёрной-чёрной дороге, будет обзорная экскурсия? — от отчаянья Лиле хотелось дерзить.

Ендарь ничего не ответил, просто аккуратно стронулся с места и неспешно двинулся по лугу. Сидеть на его широкой спине оказалось на удивление удобно, мерный ход убаюкивал, а запах прелой листвы и древесной смолы напоминал о чём-то давно забытом, но тёплом.

Едва лишь они миновали тень Древа, как вокруг воцарился обычный солнечный день, но когда удивлённая Лиля оглянулась, то увидела, что фиолетовый мир с умирающей звездой, мерцающим дубом и парящей в воздухе Гамаюн никуда не делся. Он просто остался у неё за спиной, врезанный в привычную картинку мира, — чужеродный, будто двадцать пятый кадр, застывший на «стопе».

Вскоре Ендарь пошёл по полю асфоделей, без жалости сминая встревоженные цветы.

Он нёс Лилю неторопливо, широко переставляя корявые лапы. Вокруг простиралось всё то же бескрайнее поле шепчущихся асфоделей, но теперь, при свете, льющемся сверху, цветы казались уже просто грустными. Очень грустными.

— Ендарь, — Лиля тронула «транспортное средство» за шершавый бок, — а тут всегда так пусто?

— Пусто? — Дух Древа удивлённо повёл лобастой головой. — Что вы, моя королева! Здесь никогда не бывает пусто. Просто не все умеют видеть.

Обходя особенно густые заросли, он свернул немного вправо и кивнул :

— Вон, полюбуйтесь. Только очень аккуратно.

Лиля осторожно повернула голову и присмотрелась. Сначала не увидела ничего, кроме сероватой дымки над цветами. Но потом в ней закружились, заметались тени, и из них проступили очертания.

Много девушек в длинных белых рубахах, с распущенными волосами, водили хоровод, неистово заплетая и расплетая кружево из рук и тел. Пустые невидящие глаза были обращены внутрь себя, от чего их прекрасные лица выглядели лишёнными жизни. Девушки танцевали в полной тишине, только ветер шевелил их волосы да асфодели пригибались под босыми ногами.

— Полудницы, — с почтением в голове произнёс Ендарь. — В яви они в самый жаркий июльский полдень танцевали, морок на людей наводили. Кто в их хоровод попадал — мог и заблудиться, и разум потерять, а то и сгореть в скоротечной лихоманке. А здесь они уже сами в своём танце застряли. Ни выйти, ни остановиться.

— И давно они так?

— По-разному. Некоторые — века. Некоторые — только вчера пришли. — Ендарь вздохнул. — Их танец — это их суть. От неё не откажешься. Вот и пляшут, пока не сотрутся в пыль.

Лиля смотрела на кружащиеся, исходящие светом фигуры, и у неё щемило сердце. Такие молодые, такие красивые — и такие мёртвые внутри.

— Пойдёмте, моя королева, — мягко сказал Ендарь. — На них можно смотреть бесконечно, а нам пора.

Они двинулись дальше. Поле асфоделей медленно сменялось более диким, каменистым. Цветы здесь росли реже, зато появились валуны, поросшие мхом, и корявые низкорослые кусты.

Внезапно мимо них с диким свистом пронеслась стремительная полоса мутного воздуха, закрученная в спираль. Лиля вздрогнула и вцепилась в спину Ендаря. Поток взбесившегося воздуха пронёсся, развернулся и умчался обратно, в ту сторону, откуда они пришли.

— А это что за... — выдохнула Лиля.

— Встречник, — спокойно ответил Ендарь, даже не повернув головы. — Злой дух. В яви он за душами самоубийц гоняется — как только кто руки на себя наложит, Встречник тут как тут, мчится, закручивается, подхватывает душу и уносит... кого куда. А здесь он просто носится. Работы много.

— Почему?

— Потому что отвергающих себя, моя королева, всегда хватает. — В голосе Ендаря прозвучала неожиданная горечь. — И в яви, и здесь. Встречники не переводятся.

Лиля помолчала, переваривая услышанное. Встречник снова пронёсся мимо, теперь ближе, и ей показалось, что в стремительном вихре мелькнуло искажённое мукой лицо.

— Ендарь, а они сами-то живые? Ну, существа эти? Полудницы, Встречники...

— Живые? — Ендарь задумался. — Сложный вопрос, моя королева. Они есть. Они здесь и делают то, для чего созданы. Можно ли это назвать жизнью — не мне судить. Я сам дух Древа. Я есть, пока Древо стоит. Полудницы есть, пока их танец длится. Встречники — пока есть за кем гнаться. В этом мире всё держится на предназначении.

— А если предназначение кончается?

— Тогда они становятся тем, что вам ещё предстоит увидеть.— Ендарь кивнул куда-то вдаль. — Истуканами. Тенями. Пылью.

Они выбрались на более ровное место. Здесь камней почти не было, только редкая жёсткая трава и — Лиля прищурилась — какие-то фигуры вдалеке.

Несколько мужчин сидели у большого валуна, словно устроив привал. Молодые, статные, привлекательные — даже издалека было видно, как хороши собой. Один что-то рассказывал, остальные слушали, и ветер доносил обрывки низких приятных голосов.

— Ничего себе, пикник на обочине... — негромко проговорила Лиля. — Кто это?

— А я сейчас поближе подъеду, сами рассмотрите, — загадочно предложил Ендарь, сворачивая к валуну. — Только не пугайтесь сразу. Они не обидят.

Они приблизились, и Лиля ахнула.

Мужчины действительно оказались писаными красавцами с лукавыми улыбками на ярких губах. Тот из них, что рассказывал историю, повернул голову и приветственно взмахнул рукой. Движение вышло завораживающе плавным, почти танцевальным.

Ендарь подвёз её ещё ближе, и Лиля увидела их ноги, покрытые густой тёмной шерстью, с тяжёлыми копытами, которые нелепо торчали из-под прежде щегольских, а сейчас уже изорванных в клочья штанов. Один из чернобровых красавцев, заметив поражённый взгляд Лили, игриво топнул копытом, подняв облачко пыли, — и ухмыльнулся, ничуть не смущаясь.

— Грабы, — представил их Ендарь. — В яви они в былые времена в батраки нанимались, девушкам головы кружили. Что и говорить, сами видите, парни красивые, работящие, обходительные — только вот ноги прятали до поры. А как свадьба пройдёт — так и открывается правда.

— И что, девушки их не принимали такими? — заинтересованно спросила Лиля.

— По-разному. — Ендарь понизил голос. — Кто сбегал сразу, кто и оставался. Говорят, неплохие мужья выходили, если полюбить по-настоящему. Только вот здесь они уже не женятся. Сидят, байки травят, на молодых путниц поглядывают.

Самый молодой из грабов и, кажется, самый озорной, вдруг подмигнул Лиле и высунул из-за валуна лошадиную ногу повыше, пошевелил копытом, будто дразнясь. Остальные захохотали — низко, бархатисто, совсем по-человечески.

— Продолжаем путь, моя королева, — поторопил Ендарь. — А то заговорят, закружат, сами не заметите, как застрянете здесь на пару сотен лет.

Лиля нехотя отвернулась от грабов, но ещё долго чувствовала спиной насмешливые взгляды.

— У вас красивое имя, — негромко проговорил он после паузы.

Лиля, которая погрузилась в свои мысли, вздрогнула от неожиданности.

— Вы в курсе, что оно значит?

Лиля пожала плечами.

— Цветок, что же ещё?

— Цветок? — не сразу отреагировал Ендарь. — А, ну да, конечно. Но не только цветок. Кстати, про цветок лилии тоже много интересного, но об этом позже. Значение вашего имени, моя королева, куда глубже флористических банальностей. Вы — тьма, ночная тишина, Лилит, Лилу, Лилла...

Последнюю строку он продекламировал нараспев, голос его наполнился бархатом и негой. «Ну не поэт же он, в самом деле?», — с тоской подумала Лиля, ещё при жизни с трудом выносившая пишущих в рифму мужчин.

К счастью для неё, продолжения панегирика не последовало, и они некоторое время передвигались в полной тишине, лишь асфодели едва слышно шептали о вечном покое, но их колдовство больше не действовало на Лилю.

— А цветок... — после продолжительной паузы задумчиво проговорил Ендарь, — цветок лилии это смертельно... Особенно — лилии королевской...

Он снова помолчал, потом проговорил совсем уж тихо:

— Сказку не дарят вчерашние флёр-де-лис. Что? Тянет слева? Там сердце. Оно болит.

Лиля нахмурилась. Неслабо же его понесло! Похоже, всё-таки поэт... К чему он клонит?

— Простите, моя госпожа, увлекся. Рифмую, знаете ли, на досуге... Я имел в виду, что цветок лилии символизирует смерть, только и всего. Асфодели, — мощным прыжком Ендарь разом перемахнул через несколько крупных цветочных зарослей, — они ведь тоже из семейства лилейных. Прекрасные цветы! Прекр-расные! — повторил он, словно хотел убедить в этом самого себя.

Лиля, никогда не страдавшая избыточным романтизмом, предпочла промолчать. К чему был этот неожиданный экскурс с эзотерическим уклоном, она не поняла, но уточнять не очень-то и хотелось. В конце концов, почему бы в этом странном, вывернутом наизнанку мире не оказаться такому вот романтично настроенному духу вселенского Древа, тайком пописывающему стишки во тьме корней? Если подумать, как ещё ему коротать свою бесконечную вечность?

— Бог кормит птиц и красиво одевает лилии... Всё так, всё так, — пробормотал Ендарь, и поле наконец-то закончилось. На смену удушливой сладости пыльцы пришли запахи дорожной пыли и — отдалённо — застарелой гари.

Перед ними открылась дорога. Широкая, утоптанная до каменной твёрдости, чёрная от множества прошедших по ней ног, она простиралась от горизонта до горизонта, внушительная, как многополосный автобан. Впрочем, кроме размеров, больше ничего цивилизованного в ней не наблюдалось. Это была честная варварская дорога, ведущая если не к славе, то к окончательной смерти, и она не притворялась ничем другим.

Лилю это устраивало. Она давно не искала дорог из жёлтого кирпича. Сказки закончились, девочка Дороти не добралась до волшебной страны Оз и не осуществила своё главное желание. Девочка Дороти просто жила-жила, да и умерла. Собственно, здесь все умерли.

Лиля уже потянулась, чтобы соскользнуть на землю, но тут встрепенулся Ендарь:

— Даже не думайте! Я же вам сразу сказал, что это не для ваших нежных ножек!

Лиля молча закатила глаза. Надо же, какой настойчивый конёк-горбунок! Его опека начинала граничить с навязчивостью.

— Хватит! Дальше я сама пойду! Вот она, дорога, куда-нибудь да приведёт.

Ендарь шумно вздохнул.

— В том-то и дело, что это не ваша дорога! Секунду, моя королева, вы сейчас всё поймёте.

Уже закипая от злости, Лиля набрала полную грудь воздуха, но ответить не успела.

Внезапно, будто прорвав тонкую пленку реальности, по дороге загрохотали десятки крытых повозок, представляющих собой почерневшие от времени деревянные короба на кривых колёсах, обитые ржавым железом. Каждая повозка скрипела на свой лад, создавая жутковатую симфонию скрежета и перестуков.

В дышла были впряжены взмыленные мулы с мутными глазами, покрытые язвами от непосильной работы. Их ребра выпирали так сильно, что казалось, вот-вот прорвут тонкую кожу. Возничие, усталые, чумазые от въевшейся в кожу пыли, смотрели перед собой невидящими глазами.

За повозками, пошатываясь под непосильной ношей, брели ишаки. Их длинные уши, изъеденные насекомыми, грустно клонились вперёд, точно козырьки. Поклажа на их спинах была завернута в грязные холстины, из которых то тут, то там торчали кости — то ли съестные припасы, то ли останки неудачливых путников.

Между животными, смеясь и горланя, носились тощие дети. Одежда на них висела лохмотьями, обнажая синеватые от недоедания животы.

Женщины, одетые в ветхие, годные разве что на тряпьё туники, шли медленно, механически переставляя ноги. Глубоко провалившиеся в орбитах глаза смотрели сквозь. В их лицах читалась смертельная усталость не столько от этого перехода, сколько от самой жизни, оказавшейся нескончаемой. Некоторые из них несли в перевязях большеголовых младенцев, чей голодный плач терялся в общем гуле.

Конные отряды двигались неровным строем. Кони выглядели не лучше мулов: с вытертой до крови шерстью на боках, с клочьями пены у ртов. Всадники в потрёпанных плащах сидели в седлах, как мешки с костями, лишь изредка шевелясь, чтобы ударить измождённое животное плетью.

Взбивая дорожную пыль потёртыми калигами, вразнобой шагали солдаты. Их некогда блестящие кольчуги покрывали рыжие язвы ржавчины, кожаные ремни доспехов растянулись и потрескались. Некоторые несли на плечах щиты, но те больше походили на дырявые крышки от котлов, чем на боевое снаряжение. Лица солдат не выражали ни злобы, ни страха, лишь бесконечную покорность дороге, которая ведёт их в никуда уже не первую тысячу лет.

Над дорогой стоял гомон тысяч глоток, со всех сторон неслись ругань, крики, проклятия, в любовные признания вплетались горячий страстный шёпот и обещания, которые никто не собирался выполнять.

Обоз странной, вымороченной жизни тёк по чёрной дороге, заполонив её от края до края.

— Это же... это римские легионеры, что ли? — пробормотала Лиля, не надеясь быть услышанной. Грохот от перемещающегося обоза стоял невообразимый.

— Они самые, моя королева, — к удивлению Лили, вполне внятно отозвался Ендарь.

— Ничего не понимаю... Что они здесь делают? Куда идут?

— А куда идут все военные обозы? На войну, — буднично произнёс Ендарь. — Они потерялись, их дорога попала во временную аномалию и запетлилась к нам. Не знаю, чем их не устроило загробное царство Плутона, но с давних пор эти бедолаги так и петляют, ни живые ни мёртвые, как пресловутый Чеширский Кот.

— Ты хотел сказать, как кот Шрёдингера? — уточнила Лиля.

— А какая разница? — переступая на месте ветвистыми корнями-лапами, флегматично ответствовал Ендарь. — И тот, и другой — объекты мысленных экспериментов. На мой взгляд, они удачно дополняют друг друга. Опыт кота Шрёдингера учит нас, что если вы не знаете, чего хотите, то так и просидите в нулевой точке и никогда ничего ни начнёте, ни закончите. А опыт Чеширского Кота говорит, что если вы не знаете, куда идете, то всё, что вы можете сделать, не имеет значения.

Потрясённая столь вольным совмещением квантовой физики и литературы абсурда, Лиля не нашлась что ответить. Но кое-что в последней фразе Ендаря зацепило её, будто она услышала ответ на не то что не заданный, а даже ещё для себя самой не сформулированный вопрос.

«А куда я иду? Зачем мне этот суд?».

— Хм... А я могу не пойти на суд к Макоши?

— Можете, — спокойно ответил Ендарь и шагнул в толпу, гудящую растревоженным ульем.

Лиля зажмурилась, но вопреки её страхам, с ними ровным счётом ничего не произошло. Они спокойно двигались наперерез обозному потоку, не замечая препятствий, будто нагретый нож сквозь сливочное масло.

— А что будет, если я не пойду на суд?

— Будет ничего, — не раздумывая, уверенно проговорил Ендарь. — Будет долгое-долгое ничего. Можно сказать, бесконечное. И оно вам не понравится, причём настолько, что сами о суде попросите. То есть на суд всё равно попадёте, но уже, скажем так, с ещё более отягчающими обстоятельствами.

— С ещё более отягчающими? Ну надо же! Интересно, чем же я так отяготила свою карму? Мне казалось, что это как раз-таки со мной обошлись при жизни несправедливо! — Лиля старалась сдерживаться, но голос уже звенел негодованием. Ну право слово, что они все заладили одно и то же? Кому и за что она здесь задолжать успела?

— Моя королева, — елейным голосом начал Ендарь, но тут внезапно чихнул, да так сильно, что из его ноздрей вылетели трухлявые щепки.

— Проф-фтите, — прогундел он и снова чихнул, — аллергия на пф-фыль веков. Так вот, про суд. — Ендарь кашлянул, прочищая горло, и заговорил величаво, как королевский судья: — Суд касается не только недавней жизни, но и всех предыдущих, ибо цепочка плетется от звена к звену. Если нам сегодня болит из-за кого-то, то кому-то, возможно, болело из-за нас вчера. А может, и вовсе в прошлой жизни... Как сказано в Упанишадах, семя, брошенное сегодня, даст плод завтра; какова его природа, таков и плод.

Лиля потёрла горло, но горький комок обиды не желал уходить.

— Но это же глупо... Как я могу отвечать за то, чего не помню? Да я эту, недавно прожитую жизнь, только начала вспоминать!

— Да, так бывает, — понимающе кивнул Ендарь, продолжая двигаться сквозь бесплотный обоз, которому, казалось, не было ни конца, ни края. — Так бывает, когда хочется укрыться от какого-то постыдного и неподъёмного груза. От себя можно убежать — как минимум, в другую жизнь. Но всё-всё, что было и будет, записано на нитях судеб, и от этого никуда не деться.

— Что же записано на моей нити? — нетерпеливо спросила Лиля.

Ендарь немного помолчал. Лиля почему-то решила, что он подыскивает ответ погуманнее.

— Ах, моя королева, — наконец заговорил Ендарь тем особым голосом, которым сообщают безнадёжные новости, — ваша нить представляет собой образец... кх-м-м... узелкового письма. Сами посудите, может ли нить быть гладкой, если её запутывали столько раз?

Лиля понурилась. Что ж, она это знала, конечно, но так хотелось верить в лучшее…

— Узлы, значит... Хоть не гордиевы, надеюсь?

Ендарь хмыкнул. Оценил иронию момента, стало быть.

— Ну нет, узлы рубить не будем. Тут можно и нужно справиться своими силами. Смотрите, моя королева... На что, по-вашему, похож узел судьбы?

Лиля задумалась. Как-то сама собой ей представилась шелковистая плотная нить, серебристым ручейком бегущая от клубка всё дальше и дальше. Всё больше и больше витков, вот они переплетаются между собой, сходятся и расходятся, перехлёстываются, вьются, извиваются, как...

— Змеи! Узел похож на свившуюся змею!

— Браво, моя королева, браво! Вы зрите в корень! Только эта змея мало что в узел завилась, она ещё в собственный хвост зубами вцепилась, чтобы уж наверняка. Узел судьбы и представляет собой такой вот уроборос, чтоб его...

— И... и как его развязать?

Ендарь усмехнулся:

— О, ну это просто, как всё гениальное! Перестать кусать себя за хвост!

Лиля молча кивнула. Действительно, куда уж проще-то...

Наконец в обозном потоке обнаружились просветы, потом он и вовсе поредел, и вскоре Ендарь сошёл с чёрной чужой дороги прямиком в гудящее шмелями разнотравье.

Грохот повозок, мычание мулов, крики и ругань разом стихли, как отрезанные. Лиля оглянулась и увидела, что обоз полностью исчез, не осталось ни солдата, ни осла, ни блудницы, лишь девочка лет пяти, присев на корточки, что-то искала в дорожной пыли. В прорехах ветхой одежонки трогательно торчали острые лопатки — не то зачатки ангельских крыльев, не то, напротив, зажившие культи. Лиля смотрела на ребёнка, как заворожённая, пока Ендарь неспешно увозил её всё дальше от закольцованной дороги. Тут малышка издала торжествующий клич, вскочила на ноги и воздела руку над головой. Солнце ослепительно всплеснулось в круглой заколке-фибуле. Лиля смотрела, не в силах отвести глаз. Она знала, точно знала эту девочку, но не могла её вспомнить.

Девочка, так же неотрывно глядящая на неё, вытянула руку дающим жестом, а потом медленно пошла следом за Лилей, но едва сделала шаг с чёрной дороги на луг, как в ту же секунду рассыпалась пеплом. Выпавшая из её ладошки фибула отскочила от земли и канула в траву.

Ендарь встал, как вкопанный.

— Что и требовалось доказать, — грустно вздохнул он, — от судьбы не уйдёшь. Видит Макошь, я сделал всё, что мог. Но на вашем месте, моя госпожа, я бы не брал в руки эту... эту безделицу.

Ничего не ответив, Лиля соскочила с него и побежала за фибулой.

Заколка тускло светилась в траве. Высвободив её из цепких усиков повилики, Лиля увидела, что фибула представляет собой свернувшуюся в круг змею, кусающую собственный хвост.

— Юша-змей... Ну, уроборос то есть, — скучным голосом подтвердил её догадку подошедший Ендарь. — Только что о нём говорили... Ну что ж, все совпадения по-прежнему не случайны.

Лиля с силой потёрла лоб. С этой, как сказал Ендарь, безделицей было связано что-то важное...

Мысль скользнула юрким стрижом. Руку Лили ожгло резкой болью, она вскрикнула и отшвырнула фибулу. На ладони остался краснеющий на глазах след от ожога.

Оценив обстановку, Ендарь бросился в разнотравье и быстро вернулся, держа в пасти широкий плотный лист.

— Вот, подорожник приложите, снимет жар. Только намните его как следует, он должен сок пустить.

Лиля его почти не слушала. Она смотрела на круглый след на своей ладони и видела, как уходит краснота, уступая место другим цветам. Сапфирово-синему, с золотыми чешуйками, а глаза... Глаза рубиновые!

— Я вспомнила! Вспомнила! — вскрикнула Лиля, задирая подол рубахи.

Ендарь хрюкнул от неожиданности и тут же деликатно отвернулся.

— Да где же она?! — Лиля лихорадочно ощупывала низ живота, тёрла кожу. Здесь, справа, на уровне подвздошной кости, должна быть татуировка! Глупость полная, пора студенчества, полудетский протест. Лиля тогда пошла за компанию с подружками, до последнего не зная, какую татуировку хочет — и хочет ли вообще. Ей предложили альбом с эскизами, она раскрыла наугад — и увидела это. Уроборос, знак бесконечности. Не розочки мещанские, не пошлые кошечки, не банальные бабочки — а целый философский трактат, уложенный в лаконичный символ. Ей показалось, это будет очень круто. Тогда только входили в моду джинсы с заниженной талией и короткие майки, оголяющие пупок, и тату пришлась как нельзя кстати. Подружки даже завидовали, что раньше неё до уробороса не додумались.

Костя, правда, почему-то рассердился, сказал, что глупость детская, и ни к чему красивой девушке тавро на себя ставить. Но быстро привык, потом ему даже нравилось. А когда Лиля ходила беременной, уроборос тоже рос...

Ендарь негромко кашлянул. Лиля ойкнула и оправила рубаху. Секунду поколебавшись, подняла с земли уже остывшую фибулу. Всё-таки девочка так старалась передать ей этот предмет. Это что-то да значило.

— Татушка пропала, представляешь? — пожаловалась она ожидающему её Ендарю. — Как это возможно?

— Не могу знать, моя госпожа! — бойко отчеканил тот, подставляя спину. — А если бы и знал, не сказал бы. Я и так наговорил себе на три вечности вперёд. Если Макошь прознает...

— Не прознает, — уверенно сказала Лиля, умащиваясь поудобнее. — Я ей ничего не скажу.

— И-й-ех-х-х! — шумно выдохнул Ендарь. — Ей никто и не говорит, да только ничего от неё не спрятать. Скоро поймёте.

— Когда? Как скоро? — немного помолчав, глухо спросила Лиля.

Суда она не боялась, поскольку вины за собой не знала. Она боялась боли — той самой, наигорчайшей, настоянной на её бездонном горе, от которой она столь же тщательно, сколь и тщетно всю свою жизнь пыталась спрятаться.

— Глазом моргнуть не успеете, моя королева, — деланно-бодрым голосом проговорил Ендарь, однако вопреки своему энергичному тону, шёл он всё медленнее. — Мы уже близко...

Лиля молча кивнула. Она понимала, что Ендарь пытается её поддержать и хоть немного развлечь болтовнёй, и была ему благодарна. Но сейчас ей хотелось отстраниться, побыть в тишине, услышать себя.

Наступало время ответов, даже если никто и не задавал вопросов.

Она сжимала в ладони фибулу и думала о Даньке. Как он жадно глотал молоко, а потом засыпал у её груди, и его глазки осоловело закатывались, но цепкие пальчики продолжали держаться за прядь её волос. Когда она перекладывала его в кроватку, он глубоко вздыхал — печально, словно перед разлукой — но не плакал. Он вообще мало плакал. Она подолгу стояла, поглаживая его по спинке, и чувствовала, как в нём медленно раскрывается жизнь; как виток за витком, виток за витком, растёт эта маленькая вселенная, полная её любви и молока.

Она была абсолютно счастлива тогда, все шестьдесят три дня. Всего шестьдесят три. Молоко у неё уходило дольше.

Когда впереди, через весь луг, от края до края встала стена отливающего опалом марева, Лиля всё поняла.

Ендарь остановился в трёх шагах от мерно колышущегося тумана.

— Приехали? — Лиля аккуратно сошла на землю. Торопиться ей совсем не хотелось.

— Да, моя госпожа... — тихо произнёс Ендарь, не глядя на неё. — Дальше мне хода нет. Простите...

Лиля хотела дерзко улыбнуться, но улыбка вышла кривоватая.

— Значит, дальше пойду одна. Ничего страшного. И нового тоже ничего…

Ендарь переступил с ноги на ногу. С влажным звуком лопнули тонкие корешки. Если он долго не двигался, его ветвистые лапы начинали укореняться.

— Перед лицом испытаний человек всегда один, моя королева. Но никто не одинок. Даже в самом глухом отчаянье, даже на дне Марианской впадины отрешения вы — с собой. Просто позвольте себе быть... Просто примите себя.

Он смотрел на неё с терпеливым сочувствием — ни дать ни взять, пожилой исповедник, слышавший тысячи человеческих историй и в каждой из них видевший прикосновение бога. Желудёвые его глаза часто моргали.

Ведомая внезапным порывом, Лиля обняла его.

— Спасибо... Ты действительно проводил меня — и по пути, и в путь.

Ендарь прерывисто вздохнул. Потупился. Слеза скатилась по его щеке, упала в траву и вспыхнула белой звёздочкой гипсофилы.

— Светлых путей, моя королева! Я был счастлив служить вам.

Лиля присела в шутливом книксене. Потом развернулась лицом к вибрирующему от нетерпения мареву, зажмурилась — и шагнула в опаловый туман.

~~~~~~~~~~~÷÷÷~~~~~~~~~~÷÷÷~~~~~~~~~~

Ендарь — дух из славянской мифологии, обитающий под старыми дубами и питающийся воздухом. Его часто описывают как существо размером с кабана. Он может рассматриваться как хранитель леса или дома, хотя иногда его представляют как вредоносного духа.