Там, среди звезд

Глава 1. С бала на корабль

Они шли по городу пешком, молодые офицеры, вчерашние курсанты. Девушки, в честь праздника изменившие своей строгой форме, и нарядившиеся в платья с длинными юбками, и в туфли на высоких каблуках уже подустали в непривычной обуви. Анна сняла свои туфли первой, и вслед за ней, как по команде, освободились от туфель, ставших почти испанскими сапожками, и другие девушки. И теперь ступали по теплому асфальту босиком.

Уже стемнело, и небо перечерчивали светом бортовых огней летавшие над городом флайеры. Из-за них казалось, будто над городом вечный звездопад.Анна запрокинула голову, придерживая пучок волос на затылке, который уже успел растрепаться.

— Ну вот и начинается наша служба! — произнесла она негромко и задумчиво.

Кто-то засмеялся, предложил выпить за то, что бы их не оставили болтаться на орбите какой-нибудь планетки, а отправили в дальний космос. Иначе зачем было трудиться шесть лет для получения диплома пилота первого класса, с правом управления любым транспортным средством, способным оторваться от поверхности планеты?

Торжественный ужин по случаю окончания военного училища закончился поздним вечером. После вручения лейтенантских погон и нагрудных ромбов о высшем образовании, дружная компания состоявшихся выпускников, многочисленными тостами проводила свое курсантское прошлое в стенах известного ресторана Нового Лондона. Из груди лейтенантов рвались горячие признания беречь дружбу и обещания не забывать «Альма-матер».

Кто-то предложил заглянуть в музей Космического флота, который был открыт круглосуточно. Остальные горячо поддержали это предложение. Рассел Морган, мрачно тащившийся вслед за сокурсниками, был вынужден изобразить улыбку и готовность веселиться. Его не очень любили. Внук великого деда, адмирала Моргана, он не выказывал никого желания идти по его стопам.

Рассел был трусом. Он был трусом, и не стеснялся себе в этом признаться. Это не являлось для него проблемой, он не придумывал себе оправданий и эвфемизмов. Он просто был трусом. Но, по какой-то причине это являлось проблемой для всех вокруг. Поэтому Рассел трусливо молчал, не пытаясь отстаивать свое мнение, и плыл по течению.

А еще он был тем самым уродом, без которого не обходится ни одна семья. Даже семейство Морган — пять поколений его предков служили в космофлоте.

Его дед был адмиралом, отец и дядя дослужились до генеральских чинов и погибли, защищая планеты, входившие в Содружество, от пиратов. Его двоюродные братья тоже отметились на военном поприще — старший был подполковником, младший — майором. Оба погибли, когда Рассел учился в средней школе. Это еще сильнее заставляло Рассела бояться военной службы.

Ему не хотелось умирать так, как умирали его многочисленные родичи — среди обломков космического корабля, не то от ран, не то от отсутствия воздуха. Не хотелось, чтоб его тело вечно дрейфовало среди звезд, нетленное, как тела святых или египетских мумий. Он вообще побаивался космоса — далекие, чужие звезды пугали его.

Конечно, признаваться в таком мужчине постыдно. Так Рассел и жил — боясь будущего и того, что об этом страхе кто-нибудь узнает. Время от времени он листал медицинскую энциклопедию в поисках какого-нибудь заболевания, которое позволило бы ему откосить, не лишая при этом благ. Беда была в том, что слишком развитая медицина легко диагностировала бы полное отсутствие у него болячек.

В конце концов, Рассел решил, что если станет совсем невмоготу, то можно будет притвориться каким-нибудь безумным, с суицидальными наклонностями, хотя это и закроет для него профессиональный рост на гражданке. А если не прокатит, можно пустить себе пулю в лоб и умереть здесь, на Земле, а не среди холодных, надменных, ухмыляющихся звезд.

К счастью, он не единственный страшился такого исхода. Его мать в ногах валялась у своего всесильного тестя — адмирала, умоляя не отправлять единственного внука в действующую армию, а оставить его при Генеральном штабе. Дед ворчал, но кажется начал сдаваться. В конце-концов Рассел был единственным ростком на засыхающем генеалогическом древе семьи Морганов. Так что Рассел мог надеяться, что ему повезет.

Пока он раздумывал о своей печальной судьбе, их развеселая кампания подошла к воротам круглосуточного музея Космического флота. В последний раз они имели возможность воспользоваться тридцатипроцентной скидкой, положенной курсантам.

Рассел принялся рыться по карманам, в поисках своих документов, и краем глаза заметил, как Анна отошла от группы и направилась к сгорбленному старичку, сидевшему на скамейке у входа. Старик, кажется плакал и перебирал мелочь в ладони.

«Конечно, — усмехнулся Рассел, провожая взглядом ее фигуру. — Это же Анна! Наверняка углядела какую-нибудь несправедливость!»

Девушка уселась рядом со стариком, о чем-то спросила, затем подняла голову и столкнувшись со взглядом Рассела, решительно поднялась и подошла к нему.

Они не были друзьями, даже приятелями их назвать было сложно. Анна, в каждой бочке затычка, мелькала то там, то тут, занимаясь тысячей дел одновременно, и при этом находилась на самом верху в списке успеваемости.

Рассел же держался подчеркнуто отдельно от своей группы. Эти идиоты, рвались в космос, чтоб сложить свои головы по приказу старых брюзгливых солдафонов, среди которых был и дед Рассела. Эти восторженные придурки раздражали его.

Анна подошла ближе, и Рассел взглянул на ее лицо, бледное, с мелкими чертами, с веснушками, обрамленное темно-рыжими волосами и подумал: «Что же в ней такое находят, черт побери?!» Да ничего в ней не было особенного. Кроме неуемной энергии и жажды справедливости. Ей бы к психологу походить, избавиться от своих детских комплексов.

— Слушай, Морган, — произнесла она прямо глядя в лицо. — Позвони деду, а? Очень надо.

Рассел уставился на Анну в немом изумлении. Да он не позвонил бы адмиралу Моргану даже если бы Луна падала на Землю!

— Тебе шампанское в голову ударило, Воронцова? — спросил он.

Анна взяла его за локоть, и прошептала, кивая на старика, сидевшего на скамейке:

— Морган, присмотрись! Никого тебе этот старик не напоминает?

Рассел еще раз посмотрел на старика и присвистнул.

— Капитан Эркарт? Что он здесь делает?

Капитана Эркарта знали все. Десять лет назад он спас от катастрофы мирную аграрную планету, уничтожив приближавшиеся к ней пиратские корабли. Он уже тогда был стар, и вскоре ушел в отставку…

— Пожалуйста, — тихо сказала Анна, кладя свою маленькую, сильную руку с мозолью от штурвала между большим и указательным пальцем, ему на ладонь. — Пожалуйста, Морган, будь человеком! «Амальтея», его корабль, был списан, и его поместили сюда, в музей. Завтра он уже будет просто экспонатом. Полковник просто хочет с ним попрощаться!

Рассел сглотнул. Звонить поздним вечером деду только потому, что выживший из ума старик хочет попрощаться с грудой железа?

— Я сама с ним поговорю, пожалуйста? — умоляюще сказала Анна.

Почему Рассел не сумел ей отказать? Он безропотно набрал номер деда, и, вскоре в окошке коммуникатора показалось его недовольное лицо. Анна тут же перехватила инициативу:

— Добрый вечер, господин адмирал, — бодро отрапортовала она. — Требуется помощь господину полковнику Эркарту, сэр!

Она быстро пересказала всю эту историю деду, тот недовольно поморщился, а потом сказал:

— Полковника пропустят к его кораблю, лейтенант.

И отключился.

Анна, на ходу объясняя товарищам, что происходит, бодро потащила старичка в здание. Они почти бегом промчались мимо экспонатов, выскочили на забетонированное поле за зданием, на котором располагалось пол десятка различных кораблей, и подошли к отгороженной щитками «Амальтея» в самом конце строя.

Эркарт сразу обрел юношескую бодрость, рысцой побежал к кораблю.

— Нельзя, — попытался преградить ему вход какой-то мужчина.

— Вы что, он военный капитан, это его корабль, — возмутилась Анна. —

Он ничего не сломает.

Запиликал коммуникатор на руке охранника, тот, прочитав сообщение изменился в лице, махнув на компанию курсантов рукой, и отошел. Полковник Эркарт вбежал внутрь.

— Капитан на корабле, — проскрипел дребезжащий голос, тихий и слабый.

Старик прислонился к стене.

— Амальтея, ты жива?

Капитан уселся в свое кресло, знакомо скрипнувшее, родное, протертое. И машинально скомандовал:

— Приготовиться к взлету.

— Ну-ка, навались! — сообразил один из лейтенантов, Рихард, указывая на тросы, которым корабль был надежно зафиксирован.

— Дайте же ему полетать! — наседала на директора Анна.

— И столкнется с кем-нибудь?

Анна оглянулась, вновь умоляюще смотря на Рассела. Тот только пожал плечами, засовывая руки в карманы. Анна потянулась к своему комму, по памяти набирая номер адмирала Моргана.

Адмирал ответил сразу. Наверняка, за прошедшие четверть часа досье Анны прошерстили несколько раз.

— Проблемы? — спросил дед, уже не морщась, а даже с некоторым интересом.

— Небольшие, сэр.

Адмирал выслушал, кивнул и отключился.

Вверху началась какая-то суматоха, пассажирские флайеры разгоняли в стороны юркие полицейские транспортники.

— Освободить все линии! — гремело вверху. — Полет военного корабля. Освобождаем линии!

Со звоном лопались тросы, освобождая «Амальтею», Эркарт с замиранием сердца слушал родной голос:

— Полет возможен. Системы работают на шестидесяти двух процентах. Капитан?

Капитан посмотрел на мутный монитор внешнего обзора, во все стороны разбегались фигурки директора парка и механиков.

— Старт, Амальтея.

Корабль заскрипел, затем виновато сообщил:

— Взлет невозможен. Отказ систем автопилотирования. Для управления требуются четыре младших пилота.

Эркарт погладил штурвал. Что уж теперь. Глупо было рассчитывать на чудо.

— Капитан? — Анна склонилась к переговорнику.

— Один я ее не подниму, — печально доложил тот. — «Амальтея» не справится с управлением. Тут хотя бы трое еще пилотов нужно, поддержать системы.

Рихард Кестер хохотнул:

— Ну раз пошла такая пьянка, а не пройти ли нам последний экзамен, ребята?

Анну и Рассела, как героев дня выбрали безоговорочно. Остальные тянули жребий.

Рассел скрипнул зубами. Он надеялся, что больше никогда не сядет за штурвал.

Капитан Эркарт в последний раз в жизни сидел в своем кресле, ловя всем своим существом привычное ощущение полета. «Амальтея» в первый и последний раз поднималась в мирное небо.

Потому, что на следующий день началась война.

***

О начале войны Анна узнала от разбудившей ее подруги, будущего военного медика, обучавшегося в Академии Космофлота. Айрис занималась генной инженерией, и, кажется, ничего кроме своих экспериментов не замечала.

Они жили в одной комнате на двоих, время от времени действуя друг другу на нервы несовпадением привычек, обычно, впрочем, вполне мирно уживаясь.

Айрис, как и положено сумасшедшему ученому, роль которого так старательно отыгрывала, привлекала своей неприземленностью курсантов, заскакивавших время от времени к Анне в гости. И, соответственно не заморачивалась с бытом.

К тому же, эта рассеянность давала ей возможность менять кавалеров так часто, как она пожелает. Никто не задерживался рядом с ней дольше, чем требуется на падение розовой пелены романтики с глаз.

Анна не терпела вещей, не лежащих на своём месте. И вообще не любила ничего лишнего. Её гардероб умещался в средних размеров чемодан, а в комнате не было кровати, стола и гравиподставки под цветочные горшки, которую ей подарила воспитательница из приюта семейного типа, в котором выросла Анна.

В гравиподставке когда-то даже стояли горшки с цветами, но, во время очередных экзаменов Анна забыла о том, что их положенополивать, и когда у нее появилось время оглянуться по сторонам, то увидела, что цветы трагически погибли от жажды.

Анна тогда облегченно вздохнула. Чувство ответственности не давало ей избавиться от цветов самостоятельно, но раз уж судьба сама распорядилась… Приемная мать так ничего и не узнала.

Айрис влетела в комнату, грохоча каблуками и широко распахнув дверь, так, что она ударилась о стену.

Анна с трудом вынырнула из сна. После вчерашних приключений она устала невероятно, да и вернулась домой только под утро. Нужно было ведь проводить капитана Эркарта домой, тот жил в маленьком коттедже, в достаточно приличном месте и в полном одиночестве, не считая приходящую кухарку. Детей у него не было.

Старик напоил их чаем, пытался как-то отблагодарить, рассказывал интересные и малоизвестные эпизоды своей службы.

Напоследок он обнял Анну, пробормотал несколько слов, настойчиво предлагая приходить в любое время, и поцеловал в лоб, уронив слезу.

Громкий голос Айрис вырвал Анну из раздумий:

— Ты уже слышала? Ты слышала да? — спросила она, возбужденно бегая по комнате. Потом остановилась и казав пальцем на гравиподставку. — Ты мне ее проиграла! Я же говорила, что это возможно!

Анна села на постели, несколько раз энергично растерла лицо ладонями, и в недоумении взглянула на Айрис, с трудом вспоминая давнишний спор.

Они тогда что-то отмечали, или просто устроили посиделки. Айрис привела своего очередного ухажера, Рихарда Кестера, были еще парочка девчонок с медицинского, и подруги Анны.

Речь зашла о том, существует ли во вселенной иной разум или нет? Анна к этому относилась скептически, Айрис, кажется, спорила, просто что бы поспорить.

— Вселенная огромна, — сказала Айрис.

— И? — спросила Анна.

— Почему бы на другом конце вселенной не быть разумной цивилизации.

— На другом конце? Да сколько угодно. Но вряд ли они до нас доберутся. Это противоречит теории относительности.

— Чем это? — спросил Рихард, беря с тарелки последний пирожок.

— Ну вот смотри, — сказала Анна. — Вот на теле Айрис живут микробы. Живут у тебя на теле микробы, Айрис?

— Ну, живут, — нехотя подтвердила та. Говорить о микробах в присутствии

симпатичных курсантов казалось ей по меньшей мере неприличным.

— И на моем живут, — сообщила Анна. — Какова вероятность, что микроб, живущий на большом пальце левой руки познакомятся с микробами, живущими на большом пальце правой руки Айрис? При условии, что мы не возьмемся за руки?

— Смотря какие микробы, — не согласилась Айрис. — Если у тебя к примеру насморк…

— Эта идея до сих пор популярна, — сказал Рихард.

Анна посмотрела на него и задумчиво произнесла:

— И она до сих пор остается только голой идеей. Сначала люди думали, что жизнь возможна уже на Луне, потом — на Марсе, потом предполагали встретить ее в иных звездных системах. Но как только человечество достигало Луны, Марса или этих самых иных звездных систем, его ждал очередной облом. Вселенная бесконечна, и глупо отрицать в ней наличие другого разума, но я не думаю, что человечество встретится с этим разумом в ближайшие миллионы лет.

— А если они все-таки прилетят? — спросил один из ее сокурсников, громила Кроули.

— Вот тогда мы и вступим в дело.

— В какое дело? — спросила Айрис.

— Будем воевать с ними, — сказал Кроули.

Анна погладила его по голове и спросила:

— Вот мы тут сидим, разговариваем, мы с Айрис пирогов напекли, ребята вино принесли… А ты что вкладываешь в наш общий котел?

Кроули, который действительно заскочил на минутку с пустыми руками, гордо ответил:

— Я привношу свой интеллект.

Анна скептически смерила его взглядом:

— Не похоже. Я найду тебе новое применение: ты будешь наливать.

Кроули покладисто кивнул и налил.

— А почему ты думаешь, что они будут настроены враждебно? — спросила его Анна, возвращаясь к теме.

— Неважно, как они будут настроены, — сказал Рихард. — Главное, что мы настроены с ними воевать, так что их согласия никто и не спросит.

— Вот поэтому они не прилетят, — ответила Анна. — Я бы не полетела бы к воинственно настроенным дикарям. А если бы и прилетела, с легкостью победила бы… Воевать с пришельцами не имеет смысла. Клянусь, своей гравиподставкой для цветков и двумя пустыми глиняными горшками!

— Ну, если что, отдашь мне, — откликнулась Айрис.

— Да хоть сейчас бери!

— Это еще почему? — спросил Рихард. Похоже тема задела его за живое.

— Да потому что, — ответила Анна. Если они прилетят сами — это само собой подразумевает превосходство иной расы над нашей, так что нам все равно нечем будет ответить. А если мы кого-то найдем, то технологическое преимущество будет на нашей стороне. Вот и весь расклад…

А теперь Айрис говорила, что Анна должна ей отдать свою цветочную гравиподставку.

Ответ на вечный вопрос:» Одиноки ли мы во вселенной» наконец был получен. И ответ этот был более чем неутешительным.

Неделю назад, появился из ниоткуда огромный корабль, внешне похожий не то на исполинских размеров изюмину, не то на человеческий мозг черного цвета, испещренный бороздами.

Он вышел и черной дыры на самой границе исследованного космоса. Наткнувшийся на него патруль был полностью уничтожен.

Журналисты позже прозвали его Врагом. Именно так, большой буквы. Ибо не было для человечества врага страшнее чем он.

Анна встала с постели, прошла в ванную под возбужденные возгласы Айрис о том, что он знала, всегда знала, и что не надо было слушать маму, а идти в ксенопсихологи, и что не смотря на то, что раньше это и за науку не считалось, ну уж теперь-то…

Рассел был вне себя от злости. Дед предал его! Он посчитал, что теперь, когда этот чертов инопланетянин атаковал землю, все обещания теряют силу.

Какая разница, от рук кого умирать? От рук повстанцев или пиратов, или от рук, или щупалец, или что там у ксеносов еще?

Мать плакала, прижимая к лицу кружевной платок. Она умела плакать так, чтобы не покраснел нос и не размазался макияж. Это выглядело как дождь над бесплодной пустыней.

Дед кричал. Дед стучал кулаком по столу.

— Я начинал в приграничье пилотом, — орал дед. — Мой отец там служил, и отец моего отца, и его отец! И ты пойдешь защищать свой народ, трусливый ты собачий сын!

Рассел смотрел на деда, и думал о том, что три недели свободы закончились слишком быстро. Не лучше ли было шагнуть вчера с Ниагарского водопада. Быстрая смерть.

Дед отдышался, и нажал кнопку вызова на столе. Дверь тут же открылась, и в кабинет вошла Анна с подносом в руках. Строгая военная форма делала её совершенно безликой.

Взглянув мельком на узкое и бледное лицо девушки, Рассел подумал, что бедняге ничего не светит на гражданке с такими внешними данными. А вот среди военных, которыми преимущественно становились мужчины, ей может и повезти. Когда вокруг одни самцы, даже такая невыразительная внешность обеспечат поклонниками любую женщину только в силу того, что она — существо противоположного пола.

Анна радостно улыбнулась Расселу, и вежливо — его матери, щелкнула каблуками и произнесла:

— Сэр, пора принимать пилюли…

Рассел увидел, как взгляд деда потеплел, когда он глянул на адъютанта. Морщины, на все еще представительном лице, разгладились, и он сказал:

— А впрочем, поступай как знаешь. Может, поменять вас с Анной местами? Будешь сидеть со стариками, мало что решающими, на самом деле. А другие будут в это время сражаться, побеждать или умирать, пока ты сидишь за их спиной, пьешь вино и ходишь по театрам. Хотите на передовую, адъютант?

В голосе адмирала слышалась тоска — он сам хотел туда, к звездам, закончить жизнь в битве, а не медленно умирать здесь, в кресле Главнокомандующего, от старческих болячек.

Анна, поставившая поднос на стол, все это время стояла по стойке смирно.

— Так точно, ваше превосходительство господин адмирал! Однако, осмелюсь напомнить, мой рапорт с просьбой о переводе был отклонен!

— Лейтенант Воронцова рвётся на передовую, знаешь ли, Рассел, — насмешливо заметил адмирал.

Мама удивленно взглянула на девушку. Она, ухоженная, сорокапятилетняя, красивая женщина, могла позволить себе быть снисходительно — покровительственной. От нее не укрылись ни редкие веснушки на лице Анны, ни ногти, подстриженные аккуратно, но явно не в салоне.

— Но вы же женщина! — воскликнула вдова генерала Грегора Моргана. — И вы так юны! Неужели вам не хочется создать семью? Свить свое гнездышко?

Анна улыбнулась одними губами.

— Хотелось бы. Но так же, мне хочется, что бы мое уютное гнездышко было защищено. А в нынешних реалиях это не возможно.

Братья по разуму оказались упертыми ксенофобами — в их стройной картине мира не было места другим расам. Человеческий флот пока держал оборону — война была вялотекущей, и жизнь на обитаемых планетах текла обычным чередом уже больше месяца после того, как люди сумели ответить на главный вопрос: да, они не одни во Вселенной.

— И вы отправите ее туда? — спросила мама после недолгого молчания. — Справится ли она?

Адмирал Морган пожал плечами.

— А что тебя не устраивает, Элис? Она займет место твоего сына. Такой вот жертвенный агнец. Будет уроком Расселу. На счет нее я не переживаю. У Анны есть голова на плечах, и голова светлая. А уж яйца у нее покрепче, чем у моего внука будут!

Анна все так же стоявшая у стенки, засияла от счастья. Что у нее в голове? Откуда это желание помереть во славу не пойми чего?

А вот мама Рассела выглядела шокированной… Она то считала, что девушки идут по военной стезе в двух случаях: если природа обделила женственностью, и если среди гражданских нет приличного кандидата в мужья. Но поняв, что добиться желаемого удалось, не стала ничего говорить.

Итак, девушка без роду и племени, выросшая в приюте и взятая в военное училище благодаря талантам, и представитель военной аристократии, больше всего на свете боявшийся войны, поменялись местами.

Глава 2. Самый лучший враг

Глава 2. Самый лучший враг

Анна любила перебирать чётки — это её успокаивало. Она никогда не была особо религиозна, то есть признавала, что где-то что-то есть, но где и что, не знала. Так что чётки она использовала не для подсчета молитв, а для перебора воспоминаний.

Чётки у нее были странные — с разномастными бусинами, самодельные, время от времени распускаемые, чтобы добавить еще одну.

Анна сидит у окна, открытого по летнему времени, ветер раздувает занавески как паруса, слышны крики чаек и шум моря. Море плещется почти под окнами ее небольшого домика. В детстве она мечтала о таком.

Анна перебирает чётки, разглядывает на свету бусины, сделанные из минералов с разных планет. Этот большой, почти не ограненный кусок обсидиана — Враг.

Враг и никак иначе. Враг, понять которого землянам не удалось. Даже поговорить с ним было невозможно, вернее, шанс выпал лишь раз, и судьба распорядилась, что бы переговорщиком оказалась она. Поэтому её было принято считать героем, человеком, остановившим войну…

Так это или нет — история рассудит. Она просто делала то, что должна.

***

Анна считала, что ей очень и очень повезло пойти служить именно сейчас, когда всем планетам, населенным людьми, пришлось объединиться для борьбы с Врагом. Она считала его почти спасителем человечества, одним своим явлением прекратившим все междоусобные войны.

Враг был беспощаден в силу какой-то иной, не понятной человеку логики. Он был беспощаден и всемогущ. Его было легко убивать — морально легко. Анна не был уверена, что смогла бы также легко убить человека, будь он хоть трижды преступником!

Враг нависал прямо над их кораблем. Громадный, закрывающий полнеба, словно грозовая туча, и такой же безмолвный. Он не отзывался ни на один сигнал. Он был разумен, это единственное, что было известно точно.

Словно джинн, вырвавшийся из бутылки, он с наслаждением менял все вокруг, что бы не попадалось на пути его преобразовательной силы: первый и единственный исследовательский корабль, направившийся к нему двадцать лет назад, когда он только появился у границ обжитого космоса, на глазах превратился в один огромный бриллиант, великолепно ограненный, сохранивший форму корабля. Ужасное в своем мрачном великолепии произведение искусства.

Он так и остался вращаться вокруг Врага…

А Враг очень медленно, но непреклонно, двигался к Солнечной системе. Два года назад на его пути встала одна из колонизированных людьми планет. На ней цвели сады, жили люди… а затем планеты просто не стало. В одно мгновение! Не стало и пяти из пятнадцати миллионов ее жителей.

Тогда Анне не повезло: отряд, в составе которого она прикрывала отход корабля с беженцами, сильно пострадал. Анна была ранена, и почти месяц провалялась в госпитале, тут же, на корабле.

Врачи предупреждали ее, что ее детородные органы задеты ранением, и, что, вполне возможно, со временем ее фертильность снизится, и предлагали заморозить свои яйцеклетки на будущее. Все мысли Анны занимала война. Она была приписана к дредноуту «Александр Великий» в качестве пилота истребителя, основы основ космофлота.

Неофициально истребители считались высшей кастой среди пилотов. Вести большой корабль много ума не надо — пилота контролируют и люди, и техника — пилот истребителя же сможет надеяться только на себя. Можно быть каким угодно человеком: заливать слезами и другими жидкостями летный комбинезон, орать, или материться, но от пилота требуется всего две вещи — сбивать корабли противника, и возвращаться на базу. Если пилот не умеет этого делать — он умирает.

Во время войны подняться в звании очень легко — делай то, что должен делать, и тебя заметят. Так и поступала Анна. И оказалась права — звания и награды сыпались на нее, может не как из Рога Изобилия, но достаточно регулярно, тут не на что было жаловаться. Она обзавелась друзьями и ухажерами. Теперь по вечерам они часто сидели в кают-компании, болтали, играли в карты и шахматы.

На борту «Александра Великого» было не слишком много женщин: большинство медики, связисты, или техники. В военные пилоты женщин все еще брали неохотно, в отличии от Торгово-исследовательского флота. Так что Анна была обречена на успех. Ничего серьезного, впрочем.

Анне всегда нравились звезды, ей нравились военные корабли, и ей нравилась её теперешняя жизнь. Смерти она не боялась, по крайней мере своей. Пожалуй, можно было бы сказать, что она счастлива, если бы не гибель её товарищей. Теперь это называлось «текучкой кадров».

Впрочем, страшнее смерти было остаться калекой. Даже пословица такая была «Солдат молится о легкой ране или о смерти». Третий вариант был еще и самым нелепым, зачастую, если на счету было недостаточно денег, многие операции не делались, даже если уровень медицины их позволял. Анна никак не могла понять, кому нужны толпы неспособных отрабатывать свое содержание, когда можно сделать их относительно трудоспособными? Но она ничего не решала, ей осталось только, как и многим другим, бессильно злиться.

Война для офицерского состава состояла из попоек и сражений вперемешку, иногда перемежаемых добровольно-принудительными походами к психологу или капеллану, по выбору. Анна предпочитал капеллана — тот, по крайней мере, не лез в душу и не навешивал ярлыки. И категоричного мнения о чем-либо это старичок в фиолетовой мантии, тоже не имел. С ним просто приятно было поболтать за чашкой чая.

И именно ему рассказала Анна и о своих впечатлениях и мыслях, возникших после первой своей встречи с Врагом (то, о чем она не писала в рапорте) и о своем безумном плане прекращения войны, хотя случилось это почти через пять лет после первой встречи. Это случилось в битве над Кьярдом — экзопланетой, населенной землянами и находившейся на пути следования Врага.

Врага требовалось отвлечь, пока не будут эвакуированы все жители. Две задачи одновременно выполнять у него не получалось. Когда к нему приближались истребители, Враг выделял из своего тела, состоявшего из некой странной, не поддающейся анализу и непроницаемой материи, такое же количество кораблей. Дредноуты и линкоры он уничтожал на месте, с истребителями — играл, как сытый кот с мышью.

Истребители носились друг за другом, отвлекая Врага от линкоров и шлюпок, переправлявших людей на корабли. Обычно все заканчивалось смертью по крайней мере трети пилотов. От врагов же ничего не осталось, ни обломков, ни тел. За что их и прозвали «Призраками».

Истребитель Анны был подбит, но и она не остался в долгу, подбив одного из трех «Призраков», висевших на хвосте. Они упали на выжженную к тому времени поверхность планеты — на горизонте виднелось то, что осталось от столицы, то, что потом будет называться Обсидиановым городом.

Анна откинула купол истребителя, сняла контактный шлем, и выпрыгнула на землю, вставив только носовые фильтры — на Кьярде хватало кислорода, но всюду пахло гарью. В боку истребителя обнаружилась дыра величиной с кулак, а вот вражеская машина выглядела исправной. Анна проверила заряд своего нейробластера и медленно подошла к своему противнику. Купол истребителя был полностью прозрачным, и то, что предстало ее глазам, пугало.

Еще в приюте Анна читала об эффекте «зловещей долины»: робот или другое существо, выглядящее, и ведущее себя почти как человек, но все же неуловимо отличающееся, вызывает неприязнь. Увиденное определенно относилось к этому эффекту. Анна была готова к чему угодно: к щупальцам, жвалам, клыкам, но не к тому, что он увидела: в истребителе сидел самый обыкновенный человек. И когда он поднял голову, Анне пришлось прикусить руку, чтобы не закричать: на неё глядела её точная копия!

Но, улучшенная версия, если можно так сказать. Чуточку другая форма носа — о такой Анна мечтала в юности, когда еще кажется будто такие мелочи, как разрез глаз или длина носа могут изменить жизнь к лучшему. Не было россыпи мелких веснушек, волосы чуть длиннее, и кудрявятся.

Против воли она принялась раздумывать, не сделать ли себе такую же прическу, но тут Враг, до этого равнодушно и пристально смотревший на нее, достал из кобуры свой нейробластер и приставил его к виску. Против воли, рука Анны с зажатым в ней оружием, начала подниматься. Анна с трудом сумела её остановить. А вот враг, смотревший все также пристально, выстрелил. Анна не сумела удержаться от вскрика, глядя, как удары тока сотрясают тело, так похожее на её собственное…

Одним хороши нейробластеры — смерть получается чистой, не как от лучевиков или разрывных — никаких рваных и обожженных ран, и прочих прелестей.

— Даже цвет лица неплохой, — отстранено заметила Анна, вскрывая истребитель.

Тот оказался вполне исправным, если не считать того, что никаких средств связи не было предусмотрено. Труп пришлось положить под ноги, вблизи он оказался еще более похожим на оригинал.

Управление ничем не отличалось от управления стандартным истребителем. Только искин молчал. Впрочем, Анна сама его зачастую отключала, что бы не нудел под ухом. В истребителях не устанавливали слишком продвинутый искусственный интеллект, обладавший имитацией личности, как на больших кораблях. Это было бы лишней тратой денег, малые летательные аппараты слишком часто приходили в негодность.

Ее нейрошунт, находившийся в затылочной части головы, легко подключился к системе, и истребитель оторвался от поверхности планеты. Дредноут «Александр Великий», которому Анна была приписан, чуть не встретил ее огнем. Но, благодаря азбуке Морзе, (сообщение пришлось выплясывать почти три часа) ей разрешили пришвартоваться.

Разумеется, встретили Анну очень неприветливо, заключили под стражу и повели на допрос. В конце коридора она оглянулась и увидела, как истребитель, и уже извлеченное из него тело пилота, превращается в вязкую массу, напоминающую цветом и консистенцией битум. Он, на глазах у изумленных военных, протек сквозь обшивку корабля, никак ей не повредив…

Анну допрашивали почти неделю, и допрашивали очень серьезно — сыворотка правды текла рекой, а благодаря физическому методу допроса она обзавелась шрамом на щеке. Но, выяснив все, что только было можно, её наградили, повысили в звании и отпустили на побывку. Рапорт и протоколы допроса засекретили, а Анне пригрозили трибуналом, если будет болтать лишнее.

Анна отправилась на Землю — она как раз скопила достаточное количество денег, чтобы сделать то, что делали многие женщины военнослужащие — она хотела заморозить некоторое количество яйцеклеток, пока молода и здорова. Всё же, военная служба — слишком большой риск… А так, у Анны, что бы с ней не произошло, все равно оставалась надежда на здоровых детей, пусть, возможно, и не выношенных самостоятельно.

В пути к Земле, благодаря гипердвигателям на это уходила неделя, Анне приснился странный сон.

***

Она шла по мерцающему коридору. Его стены и пол были упругими и приятно теплыми на ощупь, а впереди виднелся просвет. Анна дошла до конца коридора, оказалась у входа в огромный слепяще-белый зал. Потолок был такой высокий, что терялся вдалеке, его поддерживали по крайней мере сотни тонких колонн.

Поначалу ей показалось, что где-то рядом мяукает котенок, но, обернувшись на звук, Анна увидела ребёнка лет трех или четырех, он сидел, прикрыв лицо ладо

Анна присела с ним рядом, погладила ребенка по кудряшкам. Тот поднял голову, демонстрируя заплаканные глаза.

— Почему ты меня ненавидишь?

— Я? — растерянно спросила Анна. С маленькими детьми она никогда дела не имела. — Я тебя ненавижу? Ну что ты!

— Вы все меня не любите! Я же делаю все, как вы хотели!

— А кто ты, малыш? Расскажи мне, кто тебя обидел?

Мальчик перестал плакать, только шмыгал носом.

— Я не знаю как меня зовут, меня никто не звал по имени…

Анна посадила ребенка к себе на колени.

— Не плачь, пожалуйста, малыш. Хочешь, я спою тебе песню?

Она откинула голову и прислонилась спиной к стене. Откуда-то из глубин памяти вылезла колыбельная, которую когда-то пела её родная мать. Голос у Анны был слабым, да и музыкального слуха не было, но ребенку было все равно.

— Можно, я буду звать себя Малыш?

— Конечно, маленький, как захочешь.

Ребенок обнял её за шею и уснул.

***

Сон легко забылся, тем более что молодая женщина приняла его за обострение родительских инстинктов. Двадцать пять лет — самое время рыть норку.

***

На Милен Кроули Анна наткнулась во время прогулки по госпитальному саду — после пластической операции ей пришлось на пару суток остаться под наблюдением врачей. Или, скорее, это Милен наткнулась на него. Беременная женщина бежала, не разбирая дороги, и только отличная реакция Анны не дала им столкнуться.

Анна смутно помнила Милен — жену её сокурсника, двухметрового громилы Огастина Кроули, про которого шутили, что он с трудом вмещается в стандартную кабину истребителя.

Она успокоила Милен, напоила водой и выслушал его печальную историю. Кроули служил на другом корабле, они с Анной почти не пересекались в последнее время и она не знала, что ее товарищ был тяжело ранен.

Он лишился зрения и обеих рук. Бионические протезы и операция по восстановлению зрения стоили слишком дорого. Волна злости поднялась из глубины её души, как и всякий раз, когда она думала он несправедливостях, которыми был полон их мир. Когда Милен назвала сумму, требующуюся мужу, Анна только усмехнулась — это было все, что она скопила за шесть лет службы.

Анне остались бы деньги еще на пару бутылок хорошего виски, чтоб было чем отпраздновать торжество беспримерной глупости и гуманизма в голове одного отдельно взятого старшего лейтенанта. Она бросила взгляд на успокоившуюся Милен, сидевшую на скамейке и безучастно глядящую вдаль. Руки её поглаживали хорошо заметный живот.

Потом Анна взглянула на яркие буклеты, которые держала в руке. С них ей улыбались пухлощекие малыши, которых держали на руках изящные женщины в военной форме. Их обнимали гордые мужья. Они будто спрашивали Анну: «Неужели ты отдашь свое счастье, свою мечту в обмен на чужое счастье. Это ты сейчас здорова и молода, а что с тобой будет через год? Через пять лет?».

Некстати вспомнился недавний сон. Должно быть, думала Анна, это мой не рожденный ребёнок прощается со мной…

Но кто важнее — ребёнок, которого еще нет в проекте, или страдающий сейчас человек?

Всем помочь невозможно, думала Анна, сидя у постели старого друга, Огастина Кроули, лишившимся в бою рук и зрения, всем невозможно помочь, думал Анна, перекидывая деньги со своей карты на карту Огастина.Всем невозможно помочь, думала она, покупая элитное виски и выпивая прямо из горлышка в своей палате. Всем невозможно помочь…

Но хотя бы попробовать можно?

***

Рассел наслаждался каждым мгновением жизни, зная, что она покупается чужой смертью. И это была его месть им, своим бывшим сокурсникам, всегда смотревшим на него, как на существо второго сорта, только потому, что он не желал умирать.

И эта Анна… всегда такая приветливая, аж бесит. Наверняка она потешалась над ним, а теперь рассказывает своим дружкам о том, как дед унижал Рассела в её присутствии!

Посмотрим, как они запоёт, когда ей отстрелят что-нибудь нужное, или вообще убьют… они умрут, умрут мучительно, а он, Рассел будет жить, будет пить вино, будет ласкать красивых женщин, пока за него умирают другие.

Ну, и кто из них дурак?

Он был совершенно доволен тем, как живёт. У него были деньги, была своя квартира, и необременительная служба. Всё было почти хорошо, если бы не дед, пристально следящий за своим любимцами и регулярно докладывавший внуку о подвигах молодых офицеров. Среди них была и Анна, которую дед называл своим последним птенцом, прочил ей свое место лет через тридцать…. И надо сказать, та вполне оправдывала чаяния старого адмирала.

Свое двадцатипятилетие Анна встретила в звании капитан-лейтенанта, совершив тридцать два боевых вылета, имела две награды и один выговор с занесением в личное дело. Последнее адмирала Моргана радовало больше всего. Ему нравилось, что Анна до последнего отстаивает свое мнение.

Непонятно было, чего ожидал дед от внука, так и застрявшего в звании лейтенанта, хваля при нем своего любимцев, стремительно взбегавших вверх по карьерной лестнице? Что он раскается и побежит на передовую? Рассел чувствовал небольшое раздражение от манипуляций, но не более.

Его всё устраивало — чем ниже звание, тем меньше ответственность. И тем дальше Рассел от звёзд. Разве что маму нервировал этот карьерный застой — ей хотелось хвалиться достижениями сына, а достижений не было. Но по сравнению с реальной возможностью умереть, это были мелочи.

Они встретились во время отпуска, когда Анна прибыла на Землю, для того, чтобы сделать пластическую операцию — на щеке её красовался довольно заметный шрам. С этим была связана какая-то мутная история, оставшаяся под грифом " секретно». По настоянию адмирала Моргана, Анна остановилась не в гостинице, после того, как её выписали из больницы, а в семейном особняке — роскошном двухэтажном здании, окруженном садом, неподалеку от центра Нового Лондона.

Обычно прижимистый Алистер Морган даже расщедрился на настоящую, а не синтезированную пищу ради гостьи. Анна с восторгом принялась дегустировать седло барашка и прочие разносолы. Ела она так, будто до этого сидела на всех диетах сразу, но при этом не забывала про столовый этикет. Даже мама не нашла к чему придраться. Беседа за столом текла непринужденно, обсуждали новый мюзикл, на который дед настойчиво отправлял Рассела и Анну вместе. У него уже были готовы и билеты.

Затем адмирал спросил:

— Я слышал, ты решила потратить все скопленные деньги на лечение своего товарища?

Анна отложила вилку и нож.

— Да, сэр. Мы учились вместе. — ответила она, с вызовом глядя в глаза адмиралу. — Я встретил его супругу, беременную, плачущую в саду госпиталя, после того, как мне сделали пластическую операцию. Я была знакома с ней, хоть и шапочно, поэтому спросила в чем дело, и не могла ей не помочь. У них не было нужной суммы денег: молодая семья, им пришлось потратиться на свадьбу и покупку жилья… Огастину сделали несколько операций, входящих в его медицинскую страховку, выделили некоторую сумму на восстановление и покупку протезов: лейтенант потерял обе руки, а так же зрение. Мне показалось это нелогичным — оставлять человека инвалидом, не способным содержать семью, платить ему пособие. Неужели это выгоднее, чем член общества, способный, так или иначе, приносить пользу?

Адмирал крякнул, как показалось Расселу, одобрительно.

— И ты отдала все свои сбережения, девочка? До цента?

Анна спокойно кивнула.

— Но почему вы не обратились в какой-нибудь благотворительный фонд? — спросил мама, глядя на Анну, как на инопланетное существо — непонятное и опасное.

Анна пожала плечами.

— Ни у меня, ни у Милен, супруги лейтенанта Кроули, не было времени оббивать пороги. Стопроцентное зрение можно было вернуть, только проведя операцию незамедлительно, да и вживлять бионические протезы сейчас легче, пока культи не зажили.

— Но вы ведь были не обязаны…

— Не обязана. Это обязанность государства помогать своим гражданам. Но оставим политику политикам. Я ничего не решаю, кроме того, как мне распоряжаться своими деньгами!

— Ты осталась без средств.

— На жизнь мне хватит — жалованье у меня неплохое, к тому же, я надеюсь, что не долго задержусь в капитан-лейтенантах, и жалованье будет выше и страховка получше….

— А для чего ты копила деньги?

Анна ответила все с тем же вежливым равнодушием.

— Я собиралась заморозить яйцеклетки, на случай, если в будущем мне захочется детей, но я буду уже стара, или по другим причинам неспособна самостоятельно выносить и родить ребенка. Я рассчитала цену за суррогатное вынашивание, за содержание ребёнка…. К тому же, мне хотелось бы обеспечить моему гипотетическому ребёнку достойное будущее, насколько это возможно, со мной ведь может случиться что угодно.

Старый адмирал смотрел на неё с неприкрытой гордостью и время от времени бросал взгляды на внука — погляди, мол, как должен вести себя человек умный и честный. А затем обратился к Анне:

— Зайди завтра в банк, капитан-лейтенант. Я распорядился возместить тебе все расходы.

Анна покраснела до кончиков ушей, что при её рыжих волосах выглядело ужасно, и опустила голову.

— Не стоит, господин адмирал! Я делала это не в расчете на награду!

— И сколько времени ты потратишь на сбор суммы, девочка? Тебе будет уже тридцать, даже если ты уже успеешь стать к тому времени полковником…

Анна нервно улыбнулась, принимая поражение.

Дед и внук после ужина отправились курить, оставив Анну на растерзание маме Рассела.

— Она хорошая партия для тебя, — в который раз заметил адмирал, когда они вместе с Расселом уединились в курительном салоне. — Я счастлив был бы назвать её своей внучкой на законных основаниях.

— Ну так усынови её, — огрызнулся Рассел. — Она ведь вроде бы сирота…

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я! Этот девушка вернет славу дому Морган! Да и для её карьеры замужество за представителем военной династии было бы хорошим подспорьем.

Рассел отделался общими словами. А по дороге домой, еще в лимузине, мама спросил его:

— Старик сватал тебе эту?

— А тебе-то что, — вяло ответил Рассел. Неожиданно ему вспомнились очень тонкие пальцы Анны, стискивающие черенок вилки…

— Она тебе не пара, — мама надула губы. — Что она вообще умеет? Что она может тебе дать?

Дед однако всё никак не желал отстать от них. Он потащил свою семью отдыхать, и пригласил, нет, приказал Анне отправиться на отдых вместе с ними.

До побережья Тихого Океана требовалось лететь всего четыре часа на флайере. Рассел собирался взять их семейного пилота, чем несказанно удивил Анну.

— Неужели мы не справимся сами? — удивилась она, и ткнула Рассела в плечо своим крепким кулачком.

Дед полностью поддержал эту нелепую идею. Он уселся в кресло рядом с пилотским, и приготовился наслаждаться полётом.

Рассел сел на заднее пассажирское кресло, выпил коньяка и расслабился, насколько это было возможно. Анна и дед пересмеивались, готовя машину к старту.

Над городом флайер летел дисциплинированно и ровно, будто управляемый автопилотом. Поднявшись повыше, Анна кивнул на предложение деда и обратилась к Расселу.

— Ты не против, если мы немного пошалим?

Сердце у Рассела неприятно ёкнуло, но он благодушно кивнул и на всякий случай выпил еще коньяку. И очень вовремя, потому что Анна, удостоверившись, что пассажиры пристегнуты, а пространство вокруг чисто, сделала мертвую петлю.

Флайер швыряло туда-сюда, за мертвой петлей последовала «бочка», «кобра», «штопорная бочка», «атака гремлина», разнообразные виражи…

Ко всему прочему Анна еще и запела. Как и многим людям, лишённым музыкального слуха, ей казалось, будто чем громче поешь, тем лучше. Она выбрал песню из прогремевшего недавно мюзикла про летчика времен докосмической эры. Особую пикантность ситуации придавало то, что в конце каждого куплета лирический герой вопрошал: «Долечу или разобьюсь?»

Сам сюжет мюзикла, который Расселу помнился достаточно смутно, тоже не вдохновлял: главный герой потерпел крушение в пустыне и сочинял для успокоения сказочки о мальчике, прилетевшем со звёзд. Наконец песня закончилась, и Анна выровняла флайер. Она обернулась, и взглянула на Рассела. Глаза её блестели от азарта, на губах играла сумасшедшая улыбка.

Рассел нашел в себе силы криво улыбнуться в ответ.

В быту Анна была неприхотлива и совершенно не приспособлена. Что с неё возьмешь — ей никогда не приходилось заботиться о еде или одежде, все всегда за казённый счет.

Свою сумку она разобрала стремительно, тем более, что там почти ничего не было, и, со спокойной душой отправилась отдыхать. Мама недовольно поджала губы, поставив Анне еще один минус в мысленном списке. К счастью, она летела отдыхать на своем собственном флаейре, бережно управляемым её личным пилотом, приноровившимся к её капризам.

Рассел, после пережитого стресса, и выпитого коньяка, завалился спать еще засветло. Его разбудило скрежетание об оконною раму. На песке под окнами их дома, стоявшего на самом берегу, на отгороженном личном куске пляжа, стояла Анна. Босая, простоволосая, в купальнике и какой-то белой штуке, намотанной поверх него. И с мечтательной улыбкой на лице.

— Ты посмотри какая красота!

Рассел кое-как продрал глаза и уставился на воду. Океан, казалось, горел. Словно ненавистный космос пришел к порогу дома Рассела.

— Не то звёздное небо отражается в воде, не то светящаяся вода отражается в небе, — благоговейно произнесла Анна, и заглянула в лицо Расселу. — Ради таких моментов и стоит жить, верно?

— Это всего лишь биолюминесценция, — как можно небрежнее ответил Рассел. — Фосфорный планктон.

Анна рассмеялась, повернулась, и пошла к воде.

— Пойдем поплескаемся! Нельзя спать в такую чудесную ночь!

— Дикарка! — проворчал Рассел.

Девушка только махнула рукой.

Она шла, будто по звёздному небу, произнося вслух глупые строчки из древнего стиха:

— Белорунных ручьев Ханаана,

Брат сверкающий — Млечный путь!

За тобой к серебристым туманам,

Плыть мы будем. О, дай нам взглянуть

Мертвым взором на звёздные страны!

От этого голоса, от этих слов, и от этих звёзд защемило в груди. Рассел хотел вернутся в кровать и сделать вид, будто спит. А вместо этого он выпрыгнул в окно, пошёл за Анной, схватил за руку, развернул к себе и поцеловал. У её губ был вкус мяты и яблок, от её волос так приятно пахло… одна беда — в её глазах отражались звезды. А Рассел боялся звёзд.

Анна смотрела на него чуточку удивленно, не отталкивая, но и не приближаясь. Рассел сам её оттолкнул, вернулся домой, заперся в комнате и лег на кровать, дрожа от ненависти. И он сам не мог сказать, к кому ненависти было больше — к себе или к Анне.

Когда Рассел, Анна и дед вернулись с отпуска, мама сказала:

— Старик опять изменил завещание. И есть у меня нехорошие подозрения, в чью пользу он его изменил. Я не против, если ты поухаживаешь за этой девицей. Откуда только на нас свалилась эта страхолюдина? Лучше бы он сам на ней женился, и то проблем меньше было бы меньше.

Расселу пришлось поднапрячься, чтобы заставить Анну забыть тот трусливый побег после поцелуя. Ухаживать Рассел умел и любил. Неудивительно, что девушка, выросшая в приюте, где оказалась после того, как её отца убили за долги, а мать покончила с собой, которая не знала ничего, кроме муштры, сдалась еще до конца отпуска.

Через год они заключили помолвку, еще через год поженились, потом тяжело заболел адмирал Морган, и Анна примчалась к одру болезни. Явилась в их милое семейное гнездышко — четырехкомнатную квартиру, подарок деда на свадьбу, — поздним вечером, не предупредив о своем приезде.

На Анне были надеты модельные джинсы из прошлогодней коллекции одного из виднейших модельеров, и толстовка, купленная десять лет назад на распродаже. Обычное для неё сочетание, и это тоже Рассела раздражало. Волосы её острижены довольно коротко, и вьются. Это тоже раздражает — Рассел любит, когда у женщин длинные волосы. Теперь они едва достигают плеч.

— Нравится? — спрашивает Анна, смеясь, и закружилась вокруг своей оси.

Объективно, ей идет. Но Рассела раздражает все, что связанно с Анной. И эти кудряшки его раздражают тоже. В руках у неё бутылка красного полусухого и пакет с логотипом круглосуточного супермаркета. Рассел зевает и прикрывает рот.

— Ты откуда здесь? Разве ты не должна была прибыть завтра?

Анна покачала головой.

— Я прибыла на курьерском корабле, и уже успела побывать у деда. Он скоро умрёт.

Дедом она называла адмирала Моргана, тот сам об этом попросил сразу после свадьбы.

— Я знаю, — говорит Рассел.

— Ну, так сходил бы к нему. Попрощаться.

— А ты? Собираешься торчать в больнице?

— Да. — Анна прошла в холл, села на пуф, в форме пушистого облака, у обувного шкафа, разулась. Умная техника спрятала её кроссовки в свои недра. Рассел предусмотрителен: он не водит сюда никого. Для этого у него есть ещё одна квартира неподалеку. На кухне Анна разгружает пакет. В нем несколько готовых салатов, банка кофе и жаркое в вакуумной упаковке.

— Будешь меня кормить? — хмыкает Рассел. — Как порядочная супруга?

Анна дёргает плечом.

— В сущности, я примитивно устроена. И мечты у меня вполне обывательские, знаешь: дом на берегу моря, пара детишек, любимый мужчина… Я хочу простого счастья. Но возможность его все откладывается, да откладывается.

Анна обернулась к Расселу, неловко и ласково улыбаясь. Он оперся о дверной косяк.

— Я бы с удовольствием кормила тебя завтраками по утрам. Но меня учили убивать, а готовить мужу завтраки как-то не сочли нужным.

Рассел в ответ затыкает жене рот поцелуем. Он не любитель разговаривать, тем более на тему работы. Они опускаются на кровать, долго, до изнеможения целуют друг друга. Рассел вспоминает, что нужно придать этому действу хотя бы видимость совместного удовольствия.

— Раздевайся, — шепчет он.

Манера раздеваться у Анны — отдельное представление. Если она в военной форме — то педантично складывает вещи на стул, если в гражданской одежде — то расшвыривает вещи по комнате. И то, и другое Рассела раздражает.

Оседлав бедра мужа, Анна скидывает свою идиотскую толстовку. Из джинсов вместе с бельем она выпрыгнула уже давно: у неё потрясающая способность выскальзывать из одежды, будто она змея, мняющая шкуру. Во всем этом нет ни показной страсти, ни оттенка театральности. Анна не пытается казаться сексуальной и раскрепощенной — она такая, какая есть.

Тело её почти совершенно — это признает даже Рассел. Ничего лишнего: ни грамма жира, ни бугрящихся мышц. На бедре — шрам, появившийся ещё в приютские времена. Тело гладкое, белое, никаких волос — от них девушка давно избавилась из соображений гигиены.

Она потрясающе сексуальна, эта чёртова Анна. Днем она прячется под одеждой, под военным мундиром, как прятали раньше женщин под ворохом тряпок. Днем её можно считать тупым солдафоном, синим чулком, но ночью, ночью Рассел ненавидит её еще сильнее.

В постели Анна совершенно бесстыдна, и того же ожидает от партнера. Красота тела для неё ничего не значит — ни своя, ни чужая. Тело — лишь сосуд, а её интересует то, что внутри. Иногда Расселу кажется, что с Анной легко стать чище, лучше. Кому-нибудь другому, не ему.

Вознестись наверх, к звёздам. Но вот незадача — Рассел боится звёзд. И Анна тоже его пугает, особенно такая: беззащитная, обнажённая. Она умеет отдавать легко и без сожалений: деньги, любовь, свою жизнь, а Рассел умеет только брать.

Они, наверное, могли бы быть счастливой парой, если бы не чертовы звезды в её глазах. Если бы только Анна был как все другие женщины! Если бы ей нужны были тряпки, машины и бриллианты — это Рассел мог дать.

Но он не может дать того, чего эта девушка заслуживает — любви, поддержки, заинтересованности и уважения. Рассел — эгоист и трус, и смелость, и благородство, и альтруизм Анны его злят. Ведь рядом с женой Рассел выглядит ничтожеством, по крайней мере, в собственных глазах. Он бы с удовольствием лишил Анну всех её преимуществ. О, тогда бы он наслаждался их браком.

Пока Рассел предавался рефлексии и самоуничижению, Анна приступила к делу, и вскоре мужчина почувствовал, будто в груди у него кто-то разматывает тонкий шелковый кокон, нить тянется, доставляя невыразимое удовольствие.Рассел шипит, дергается, стонет. Кажется, еще рывок и произойдет что-то невероятное, сокровенное. Анна — нежная садистка. Даже здесь она всё делает идеально.

— Ну как? — спрашивает Анна, ложась набок. — Хорошо было?

Рассел только ухмыляется, как сытый кот, гладя жену по обнаженному бедру.

— Неплохо. — хрипит он. — Уже лучше.

Анна ложится на спину. Она выглядит уязвленной.

— До тебя никто не жаловался, знаешь ли.

— Это ты про своих корабельных дружков? Им не из чего выбирать в общем-то. Сколько вас там, женщин, на корабле? По штуке на тысячу?

Анна хмыкает.

— Почему ты пытаешься выглядеть хуже, чем ты есть?

— А ты пытаешься выглядеть лучше. Леди Совершенство. Нет, Адамантовая леди. Капитан в двадцать восемь. Нехило, да? И это при твоём-то происхождении. Мечтаешь перегнать саму Флориану Арке?

Анна отворачивается. Флориана Арке, «Адамантовая леди», первая женщина-адмирал, была кумиром Анны еще с институтской скамьи. Рассел не раз подшучивал над этим.

— Не гони так, детка. Она стала адмиралом тридцать восемь. Успеешь.

— Я не намерена с тобой ругаться — это бессмысленно, что бы я не говорила— ты переворачиваешь на свой лад. Если я тебя раздражаю, может быть нам лучше развестись?

В ответ Рассел обнимает её и целует в шею.

— Не дуйся, детка. Рядом с тобой кто угодно выглядит засранцем, Леди Совершенство.

— Поедем завтра к деду вместе? — спрашивает Анна сквозь сон.

Рассел вздыхает: он на деда обижен. И из-за наследства, и вообще. Анна, святая душа, не замечает, что происходит у неё под носом.

— Ты собираешься спать голой? — спрашивает Рассел. Одеяло у него одно, и он не намерен им делиться.

— Ага, — сонно отвечает Анна. — Я три месяца спала в летном комбинезоне. И вообще снимала его только в душе.

— Все так плохо?

— Все еще хуже. Тебе ли, штабисту, не знать?

Но Рассела мало интересовала война. Он знал, что вроде еще два — три года покоя есть впереди, пока Враг не подошел к Солнечной системе близко. А там, может быть, получится уйти из армии. Пользу обществу можно и в качестве простого гражданина приносить, не обязательно для этого носиться в железном корыте под носом у злобных инопланетян.

В больницу они приехали к девяти утра, но уже было поздно. Алистер Морган, адмирал, герой и просто старый человек, скончался на рассвете. На Анну жалко было смотреть: она впервые в сознательной жизни потеряла дорогого человека.

Разумеется, она, как всегда держалась прямо и немного отчужденно, но по побелевшим костяшкам и сомкнутым губам Рассел видел её состояние.

Потом были похороны, чтение завещания, и тут-то до Анны дошла подоплека их брака. Она взглянула на Рассела в упор и тихо сказал:

— Вот оно что. Теперь понимаю.

Рассел вздрогнул, натыкаясь на её взгляд, как на остро заточенную пику. Анна лишь моргнула, и снова её взгляд стал обычным, спокойным.Она принялась расспрашивать адвоката семьи, как можно передать наследство Расселу. Не получив внятного ответа, Анна попрощалась и вышла.

Жизнь, казалось, не претерпела никаких изменений, разве что из их отношений окончательно ушла страсть. Они все так же встречались два — три раза в год, проводили время в постели, но это был просто супружеский долг.

Анна все искала возможность отказаться от наследства. Немаленького наследства, надо сказать. Завещание было составлено очень грамотно, и из него следовало, что Анна скорее хранительница состояния. Она могла тратить деньги по своему усмотрению, но передать их, и недвижимое имущество могла только своим детям. В случае развода деньги тоже доставались только ей и детям, если они будут.

Молодые супруги встречались два — три раза в год, и Рассел был этим вполне доволен. Его счета, и счета матери оплачивались в срок, секс у них был крышесносный, хоть и нечастый. Хотя это у Анны был нечастый…

***

{«Пирит», —думала Анна, глядя на море в окно, и перебирая свои четки. — «Пирит, золото дураков».

Это определенно то, что символизирует неудачный брак Анны и Рассела. Золото дураков… они оба дураки. Анна, поверившая в то, что Рассел, Рассел-красавчик как его называли в Академии, мажор из всех мажоров, может полюбить её, ничем не примечательного девушку…. «Хорошие девочки любят плохих мальчиков» — очень верно сказано.

Но как он ухаживал. Как он ухаживал! Никто и никогда так не вёл себя с Анной. А она так отчаянно жаждала, чтобы её любили…

Рассел тоже дурак: он так боялся потерять свои деньги, что предпочел жениться на девушке, которая не вызывала у него ничего, кроме злости. Он еще и пытался переделать своего жену под себя, но на это Анна даже при полностью затуманенных мозгах не согласилась бы. Ведь у неё никогда ничего не было, кроме самой себя.

Нашла коса на камень. Эта затея была обречена на провал с самого начала.}

Глава 3. Помни о смерти

Странно жить в двадцать четвертом веке и верить в жизнь после смерти. Однако меньше верующих в это не становится. Ведь никто не хочет умирать навсегда…

В ВКФ не принято возиться с телами умерших: их зачастую оставляют в космосе, а родне посылают кристаллы горного хрусталя, как символ чистой скорби.

А для Анны хрусталь — камень воскресения. Ей не хочется верить, что все они ушли и растаяли безвозвратно… и как солнце проходит через грани, расцвечивая все вокруг ясными красками, так душа, невидимая и невесомая, как солнечный свет, проходя сквозь смерть, становится чем-то иным, но не исчезает навеки…

Такова была наивная вера Анны.

А хрустальная бусина в четках — память обо всех погибших...

***

Чем ближе подходил Враг к Солнечной системе, тем ожесточеннее становились схватки, тем больше пилотов умирало. Вся жизнь на «Александре Великом», как и на любом другом корабле, сводилась к сражениям и похоронам, но офицерский состав успевал ещё и напиваться, играть в карты, проигрывая свое жалованье. Благородные занятия, будто сошедшие со страниц исторических книг.

Анна не пила: её эскадру могли отправить в бой в любую минуту, а после спиртного его тошнило за штурвалом. Ела она тоже довольно мало. От ковыряния в салате её отвлекла капитан третьего ранга Натали О' Брайен, упавшая на стул напротив.

— Меня все достало, — заявила она, постукивая длинными ногтями по столешнице. — Этот чёртов ксенос, этот чёртов корабль, и эта чёртова канитель! Когда наконец эти чёртовы ксенопсихологи разбираться что этой чертовой штуке от нас нужно.

Учёные действительно не спешили с выводами. Они спорили, защищали диссертации, но не намного продвинулись вперед, хотя, вялотекущая война продолжалась уже почти десять лет. Айрис, старая подруга Анны, бросила свою генную инженерию, и ушла в стремительно набирающую обороты ксенопсихологию. И, даже имела в тех кругах вес.

— У тебя крайне бедный словарный запас, — неодобрительно заметил Рихард Кестер. — Ты же служишь в космическом флоте, О' Брайен! Где твое умение виртуозно ругаться?

О? Брайен только махнула рукой.

— Мне не до литературных изысков, уж прости Кестер. Я не нахожу себе места, а когда я в таком состоянии, мне не до подбора слов.

Настроение вообще в последнее время было самым радужным. В том числе и от того, что после смерти адмирала Моргана, протянувшего без малого сто лет, безупречная военная машина начала давать сбои. Анне особено тяжело было потерять старика, заменившего ей и отца и доброго дедушку, в которых она так отчаянно нуждалась.

Адмирала Корсини, занявшего кресло главнокомандующего, люди, умиравшие под командованием протащенных им в командиры бездарностей, мало волновали. Основные силы теперь были сосредоточены у планет, правительство которых могло предложить ВКФ наиболее высокую оплату. Снова подняли головы присмиревшие было пираты и мародеры, которых в первые годы войны с Врагом почти не было.Война на два фронта иссушала. У многих опускались руки против воли. Было уже несколько случаев самоубийств.

— Сыграем в карты? — предложила Анна, что бы отвлечь друзей от печальных мыслей. — Кажется, у меня еще осталась мелочь, не перекочевавшая еще в карманы Кестера.

Феноменальная способность Рихарда всегда выигрывать, была одной из легенд их дредноута. Натали пожала плечами. Ей было тошно, и она этого не скрывала. Вряд ли игра могла что-то изменить.

Рихард, как по мановению волшебной палочки, извлек из кармана колоду и оглянулся вокруг в поисках четвертого игрока. Анна отставила салат, и они перешли за низкий стол, в углу кают-компании.

Четвертый партнер нашелся легко. Какое-то время они сосредоточенно играли, наблюдая как мелочь с повседневных счетов, перекочевывает на счет Кестера. Казалось что даже его комм радостно жужжит, напоминая об очередном мизерном переводе из одного электронного кошелька в другой.

— Ну всё, — сказала Анна, после очередного проигрыша. — Иначе мне завтра жвачку не на что будет купить.

— Ничего, — утешила её Натали, которая осталась с полностью опустошённым кошельком. Она была очень азартна, и не умела останавливаться. — Не везет в карты, повезет на войне. Или в любви.

И ткнула подругу локтем в бок. О фиктивном браке Анны не судачил только ленивый.

— Так вот почему я до сих пор жива, — обрадовалась Анна.

— Ты заметила, Воронцова, — спросил Рихард, развалившись в кресле с видом ленивого кота и прищурив левый зеленый глаз. Правый, искусственный, сиял желтизной. — Что когда ты находишься в составе летной группы, бой идет ожесточеннее?

— Наверно, я ему не нравлюсь, — меланхолично пожала плечами Анна, раздумывающая, доедать салат или нет. О фигуре она не беспокоилась — при таких перегрузках, что он испытывала, чуть ли не ежедневно, растолстеть не вышло бы при всём желании.

— А может, наоборот, Воронцова? Вдруг ты ему нравишься, вот он и пытается приударить?

—Увы, другому отдана и буду век ему верна. К тому же слишком дорожу своим честным именем, чтоб завязывать отношения с каким-то подозрительным ксеносом, — ответила Анна, чопорно поджав губы и неодобрительно глядя на старого друга. — Но могу его усыновить, если очень надо! Приемная мамочка Врага человечества, неплохо, правда?

Рихард сделал брови домиком.

— Сейчас в годину бедствий мы должны сделать все зависящее от нас ради победы…

— Красиво, — оценила Анна. — Кто сказал?

— Это адмирал Корсини, конечно. Ты его видела? Забавный такой… Добренький-добренький, а потом — раз! Горло перегрызет. Причем, улыбочка будет при этом такая же умильная…

— Хорошо, что он сидит себе в генштабе и приказы строчит. От таких людей надо держаться подальше.

— Святые слова. А если серьезно: Воронцова, как тебе удается до сих пор выходить из всех передряг живой и невредимой?

Анна усмехнулась.

— Если серьезно… Я думаю о смерти… нет, не так. О небытие. О том, как было бы прекрасно раствориться среди бездны звезд, не думать, не дышать, не быть… Ты слышал, верно, о гипотезе, что Враг — телепат, а, Кестер?

— Что-то такое слышал… — кивнул тот. — Да, точно! Это когда в прямом эфире два ксенопсихолога подрались! И Айрис, что-то такое говорила… Значит, ты пытаешься притвориться куском неодушевленного вакуума и не отсвечивать? Стоит попробовать.

— Между прочим на идею о том, что враг подстраивается под нас, натолкнула Айрис я, — скромно потупив глазки, заметила Анна.

Кестер развеселился.

— Несчесть твои таланты, Воронцова. Ты еще и ксенопсихолог! Идеальная женщина! Шестьдесят килограмм золота!

— Попрошу! — возмутилась Анна. — Пятьдесят восемь!

Рихард тут де вызвался ее взвесить, Анна шутливо отбивалась…

Потом был бой. Тот бой, которому предстояло стать последним, но ни Анна, ни Рихард этого не знали. Всё было как обычно, если не считать одного происшествия: истребитель Рихарда Кестера упал прямо на черное вязкое тело Врага и прошел его насквозь.

Он сумел вернуться назад, приложив к этому последние силы. Вылезти из истребителя сам он уже не смог, и когда его извлекли, даже самых прожженных циников среди военных врачей, повидавших всякое, чуть не стошнило. Ниже колена у Рихарда не было ног, только вязкая, полупрозрачная железистая масса, издававшая ужасный запах. Ноги Рихарду ампутировали через пятнадцать минут, но это не помогло.

Рихард грязно ругался, требовал, чтоб его пристрелили и позвали Анну.

Когда Анна вошла в палату, Рихард приподнял голову и шевельнул тем, что осталось от его правой руки. У его кровати сидел, перебирая четки, отец Себастиан — майор Кестер был одним из немногих действительно верующих людей на корабле.

— Я был прав, Анна… — прохрипел он. — Он действительно ищет тебя, знаешь… у него твое лицо…

«Что это?» — Подумала Анна. — «Совпадение? Но у того «Призрака» шесть лет назад тоже было мое лицо… Бред умирающего или нечто большее?»

— Что ты видел? — спросил она, и, игнорируя тошнотворный запах, склонилась к самому лицу умирающего, — Что он говорил тебе?

— Ничего… — прошептал тот с трудом. — Но ему больно и страшно… Он ничего не понимает.

Анна молчала. Рихард прикрыл глаза на какое-то время, а потом резко открыл и посмотрел в упор на нее.

— Мне больно, Анна. Чертовски больно и страшно. Я не хочу сгнивать заживо. Помоги мне!

— Нет! — Вмешался отец Себастьян, до этого сидевший тихо. — Это грех, сын мой! Я не позволю тебе рисковать вечным спасением!

— Пусть лучше кипящий котел на том свете, чем это! — закричал Рихард и истерически принялся колотиться головой о подушку. — Это мой выбор!

Анна достала свой нейробластер из кобуры.

— Ты примешь смерть от меня, Кестер?

Рихард неожиданно успокоился, улыбнулся и кивнул.

— Поцелуй меня.

— Что?

— Поцелуй меня на прощание, Анна. Я всегда об этом мечтал… Если бы не эта война…

Анна приставила дуло нейробластера к виску майора и склонилась к его губам. И поцелуй этот был чист и горек, как смерть.

А потом Анна нажала на курок. Она еще успела увидеть облегчение и счастье в глазах Рихарда, пока они не закатились.

Анна распрямилась.

— Это грех. — Сказал капеллан. — Смертный грех…

— Я грешна, — ответила Анна и вышла из палаты.

Ноги дрожали, в глазах двоилось от слез. Анна злилась на свое тело, мелко дрожащее, роняющие никому не нужные слезы, бегущие по щекам вдоль носа, смачивающие сжатые в нитку побелевшие губы… Она со всей силы саданула кулаком по стене, сбила костяшки, но боль не принесла облегчения. Хотелось кричать, выть, вцепиться в свои волосы, кататься по полу от горя…

Но вместо этого она просто шла по коридору. Вперед, куда глаза глядят.

Из палаты вышел отец Себастиан.

— Вам не совестно?! — спросил он. — Нельзя вот так сдаваться. А если бы он сумел выжить? Кто знает, может, нашли бы врачи способ, вот-вот.

Анна удивленно посмотрела на священника. Пожалуй, хорошо бы сейчас с ним поговорить, успокоиться, разложить все по полочкам. Перед тем как идти и сделать то, что она задумала, нужно привести голову в порядок.

Анна сползла по стенке и уселась на пол, вытянув ноги. Капеллан тоже присел рядом. Какое-то время Анна молчала и прислушивалась к себе. Затем ответила:

— Совестно? Нет. Я испытываю злость. Он страдал — вы молились, врачи мучили его опытами. Кому от этого польза? Науке? Я не могу сидеть и смотреть, как мучается человек… Это всё.

— Но ты убила человека! Не врага, не предателя — своего товарища! Отняла его последние минуты. Быть может, он не успел подумать или сделать нечто важное!

— Это была его… Нет, лгу! Это была моя воля! Мне было тяжело и страшно смотреть, как он умирает. Я могла бы его отвлечь! Если бы не струсила. Мне было страшно, невыразимо страшно смотреть, как он мучается. Да. Я убила его из эгоизма. Я должна был остаться с ним до конца.

Капеллан устало вздохнул. Трудно ему приходится с атеистами или агностиками, как Анна. Цельная, сильная натура, характер не сахар… Но есть в ней главное — любовь к людям, честь, благородство взращенные самостоятельно, вопреки обстоятельствам. А значит, и разговор будет с ней суровым, для её же блага, чтоб не запуталась в себе, чтоб всегда видела, откуда ноги растут у поступков, чтоб разобравшись, не мучила себя ложной виной, но и самооправданий не искала. И молитва за нее будет горячая. Пусть Анна и считает, что не нуждается в этом.

В этом проблема людей неверующих — они блуждают в потёмках, стирают ноги в кровь не понимая, что стоит только протянуть руку и…

— Вам надо прилечь, дочь моя. Выпить снотворного и прилечь…

— Издеваетесь? — прошипела Анна, упираясь в стену лбом. — Я покончу со всем этим сегодня! Сейчас! Все равно после такого только под трибунал.

— Вы имеете в виду… — прошептал капеллан, складывая руки на груди.

— Да! Встречусь сегодня, если повезет, с Врагом. А если не повезет, то с Создателем!

— Не богохульствуйте, капитан Воронцова! Я обязан доложить об этом куда следует.

— Пошли бы вы… прилегли, что ли, отче… — совершенно беззлобно ответила она. Внезапно Анна успокоилась. Что произойдет в самом страшном случае? Она умрёт. Не самая большая плата за возможность перекроить ход войны… — Сообщайте, конечно. Только подождите минут пятнадцать.

И не слушая возражений, зашагала в сторону ангара.

— Я помолюсь за вас, дочь моя, — прошептал капеллан, перекрестив удаляющуюся спину, вернулся в палату.

Там уже суетились врачи.

~°~°~

В ангаре довольно прохладно — на корабле отапливаются только жилые помещения. Коридоры же, имитирующие «улицы» и подсобные помещения соответствуют средней земной температуре каждого времени года. Близилось Рождество, и у Анны замерзли пальцы без перчаток. Она взяла запасные, проверила заряд нейробластера: больше половины — убить себя всяко хватит.

Истребитель Кестера был в полном порядке, даже лучше — он будто вчера сошел со стапелей. Почему-то Анна решила взять именно его. В ангаре было тихо и гулко, и ей казалось, будто она слышит, как колотится сердце.

— Если выживу и не попаду под трибунал, — вслух пробормотал Анна, заводя истребитель. — Уйду из армии, научусь готовить и заведу минимум троих детей. И вообще немецкое «три к», как шутил капитан Эркарт, очень правильная штука. Kuchen, Kirchen, Kinder — кухня, церковь, дети!

Анна проглотила таблетку запрещенного, и купленного из-под полы стимулятора жизнедеятельности, и тяжело вздохнула, запрокидывая голову. Перед глазами всё заволокло туманом, как это всегда бывает в первую секунду, а потом картинка стала невероятно четкой и яркой, словно кто-то изменил настройки у неё в мозгу. Одна таблетка — сутки без сна и усталости, без признаков утомления и синяков под глазами. Сутки бодрости и способности мыслить и анализировать быстрее чем обычно. После — усталость, ложащаяся на плечи, как бетонная плита, головная боль, безразличие.

Мысли е несло диким потоком. Упорядоченности не было, лишь обрывки, вспыхивающие и гаснущие как сверхновые, отголоски бессмысленных идей. Голову раскалывало болью, но и это пройдет, надо только подождать, когда сосуды перестанет конвульсивно спазмировать. Зато не осталось ни боли, ни страха, ни сожалений. Лишь четкое понимание цели и того, как этой цели добиться.

Анна всегда любила летать. Она испытывала ни с чем ни сравнимое наслаждение, опускаясь на сидение истребителя, тут же принимавшие форму тела пилота, и подключась к его системам, становясь единым целым с машиной. Она глубоко вздохнула, расправлялся руки-крылья, разгоняясь на взлетной полосе. Это чувство единения с машиной было бесценно, и затягивало куда глубже любого наркотика. Пилот, симбионт, «Deus ex machina», если угодно!

Анна невольно задержала дыхание, окунаясь в звёздное море, и, сжалась, заставляя корабль приподнимать щитки, усиливая броню. На душе было неспокойно, и истребитель реагировал на эти неоформившиеся команды.

В Академии Анну уверяли, что только человек мог по-настоящему заставить разумный металл двигаться в космическом пространстве, останавливаться за секунды и набирать световую скорость за мгновения. Но Анна знала, что всё гораздо проще — люди были дешевле чем дорогая электронная начинка, способная сделать корабли действительно разумными. Люди всегда были дешевле. Поэтому на истребителях летали живые пилоты, а машины лишь поддерживали их.

Чем ближе маленький истребитель подлетал к громаде врага, тем громче стучало сердце.

— Я слабая, глупая девочка, — вслух сказал она сам себе. — Я не хочу ничего решать, я хочу, чтоб эта глупая война закончилась! Я хочу домой, шубку и брильянтовый гарнитур.

Болтовня немного разрядила атмосферу, и Анна приблизился к Врагу вплотную.

— Мы пришли с миром, — пробормотала она и направила истребитель прямо в тело Врага.

Дальше была боль. Ослепляющая, всеобъемлющая. А за ней — свет.

***

Анна открыла глаза и единым, слитным движением, будто бы совершенно не используя силу мышц, села. Её окружали стены, сделанные будто бы из непрозрачно-черного желе. Она дотронулся до стены, и рука вошла в нее с неприятным, хлюпающим звуком.

— Я всё еще жива, — пробормотала она, поднимаясь на ноги. — И, кажется, в своём уме. Героиня! Если выберусь из этой передряги, куплю себе шоколадную медаль, самую большую.

Вдалеке вспыхнул свет, и Анна сразу вспомнила, где она всё это видела. Этот каучуковый коридор и яркий свет в его конце… Сон, что приснился Анне семь лет назад, который она посчитала тогда игрой подсознания, сигналом обострившегося родительского инстинкта, который вполне успешно подавлялся.

Коридор и тот огромный зал, в котором плакал ребенок. Анна думала, что это аллюзия на собственный матку и родовые пути, но теперь она не была так в этом уверена. Анна почти бежала по коридору, длинному, узкому, и ее не покидало ощущение взгляда в спину: равнодушного, отрешенного, мудрого взгляда.

Вскоре она достигла цели — входа в зал, точную копию зала из сна. Все те же светящиеся тонкие колонны и ребенок, сидевший там же, все в той же позе. Ребенок поднял голову и взглянул в лицо присевшему рядом с ним женщине. За семь лет он совершенно не изменился.

— Привет, малыш, — ласково сказала Анна. — Как ты?

Мальчик бросился на шею, обнял, прижался худеньким дрожащим тельцем к ней, уткнулся носом в шею.

— Я плохой, — жалобно сказал он. — Я только мешаюсь…

Анна прикрыла глаза и вдохнула нежный запах ребенка.

— Ну что ты, малыш, ну что ты! Просто… просто мы разные. Мы друг друга не поняли, не смогли понять. Ты не виноват.

Мальчик всхлипнул и утер нос кулаком.

— Ты, наверно, хочешь знать, откуда я взялся?

Анна погладила малыша по плечу, обняла.

— Было бы неплохо, маленький. Было бы неплохо.

— Я не умею объяснять словами. — ответил тот. — Я испортился, пока летел к вам. Мне очень жаль… Тебе будет больно. Но ты все поймешь, Анна.

Из пола выросли цепкие, тонкие щупальца, и не успела Анна вздрогнуть, как оказалась опутана этими щупальцами. А потом одно из них, пульсирующее, полупрозрачное, вонзилось в её мозг.

И Анна увидела…

Очнулась она внезапно — будто ее включили — бодрой и отдохнувшей. Она стояла на плоской, словно срезанной вершине горы. Пришло невероятное чувство простора и бесконечности, такое, что дух захватывало. Горизонта не было: вдали океаны, горы и леса сливались в цветную мозаику. Потом Анна подняла взгляд наверх и обомлела: неба не было, там, вверху были все те же горы, леса и океаны. Прямо над ней нависала горная гряда, прикрытая нежной дымкой тумана.

— Красиво… — прошептала она — Пересечения миров… Как они влияют друг на друга?

Словно бы отвечая ей, откуда-то сверху спикировала серебристая птица, размером с земную ласточку. Она легко преодолевала невидимую человеческому глазу границу между мирами. Неожиданно на плечо опустилась тяжёлая рука, она испуганно вздрогнула и обернулась. Ей улыбался печально и нежно, Рихард Кестер.

— Рихард? — голос Анны предательски сел. — Как ты здесь…

Он покачал головой.

— Я не Рихард. Вернее, не только он. Его полная информационная копия, неспособная покинуть это место.

— Расскажи мне, что произошло?!

Рихард кивнул.

— Именно за этим ты здесь, Анна, — а затем обвел рукой полукруг. — Ему три миллиарда лет. Три миллиарда лет! Можешь себе это представить?

Анна села на землю, скрестив ноги. Рихард последовал ее примеру.

— Но кто он? Что он? Как он себя называет? Что ему нужно?

— Все гипотезы наших ксенопсихологов не верны. Он не инопланетная машина для сбора информации, и не космический корабль с экипажем. Но и не живое существо. Он — все вместе.

— Не понимаю.

— Я тоже еще не во всем разобрался. Если вкратце: три миллиарда лет назад он был создан, чтобы помогать нам.

— Помогать нам? Но тогда еще…

— Помогать любой возникшей разумной расе в этой части вселенной. Последний дар могущественной умирающей цивилизации тем, кто будет после нее. Одного они не учли, что ждать придется слишком долго — и их дар, их волшебный всемогущий джинн, успеет придти в негодность.

— Что с ним случилось?

Рихард пожал плечами.

— Кто знает? Мало ли что случилось с ним за такой огромный срок? Радиоактивное облучение, взрыв сверхновой рядом… или что-то, что мы и представить себе не можем. Как бы то ни было, он оказался сильно поврежден, теперь он разумен весьма ограниченно. И ни я, ни другие информационные копии, которых он успел собрать, не можем на него повлиять. А он, в свою очередь, не способен осознать, что не помогает, а, наоборот, вредит.

— Что требуется от меня?

— Ему нужен поводырь. Оператор, который будет принимать решения за него. У тебя два пути, Анна: раствориться в нем, стать еще одной информационной копией, и бессильно наблюдать, как умирают люди, рушатся планеты, как он мечется, чувствуя вину и не понимая того, что он может сделать…

Анна уткнулась в колени и вздохнул. Рихард продолжал:

— Либо стать оператором. Остановить войну!

Анна в ответ усмехнулась.

— Выбор не отличается разнообразием. Но что будет с моим телом? Ты… ты знаешь, как ты умер?

Рихард кивнул.

— Вероятно, сгнил заживо, предварительно хорошо помучившись. К сожалению, наши тела не очень подходят к взаимодействию с ним.

— Я убила тебя, — глухо сказала Анна. — Застрелила из нейробластера.

— Спасибо.

— Перед этим ты попросил меня о том, чтобы я тебя поцеловала. Ты… любишь меня?

Рихард молчал какое-то время, затем отвернулся и ответил:

— Любил. Рихард тебя любил. У меня его память, его внешность. Но я — не он. Я — часть всего этого. Как горы или птица. Я мёртв. Прощай, Анна.

— Ты говоришь мне правду, или просто не хочешь причинять мне боли?

Рихард покачал головой.

— Я не хочу влиять на твой выбор. Не хочу, чтобы ты чувствовала вину.

— Мне не из чего выбирать! Я пришла сюда, чтобы сделать всё возможное. И я это сделаю, чего бы мне это ни стоило.

— Прощай, Анна, — повторил Рихард и растаял во внезапно сгустившемся тумане.

А Анна снова вернулась в огромный зал. Малыш больше не плакал. Он с любопытством посмотрел ей в глаза.

— Ты не бросишь меня, правда?

— Правда, — ответила Анна. — Но, Малыш… люди еще не готовы принять тебя.

— Я знаю, — кивнул он. — Люди хотят странных вещей: убивать и причинять другим боль. Я не хочу это исполнять. Я хочу делать хорошие вещи. Когда мы станем симбионтами, я не буду слышать их мыслей. Мне не нужно будет исполнять их.

Анна поцеловала малыша в лоб.

— Тебе пора, — тихо сказал малыш. — Иначе ты тоже растворишься. Мне очень жалко, но ты будешь болеть. Сильно будешь болеть. Зато мы сможем общаться, где бы я ни был… Пока. Пожалуйста, сделай так, чтобы люди немножко выросли!

— Пока, — ответила Анна, чувствуя себя крайне странно, будто бы ее вывернули наизнанку, а потом собрали заново.

Анна очнулась уже в истребителе, едва не крича от невозможной боли. На корабле её встретили медики и отец Себастьян. Она ещё успела коротко доложить об обстановке и провалился в забытье. Анну разбудили довольно грубо, принялись допрашивать, и она с трудом, но сумела их успокоить. Врачи, прилипшие к мониторам, ничем не могли помочь: даже ослабить боль надолго не выходило. Ее органы отказывали один за другим, почти до конца, а затем снова принимались работать. Дважды останавливалось сердце.

И потом Малыш исчез. Совершенно неожиданно, качнул гравитационной волной дредноут и, набрав невероятную скорость, затерялся среди звезд.

Анна, сама не понимая зачем, солгала, что сумела лишь договориться о том, что Враг уйдет.

Почти постоянно она был мысленно с Малышом, путешествововала с ним от звезды к звезде.

Глава 4. Возвращение к мирной жизни

Капитан Рассел Грегори Морган, мужчина тридцати двух лет от роду, был очень красив, элегантен, одет невероятно гармонично. Все части его гардероба сочетались превосходно. Он был изыскан, так же, как его сшитые на заказ костюмы. Его галстук подходил к его одеколону, пряному и довольно приятному, рубашка подходила к галстуку, а часы на правой руке — к туфлям.

Он несколько нелепо смотрелся в военном госпитале, в который временно превратился дредноут «Александр Великий», на котором еще три недели назад воевала и жила его жена — подполковник Анна Воронцова.

Теперь она лежала в медицинской капсуле, погруженная в искусственную кому — боль, которую она испытывала, не могли заглушить никакие обезболивающие. Да и боялись корабельные костоправы делать что-то. И так чудом довезли её живой до Земли. Во время каждого из трёх гиперпрыжков у Анны останавливалось сердце.

Рассел подошел к капсуле вплотную и присел рядом. Медтехник поднял прозрачную крышку, и Расселу, чтоб оправдать ожидания наблюдавших, пришлось взять супругу за руку. Рука была холодной и худой, как птичья лапка. Очень неприятно, но Рассел все же прикоснулся губами к голубоватой вене на запястье.

— Здравствуй, Анна, — очень нежно сказал он. Не стоит забывать, что здесь всюду камеры. — Милая, ну как же так, почему ты?

Рассел никогда не считал своего жену красивой, да у неё было красивое тело, и Анна обладала бесспорной харизмой, но не более, да и не проявлялась она в статике.

Черты лица были правильными, но мелкими, и сейчас производили почти отталкивающее впечатление: слишком резко были очерчены скулы, слишком высоким был пергаментный лоб, а нос казался хищно заостренным…. Да и кожа белая, как снег, неживая и холодная.

В палату вошел профессор Старринг — светило военной хирургии. Рассел встал и отдал честь — профессор имел звание генерала, а Рассел был капитаном, штабистом. Старринг, немолодой уже мужчина, обладатель роскошных усов и живых, темных глаз, мягко похлопал Рассела по плечу.

— Позвольте выразить вам своё сочувствие капитан. А также свое восхищение беспримерным подвигом вашей супруги!

Рассел едва заметно поморщился. Генерал понял это по-своему.

— Конечно-конечно, — проговорил он, все так же похлопывая Рассела по плечу. — Не время петь дифирамбы, когда надо думать, чем мы можем помочь бедной девочке. Может, поговорим у меня в кабинете?

Рассел все так же молча кивнул, сглатывая комок в горле. Его опасения не напрасны — Анна тяжело пострадала, и теперь повиснет на шее, вечным напоминанием Расселу о его трусости!

В кабинете у генерала было очень чисто, так чисто, что он мог бы проводить операции прямо здесь. Из интерьера выбивались только комнатные цветы на псевдоокне. Рассел сел в предложенное кресло и пригубил предложенный чай. Хороший чай, саккатский, не какая-нибудь подделка. Рассел грустно вздохнул, вспомнив, что планеты Сакката больше нет. Один голый камень. Профессор-генерал, наконец, заговорил:

— Я могу уже сейчас точно уверить вас, полковник, что разум вашей супруги пострадал минимально. Возможно, будут небольшие проблемы с памятью и концентрацией, но, в целом, её личность останется неизменной.

Кто бы сомневался, подумал Рассел, потирая лоб. Мама придумала идиотский план, а он, Рассел пошел на поводу у неё, и вот итог — больная жена на шее, но вполне способная самостоятельно распоряжаться своим наследством! И не разведешься теперь — как бросишь больную героиню?

Да и деньги тогда достанутся одной Анне — завещание дед написал, еще до брака, и разделу при разводе не подлежит. Правду говорят — послушай женщину и сделай наоборот! Не стоило во все это ввязываться, не стоило слушать маму. И без этих денег Рассел как-нибудь прожил бы, зато без геморроя в лице немощной супруги!

Генерал, меж тем, продолжал:

— Конечно, для поддержания функционирования умственной и физической деятельности придется физической деятельности придется постоянно применять ноотропы и нейролептики, но, в общем и целом, ваша супруга сможет вести почти обычную жизнь, с некоторыми ограничениями, разумеется.

— Насколько эта жизнь будет почти обычной, господин генерал?

— Пока мы можем только предполагать, но, к сожалению, плохую координацию, рассеянность, проблемы с памятью я могу гарантировать с точностью. Как вы должно быть уже знаете, нейрочип для соединения с истребителем был практически расплавлен, вплавлен в черепную коробку, его пришлось извлечь вместе с частью черепа и вырастить новую костную ткань на этом месте. По этой-же причине мы не можем вживить искусственную нервную систему, как делают при некоторых заболеваниях и травмах — мозг и так висит на волоске, что-то к нему подключать попросту опасно. Мы будем тщательно наблюдать за госпожой Анной, и возможно сможем попробовать что-нибудь сделать чуть позже. Могу только обещать что забывчивость не будет тотальной. Она не забудет своего имени и не выйдет на улицу голой, но о времени приёма лекарств и прочих мелочах заботиться придется вам.

Рассел расслабился, по крайней мере, кормить Анну с ложки не придётся.

— Однако, хочу заметить, что с повреждениям такого рода мы еще не сталкивались, поэтому вполне может вылезти то, чего мы не ожидаем…

Анна… Анна… что ж ты не померла-то? Ведь вполне могла. Сердце трижды останавливалось, пока ты летела к Земле… проявила и здесь свое ослиное упрямство!

— Когда вы собираетесь выводить Анну из искусственной комы? Мне хотелось бы быть рядом.

***

Боль казалась огромной черной змеей, обвивающей голову. Когда змея сжимала кольца, тело Анны охватывали языки огня. Они выжигали глаза, плавили кожу и мышцы, в пепел превращали кости, и тело исчезало, оставалась только боль, черная змея, скользящая в черном пепле. Однажды Анна удивилась: почему её сжигают живой? Потом решила, что всё же умерла. Но разве мертвым бывает больно? Выходило, что бывает.

Где-то в этой непроглядной темноте плакал ребенок. Голос его был то ближе, то дальше. Одинокий, маленький, сжавшийся в комок ребенок звал ее.

— Малыш, — хотела позвать его Анна, и не могла. У нее не было ни горла, ни губ, ни языка.

Она хотела отправиться на его поиски, вытянув руки, на ощупь в этой непроглядной тьме, и не могла. У неё не было тела. Потом в этой темноте и тишине появился неяркий свет, и Анна, бестелесная и слабая устремилась к нему, или это свет устремился к ней. Этим светом был Малыш.

— Прости. — сказал он. — Я не мог иначе соединится с тобой. Твое тело так не походе на их тела…

— «На чьи»? — хотела спросить Анна. Но потом поняла: на тела тех, кто создал Малыша.

И сказала вслух, пытаясь приободрить и себя и его:

— Ничего, Малыш, ничего. Мы справимся…

Потом Анна очнулась. Тело казалось странно тяжелым, неповоротливым, чужим и лишним. Пятьдесят восемь килограмм, почему-то вспомнила Анна. Сейчас они воспринимались как пятьдесят восемь тонн. Совершенно неподъемных. Она открыла глаза и удивилась, встретившись взглядом с Расселом. Это был последний человек, которого она ожидала увидеть здесь.

Рассел невесомо поцеловал её в губы и сглатывая комок в горле махнул рукой, будто не зная, что сказать. Вокруг суетились медтехники. А Анна смотрела только на мужа. Можно ли ему верить? Нет, верить ему нельзя. Но она все еще любила его…

Рассел появлялся каждый день, приносил цветы, притащил огромного люминесцентно-розового зайца, которого пришлось подарить медсестре. При взгляде на него у Анны начинала болеть голова.

***

У Анны был посетитель — капеллан «Александра Великого», отец Себастьян. Поэтому Рассел не стал им мешать, а остался за дверью. Через полуоткрытую дверь ему неплохо было видно и слышно то, о чем говорят святой отец и его супруга. Он что-то тихо говорил, поглаживая полулежащую женщину по руке. Анна улыбалась из-под кислородной маски. Священник достал из кармана странные четки, состоявшие из бусин разной величины и цвета.

— Это лютеранские четки, дочь моя, «Жемчужины жизни», я католик, но их идея показалась мне забавной…. У каждой бусины свое значение.

Капеллан вложил четки в руку больной и осторожно сжал непослушные пальцы.

— Вот эти две красные бусины — символ любви, к примеру. Но я хотел бы, чтобы ты сама создала свои четки, привязала каждое воспоминание, важное для тебя, к оригинальной бусине…. Вот у меня с собой и набор имеется. Может, мы что-нибудь подберём?

Анне говорили — что-то перебирать в руках полезно для мелкой моторики. Так почему бы не чётки?

— Вот, например, супруг твой, Рассел. Какой камень ты для него выберешь? Может быть бирюзу? Это символ вечной любви, или розовый турмалин? А вот ещё гранат…. Нет?

Анна пока не могла толком говорить, только кивала или издавала хриплые звуки. Священнику пришлось перебрать весь свой запас бусин, пока они наконец не остановились на пирите.

— Хороший выбор! — обрадовался отец Себастиан, нанизывая бусину пирита на толстую нитку. — Говорят, пирит помогает сохранять семейные отношения…. И увеличивает мужскую силу.

«Нет, — подумал Рассел. — Просто пирит — золото дураков. Не все то золото, что блестит». Священник начал собирать свои самоцветы, когда Анна задержала его, жестом и мимикой попросив оставить несколько бусин: обсидиановую и малахитовую.

— Обсидиан это — Враг? — тихо спросил священник, наклоняясь самому лицу. Она кивнула. — А малахит? Это защитный камень. В древнем Риме его вешали над колыбелью.

Анна помотала головой, показывая, что не хочет об этом говорить. Отец Себастиан принялся собираться — Анна была не единственной на корабле, кто жаждал утешения. Рассел решился наконец зайти в палату. Это была не первая их встреча, но до этого их окружало слишком много людей. Рассел присел рядом с кроватью, не поднимая глаз, и разглядывал? узор на одеяле, которым был укрыта его жена. Анна пошевелила пальцами, привлекая внимание.

— Что? — спросил Рассел. — Ты хочешь что-то написать?

Анна бледно улыбнулась. Рассел подложил ей под руку планшет. Какое-то время они оба молчали. Анна сосредоточено набирала текст, а Расселу просто нечего было говорить.

Сегодня утром его вызвал к себе адмирал Корсини, ставший главнокомандующим после смерти деда. Он озадачил Моргана, предложив ему осуществлять слежку за собственной женой. Якобы, у контрразведки есть к ней вопросы, которые не стоит задавать в лоб. У какого-то параноика возникла мысль, что Анна могла заключить с Врагом некое соглашение. И кто знает, чем это может обернуться для человечества?

Расселу стало смешно — Анна, само благородство, вступила в сговор с противником? Легче поверить в то, что луна сделана из сыра! Потом он долго об этом думал. Сознательно его жена никогда бы не совершила предательства, но что если её обманули? Кто знает, знает что способна изощренная логика Врага? Никто не знает.

Расселу дали карт-бланш на любые действия, лишь бы они принесли результат и не всколыхнули общественность. Подполковник Анна Морган-Воронцова была сейчас всеобщей любимицей, обходиться с ней следовало как можно бережнее. Бережнее — значит никаких допросов и прочих нелюбезных действий.

Анна наконец дописала свое послание. Это далось ей нелегко — пальцы не слушались.

— Надо развестись. Счета оплачивать буду. Не беспокойся. — прочитал Рассел вслух и рассердился. Ей легко говорить! Её теперь на руках носить будут. А где останется Рассел? Бывший муж героини…. Это просто отвратительно!

Нет уж, дорогуша! Никуда мы друг от друга не денемся, подумал Рассел, а вслух очень мягко сказал:

— Ну что ты, милая. Раньше у нас не все было гладко, это правда — тут уж я виноват. Но мы ведь можем начать все сначала.

Анна снова попросила планшет:

«Зачем тебе калека. Деньги нужны? Отдам».

— Зачем мне калека? — переспросил Рассел. — Милая моя, ну что ты! Когда я узнал о том, что могу потерять тебя, действительно потерять… Я так испугался.

Он поцеловал тонкую дрожащую руку — это помогло спрятать глаза. Анна смотрела на супруга молча. Глаза её подозрительно блестели.

— Я люблю тебя. Мы ведь столько лет вместе. Прости, если я заставлял тебя думать, будто женился на тебе только из-за денег. Прости меня, чурбана бесчувственного.

Затылка мужчины коснулась невесомая женская рука. Через некоторое время Рассел поднял голову и обнаружил, что Анна уснула.

Он тихо вышел из палаты.

Два часа требуется для того, чтобы спуститься на шлюпке с дредноута на землю, потом Рассел отправился в один из любимых баров и знакомится там с очаровательно безмозглой девицей. Она за новостями явно не следила, по крайней мере, Рассела не узнала.

Секс без обязательств. Что может быть лучше?

***

Анне позволили подниматься с постели. Ходить пришлось учиться заново, ноги подгибались, и дрожали, едваспособеые выдержаь вес тощего тела, с костями, торчащими под бледной кожей. Профессор Старринг обещал, что со временем станет легче. Но, увы, ненамного.

Однажды Анна попросила зеркало и долго глядела на свое отражение. Волосы ей полностью сбрили, а выращенная заново затылочная кость была мягкой, как родничок у новорожденного ребенка. Анна разглядывала зеленые глаза, чуть приподнятые к вискам, острый нос, обыкновенный рот с тонкими губами. Ничем не приметное, бледное, немного лисье лицо никогда не было красивым, но сейчас… С отвращением Анна заметила, что правая часть лица изменилась, несильно, но заметно, подтаяла, словно слепленная из весеннего снега. Опустился уголок рта, изменился разрез глаза, и оттого лицо ее приобрело выражение незаконченной гримасы то ли боли, то ли грусти.

***

Анна идет, нелепо размахивая руками, время от времени впечатывая ноги в землю с такой силой, будто та под ней качается. Ей тяжело ходить. Ей вообще много чего делать тяжело — дотронуться до носа, или оценить расстояние до предмета. При стопроцентном зрении Анна вынуждена двигаться, словно слепая, ощупывая землю под ногами и прикасаясь к предметам.

Анна подходит к садовой скамейке и, предварительно дотронувшись до нее рукой, садится. У этого всего есть мудреное название на латыни, но Расселу от этого не легче. Куда делась её грациозность?

Рассела раздражают все эти мелочи. Наверно, если бы он любил жену, все это казалось бы ему несущественным. Подумаешь, всего лишь странная походка, да руки не могут удержать мелкие предметы…. Но Рассел злится, ему стыдно за свою злость, но она от стыда никуда не девается, а становится только сильнее.

Анна стягивает с головы вязаную шапку, подставляя весеннему солнцу голову, покрытую короткими, ярко-рыжими волосами, которые начинают кудрявится. Шапка Расселу тоже не нравится, он принес на выбор несколько шляп, и даже сделанный на заказ парик из натуральных волос в точности подходящие к родному оттенку волос жены. А она вцепилась в эту вязаную шапку, вязаную криворукой Айрис, с которой они слишком много и подозрительно шушукаются. Анна сидит, уставившись в одну точку. Лицо её безмятежно, а взгляд обращен внутрь себя — такой взгляд бывает у беременных женщин, думающих о своем будущем ребенке.

— Анна… — мягко зовет Рассел, кладя руку на колено супруги. Женщина встрепенулась, и мягкое, одухотворенное выражение, тут же исчезло с ее лица. — О чем ты думаешь?

— Как… мы будем… жить? — выталкивает она слова из горла. — Отдельно?

Это было бы прекрасно, думает Рассел. Жить отдельно — это то, что надо. Но адмирал Корсини будет против. Он желает, чтобы слежка не прекращалась ни на минуту. Да и Рассел взял неудачный старт: его образ за эти полгода, что Анна провела в госпитале, растиражирован в СМИ как идеал мужчины-защитника и супруга.

В конце концов, Анна не единственная, кто вернулся с войны инвалидом. И многих бросили вторые половинки, поэтому положительный образ их семьи был невероятно важен.

Неплохо было бы еще завести ребенка, тогда у дедовых миллионов появится наследник, а Анна станет менее ценна. В конце концов, она насквозь больная, с ней может случится все что угодно. Рано или поздно её популярность сойдет на нет, она ведь не актриса и не политик, и можно будет думать о…

О том, чтобы наконец разорвать этот Гордиев узел.

Возвращение домой обставляется с большой помпой — вокруг фамильного особняка Морганов, расположенного в зеленом районе Нового Лондона, не протолкнуться было от журналистов. Анну вывели из машины, аккуратно поддерживая под руки, Алекса, мать Рассела и сам Рассел. Адмирал Корсини и мэр Нового Лондона не поленились лично поздравить национальную героиню с началом мирной жизни и даже остались на обед.

А после обеда адмирал в который раз принялся расспрашивать Анну о контакте с Врагом. При этом и Рассела, и Алекса, и даже мэра бесцеремонно выставили из комнаты. Алекса поманила Рассела к вентиляционному отверстию, едва им удалось избавиться от мэра, намекавшего, что он не против распить что-нибудь из коллекции старого Моргана.

— Я… уже рассказала. Все, что знала. Мне больше нечего… добавить. Он больше не причинит нам беспокойства… будьте уверены, — услышали они тихий, прерывающийся голос Анны.

— Но ты можешь с ним связаться, верно? — спросил адмирал.

— Зачем? Что бы вы… использовали его… в своих целях? Вы понимаете, на что он… способен?

— Судя по твоим рассказам, он способен на все!

— Именно! Представляю… куда вы направите… его мощь…. Вряд ли в мирных… целях.

— Пять миллиардов людей, дорогая! Пять миллиардов людей погибло во время этой свистопляски! Разве он не должен за это отплатить?!

— Я… ведь … уже объяснял вам… что он… что он как ребёнок. Как всемогущий ребёнок… по мощности сопоставимый… с взрывом сверхновой…. Уничтожить его… не удастся, поставить себе на… службу… тоже.

— Но ты уговорила его уйти.

— Потому что он сам… понял. Что это правильно. Он… мне поверил…. Потому что… я сама верю в это.

— Он оставил тебя калекой, милочка. Неужели ты не чувствуешь к нему ненависти?

— Нет. Человеческое тело слишком слабо для… контакта… с таким существом…

— Тебе повезло, что ты теперь что-то вроде священной коровы. Но рано или поздно о тебе забудут, и тогда…

— Глупо мне… угрожать. Я ведь могу натравить его на вас.

Что-то с грохотом упало, и Анна протестующие и испуганно вскрикнула. А затем раздраженный и раскрасневшийся адмирал Корсини вылетел из комнаты. Подслушивающих Морганов он, кажется, не заметил и почти бегом покинул дом.

Мать и сын удивленно переглянулись. Они заглянули в комнату и обнаружили Анну на полу. Стул, на котором он сидела, валялся рядом, опрокинутый. Она запрокинула голову и засмеялась, словно сумасшедшая.

***

Вечером явилась Айрис. Рассел ей дружелюбно улыбнулся, и проводил комнату, где отдыхала Анна. Она полулежала на кровати, и разглядывала в вирт-окне экзопланеты, выставленные на продажу Торгово-Исследовательским флотом.

Подруги обнялись, и минут пятнадцать Айрис щебетала, рассказывала о выделенном ей кабинете, о вредном начальнике, о каком-то Кевине Мак-Дугале, холодном как рыба, но классном специалисте. Айрис совсем не изменилась со студенческих времен.

— Эх, я так скучаю по нашим посиделкам, — вздохнула она. — Если бы не ты, Анечка, где бы я познакомилась с таким количеством офигенных парней? Эх, сейчас бы собраться всем вместе… Как тогда.

— Кестер, — сказала Анна.- О' Брайен.

Она еще долго могла перечислять имена тех, кто уже никогда не посидит с ними на кухне. Подруги замолчали, отдавая дань памяти. Рассел почувствовал себя лишним.

— Ну, у Кроули все хорошо, — нарушила тишину Айрис. — Твоими стараниями. Почему ты, дурашка, не кинула нам клич? Милен понятно — она никого из мужниных друзей не знала, а ты?

— Время. — объяснила Анна. — Вы потом помогали.

— Большая помощь, с ребенком погулять, да продуктов принести. У Майкла кстати уже трое детей. По-моему у единственного из нашей компании. Знаешь как назвали старшую?

— Анна.

— Точно. Ты переписывалась с Кроули?

— И с Милен.

— У Огги Кроули такой классный кузен, знаешь его, нет? Красавец, вот такие широкие плечи, — Айрис широко раскинула руки, демонстрируя какие у кузена Огги плечи. — Бывший десантник, сейчас служит в полиции. Он с Нового Эдема, из отшельников, представляешь?

Анна улыбнулась. Айрис махнула рукой и засмеялась.

— Какая я все-таки болтунья. Когда только научусь затыкаться? А вы не собираетесь?

Анна только засмеялась.

— Я был бы не против, — заметил Рассел. — Выносить самой Анне не позволит здоровье, но ведь можно прибегнуть к услугам суррогатной матери.

— Я помню, ты даже заморозила яйцеклетки, верно? Кстати, откуда эта идея?

Анна пожала плечами.

— Флориана Арке, — как смогла, объяснила она.

— А? — не поняла Айрис. — Я не помню про неё ничего, кроме того что она развалила империю.

Анна закатила глаза. Айрис адресовала вопросительный взгляд Расселу.

— Анна возмущена, что ты так плохо знаешь историю. Флориана не развалила Империю. Её сводный племянник, последний император, сам отрекся от престола. А Флориана осталась бездетной после ранения в битве при Юнис-шесть.

Айрис пожала плечами. История ее никогда особенно не интересовала. Женщины улыбаясь смотрели на Рассела, будто ждали, когда же он наконец уйдет. Рассел повиновался молчаливой просьбе-приказу. В спальне стояли две камеры.

Он вышел, бегом преодолел лестницу со второго этажа на первый, в свой кабинет, и подошел с кабинетному терминалу как раз в тот момент, когда последняя из камер в спальне отключилась.

Корсини будет очень недоволен.

Глава 5. Все началось с разбитой чашки

Корсини не давил, но ждал результата. Он всё так же был ласков и улыбчив, отпустил Рассела в бессрочный отпуск, приходил пару раз в гости, и вообще вёл себя как добрый дядюшка. Старый Морган, дед Рассела терпеть его не мог, да и Корсини отвечал полной взаимностью. Рассел чувствовал, что на его ноге сжимаются челюсти очень улыбчивого крокодила.

Результатов не было. Анна дисциплинированно занималась с логопедом и физиотерапевтом, общалась с друзьями и людьми из стихийно возникшего в ее честь некоего подобия фан-клуба. Она занималась делами фонда имени Алистера Моргана, созданного ею довольно давно, и начинала набирать общественный и политический вес. Это начинало беспокоить Корсини, и это беспокойство передалось и Расселу и его матери. Анна, как всегда, не видела ничего дальше своего носа. Или не хотела замечать.

Иногда Расселу хотелось, чтоб его драгоценная женушка вытащила уже голову из задницы, или вернулась из тех заоблачных высей, в которых постоянно витала, и оглянулась по сторонам. Если бы она была героиней фильма или книги, Рассел первым крикнул бы ей: «Беги дура! Кругом враги». Но он был не зрителем, а одним из героев, и, стоит признать, довольно мерзким. Рассел себе никогда не лгал.

Не такой он представлял себе семейную жизнь. Всё крутилось вокруг Анны. Вокруг её лекарств, её занятий, её прогулок, её маленьких достижений: сама налила себе чай, сама оделась… Чудо из чудес. Они разговаривали гораздо больше, чем когда-либо до этого, пусть Анна и молчала большей частью. Рассел просто пытался избавиться от страха и напряженная, болтая без умолку. Близости у них не было — Анне не хотелось. А у Рассела не было времени искать на стороне.

Напряжение должно было прорваться, и прорвалось.

Рассел и сам не знал, что на него нашло. Он и не представлял себе, что сможет ударить Анну. Уязвить её словом, задеть — да, но ударить? Раньше ему в ответ прилетело бы не меньше, потом Анна собрала бы свои вещи, хлопнула дверью и ушла.

А теперь Анна сидит на полу кухни, прямо на черепках разбитой чашки, в луже чая и держится за щеку. Она такая жалкая в своем коротком халатике, с трясущимися руками и ногами…

— Это была моя любимая чашка, — тихо говорит Рассел, подходя ближе. Впервые он видит в глазах жены панику. — Моя любимая чашка. Разве сложно было оставить мне право хоть на что-то?

— Я… — начинает Анна. Когда она нервничает, ей трудно говорить.

Рассел чувствует, что его несет, но он не может — или не хочет, — остановиться: он хватает Анну за запястье с такой силой, что наверняка останутся синяки. Анна вырывается, оскальзывается на разлитой воде и снова падает.

— Ты отобрала у меня все, — кричит Рассел. — Даже этот дом. Даже дом, в котором я вырос. Дрянь!

Но Анна уже справилась с собой: она попыталась подняться, вначале встав на четвереньки, а затем опираясь на ближайший стул.

— Как ты смеешь? — прошипела Анна в лицо Расселу. На щеке алела пятерня. — Чашек мало? Иди, купи себе, разрешаю!

Рассел стоял, опустив руки и дрожа от возбуждения и злости. Он всегда мечтал о власти над женой, хотел её сломать. Теперь это открылось ему в полной мере. Рассел был поражен демонами, вынырнувшими из глубин его разума, но демоны эти не вызывали отвращения. Теперь он знал, как показать свое превосходство. Теперь он знал. Анна меж тем окончательно пришла в себя.

— Я буду наверху. — Спокойно сказала она. — Отмени… сегодняшние занятия. Не хочу мелькать… с разбитой. Рожей. Дай лёд!

Машинально, все еще погруженный в свои мысли, Рассел подал жене пакет со льдом. Анна в ответ нервно дернула плечом и вышла из кухни.

Какое-то время Рассел прислушивался к тому, как она медленно преодолевает ступеньки, а затем набрал номер комма физиотерапевта и отменил сегодняшнее занятие. Послонялся по дому, слишком большому тихому и гулкому, от нечего делать заглянул в спальню Анна — та крепко спала. А вот Рассел от открывшихся перед ним перспектив не мог сидеть спокойно. Едва он только вспоминал, как плескалась паника в глазах Анны, когда она сидела на полу, кутаясь в халат, словно эта тряпка могла её защитить.

Рассел думал, что потерял всякий интерес к жене, но нет… нет, теперь он знал, что его возбуждает! Слабость, беспрекословное подчинение… вот, что ему всегда требовалось, что бы почувствовать себя наконец мужчиной. Ему давно надоело быть на вторых ролях, исполнять роль двигателя карьеры.

Ведь действительно, он никогда не имел претензий к телу Анны, он имел претензии только к её характеру, к её внутреннему стержню. А болезнь этот стержень сделала еще более явственным, оголила его: Анна не плакала, не страдала, а, сцепив зубы, работала на результат. И пусть с поддержкой лекарств, но все же, она стала почти полноценной… С поддержкой лекарств…

Осененный идеей, Рассел бросился на кухню и открыл ящик стола, где хранились лекарства, дорогие лекарства, между прочим, на полковничью пенсию, даже если учитывать прилагающиеся к ордену деньги, не купишь и половины…

— Ты все-таки зависишь от денег Морганов, детка! Как бы ты ни крутила носом…

За все время Анна не потратила на себя ни цента из наследства, не считая днег на лекарства, в остальном жила на свое жалование. Единственное, что он создала- благотворительную организацию для помощи ветеранам и их семьям памяти Алистера Моргана, которая обеспечивала помощью нуждающихся быстрее, чем ее аналоги, которыми управляли скучающие женщины из высшего света, или бизнесмены, пытающиеся таким образом уменьшить выплату налогов.

Рассел разглядывал всевозможные упаковки, коробочки, блистеры, капсулы, ампулы и шприцы. За последнее время он многое узнал о лекарствах, ведь по нескольку раз в день ему приходилось, сверяясь с рекомендациями ведущих врачей кормить ими свою болезную… Так, что тут у нас? Вот эти капсулы для восстановления кровообращения мозга… Вскроем-ка их: из капсулы высыпался порошок, белый и горький на вкус. Рассел засыпал в капсулу немного сахарного песка.

— Пей глюкозу, детка! Она полезна для мозга. Посмотрим, позволишь ли ты себе кричать на меня, когда снова будешь не в состоянии подтереть себе зад!

Кухонная дверь скрипнула, и на ее пороге появился Алекса, как всегда блистательная, стояла и с интересом рассматривала сына. Тот поднял глаза, и сделал попытку смахнуть таблетки в ящик стола.

— Интересная идея, — кивнула сыну мать. Она подошла ближе. Запахло сигаретным дымом, дорогими духами и немного алкоголем. — Нет, правда: не лишена изящества. В каком сериале я видела что-то подобное?

Она присела на высокий барный стул и лукаво склонила голову к плечу.

— Как думаешь, нам удастся объявить твою супругу недееспособной? Тогда, как опекун, ты сможешь распоряжаться деньгами… Ты думал об этом?

Рассел пожал плечами: он думал не о деньгах, а о мести и обладании.

— Ты говорил с Корсини? Ничего не предпринимай без него.

Рассел показал матери средний палец. Его давно достало то, что им руководят все кому не лень. Алекса достала из внутреннего кармана своего дорогого костюма небольшой пакетик с серым порошком внутри.

— Предлагаю еще добавить это. В сочетании с водой и сахаром этот лёгонький наркотик дает забавный эффект: он заставляет переживать заново самые важные моменты жизни. Думаю, Корсини понравится твоя инициатива… если мы сможем что-нибудь разузнать.

— Ты таскаешь с собой наркотики, женщина? О чем ты думаешь? Заведи себе мужика, чтобы он вдолбил в тебя мозги, пока не поздно.

Алекса лишь усмехнулась и, перегнувшись через узкую барную стойку, мягко провела пальцем по щеке сына.

— Зачем мне другой мужчина, когда у меня есть ты?

А затем, как ни в чем не бывало, принялась, что-то напевая, сервировать столик для кровати. Вскоре на нём уже красовался стакан с водой и таблетница, из содержимого которой только половина являлась лекарством.

Рассел проводил мать до лестницы и наткнулся на хмурый взгляд деда с портрета, висящего в холле. Алекса вернулась через двадцать минут.

— Неплохо ты её приложил за кружку, — хмыкнул он, разглядывая сына. — Не помню, что бы я читала тебе на ночь «Домостроение» вместо сказок.

— «Домострой», — машинально поправил её Рассел. — Впрочем, сказок ты мне не читала вовсе.

Алекса лишь изящно махнула рукой.

— Скоро начнётся, — сказала она, кивая головой в сторону лестницы. — Так что поспеши.

***

К самому началу представления Рассел все же опоздал. Когда он вошел в полутемную спальню, Анна, сидящая на кровати, всхлипнула как маленький ребенок. Она им, похоже, сейчас и была.

-Мама… мамочка, — шептала она, поглаживая воздух у колен, будто гладя кого-то по голове. — Проснись, пожалуйста, мамочка.

Слушать это Рассел не мог. Каким бы мерзавцем он себя не считал, выше его сил было слушать хныканье четырехлетнего ребенка, проведшего несколько часов наедине с трупом своей мамаши-идиотки. Историю сиротства Анны он знал вкратце, и этой информации ему вполне хватало.

— Анна… — решил он привлечь внимание к себе.

Она повернула голову, посмотрела на Рассела настороженно и равнодушно — так смотрят птицы на случайно оказавшихся рядом людей. А потом несмело улыбнулась.

— Папа?

Этот вопрос, заданный дрожащим голосом, полным надежды, окончательно добил его. Сильнее всего ему хотелось сбежать, но оставлять дену в таком состоянии он просто-напросто боялся. Анна меж тем увидела россыпь синяков у себя на запястье, принялась их оттирать, намочив пальцы слюной.

— Не оттирается, — жалобно сказала она, вновь обратив внимание на Рассела. — Грязно. Мама будет ругаться…

Впервые в жизни захотелось помолиться всем богам, земным и инопланетным заодно, лишь бы действие наркотика прошло побыстрее. Это слишком жутко, он не вытерпит! К счастью, Анна принялась вспоминать другие эпизоды из жизни. Рассел сел, прослушал краткий пересказ приютских годов, в том числе неудавшуюся попытку изнасилования, в результате которого его будущая жена заработала шрам на ноге и обратила на себя внимание воспитателей, отбиравших учеников, более способных чем остальные, для того, чтобы засунуть их в военную мясорубку. Годы в училище прошли тихо и мирно, а вот переживание многочисленных стычек с Врагом добавили Расселу страхов… Смерть Рихарда произвела гнетущее впечатление. Рассел не представлял, что Анна могла так хладнокровно убить человека. Наконец, она добралась до дня контакта…

Действие наркотика прекратилось мгновенно, и уставшая женщина, и предающий её мужчина, записывающий ее исповедь на комм, уставились друг на друга.

— Какого… тут происходит… Морган? — прохрипела Анна, нервно дергая плечом. — Что… ты делаешь… в моей… постели?

— Прости меня, Энни… я не знаю, что на меня нашло… — тихо ответил Рассел, мягко целуя руки жены и заливаясь слезами облегчения. — Я, должно быть, устал…

— Устал? — переспросила Анна. — А я не устала?! Твой дед… был прав… в нашей семье… яйца… крепче у… меня!

Рассел дернулся, но ничего не сказал. Анна умела бить по больному. Посмотрим, думал Рассел, мягко поглаживая висок ослабевшей жены, посмотрим, как ты запоёшь, оказавшись полностью в моей власти. Полностью, в моей власти…

Анна уснула как убитая, а Рассел бросился писать послание лично адмиралу Корсини по защищенному каналу.

«Под воздействием наркотического вещества (формула и особенности применения прилагаются), объект много и подробно говорил о проблеме (запись разговора прилагается). Разрешите продолжать? Есть предположение о том, что контакт продолжается. Изыскания могут плохо сказаться на самочувствии объекта. »

Ответ пришел мгновенно, будто Корсини только и ждал этого. Рассел выглянул в окно — занимался рассвет.

«Здоровье объекта меня не интересует. Любыми способами требуется заставить его выйти в активный контакт. Устройте ему ад на земле, если потребуется. На счёт репутации не беспокойтесь, мои люди нарисуют любой удобный диагноз.»

***

Рассел понимал: Корсини дал ему такую свободу просто потому, что в случае чего все шишки полетят на мужа-психопата, а адмирал и его присные останутся в белом. Понимал, и не мог остановиться. Власть опьяняла его.

Он отвадил от дома всю эту компанию во главе с Айрис и семейством Кроули. И усыплял бдительность Анны как мог. О! Уже несколько месяцев он был лучшим супругом на свете.

Он совершенно не понимал свою жену: если в её руках сосредоточена такая мощь, почему она не размажет их всех по стенке, и не установит свои правила игры. К чему этот альтруизм?

***

Анна двигается по дому почти неслышно. Она не хочет привлекать к себе лишнее внимание. Особенно после того, как обзавелась ошейником. Когда лекарства практически перестали помогать, врачи предложили ей попробовать наружный нейростимулятор. Это была довольно удобная, действенная и дорогая штука, стилизованная ради нее под бархотку, но, по сути, оставалась ошейником. Носить его постоянно не было возможности — иначе, лишенная львиной доли работы нервная система могла бы совсем «разлениться», атрофироваться, да и прибор требовалось заряжать не меньше десяти часов.

Лекарства, впрочем Анна пить не перестала, хотя ей и начало казаться, что все дело именно в них… некрасиво было подозревать в чем-то Рассела, так трогательно ухаживающего за ней даже во время приступов оцепенения, которые начинали случаться всё чаще и чаще, но иного выхода не было…

Рассел ни разу, ни словом, ни делом, после той злополучной истории не обидел Анну. Но она понимала, что верить ему уже нельзя. Единожды войдя во вкус, он вернется к насилию снова, слишком уж блестели у него глаза в тот день, когда жена показала свою слабость. Во взгляде мужа Анна легко прочла свою дальнейшую судьбу. Анна двигалась очень медленно и очень тихо. Она вошла в кухню, остановилась перед кухонным столом-островом, принялась разминать пальцы — предстояла работа с мелкими предметами. Лишь бы не «застыть» в процессе…

Из-за обострившейся паранойи Анна боялась принимать лекарства из рук Рассела. Ей казалось, что приступы связаны именно с лекарствами, иных объяснений не было… Теперь, ранним утром, пока Рассел спал, Анна решила проверить свои догадки. Она достала свои лекарства из ящика стола и принялась вскрывать упаковки одну за другой. Внимание привлекли капсулы, лежавшие в коробке не в идеальном порядке. Возможно, конечно, Рассел их просто рассыпал и неаккуратно запихнул внутрь, но доверять очевидному Анна давно разучилась. Она раскрыла одну из капсул и, взяв щепотку серого вещества, которым та была наполнена, положила ее на язык. Ничего странного. Открыла вторую, третью, четвертую… На пятой Анне повезло — она нашла то, что искала — капсула оказалась наполнена сахаром! Осталось только понять, что делать со своими знаниями…

Анна сняла содержимое капсулы на камеру наручного комма, собрала лекарства в коробку, поднялась на второй этаж, чуть не упав на лестнице, проверил заряд нейростимулятора — полон, значит впереди шесть часов свободы. Бросила взгляд на часы — половина шестого утра. Рань, конечно, несусветная, но адвокаты и служащие банка как-нибудь переживут выдергивание из теплой постельки ради такого клиента, как Анна Воронцова-Морган.

Анна собрала самые необходимые вещи и документы и спустился вниз. Она вышла из дома, прошлась немного — ходить по неровной земле без поддержки оказалось гораздо сложнее, чем по теплым полам. Отойдя от дома на приличное расстояние, Анна набрала номер комма адвоката семьи Морган и договорилась о встрече через час.

Затем вызвала такси и отправился в банк. Впервые она воспользовалась своим правом ВИП-клиента решать вопросы с финансами в любое время дня и ночи. Сняла крупную сумму денег наличными, основной счет поделила на два — совершенно честно. Чужого ей не требовалось, да и была надежда, что получив свои денежки, Рассел не станет искать пропавшую супругу. Ей нужно было, чтоб и Рассел и Корсини были точно уверены, что она пытается сбежать. Вторую часть (мысленно присвистнув — денег хватило бы купить и терраформировать небольшую планетку — одну из тех, что в шутку называют «адмиральскими дачами»), спрятала так надёжно, как ей позволяли возможности независимого банка.

Затем направилась в одну из лучших независимых лабораторий и сдала свою коробку с лекарствами на экспертизу. Результат обещали через два дня. К семейному адвокату, она, конечно, не поехала — это было бы верхом глупости. Был уже девятый час утра, Анна чувствовала себя невероятно усталой. Столько всего еще требовалось сделать!

Анна присела на скамейку у дороги и с интересом оглянулась. Она давно не была в городе одна, отвыкла от шума и суеты. В центре наземное автомобильное движение было полностью спрятано под землю, а воздушному транспорту было запрещено спускаться ниже пятисот метров, исключая зоны над парковками. Благополучные районы Нового Лондона представляли собой очень большую парковую зону. С небоскрёбами, спрятанными среди деревьев особняками.

Забавно, но Анна представить себе не могла, что когда-нибудь будет жить здесь. В приюте она считала, что её удел — рабочие окраины, работа, тяжёлая и выматывающая, затем замужество, двое или трое детей, долги, постоянное недовольство жизнью. Всеми силами Анна бежала прочь от этого сценария, наблюдая, как его воплощают старшие выпускники приюта.

Затем она попала в летное училище, и стала проводить лето в более приличном районе, в маленьком приюте семейного типа, и тут же создала новый план — с домиком, с одним ребёнком (возможно, без мужа), с военной карьерой.

Планы, разумеется, находились в состоянии постоянной корректировки и нигде, кроме головы, не хранились. Говорят, хочешь рассмешить богов — расскажи им о своих планах. Анна надеялась, что те здорово посмеялись, расстраивая их!

Рассел, несмотря на проснувшиеся у него замашки абьюзера, был, как бы это самонадеянно не звучало, не главной проблемой. Он был скорее следствием опалы, инициатором которой являлся, разумеется, адмирал Корсини, обуреваемый желанием заполучить власть над миром.

Именно по этой причине Анна не стала обращаться за помощью к своим сослуживцам — Корсини мог им здорово подгадить. Чтобы все получилось так, как задумано и без лишних жертв, этот путь придется пройти одной.

Такова жизнь — человек рождается в одиночестве, страдает в одиночестве и уходит таким же одиноким. Хотя, Анна-то больше не одна…

Размышления пришлось прервать совершенно неожиданно — ошейник-нейростимулятор начал бить током. Анна схватилась за горло, пытаясь снять его, и тихо вскрикнула, услышав торжествующий голос супруга:

— Думала, сбежишь от меня, детка?

Анна только усмехнулась, поднимаясь со скамейки. Она никогда не демонстрировала мужу, насколько далеко продвинулась в управлении собственным телом, не собиралась этого делать и впредь. Поэтому теперь шла к Расселу подчеркнуто медленно, едва заметно дергаясь от ударов тока.

Они были почти одного роста, но Рассел чуть-чуть выше. Так что Анне не приходилось задирать голову, чтоб взглянуть в глаза, ни Расселу опускать. В глазах его было столько торжества, похоти и предвкушения, что Анна содрогнулась от мысли о том, что ей предстоит.

«Я совершенно сломлена, Рассел. Подавлена, напугана… мне больно, я устала. Тебе не надо меня бояться. Я не та, какой была раньше».

Анна добилась своего — заставила мужа перестать притворяться. Они вместе спустились под землю, сели в машину Рассела, и уже там он сказал:

— Во вторник ты пройдёшь медицинское освидетельствование, детка. Тебя признают нуждающимся в опекуне. Можешь не напрягаться. Хоть «Илиаду» читай им в оригинале, хоть трехзначные числа умножай. Я все равно получу право опекунства!

— По крайней мере, ты перестал притворяться, — ответила Анна. — Значит ты не такой трус, как я думала. Ты ведь не думаешь, что я смирюсь?

Рассел с интересом взглянул на него.

— А ты все такой же рыцарь без страха и упрека. И без мозгов, детка. Кодекс мешает молчать в тряпочку и нападать без объявления войны?

— Мне до тебя далеко, милый, — очень мягко ответила Анна.

Рассел со свистом втянул воздух в лёгкие.

— Ты нарываешься… — порычал он. — Но это ненадолго. Я тебя сломаю, детка.

— Не сомневаюсь, — ответила она и посмотрела в окно. Стены подземной трассы были испещрены различной рекламой, в том числе и социальной.

С одного из плакатов (их машина как раз попала в пробку, так что Анна сумела хорошо его разглядеть), смотрел мужчина в полицейской форме с очень располагающей внешностью.

За его спиной психолог утешала заплаканную женщину. Надпись на плакате гласила: «Домашнее насилие — одна из уродливых опухолей нашего общества. Не скрывайте его! Не дайте опухоли разрастаться!»

Мелким шрифтом внизу плаката шла приписка «Ричард Кроули, капитан полиции и автор книг «Немного о домашнем насилии» и «Ударит слабого только трус».

По губам Анны скользнула улыбка. Этот Кроули чертовски прав. Рассел, увидев, куда смотрит его жена, ехидно спросил:

— Ты ведь не думаешь, детка, что тебя кто-то станет спасать?

Поразительно, как Рассел изменился, уверовав в свою безнаказанность!

— Нет, конечно. Все равны… перед законом. Но некоторые ровнее. Ты… и Корсини. К примеру.

Рассел очень ненатурально удивился.

— При чем здесь Корсини? Детка, ты все-таки с ума сошла и не заметила. Ты что, думаешь, мне на что-то сдался твой долбанный инопланетянин?

В ответ Анна так нежно ему улыбнулась, как неразумному ребенку, что Расселу нетерпимо захотелось стереть улыбку с его лица, но он сидел за рулем.

В молчании они достигли дома, в молчании вошли в него. Впервые Рассел не помогал ей подниматься по ступенькам, ведущим из подземного гаража в холл дома.

Комиссия признала Анну ограниченно дееспособной, не задав ей ни одного вопроса. Затем Рассел дал интервью нескольким изданиям и сетевым каналам — самым представительным. Бледная Анна сидела все время рядом с ним, пристально разглядывая руки.

Для всех вокруг их маленькая семья была образцом. Время от времени в журналах и сети появлялись фото, на которых за национальной героиней трогательно ухаживали свекровь и муж. Особенной популярностью пользовалось фото, на котором Рассел укутывает ноги сидящей в кресле на веранде Анны пледом…

Никто и предположить не мог, что творилось в их спальне за час до этого.

Какое-то время эта полная безнаказанность даже нравилась Расселу. Получив то, что хотел, он упивался своей властью, планомерно и не без фантазии уничтожая личность жены. Постепенно ему это стало удаваться, и вспышки былой непокорности становились все реже и реже.

Какое-то время она еще пыталась противостоять напору, даже сбегала из дома, писала заявления в полицию, но общее её самочувствие оставляло желать лучшего, и ясность ума покинула Анну. Она часто сидела, часами глядя в никуда, механически перебирая четки.

Деньги на счетах, которыми наконец смогли пользоваться отец и сын Морганы, стремительно таяли, усилиями Алексы. Она даже пыталась запустить руку в средства благотворительного фонда, но Корсини намекнул ей о приличиях.

Но когда окончательно погасли звезды в глазах Анны, Рассел почувствовал горечь и сожаление. Все было так, как он мечтал: покорное, прекрасное тело подчинялось ему. Не было больше такой раздражавшей его силы, не было больше стержня, нечего было больше бояться, не на что было злиться. Покорное, но не покорившееся.

И тогда Рассел понял, что натворил. Он убил свою жену. Убил человека, превратил её в послушную куклу. Рассел чувствовал, что сам сходит с ума. И то бросался целовать худые, с ослабевшими, как в первые недели после выхода из комы пальцами, руки, мучаясь чувством вины и страхом, то из страха же и вины принимался избивать её.

Но и на ласку, и на побои у Анны был один ответ — молчание. И брезгливая складка у рта.

Рассел сам почти растворился в самолично созданном аду. Он никуда не выходил — в те три раза, что он рискнул оставит жену дома, под присмотром матери, Анна умудрялась сбегать. Он ушел со службы, исполнив, наконец, свою давнишнюю мечту. Время от времени о себе напоминал Корсини, требуя результата, которого не было.

«Я покрываю тебя не для того, чтобы ты развлекался с женушкой. Ты знаешь, чего я жду. "

Рассел же сам не знал, чего хочет. Он боялся того дня, когда Анна сломается окончательно, расскажет все о Враге, когда потеряет важность. Вряд ли Корсини оставит её в живых… Рассел снова отчаянно трусил в моменты, когда начинал понимать, что натворил… и вернуть назад тоже уже ничего не мог. Было уже слишком поздно.

Тем вечером, когда все закончилось, он напился. Анна в тот день чувствовала себя совсем худо, не имея сил даже подняться с постели и поесть. Алекса уехал в какой-то клуб, и во всем доме они были только вдвоем.

Рассел поднялся в полутемную спальню, включил свет и присел на край постели. Он принялся разглядывать жену пристально, с небывалым интересом.

Анна лежала с раскрытыми глазами, безучастно глядя в пустоту. Где блуждал её дух? Должно быть там, среди звезд, там, куда Расселу не было хода. Он провел рукой по отросшим волосам, затем по щеке, спустился к чуть приоткрытым губам и прошептал:

— Мы могли бы быть счастливы, Анна? Если бы ты была другой, и я тоже. Если бы ты только не взваливала на себя все проблемы мира, не была бы столь… безупречна. Я думал — мне нужно было твое тело. Но теперь понимаю — мне нужна была ты. И я ненавидел тебя, как ненавидят зеркало уроды, только за то, что оно обнажает их уродства. Но зеркало не виновато. Зеркало только отражает то, что есть.

Ответа он не ждал, что бы он здесь не лепетал, какие бы не придумывал сам себе оправдания, Анна всегда молчала. Но сегодня совершенно неожиданно она ответила:

— Ты… сошел с ума, Рассел. Пытался свести с ума… меня. Но не сумел. Из тебя… вышел плохой… палач. Что поделать… трус.

Как долго Анна ждала этого дня. Ждала, когда Рассел откроет свою душу, чтобы ударить в ответ. Раны от слов заживают медленно, а некоторые не затягиваются никогда. И вот, Анна дождалась, когда её силы были уже на исходе.

Но и Рассел был уже слаб и подчинен их общему безумию. Палач и жертва — они поменялись местами. Анна била словами наотмашь, и они легко достигали цели.

— Ты говоришь о нашем возможном счастье, Рассел? Ты — ничтожество. Ты — трус. Ты настолько ниже меня, детка, что мне было бы стыдно тебя ненавидеть. И в угоду тебе я должна была отказаться от себя? Жить всю жизнь с трусом? Мне… проще умереть!

Рассел не выдержал и со всей силы приложил её головой о стену. Анна в ответ только расхохоталась, вытирая слезы неловкими слабыми пальцами. Голову повело, заложило уши.

— Что? — спросил она хрипло. — Нечем ответить на правду?

Алкоголь и гнев окончательно сорвали всякие оковы с его разума: он приподнял ее с постели и принялся трясти его как тряпичную куклу.

— Зачем ты мучаешь меня? — ревел Рассел. — Зачем? Зачем?

Анна не отвечала. Её глаза закатились, из носа капала кровь. В этот момент дверь в спальню распахнулась:

— Полиция Нового Лондона, капитан Кроули! Осторожно опустите вашу супруга на постель и отойдите на три шага!

Рассел, казалось, мгновенно протрезвел и с ужасом вспомнил, что в последнее время не удалял сообщения адмирала Корсини и свои ответы на них, ведь все его мысли были заняты Анной.

— Это ты все подстроила, верно, детка? — процедил он. — Ты ведь обещала не сдаваться…

А затем отпустил руки. Анна рухнула на постель, захрипела, забилась. На губах выступила кровавая пена.

— Медиков сюда, живо! — крикнул Кроули, не сводя взгляда и дула полицейского нейробластера с Рассела. — Руки за голову и не двигаться, Рассел Морган!

Краем глаза Рассел наблюдал, как примчавшаяся медицинская бригада откачивает его жену. Но его уже вывели за дверь, когда, наконец, один из парамедиков не сказал оставшимся полицейским:

— Состояние стабилизировано.

Глава 6. Немного о домашнем насилии

Милен Кроули — улыбчивая, немного полноватая молодая женщина, еще не пришедшая в форму после третьих родов — занималась трудом бессмысленным и нескончаемым: пыталась навести порядок в детской комнате, которую делили старшие дети — восьмилетняя Анна, мечтавшая стать пилотом, как отец и знаменитая тезка, и трехлетний сын Александр, любимец всех соседских стариков. Восьмимесячный малыш, названный Ричардом, в честь двоюродного дяди, бывшего десантника, а теперь офицера полиции, спал в комнате родителей, чтоб не мешать старшим детям. Все равно отец семейства работал вахтовым методом по две недели — вторым пилотом на грузовом корабле, совершавшем рейсы внутри солнечной системы по маршруту Земля-Луна-Марс-Земля. Он должен был вернуться с рейса всего через два часа, и, в общем, к встрече все было готово: в духовке доходила баранья нога с овощами (синтезированная, конечно, но очень хорошего качества) овощи почти все были натуральные — Милен разбила небольшой парничок прямо на заднем дворе их уютного коттеджа. В холодильнике охлаждалось вино и два салата. Пропитывались кремом коржи.

Первый этаж сиял чистотой — Милен как всегда попросила детей не разводить бардак перед приездом отца. Те, как всегда, послушались, сосредоточив внимание на своей комнате. И хотя там сегодня и прошелся старенький робот-уборщик в режиме влажной уборки, чище стало ненамного. Анна, которую домашние звали Энни, контрабандой протащила в комнату мазут из гаража. На вопрос «Зачем?», объяснила, что пыталась получить из мазута дизельное топливо. Но до мазута добрался Ал и размазал его по стенам, хорошо хоть сам не перемазался… к тому же, из кроватей, стола и стульев был построен вигвам, который разбирать дети категорически отказывались.

Милен как раз набрала в грудь воздуха, чтоб прочитать мелким вредителям лекцию, как в дверь коттеджа позвонили. Она бросилась вниз, перепрыгивая через две ступеньки, и вскоре уже висела на шее мужа, счастливо смеясь. После того, как семь лет назад она чуть не потеряла супруга, Милен научились ценить каждый миг вместе.

Огастин Кроули снял солнцезащитные очки, скрывавшие его ненатуральный цвет искусственных глаз, стянул перчатки, защищавшие протезы, заменившие ему кисти рук. Они были дорогие и качественные, даже на ощупь неотличимые от настоящих рук. Разве, что ногти не приходилось подстригать, и раз в полгода показываться специалисту, проверявшему, не сбоит ли хитрая электронная начинка.

Милен только потянулась за поцелуем, как из-за спины Огастина послышался насмешливый голос его кузена:

— Встречайте гостя, голубки. Потом успеете намиловаться. Я к вам, кстати, с новостями: видел сегодня Моргана. Вернее, обоих Морганов.

Супруги Кроули одновременно обернулись и уставились на Ричарда.

— Как она? Что случилось? Где ты их видел?

Ричард только вздохнул.

— Не нравится мне эта история, ребята. Очень не нравится. Может, в гостиную?

Детектив Ричард Кроули, черноволосый, высокий мужчина сорока двух лет от роду, специализировался на семейном насилии. Работенка грязная, неблагодарная, но нужная. Иногда случалось, что в его кабинете рыдали избитые в кровь женщины, требовавшие наказать сожителя-обидчика, а через пару дней они же проклинали детектива за то, что он арестовал их мучителя. Словом, многое повидал на своем веку детектив.

Кроули сидел в своем кабинете, который делил еще с несколькими сотрудниками, и лениво глядел в окно, наблюдая, как копошится робот-уборщик, собирающий в кучу осенние листья. Не то чтобы у него не было чем заняться — было, но все это были привычные, набившие оскомину дела, половина из которых так никогда до суда и не дойдет. Он, конечно, не желал никому семейных драм с запутанным сюжетом, но иногда хотелось чего-то большего, а не вытирания кровавых соплей недальновидным дамами, искренне считавшим, что они сумеют перевоспитать своих агрессивных возлюбленных.

Внимание Ричарда привлекла женщина, с трудом бредущая по тротуару, будто она большая марионетка, которую дергает за нитки очень неумелый кукловод. Лицо её показалось детективу странно знакомым.

— Кажется, к нам новая потерпевшая, — сказал Кроули, обращаясь к стажеру Мартинесу, который перечитывал одно из текущих дел.

Мартинес тоже подошел к окну.

— Почему вы так считаете, детектив?

— Профессиональное чутье… — пожал плечами тот. — Спорим?

— Мне звонить медэксперту?

— Подожди. Может, мы ошиблись.

Но детектив Кроули не ошибся, и медэксперту пришлось звонить.

Через несколько минут после диалога со стажером, на стуле перед детективом уже сидел та самая женщина. Она была довольно молода, и левая рука её была украшена изящным брачным браслетом. «Не ширпотреб, штучная работа» — отметил про себя Кроули. Она была очень худа: даже сквозь не по сезону легкую одежду было видно, что она состоит из кожи и костей. Какое-то время гостья сидела без движения, совершенно бессмысленно глядя поверх головы детектива. А затем совершенно неожиданно произнесла:

— Мое имя — Анна Воронцова- Морган. Капитан Анна Воронцова — Морган. И я хочу сообщить о случае домашнего насилия.

Мартинес не удержался и издал потрясенное восклицание. Анна Морган, меж тем, достала из кармана четки и продолжила, все еще глядя в невидимую точку:

— Пожалуйста, не перебивайте меня. Я плохо соображаю, я накачана наркотиками, я не понимаю. Не перебивайте меня…

— Все хорошо, — тихо и ласково сказал Кроули и шепнул Мартинесу: «Бегом за медэкспертом и психологом. Срочно!»

Анна опустила голову и уставилась на свои четки.

— Все было хорошо. Когда я вернулась, все было хорошо. Я думала, мы начнем все сначала. Все было хорошо. Он был очень ласков, предупредителен…

— Кто?

— Мой муж. Рассел Грегор Морган.

Ричард смотрел на женщину, спасшую два года назад мир. Как с ней, любимицей СМИ, могло произойти такое? Впрочем, беда не обходит стороной ни популярных, ни умных.

— А потом? Что произошло потом?

— Я разбила чашку, его любимую чашку. Он ударил меня. Потом извинился. Плакал. Но стало хуже. Почти как в самом начале. Думать трудно, мысли такие тяжелые! Вот, — Морган достала из кармана смятый листок. Держала она его неловко, будто на руках были надеты толстые перчатки, и пальцы не чувствительны.

Ричард аккуратно взял бумагу из рук. Прочел ее, просмотрел на свет.

— Печати настоящие… — заметил он. — Значит, он подсыпал вам в лекарства наркотики?

Анна снова смотрела в стену.

— Я их не пью. Стараюсь не пить. Я тайком купила себе лекарства и храню их под ванной. Но он уже не притворяется добрым, нет. Надоело.

— Зачем вашему супругу это потребовалось?

— Наследство. Если я сойду с ума — он станет опекуном, получит доступ к деньгам.

Комм Ричарда загорелся красным — его немедленно вызывал к себе Сам. Сам — это шеф полиции, немолодой уже мужчина, ставший на старости лет очень осторожным. Когда Ричард писал свою первую книгу о жертвах домашнего насилия (как раз после получения диплома психолога), Сам вызывал его к себе на ковер и просил прекратить заниматься не своим делом. Ричард же не считал просвещение масс ненужным делом. Кроме того, он курировал несколько сообществ в Сети, отвечая на вопросы потерпевших, у которых не хватало силы воли придти и написать заявление на своих обидчиков.

Сам успокоился только тогда, когда деятельность тогда еще сержанта Кроули получила горячее одобрение у высоко сидящих.

В кабинете шефа обнаружился небрежно одетый в дорогое пальто мужчина, с синими кругами под глазами.

— Рассел Морган, — представился он и протянул руку для рукопожатия. Кроули проигнорировал его дружелюбный жест. — Понимаю.Анна, должно быть, вам много обо мне наговорила.

Такая натуральная печаль была в его взгляде, что Ричард даже восхитился. А потом взглянул на Самого и понял, что тот опять впал в чинопочитание, и если сейчас что-нибудь высказать, то можно получить себе геморрой.

Рассел же продолжал:

— Я ведь уже за этот год третий раз её из полицейского участка забираю: то потеряется, то еще что. Недавно вбила себе в голову, что я хочу её отравить, подсыпаю наркотики в еду и лекарства. Посудите сами, стал бы я так подставляться?

Морган много говорил, и говорил хорошо, отрепетировано, с чувством.

Ричард на секунду прикрыл глаза и представил себя первобытным животным, сквозь рявканье которого уже можно разобрать первые слова, но чей мозг еще не замусорен извечной человеческой игрой, где изо лжи лепят правду. Он пытался довести то шестое чувство, которое многие называли «загривком чую», до совершенства. Никакой мистики — когда-то неважные теперь мелочи говорили о чужаке больше, чем его поведение и дружелюбный оскал, но чем сильнее развивается цивилизация, тем меньше остается места инстинктам. Ричард вырос вдали от цивилизации, на Новом Эдеме, где даже электричество было лишь при единственном на всю планету космопорте. И он был приучен доверять своей интуиции.

Анна не лгала вообще. Но она больна, а болезнь тела от болезни духа не отличишь так просто. Ричард читал выписки из её больничного листа. Среди прочего там упоминались и галлюцинации, и расстройство внимания. Даже у синяков, которые заметил Ричард мельком, было объяснение — Морган наносила себе удары сама во время приступов гнева.

Сам внимательно посмотрел на Ричарда. Во взгляде его явственно читалось «Ну, мальчик, не глупи. Даже если там и есть что по твоей части, с нас обоих сдерут шкуру раньше, чем мы в этом разберемся!»

Ричард устало вздохнул. Здесь придется двигаться тихой сапой. Требуется подчиниться и повилять виртуальным хвостом, чтобы поверили.

— Позволите привести вашу супругу сюда? — обратился он к Расселу Моргану. Тот немедленно заулыбался и закивал.

Ричард бегом бросился в кабинет. Изможденная женщина подняла на него глаза. Невозможные глаза цвета грозового неба, и грустно и понимающе улыбнулась. От этой улыбки все внутри Ричарда перевернулось. Затем они одновременно произнесли:

— Послушайте, вот мой номер личного комма…

Остановились, посмотрели друг на друга, и он кивком предложил ей продолжать. Анна обняла себя за плечи:

— Я подписала разрешение прослушивать его в любое время. На это я имею права. Я хочу, чтоб вы осознавали, куда вы вляпываетесь, детектив. Это не семейное дело. Это гораздо больше. Это политика.

— Я понял это, когда говорил с вашим мужем. Он слишком уверен в себе, но при этом притащил огромное количество нужных и ненужных бумаг. Уверенным в своей правоте людям подобного психотипа не свойственно прикрывать тылы. Кто его покрывает?

Анна едва заметно поморщилась, и дернула левым плечом.

— Корсини.

Ричард присвистнул. Крупная рыба. Слишком крупная для обычного офицера полиции.

— Я пойму, если вы откажетесь, детектив Кроули. Два других офицера отказались. Адвокат сдал меня мужу с потрохами. Я бы на вашем месте отказалась.

В ответ Ричард взъерошил волосы.

— Я не могу ничего обещать… — начал он.

— Дайте мне воды, — попросила она. — Дайте воды и помогите напиться. Руки дрожат.

Ричард наполнил стакан водой и, придерживая, помог ей напиться.

— Пойдемте, — произнесла Анна. — Нет смысла откладывать неизбежное. Я оставила вам свой номер комма. Прощайте.

Через несколько минут Ричард, прислонившись к окну, наблюдал, как Рассел Морган, трепетно поддерживая супругу, ведет её к ближайшему входу к подземной магистрали.

За спиной Ричарда вежливо кашлянули. Он обернулся и увидел скромно стоящего шефа.

— Охотно допускаю, сынок, — тихо начал он. — Что Рассел Морган поколачивает своего жену, и транжирит её деньги, но… ты же видел бумаги? По закону все верно.

— Если по закону все правильно, — ответил Ричард, — На кой… нам сдался такой закон?!

— Вот такая ерунда выходит, ребята. — Закончил свой рассказ Ричард и посмотрел на супругов Кроули. Те сидели, погруженные в свои мысли.

Первым отмерла Милен Кроули, и сказала:

— Я ведь переписывалась с ний, рассказывала, как продвигается реабилитация Огги. А потом переписка сошла на «нет». Ну, а после всего я стеснялась навязываться. Но я общалась по Сети с парнями, которые служили на «Александре Великом». Они говорят, что Анна сама ни с кем не поддерживает связи. Одного настойчивого чуть за решетку не отправили, когда он попытался приблизиться к гуляющим супругам Морган…. А вообще её многие уважают, — Милен опустила голову и покраснела. — В сети даже что-то вроде фан-клуба есть. Я там бываю иногда…

Ричард задумчиво потер подбородок.

— Как думаешь, можно ли кого-то из них привлечь на помощь? Имейте в виду, что вы рискуете попасть в очень неприятную передрягу.

Супруги снова переглянулись.

— Она помогла нам, не думая о себе. Мы должны ответить тем же.

Затем Огастин взглянул на Милен добавил:

— Ты поезжай завтра к родителям, Милли. Они давно не видели внуков.

— Но…

— У нас дети, Милли, — мягко сказал Огастин, поглаживая колено жены. — Если что-то случится, у них останешься ты.

Следующие несколько месяцев Ричард работал на грани законов, а иногда и вне них. Он и несколько бывших сослуживцев Анны организовали круглосуточное наблюдение. Сама госпожа Морган несколько раз выходила на связь, говорила, что собирает улики.

Несколько раз Ричарду показалось, что она едва сдерживает слезы.

В тот день они сидели в парке и пили кофе, которым снабжал самозванных защитников отец Себастьян, служивший теперь в храме неподалеку, так что на призыв своего подзащитного восемь крепких мужчин, бывших военных, отреагировали быстро. А отец Себастьян вызвал медиков, предполагая, в каком состоянии находится их подзащитная.

Те сведения, что Анне удалось собрать, разрушили репутацию адмирала Корсини, не оставив камня на камне. Акулы поменьше с удовольствием разорвали могучего соперника.

В остальном же ничего не изменилось: ни в законах, ни в обществе. Анна на суде не присутствовала по состоянию здоровья, и только из вечерних новостей узнала, что Рассела приговорили к пяти годам лишения свободы, а его мать — к трем. Супругов развели без их участия, и Анна надеялась, что больше они никогда не увидятся.

Её каждый день навещали бывшие сослуживцы: те, с которыми она не мог общаться, находясь в изоляции, созданной Расселом. Анне сменили документы в упрощенном порядке, и она часто разглядывала их, привыкая к тому, что больше не Морган. Анна Воронцова — так её снова звали.

Как-то раз к ней заглянул и детектив Кроули — на время разбирательств он был отстранен от службы. Они долго говорили, вернее, больше говорил Кроули, Анне было тяжело говорить: за тот год, что она не занималась и не принимала лекарств, ее состояние было почти таким же, как сразу после выхода из комы.

Ричард Кроули отчаянно стеснялся, что пришел с пустыми руками — он не знал, какие Анна любит цветы, и можно ли ей шоколад, а всякими полезностями её и так завалили многочисленные посетители. Он спросил, что принести в следующий раз, и Анна ответила, что в качестве подарка подойдет любая бусина, на его вкус.

— Как любую? — удивился Ричард. — Я в этом ничего не смыслю. Как я смогу выбрать? Почему я?

Анна улыбнулась, и показала на свои четки.

— Потому, что этой бусиной будете вы.

Анне кроме всего прочего диагностировали клиническую депрессию. Это было вполне ожидаемо, после того, что она перенесла. Её вполне устраивало такое состояние: она не чувствовала счастья, но не чувствовала и горя с печалью. Она будто бы отгородилась от мира стеклянной стеной, а в груди поселилась маленькая личная черная дыра.Ей даже нравилось это ощущение хрустальной льдинки в груди, морозной ясности мыслей. Так легче.

Анна просыпалась непривычно поздно для себя — в приюте, потом в летном училище и Академии она привыкла вставать в шесть утра по земному времени, во время службы иногда не спала по несколько суток, накачиваясь разрешенными стимуляторами. Последний год с Расселом вообще сливался в одну длинную ночь.

Теперь она вставал к девяти, с трудом выныривая из мутного потока видений, насылаемых малышом. Ему было грустно и одиноко там, в холодной межзвездной пустоте, но он не жаловался, понимал, что земляне еще не готовы. На таком расстоянии их связь ограничивалась набором картинок, иногда совершенно размытых. Говорить получалось очень недолгое время. И все же, это было лучше, чем ничего. Теперь они были друг у друга.

К девяти приходил помощница Анны чрезвычайно общительная молодая девушка, которую рекомендовал отец Себастьян.

Анна долго лежала в постели, прислушиваясь к беготне помощницы, жужжанию робота-уборщика, запаху кофе. Кофе ей было нельзя, так что помощница на какое-то время выходил из дома на кофепитие, как многие выходят на перекур из домов. Анне нравился запах кофе по утрам, ей казалось, что все эти кухонные запахи делают дом живым, поэтому она была совершенно не против того, чтобы Лиззи пила свой кофе в доме. Но та все равно уходила.

Часам к десяти, одержав очередную победу над немногочисленными пылинками, проникшими в дом, помощница поднималась в спальню и деликатно стучалась.

— Госпожа Анна, — смущенно улыбаясь, говорил она, возникая на пороге. — Кашу будете? С фруктами!

Она был уверена, что нет утром ничего лучше каши. Лиззи знала такое количество рецептов, что за два месяцы работы пока ни разу не повторилась. Анна, несмотря на то, что сама бы от голода тоже не умерла бы, и не представляла себе, что на свете существует столько способов соединять между собой обычные в общем-то продукты. Анне требовался постоянный пригляд: она не был способна самостоятельно управляться с хозяйством, да и даже в обслуживании самой себя ей требовалась некоторая помощь, даже ботинки все еще зашнуровывала помощница, Лиззи.

Трижды в неделю Анна занималасьс логопедом и достигла значительных успехов, по крайней мере, ей уже не приходилось делать огромные паузы между словами, переводя дух, она почти перестала с трудом подыскивать слова. Занималассь лечебной физкультурой, ходила к психологу.

И думала. Очень много и напряженно думала, пытался найти способ интеграции Малыша в человеческое общество так, чтобы это не принесло никому вреда. Еще требовалось подумать и о том, что рано или поздно она умрет. Конечно, были бы деньги, а медицина может продлить жизнь на достаточно долгое время — к примеру, Алистеру Моргану на момент смерти было сто тридцать пять лет.

Но когда-нибудь Малышу все же понадобится новый оператор. Это неизбежно, но Анне не хотелось обрекать кого-то на те муки, что она сама едва перенесла. Малыш должен был приносить пользу человечеству, это было в его природе, в его программе. Но не испортит ли его помощь человечество, не превратится ли появившееся извне всемогущество в медвежью услугу? Если все будет подноситься на серебряном блюдечке, захотят ли люди сами решать свои проблемы?

Анна вспоминала, что говорил ему нейрохирург объясняя, как работает теперь его поврежденная нервная система: Малышу пришлось во многих местах разрушить миелиновую оболочку нервных тканей для того, чтобы войти в контакт. Он выжигал нервные волокна, затем они зарубцевались неправильно, заменив нервную ткань соединительной, и именно это было причиной всех его проблем со здоровьем — сигналы мозга просто не доходили до нужного места.

Врачи объясняли Анне, что у нее есть надежда на улучшение, если ни на полное выздоровление, но только в том случае, если она будет работать над собой. Разумеется, с её деньгам можно сложить руки, повесить все заботы о себе на технику и помощников, и в общем-то, неплохо жить, деградируя незаметно. Анна боялась, что появление Малыша может поставить человечество в такое же положение: увы, нужно иметь силу воли, чтоб идти самому, когда тебе заботливо, из лучших побуждений предлагают залезть на ручки…

Целыми днями Анна вертела в голове эти вопросы, но пока вопросов было больше, чем ответов.

После обеда Анна и Лиззи отправлялись гулять в парк неподалеку от дома. Теперь она жила не в пафосном районе адмиральских особняков, а в районе попроще. Прошлое место жительства навевало слишком много воспоминаний, а на соседней улице жил вдова адмирала Корсини и его младший сын, сам адмирал был найден мертвым через месяц после того, как его лишили места Главы Генштаба. Его нашли мертвым в кабинете. Скорее всего, он предпочел уйти сам, спасая остатки семейного состояния. Здесь, в районе попроще тоже селились военные, и в парке Анна возобновила дружбу с бойким старичком-полковником, служившим в свое время под началом Алистера Моргана. Тем самым, которому она с друзьями помогала в последний раз полетать на корабле.

Старика беспокоили старые раны и возрастные недуги, но она не собиралася сдаваться. Должно быть, они забавно смотрелись рядом — старый и молодая, одинаково нетвердыми шагами гуляющие по парку или играющие в шахматы на скамейке.

Несколько раз Анна случайно смахивала непослушными руками шахматные фигуры с доски, но упрямо продолжал сама продвигать их. Старик на это только одобрительно хмыкал, поддерживая в ней огонь упрямства.

По вечерам у Анны собирались гости — все те же люди, что пили кофе под окнами моргановского особняка. Кто-то летал под началом Анны, кто-то просто служил с ней на одном корабле. Были и такие, кого она раньше и в глаза не видела, но те были слишком благодарны ему за то, что война закончилась, что не смогли пройти мимо.

Многие приводили с собой своих жен и детей. Анна, привыкшая к почти чисто мужскому обществу, не очень понимала, о чем говорить с этими женщинами, особенно когда они заводили разговоры о посеченных кончиках волос, масках для лица или модных коллекциях одежды. К стыду своему, она мало что во всем этом понимала, да и не стремилась особо. Солдатские жены своих мужей к Анне не ревновали, видели, что чужие альфы — это последнее, что его интересует на данный момент.

Но с некоторымы женщинами она все же, так или иначе, сумела сдружиться — с Милен Кроули, к примеру. Поначалу Милен отчаянно стеснялась, но потом освоилась, и принялас нахваливать между делом своего деверя, офицера полиции Ричарда Кроули. Но Анну передергивало от одной только мысли о мужчинах, как о партнерах. У него было слишком много проблем и слишком мало желания, чтобы думать о новых отношениях.

В один из таких вечеров к Анне заглянул и генерал Клебер, бывший командующий дредноутом «Александр Великий». Ему пришлось расплачиваться за то, что Анна сделала, и уйти из армии. Нельзя было сказать, что он был несчастлив в отставке — Жан был хорошим боевым командиром, честным и неподкупным служакой, но ВКФ не был пределом его мечтаний. Его супруга тоже ушла в отставку, и теперь они вместе открыли небольшой бизнес по ремонту флаеров.

На хлеб с большим куском масла им хватало, их детям тоже, да и бизнес много времени не занимал. В тот вечер Жан казался чем-то очень раздосадован. Полвечера он сидел в углу гостиной, грызя фильтр не зажженной сигареты и хмурясь.

А затем, когда оживленный разговор стих, он тихо бросил:

— Наш дредноут списывают. Продадут по цене лома.

Двенадцать пар глаз уставились на него, а Анна отложил чашку чая на столик рядом с диваном на котором сидела. В последнее время армию стремительно сокращали, и «Александр Великий» был не первым кораблем, который продавало Адмиралтейство.

— Мы на нем воевали, жили, умирали… — сквозь зубы продолжал Жан. — А теперь его купит какой-нибудь толстосум, вакуума не вдохнувший, и будет танцы на нем танцевать, от от одного курорта к другому космос бороздить!

Это действительно грустно, и Анне было обидно за боевой корабль, честно исполнявший свой долг и заменивший ей дом на долгие десять лет. Но… как у военного времени есть свои законы, так и у мирного — свои.

Дредноут не приносил денег, а пожирал их в больших количествах, а оборонятся сейчас было не от кого — впервые за последние сто лет в Содружестве не было никаких военных конфликтов. Враг уровнял всех перед собой.

Внезапно Анна замерла и восхитилась своей неожиданно появившейся мысли. Купить дредноут… толстосум… Она не привыкла думать о себе как о богачке, мысленно ставя барьер между собой и счетом в банке. Определенно, она может себе позволить такую трату. Мало что останется тогда на счету, но…

Не решит ли это проблему Малыша?

У бывших пилотов, по той или иной причине не способных больше сесть за штурвал, тем более, пилотов истребителей, никогда не спрашивают о том, скучают ли они, помнят ли… Это почти тоже самое, что спросить безрукого музыканта о том, скучает ли он о прикосновении пальцев к клавишам или струнам. И вот теперь Анна, безрукий пианист, решила купить рояль. И стоять рядом, смотреть, как другие играют… Просто потому, что иначе его превратят в груду щепок…

Ее состояние оцепенения заметили, принялись хлопотать вокруг, отпаивать водой, Клебер извинялся, за то, что расстроил, и среди этой какофонии не сразу расслышали негромкий голос:

— А почему бы нам самим его не выкупить?

Ее друзья удивленно замерли и еще раз переглянулись. У всех у них были накопления, на которые можно было так или иначе существовать, но половина из них и дом-то купить себе не могла позволить, не то что дредноут…

— Я неправильно выразился, — улыбнулась Анна. — Я. его куплю… мне… нужна будет… команда. Верные. Люди. Учтите — это будет журавль в небе. А у многих из вас семьи и дети… и синица. В руках.

К удив­ле­нию Анна, ­ти­на, судь­ба к не­му не­ожи­дан­но по­вер­ну­лась ли­цом. Ко­рабль ре­шили при­об­ре­тать на па­ях — шесть­де­сят про­цен­тов сум­мы вло­жила Анна, ос­таль­ное нас­креб­ли друзья. Поч­ти двад­цать про­цен­тов вы­ложил Жан Кле­бер, еще пять, со­вер­шенно не­ожи­дан­но — отец Се­басть­ян, ос­таль­ные, кто по два, кто по три про­цен­та от сум­мы.Анне, как ге­рою, еще и скид­ку не­боль­шую пред­оста­вили и офор­ми­ли до­кумен­ты быс­тро и без про­воло­чек. Анна офор­мила дред­но­ут, как об­щую собс­твен­ность, со сво­им, ре­ша­ющим го­лосом.

Собс­твен­ность дол­жна бы­ла при­носить ди­виден­ды — ина­че за­чем она сда­лась? И Анна прис­ту­пила ко вто­рой час­ти пла­на, ко­торый, в иде­але, дол­жен был не толь­ко при­носить при­быль, но еще и по­мочь ин­тегри­ровать Ма­лыша в че­лове­чес­кое об­щес­тво с ми­нималь­ны­ми по­теря­ми и пот­ря­сени­ями для обо­их сто­рон.

Для это­го Анне тре­бова­лась эк­зопла­нет­ка поп­ло­ше где-ни­будь на краю оби­та­емо­го кос­мо­са. Она ежед­невно шер­стил спи­сок выс­тавлен­ных на про­дажу пла­нет на офи­ци­аль­ной стра­нице Тор­го­во-Ис­сле­дова­тель­ско­го Кос­ми­чес­ко­го Фло­та Сод­ру­жес­тва. И на­конец нат­кнула­сь на то, что и ис­кала.

Ее ин­декс по­добия Зем­ле про­ходил по са­мой ниж­ней гра­нице, что оз­на­чало воз­можность жить на ней толь­ко под ку­полом, или не мень­ше сот­ни лет не­веро­ят­но до­рого­го тер­ра­фор­ми­рова­ния, ре­зуль­та­ты ко­торо­го уви­дят раз­ве что вну­ки. Та­кие пла­неты по­купа­ли обыч­но вне­зап­но раз­бо­гатев­шие ну­вори­ши, из чувс­тва гор­дости, и никог­да не на­веща­ли свои пус­тынные вла­дения.

Еще кое-что прив­лекло вни­мание Анны: наз­ва­ние, дан­ное ка­пита­ном ис­сле­дова­тель­ско­го ко­раб­ля. По ка­кой-то стран­ной при­чине он наз­вал ее «Не­тине­будет». Это стран­ное сло­во что-то вско­лых­ну­ло в его душе, но так и не смогла вспом­нить, где же его слы­шала… Толь­ко че­рез не­делю или око­ло то­го, си­дя в гос­тях у Кро­ули, ус­лы­шала, как Милен чи­тает сказ­ку на ночь сво­им де­тям.

— «Все де­ти, кро­ме од­но­го-единс­твен­но­го на све­те ре­бен­ка, ра­но или поз­дно вы­рас­та­ют…»*- чи­тал Милен ти­хим, лас­ко­вым го­лосом. Анна-младшая си­дела у ног матери, Алек­сандр при­мос­тился на ру­ках.

От этой кар­ти­ны сер­дце сжа­лось. Она то­же хо­тел си­деть так, ок­ру­жен­ная сво­ими деть­ми… По­лучит­ся ли у не­е ис­полнить меч­ту?

Стра­на Не­тине­будет… вот­чи­на вол­шебно­го маль­чи­ка, ко­торый ни­ког­да не вы­рас­тет. Оп­ре­делен­но, луч­ше­го мес­та, чем пла­нета с та­ким наз­ва­ни­ем, не най­дешь. Ма­лыш дос­то­ин сво­ей вол­шебной стра­ны…

По­казы­вая че­рез нес­коль­ко дней до­кумен­ты, уза­кони­ва­ющие по­куп­ку, сво­им друзь­ям, Анна за­дум­чи­во за­метила:

— Все-та­ки я са­мая на­тураль­ная тран­жи­ра… Ес­ли уж и ус­тра­иваю шо­пинг, то в осо­бо круп­ных раз­ме­рах.

Глава 7. Особенные дети особенной женщины

Ри­чард Кро­ули счи­тал, что с точ­ки зре­ния эти­ки некра­сиво ис­пы­тывать ка­кие-ли­бо чувс­тва, кро­ме сос­тра­дания и же­лания по­мочь к сво­им по­допечным. Отец учил его, что кро­ви лю­бого нор­маль­но­го мужчины заложено же­лание за­щищать и за­ботить­ся, а за­тем и соз­да­вать семьи с за­щища­емым, да и у некоторых женщин очень быс­тро чувс­тво бла­годар­ности пе­рерас­та­ет в неч­то боль­шее. Конечно, на взгляд современного человека, жителя, мегаполиса такое определение отношений меж мужчинами и женщинами казалось старомодным и глупым, но Ричард ничего с собой поделать не мог. Обыч­но он лег­ко от­де­лял лич­ное от ра­боче­го, но толь­ко не сей­час.

По­тому что Анна была го­раз­до боль­шим, чем прос­то женщиной, ко­торой не по­вез­ло с суп­ру­гом. И то, что Кро­ули ис­пы­тывал к ней бы­ло чем-то боль­шим, чем го­лые ин­стинкты. Оп­ре­делен­но, это бы­ло чем-то боль­шим. Но Анне сей­час тре­бу­ет­ся по­кой, а не воз­ды­хатель, бе­редя­щий ра­ны, ко­торо­го да­же не отошь­ешь из-за чувс­тв бла­годар­ности.

Они ви­делись до­воль­но час­то — то Кро­ули гос­ти­ли по ве­черам у Анны, то она сама ужи­нала у Кро­ули. Анна при­ятель­ствовала, а мо­жет да­же дру­жила с Милен, а Энн и Алек­сандр ее обо­жали. Ее вы­писа­ли из боль­ни­цы, и она ис­прав­но за­нимал­ась с фи­зи­оте­рапев­том, ло­гопе­дом и да­же пси­холо­гом, с пос­ледним, впро­чем, без осо­бого удо­вольствия. Мно­го гу­ляла не­пода­леку от до­ма. Анна зак­рыла дом Мор­га­нов, не же­лая там жить, но не ре­ша­ясь про­дать фа­миль­ное гнез­до, по­селилась в не­боль­шом и у­ют­ном кот­тедже.

Она ред­ко ос­та­вала­сь одна. Быв­шие сос­лу­жив­цы неза­мет­но ее опе­кали, отец Се­басть­ян по­мог най­ти тол­ко­вую помощницу по хо­зяй­ству, к то­му же име­юще­го ме­дицин­ское об­ра­зова­ние. И чем боль­ше они с Ри­чар­дом об­ща­лись, тем явс­твен­нее чувс­тво­вал Ри­чард про­буж­де­ние люб­ви. Он час­то смот­рел на Анну, на то, как она го­ворит, хму­рит­ся, улы­ба­ет­ся, пь­ет чай из чаш­ки, дер­жа ее дву­мя ру­ками. Как она про­водит ру­кой по ко­рот­ко, под мальчишку ос­три­жен­ным во­лосам, от­кры­ва­ющим тон­кую шею.

Как бь­ет­ся жил­ка на вис­ке.

Анна улыбалась, спорила, старалась жить и не предаваться сожалениям. И это очень хорошо получалось. Но не вре­мя бы­ло еще лезть со сво­ими уха­жива­ни­ями. Не вре­мя. Анне сле­дова­ло за­цепить­ся за жизнь, креп­ко встать на но­ги. Но смот­реть ведь мож­но? Мож­но ждать, быть ря­дом, под­держи­вать, раз­вле­кать…

Один из ве­черов за­пом­нился Ри­чар­ду осо­бен­но чет­ко. Милен под­нялась на­верх, уло­жить Алек­сан­дра, и ос­та­вила на по­пече­ние дя­дюш­ки ма­лыша Ри­чар­да, мир­но си­дяще­го в ма­неже. Анна си­дел в крес­ле не­пода­леку, что-то чи­тая в сво­ем ком­ме.

К сты­ду сво­ему, Ри­чард рань­ше не имел де­ла с ма­лень­ки­ми деть­ми и во­об­ще их нем­но­го по­ба­ивал­ся. Со стар­ши­ми пле­мян­ни­ками он с удо­воль­стви­ем во­зил­ся, но что де­лать с тем, кто еще не умеет го­ворить и хо­дить, он пред­став­лял се­бе пло­хо. Это женскому полу эво­люция по­веле­ла те­теш­кать­ся с чу­жими мла­ден­ца­ми, чтоб по­том луч­ше за сво­ими смот­ре­ли… Так он по крайней мере считал.

Ко­неч­но, ког­да у Ри­чар­да по­явят­ся свои де­ти, он, ра­зуме­ет­ся, и под­гузни­ки им бу­дет ме­нять, и ка­шами с мо­лоч­ком кор­мить из бу­тылоч­ки, а по­ка ос­та­валось толь­ко си­деть ря­дом с ма­нежем и наб­лю­дать, как ма­лень­кий Ри­чи сос­ре­дото­чен­но гры­зет но­гу ре­зино­вого би­зона. Ри­чард очень на­де­ял­ся, что его про­несет, и они спо­кой­но дож­дутся воз­вра­щения мамы, но со­вер­шенно не­ожи­дан­но ре­бенок выб­ро­сил иг­рушку и от­ча­ян­но за­вопил, про­тяги­вая ру­ки к тез­ке.

— Возь­ми­те его на ру­ки, Ри­чард, — ти­хо ска­зал Анна, вста­вая с крес­ла. — Поп­ро­бу­ем его. Ус­по­ко­ить. Старших пе­ребу­дит.

Ри­чард по­вино­вал­ся, а Анна, по­дой­дя вплот­ную, лас­ко­во улыб­нулся ма­лышу.

— Ну что ты, ма­лень­кий, не плачь…

Она не прос­то улыб­нулась ре­бен­ку, а рас­тво­рил­ась в нем вся, без ос­татка. На ру­ки, впро­чем, брать не стала — бо­ял­ась уро­нить. Но ре­бенок за­ворожен­ный ти­хим, мяг­ким го­лосом ус­по­ко­ил­ся. Анна несла неж­ную, лас­ко­вую око­леси­цу. Даже не запиналась почти. Она неж­но дот­ра­гивал­ась до ре­бен­ка су­хими и го­рячи­ми паль­ца­ми, ко­жа на сус­та­вах ше­луши­лась, а Ри­чард ду­мал, что ни­ког­да не ви­дел та­ких кра­сивых рук. Сер­дце зах­лес­тну­ло неж­ностью, и, ка­залось, что она вот-вот выплеснется наружу.

Ду­мать в та­ком клю­че в со­рок пять лет, ну не глу­пость ли? Неужто на старости лет Ричард решил стать сентиментальным? А Анна смот­рела толь­ко на ре­бен­ка, вся неж­ность в ее гла­зах и го­лосе пред­назна­чалась ему. Для Ри­чар­да-стар­ше­го мес­та в сер­дце не бы­ло. Быть мо­жет, по­ка не бы­ло?

Не­выно­симо яс­но и ос­тро Ри­чард по­нял, что хо­чет общих детей с этой женщиной. С этой сла­бой, боль­ной, сло­ман­ной, но не слом­леннй женщиной, ко­торый и о се­бе по­забо­тить­ся в пол­ной ме­ре не мо­жет. Он хо­чет быть с ней од­ним це­лым.

Ри­чард смот­рел на пе­ред Анну, и по­нимал, что хо­чет всег­да быть ря­дом, хо­чет сос­та­рить­ся вмес­те, хо­чет уви­деть, как по­седе­ют ры­жие во­лосы, а ли­цо из­бо­роз­дят мор­щи­ны, по­тому что за­ранее лю­бит их то­же… Со­вер­шенно не­ожи­дан­но это то­митель­ное и неж­ное соп­ри­кос­но­вение прек­ра­тилось. В две­рях гос­ти­ной сто­яла Милен. Она всхлип­нула, по-дет­ски вы­тирая гла­за ку­лаком:

— Это… — пробормотала она, за­бирая ре­бен­ка из рук Ри­чар­да. — Вы бы­ли та­кие кра­сивые ря­дом, с ре­бен­ком на ру­ках.

Анна нер­вно улыб­нулась. Она взгля­нула на эк­ран ком­ма и ска­зала:

— Мне. До­мой по­ра. От­ды­хать. Про­води­те ме­ня? Ри­чард?

Дав­но уже стем­не­ло. Они шли, вды­хая за­пахи поз­дней вес­ны. Пах­ло сы­рой зем­лей с ак­ку­рат­ных, не­дав­но пе­реко­пан­ных клумб вдоль до­роги, ноч­ным ту­маном и цве­тами. Где-то вда­леке зре­ет дождь, мо­жет, даже гро­за. Пер­вая гро­за в этом го­ду. Анна при­сажи­ва­ет­ся на ска­мей­ку на по­лови­не пу­ти от до­ма и улы­ба­ет­ся, как бы про­ся про­щения у здо­рово­го мужчины за ­то, что ему при­ходит­ся ждать, по­ка она пе­редох­нет.

— Я… — го­ворит Анна, от­ки­дыва­ясь на спин­ку ска­мей­ки. Он сно­ва де­ла­ет па­узы меж­ду сло­вами, зна­чит вол­ну­ет­ся. — Мне. По­каза­лось. Что вы ис­пы­тыва­ете. Ко мне. Чувс­тва. Дру­жес­кие? Или?

Ри­чар­ду хо­чет­ся взять ее за ру­ку, но мно­гие женщины, стра­дав­шие от до­маш­не­го на­силия, не лю­бят при­кос­но­вений.

— Вас это бес­по­ко­ит, Анна?

Она от­во­рачи­ва­ет­ся.

— Я не го­това. И не спо­собна от­ве­тить вам тем же.

— Я по­нимаю. Это ес­тес­твен­но в ва­шей си­ту­ации — взять па­узу, а не бро­сать­ся в но­вые от­но­шения. Тем бо­лее, из чувс­тва бла­годар­ности.

— Я. Мно­го ду­мала. Об этом. О том. Что чувс­твую к вам. Вы не вы­зыва­ете от­вра­щения, я не бо­юсь. Всех мужчин. Ско­пом. У ме­ня к вам прось­ба, Ри­чард. Вы мо­жете. От­ве­тить от­ка­зом. Я не оби­жусь. Я бы от­ка­зал­ась. На ва­шем. Мес­те.

— Что за прось­ба, Анна? Я хо­чу, что­бы вы зна­ли — я сде­лаю для вас все, что мо­гу, не ожи­дая ни­каких от­ветных про­яв­ле­ний…

— Я хо­чу де­тей. Ри­чард. И хо­чу, чтобы вы бы­ли их от­цом. Ни­каких обя­затель­ств. Толь­ко до­норс­тво.

Ри­чард смот­рит на нее со смесью изум­ле­ния и не­дове­рия. Буд­то Анна под­слу­шала его не­выс­ка­зан­ные чет­верть ча­са на­зад мысли.

— Вы, — про­дол­жала Анна, об­ни­мая се­бя за пле­чи. — Так лю­бите де­тей. И сей­час. Вы са­мый близ­кий мне свободный мужчина удобного возраста. Я всег­да. Меч­тала о семье. Боль­шой семье. Что­бы у мо­их де­тей бы­ли ро­дите­ли. Оба ро­дите­ля. Вре­мя идет, я не мо­лодею. Мне уже поч­ти трид­цать шесть.

— Я с удо­воль­стви­ем ста­ну от­цом ва­ших де­тей, — от­ве­тил Ри­чард, чувс­твуя, как ко­лотить­ся сер­дце, ста­новит­ся ко­мом в гор­ле. — И да­же боль­ше. Ес­ли бы вы поз­во­лили.

Анна прик­рыла гла­за.

— Нет, — от­ве­тила она. — Я не го­това. И не мо­гу дать вам на­деж­ду, Ри­чард. Прос­ти­те. Ес­ли это. Для вас важ­но. Нам луч­ше за­быть о раз­го­воре.

Ри­чард по­качал го­ловой.

— Я бу­ду впол­не удов­летво­рен ва­шей друж­бой и воз­можностью при­нимать учас­тие в жиз­ни де­тей. Я то­же уже не мо­лод, и мне хо­телось бы ос­та­вить пос­ле се­бя след…

Анна бла­годар­но улыб­нулся в от­вет и про­тянула ему ру­ку. Ричард с неж­ностью по­жал ее.

— Наш раз­го­вор, — за­метил Анна, ос­то­рож­но вста­вая. — Как из ро­мана. Та­кой. Не­лепый.

— Нет, — от­ве­тил Ри­чард, пред­ла­гая ей ру­ку. — Ес­ли бы это был ро­ман, все за­кон­чи­лось бы пос­телью.

— Это тра­гичес­кий ро­ман. Выж­мет сле­зы. Из всех до­мохозяек Сод­ру­жес­тва.

Ка­ко­е-то вре­мя они шли мол­ча. Каж­дый ду­мал о сво­ем, но оба дру­г о дру­ге и де­тях.

— Я дол­жна ска­зать вам еще кое-что, — не­ожи­дан­но про­из­нес Анна ос­та­нав­ли­ва­ясь и по­вора­чива­ясь ли­цом к Ричарду. — Преж­де чем вы по доб­ро­те ду­шев­ной. Слиш­ком. Увяз­не­те в мо­их проб­ле­мах. Вы дол­жны знать.

Ри­чард кив­нул, пред­ла­гая про­дол­жать.

— Я дей­стви­тель­но свя­зана. С Вра­гом. В э­том Кор­си­ни не ошиб­ся. Он все­могущ, Ри­чард. Или поч­ти все­могущ. И опа­сен. Для нас. Для се­бя. Он — веч­ное ди­тя. Пред­ставь­те се­бе ре­бен­ка, для ко­торо­го. От­ме­нить за­коны фи­зики — прос­то­ иг­ра. Ему нуж­ны ро­дите­ли. Или хо­тя бы ро­дитель. Тот, кто не поз­во­лит ему нат­во­рить ­бед. И тот, кто­ защи­тит его.

Ли­цо Анны в све­те фо­нарей ка­залось Ри­чар­ду ­лицом свя­той, чис­тым и пол­ным внут­ренне­го све­та. Так вот ка­кую но­шу она на се­бя взва­лила!

— Я дам ему имя. Я усы­нов­лю его. Соз­дам прецедент. Вос­пи­таю. Сде­ла­ю пол­ноправ­ным чле­ном об­щес­тва. А не ма­шиной для ис­полне­ни­я же­ланий. Вы сог­ласны по до­кумен­там. Счи­тать­ся его­ от­цом то­же?

— Это невообразимо! — вос­клик­нул Ри­чард. — Я и пред­ста­вить се­бе не мог, что…

— Это опас­но. Сей­ча­с я в фа­воре. Ме­ня ос­та­вили в по­кое. Но на­дол­го­ ли? Не з­наю. Ра­но ли поз­дно. За меня сно­ва возь­мут­ся.

Ри­чард взял ­ру­ки Анна в свои.

— Я пой­ду за ва­ми, ку­да ска­жете. На край все­лен­ной, так на край. Вос­пи­тывать иноп­ла­нетян и де­тей, по­жалуй­ста. Я ни­чего не про­шу вза­мен. Толь­ко ва­шей друж­бы.

Фо­нари со­вер­шенно не­ожи­дан­но гас­нут — в мир­ном, бла­гопо­луч­ном рай­оне это та­кая ред­кость.Анна сто­ит, зап­роки­нув го­лову, ведь Ри­чард вы­ше, и в гла­зах ее от­ра­жа­ют­ся звез­ды. Ве­терок ед­ва ко­лышет ее ко­рот­кие во­лосы и до­носит до Ричарда тон­кий, ед­ва слыш­ный аро­мат.

Они сто­ят ря­дом, в по­луть­ме, об­жи­га­юще близ­ко, но не ка­са­ясь друг дру­га. Это поч­ти не­выно­симо и слад­ко. По те­лу бе­жит дрожь, и зре­ет под реб­ра­ми жар, от­да­ющий го­речью на язы­ке.

Ри­чард так хо­чет при­кос­нуть­ся. Про­вес­ти паль­ца­ми по ще­ке, за­рыть­ся в рыжие, уже мес­та­ми по­седев­шие во­лосы. Слушать ее ды­хание веч­но, веч­но вды­хать ее аро­мат… Смот­реть, не от­ры­ва­ясь, в эти гла­за, в от­ра­жение звез­дно­го не­ба на их дне.

— У вас… — хрип­ло го­ворит Ри­чард, поч­ти по­забыв о том, что та­кое скла­дывать сло­ва в пре­дложе­ния. — Звез­ды в гла­зах…

Анна от­ша­тыва­ет­ся так, буд­то ее уда­рили. Вклю­ча­ют­ся фо­нари. Ис­че­за­ет ма­гия.

— Рас­сел, — ти­хо шеп­чет она. — То­же так го­ворил. Он меч­тал. Чтоб звезд там не бы­ло. Я ду­мала. Он дос­тиг это­го.

— Прос­ти­те.

Анна дер­га­ет пле­чом.

— Я как буд­то от­равлена. Я не го­жусь. В жены или лю­бов­ни­цы. Не сто­ит. Про­бовать. Ри­чард.

На крыль­це она дол­го во­зит­ся с маг­нитным клю­чом. Ру­ки силь­но дро­жат, но Ри­чард не пы­та­ет­ся пред­ло­жить свою по­мощь. И не пред­ла­га­ет Ричарду зай­ти, а тот и не нас­та­ива­ет. Но про­ща­ют­ся они впол­не мир­но.

А че­рез не­делю Анна зна­комит Ри­чар­да с че­тырь­мя сур­ро­гат­ны­ми мамочками. Все мо­лодые, здо­ровые вы­пус­кни­цы то­го же при­юта, что и она сама.

— На­ших де­тей бу­дет трое, но по до­кумен­там чет­ве­ро, — объ­яс­ня­ет она Ри­чар­ду. — Чет­вертый ну­жен для прик­ры­тия: ведь еще од­но ди­тя вот-вот упа­дет к нам со звезд.

— Он близ­ко?

— Он в сво­ей вол­шебной стра­не.

***

Пер­вая из претенденток на роль сур­ро­гат­но­го матери на­шла Анну сама. Это слу­чилось во вре­мя про­гул­ки в пар­ке. Она гу­ляла в тот день с Ри­чар­дом, ко­торый, объ­яс­нившись, по­чувс­тво­вал се­бя бо­лее спо­кой­ным и не те­рял на­деж­ду по­лучить боль­ше, чем друж­бу.

Кра­сивая девушка лет двад­ца­ти — де­вят­надца­ти дол­го сле­дила за их совместной прогулкой преж­де, чем от­ва­жил­ась по­дой­ти. Анне по­каза­лось зна­комым ее ли­цо. Одета она была бед­но, но чис­то, и дер­жалась с дос­то­инс­твом. Чем-то на­пом­нила ­Анне ее саму в де­вят­надцать. Девушка все же пре­одо­лела ро­бость и по­дошла.

— Гос­по­жа Воронцова, — про­из­несла он не ме­нее зна­комым Анне го­лосом. Она на­конец вспом­нила, где и при ка­ких об­сто­ятель­ствах слы­шал по­хожий го­лос и ви­дела по­хожее ли­цо.

В при­юте, где прош­ло детс­тво Анны, был та­кая «ко­ролева», авторитет местного масштаба среди девчонок. Между собой все называли ее Дефлораторша. Дария-деф­ло­раторша. Вуль­гар­ная, пос­то­ян­но из­ры­га­ющая брань, она за­раба­тывала тем, что на­ходила кли­ен­тов для ма­лоле­ток, за ко­торых не­кому бы­ло зас­ту­пить­ся. И которым сложно было соскочить с крючка. Анне, уже тогда придумывавшей свой собственный кодекс чести, которому она планировала следовать неукоснительно, все это казалось вдвойне мерзким.

Анна как раз была од­ной из та­ких — то­щая, ер­шистая девочка, дер­жа­щая­ся поодаль от при­ют­ских груп­пи­ровок. Вредина и даже, может быть ябеда, ибо покрывать незаконные развлечения других она не планировала. К то­му же совершенно не раз­ви­тая фи­зичес­ки. Некому было за нее заступаться. В три­над­цать у не­е начались пер­вые месячные, и пер­вой же ночью после них он прос­нулась от­то­го, что на ­голо­ву на­дели ме­шок.

При­ют был «об­разцо­во-по­каза­тель­ным», в нем сле­дили за нравс­твен­ностью вос­пи­тан­ниц. Вылететь из него было легко и просто. По­это­му, девочки, ко­торых скло­няли к сек­су­аль­но­му кон­такту, пред­по­чита­ли мол­чать, лишь бы не ока­зать­ся пе­реве­ден­ным в при­ют по­хуже, где не бы­ло ни­каких пер­спек­тив. Этим и поль­зо­вал­ась Дария со своими прихлебателями.

Но Анна сда­вать­ся не со­бирала­сь, по­это­му за­паслась не­хит­рым ору­жи­ем — ос­тро за­точен­ным ка­ран­да­шом, и улег­лась спать, не раз­де­ва­ясь. Она не со­бирала­сь спать, но из­му­ченная страхом и ожиданием, все-та­ки от­клю­чил­ась и при­шла в се­бя от то­го, что кто-то за­тыка­ет рот и свя­зыва­ет ру­ки. Анна вып­лю­нула кляп и за­орала. Позже она не раз думала, почему никто из девочек до нее этого не делали? Почему молчали и тряслись? Что это? Страх, или отсутствие дальновидности, непонимание того, что дальше будет только хуже? Толь­ко злость поз­во­лила ей вы­вер­нуть­ся из креп­ко­го зах­ва­та девушек пос­тарше. Анне еще дол­го снил­ся го­лос Дарии, впол­го­лоса ши­пящий:

— Зат­кнись, дура, или рас­ко­выряю тебе живот, вскрою как рыбу, ес­ли не зат­кнешь­ся! — И ощу­щение че­го-то хо­лод­но­го в про­меж­ности. Но Анна про­дол­жал орать и вы­рывать­ся, пи­нал­ась, уда­рила Дарию в жи­вот, ткнула в ко­го-то из ее подельниц сво­им ос­трым ка­ран­да­шом, та от не­ожи­дан­ности чир­кнула Анну по бед­ру, и, сог­нувшись в три по­гибе­ли, вы­ронила нож. На кри­ки, на­конец, сбе­жались пре­пода­вате­ли.

Сей­час, спус­тя го­ды, Анне с иро­ни­ей по­дума­лось, что вы­водить вся­ких мер­завцев на чис­тую во­ду це­ной собс­твен­но­го здо­ровья у не­е, по­хоже, яв­ля­ет­ся чем-то вро­де экс­тре­маль­но­го хоб­би. В пер­вый раз уда­лось обой­тись шра­мом на бед­ре, во вто­рой все ока­залось го­раз­до ху­же. Удас­тся ли пе­режить еще один?

Так Анна спасла свою честь, а Дарию, ко­торо­й бы­ло уже поч­ти во­сем­надцать, вып­ну­ли из при­юта. Кра­ем уха приютские слы­шали, что Деф­ло­раторша сама по­шла на па­нель и да­же за­летела. По­хоже, пос­леднее бы­ло прав­дой. А на Анну об­ра­тили вни­мание рек­ру­теры из во­ен­но­го учи­лища. Ка­кое-то вре­мя она даже была кем-то вро­де зна­мени­тос­ти. И летние каникулы вплоть до совершеннолетия проводила в приюте семейного типа. Там было хорошо: всего восемь детей, собственная комната. Ласковая воспитательница, которую иногда, про себя, можно было назвать «мама». Они виделись теперь, иногда. И все же, связи с этой доброй, действительно любивший своих многочисленных детей, женщиной у Анны не было.

— Вы дочь Дарии? — спро­сила Анна. Ей дав­но пе­рес­та­ли снить­ся кош­ма­ры с учас­ти­ем пер­во­го сво­его вра­га. Было чем эти кошмары заменить. Но все же столкнуться с прош­лым бы­ло неп­ри­ят­но. Ру­ки са­ми со­бой сжа­лись в ку­лаки. — Дарии-Де… прос­ти­те, я не знаю ее фа­милию.

— Дефлораторши, — пе­чаль­но улы­ба­ясь, ответила девушка. — Её все зна­ют под этим проз­ви­щем. Нет смыс­ла пы­тать­ся при­дать ей э… бла­гоп­ристой­нос­ти, ко­торой не бы­ло ни­ког­да. Прос­ти­те, что по­бес­по­ко­ила вас, госпожа Воронцова. Но я при­шла… из­ви­нить­ся пе­ред ва­ми.

— За что?

— За мо­ю мать.

— Но вы… не ваша мать. Вам не за что про­сить про­щения! Де­ти не от­ве­ча­ют за гре­хи ро­дите­лей.

Ричард, не встревавший в разговор, нахмурился. Бы­ло вид­но, что раз­го­вор взвол­но­вал Анну. Она опус­тилась на ска­мей­ку, кив­ком приг­ла­сила со­бесед­ни­цу при­сесть ря­дом. Ри­чард не знал что ему де­лать — не то прог­нать неп­ро­шен­но­го ви­зите­ра, не то отой­ти и не под­слу­шивать… О при­ют­ском прош­лом Анны он нем­но­го знал, и клич­ка Дарии, яв­но дан­ная не п­росто так, зас­тавля­ла пред­став­лять са­мое неп­ри­ят­ное.

— Мы всег­да мо­жем вы­бирать ид­ти по сто­пам ро­дите­лей, или нет, — ска­зала девушка, пе­чаль­но улы­ба­ясь. — Я пы­та­юсь ми­ними­зиро­вать то зло, ко­торое при­чинила ми­ру… Дария.

Анна си­дела блед­ная, как вос­ко­вая ста­туя. Ру­ки, ле­жащие на ко­ленях, ед­ва за­мет­но под­ра­гива­ли. Она прик­рыла гла­за, и гу­бы ед­ва за­мет­но ше­вели­лись.

— За­бав­но, — про­из­несла она, на­конец. — Ког­да-то я меч­тала, что­бы пе­редо мною из­ви­нились… Отец, его убий­цы, мама… Мои дя­ди, ре­шив­шие за­быть обо мне, чем лишь бы не кор­мить лиш­ний рот… А из­ви­ня­етесь по­чему-то вы…

— Ну кто-то же дол­жен был, — по­жала пле­чами и быс­тро ска­зала девушка. — С ко­го-то же дол­жно бы­ло на­чать­ся. Я… на­шла ва­шу за­яв­ку на по­иск сур­ро­гат­ных ро­дите­лей. Моя про­фес­сия — сур­ро­гат­ная мать — гу­вер­нерша. Я мо­гу ро­дить, а за­тем прис­матри­вать за ре­бен­ком столь­ко, сколь­ко пос­чи­та­ют нуж­ным ро­дите­ли. Не сто­ит бояться, что я бу­ду ис­пы­тывать к ре­бен­ку ро­дитель­ские чувс­тва. В кол­ледже нас в пер­вую оче­редь на­учи­ли как пра­виль­но вос­при­нимать свою роль в вы­наши­вании и вос­пи­тании… Я уже вы­наши­вала од­но­го ре­бен­ка для се­мей­ной па­ры во­ен­ных. Но они выш­ли в от­став­ку и на­доб­ность во мне от­па­ла.

— Вы. Выб­ра­ли слож­ный путь.

Девушка по­жала пле­чами.

— Вы ведь зна­ете, как там все, гос­пожа Воронцова. Ес­ли че­лове­ку не по­вез­ло ро­дить­ся с ка­кими-ни­будь та­лан­та­ми, — она кив­нул на Анну, и улыб­нулась. — Или ес­ли его та­лан­ты не бы­ли за­мече­ны и оце­нены, ос­та­ет­ся толь­ко од­но — про­давать свое те­ло. Так или ина­че. На па­нели ли, или най­ти пос­то­ян­но­го… поль­зо­вате­ля, не­важ­но. Или сда­вать его в арен­ду — в ме­дицин­ском смыс­ле. Ес­ли, ко­неч­но, хва­тило моз­гов не пить и ко­лоть­ся, бо­лез­ней нет. Я так и пос­ту­пила. К то­му же, как мне ка­жет­ся, я этим при­ношу доб­ро. Ну, или не при­чиняю зла.

— Прос­ти­те, — улыб­нулась Анна, скло­няя го­лову на­бок. Ей начинала нравится эта девушка. Нег­лупа, и су­мела ос­тать­ся че­лове­ком в кло­аке неб­ла­гопо­луч­ных рай­онов. — Я за­была спро­сить ва­ше имя.

— У моей мамаши бы­ло ту­го с фан­та­зи­ей, — ус­мехнула­сь та. — По­это­му ме­ня то­же зо­вут Дария. А име­ни от­ца я не знаю.

Ра­зуме­ет­ся, Анна не со­бирала­сь до­верять ко­му-ли­бо на сло­во. Но в Цен­тре Реп­ро­дук­ции о Дарие от­зы­вались луч­шим об­ра­зом, Анна при­няла ре­шение взять её. Ос­таль­ных трех женщин то­же по­сове­товала Дария, и вско­ре они уже пи­ли нуж­ные ле­карс­тва, и проходили процедуры, дабы под­го­товить те­ло для вы­наши­вания. Эм­бри­оны уже бы­ли го­товы к транс­план­та­ции.

О том, что одной из них пред­сто­ит лишь изоб­ра­жать бе­ремен­ность, про­фес­си­ональ­ные суррогатные матери от­неслись с по­нима­ни­ем. Они уме­ли хра­нить сек­ре­ты, тем бо­лее, ес­ли за это хо­рошо пла­тят. За­вис­ти бе­ремен­ные к по­лучив­шей день­ги на ха­ляву не ис­пы­тыва­ли — ей при­ходи­лось ед­ва ли не труд­нее. Ус­ле­дить за тре­мя кап­ризны­ми, му­ча­ющи­мися от токсикоза женщинами не так уж и лег­ко!

Дария, хотя и зе­ленела, и бе­гала в убор­ную не ре­же других, все же на­ходила вре­мя для подготовки к эк­за­менам. Она учил­ась, быть мо­жет и не блес­тя­ще, но ста­ратель­но, на дет­ско­го пси­холо­га.

Дни шли за дня­ми, за­пол­ненные раз­но­об­разны­ми де­лами и при­ят­ны­ми хло­пота­ми. Жи­воти­ки будущих матерей незамет­но ок­ругля­лись, и вско­ре уже мож­но бы­ло по­ложив ру­ку на жи­вот, по­чувс­тво­вать лег­кие тол­чки. Со­вер­шенно неуловимо нас­ту­пила осень, а Анна со сво­им эк­сцентрич­ным ре­шени­ем за­вес­ти сра­зу чет­ве­рых де­тей по­пала под прис­таль­ное вни­мание па­парац­ци.

До это­го ей вез­ло — пер­вые две вол­ны все­об­ще­го ин­те­реса к ге­роине вой­ны прош­ли ми­мо — в обо­их слу­ча­ях она ва­ляла­сь в боль­ни­це, в пер­вый раз с пос­ледс­тви­ями встре­чи с Ма­лышом, вто­рой раз — пос­ле «се­мей­ной жиз­ни» с Рас­се­лом.

Те­перь же ей приш­лось на собс­твен­ной шку­ре поз­нать тя­жесть сла­вы. Блоггеры и жур­на­лис­ты всех мас­тей на все ла­ды об­сужда­ли ее же­лание об­за­вес­тись семь­ей и лич­ность от­ца де­тей. Кто-то хва­лил ее, кто-то на­шел в би­ог­ра­фии тем­ные пят­на, по­роча­щие по их мне­нию честь офи­цер­ско­го мун­ди­ра. Но, несмот­ря на то, что кос­точки Анне пе­ремы­вали пос­то­ян­но (бра­ли да­же ин­тервью у быв­ших, еще до за­мужес­тва лю­бов­ни­ков. Боль­шинс­тво из них о от­зы­вались о ней ис­клю­читель­но по­ложи­тель­но), но те­мы воз­можной свя­зи с иноп­ла­нет­ным ра­зумом из­бе­гали. Но Анна по­нимала, что это за­тишье не мог­ло длить­ся веч­но.

Она толь­ко на­де­яла­сь, что его де­ти ус­пе­ют ро­дить­ся на Зем­ле, под прис­мотром вра­чей, рань­ше, чем им при­дет­ся бе­жать.

Бы­ла уже се­реди­на осени, ког­да власть пре­дер­жа­щие на­пом­ни­ли о се­бе, приг­ла­сив в уль­ти­матив­ной фор­ме капитана Анну Воронцову на праз­дно­вания Дня Кос­ми­чес­кой Ави­ации. Не при­сутс­тво­вать там бы­ло не­воз­можно. Приг­ла­шен­ным по­лага­лось выг­ля­деть как мож­но бо­лее счас­тли­вым и до­воль­ным жизнью.

В мо­де Анна раз­би­рала­сь, мяг­ко го­воря, очень пло­хо и по­тому на­няла сти­лис­та. Ко­неч­но, как капитан в от­став­ке, она дол­жна была явить­ся на офи­ци­аль­ное соб­ра­ние в па­рад­ном мун­ди­ре, од­на­ко, как женщина имела пос­лабле­ния в ви­де ак­сессу­аров и кра­сивых при­чесок. Анне пред­сто­яло по­казать, что она здо­рова, нас­коль­ко это воз­можно, и до­вольна жизнью. Что родное правительство заботится о своих героях.

Сти­лис­том ока­зал­ась су­ет­ли­вая дама не­оп­ре­делен­но­го воз­раста, до­воль­но кра­сивая, но нес­коль­ко не­нату­раль­ная. Анна дол­го пы­тал­ась вспом­нить, где он его ви­дел рань­ше, но так и не су­мела. Сти­лист дол­го цо­кала и взды­хала над слиш­ком, по его мне­нию, ко­рот­ки­ми во­лоса­ми, и яв­но ви­димой се­диной, ко­торую Анна зак­ра­шивать не со­бирал­ась.

— У вас та­кие чуд­ные во­лосы, — сок­ру­шал­ся она, — Гус­тые, при­ят­но­го цве­та… и та­кие за­пущен­ные! Ну как так мож­но?!

Анна лишь по­жала пле­чами. За ги­ги­еной она сле­дила са­мос­то­ятель­но, не же­лая пе­рек­ла­дывать эти за­боты на по­мощ­ницу. Толь­ко ног­ти стричь ей не уда­валось. Ее помощница по хозяйству, ус­лы­шав об этом, при­няла­сь де­лови­то за­писы­вать со­веты сти­лис­та, и Анна по­няла, что го­лово­мой­ки в бук­валь­ном смыс­ле не из­бе­жать.

С одеж­дой ни­каких проб­лем не пред­по­лага­лось — раз­ве что вы­яс­ни­лось, что за два с лиш­ним го­да Анна сбро­сила поч­ти пят­надцать ки­лог­рамм, и те­перь мун­дир ви­сит на меш­ком, а шея жал­ко тор­чит из во­рот­ни­ка-стой­ки. Впро­чем, мун­дир раз­ме­ром мень­ше уда­лось сшить вов­ре­мя.

Па­рад­ный мун­дир ма­ло от­ли­чал­ся от по­лево­го, раз­ве что бо­лее на­сыщен­ным цве­том. Он был глу­боко­го тем­но-си­него цве­та, с серебристыми лампасами. По­левая фор­ма бы­ла чер­но-бе­лой. Фор­ма ши­лась из од­но­го и то­го же ма­тери­ала, про­низан­но­го кар­бо­новы­ми на­нотруб­ка­ми, и мог­ла за­щитить сво­его хо­зя­ина от по­пада­ния де­вяти­мил­ли­мет­ро­вой пу­ли или но­жа. К то­му же ма­тери­ал не­воз­можно бы­ло по­мять или ис­пачкать. Под фор­му надевается ком­би­незон, ре­гули­ру­ющий тем­пе­рату­ру те­ла и сле­дящий за са­мочувс­тви­ем. К мун­ди­ру также по­лага­лись се­реб­ристые пер­чатки и фу­раж­ка.

Анна взгля­нула на се­бя в зер­ка­ло. Что ж, она выг­ля­дел сов­сем не так пло­хо, как ка­залось. Все еще впа­лые ще­ки и рез­кие ску­лы уда­лось смяг­чить с по­мощью средств ма­ки­яжа, а под­чер­кну­тые гла­за на фо­не си­не-се­реб­ристо­го ки­теля све­тились мяг­ко и та­инс­твен­но. Анна поп­ро­сила Ри­чар­да соп­ро­водить ее на при­ем. Все рав­но их уже за­писа­ли в лю­бов­ни­ки.

Вы­сокий и пле­чис­тый Ри­чард, об­ла­чен­ный в прос­той кос­тюм-трой­ку, хо­рошо гар­мо­ниро­вал с Анной, это приз­на­ли да­же мно­гочис­ленные па­парац­ци, ос­ве­тив­шие пер­вый вы­ход героини пос­ледней вой­ны в свет. Их встре­тили у цен­траль­но­го вхо­да в Дом Кос­ми­чес­ко­го Фло­та, где обыч­но про­ходи­ло праз­дно­вание для «сво­их». Дом пред­став­лял со­бой сти­лизо­ван­ный кос­мичес­кий ко­рабль, ка­залось, го­товый вот-вот от­пра­вить­ся в по­лет.

Анна шла, опи­ра­ясь на ру­ку Ри­чар­да и ози­ра­ясь. Она бы­вала здесь в ка­чес­тве про­теже, а позже и родс­твен­ницы ад­ми­рала Мор­га­на, из тех пор здесь ма­ло что из­ме­нилось. Все та же не­уем­ная рос­кошь в си­не-се­реб­ристых от­тенках.

Офи­ци­аль­ная часть бы­ла не­выно­симо скуч­ной, вдо­бавок ко все­му, у нее раз­бо­лелась го­лова. Обыч­но в та­кое вре­мя Анна уже спала, а тут при­ходи­лось си­деть и де­лать вид, буд­то пол­ностью пог­ру­жена в про­ис­хо­дящее на сце­не. Ни пес­ни, пос­вя­щен­ные доб­лес­тным за­щит­ни­кам, ни длин­ные ре­чи не вол­но­вали. Им с Ри­чар­дом дос­та­лись не­удоб­ные мес­та в пер­вом ря­ду. По­чет­но, но у всех на ви­ду, и зву­ки со сце­ны прос­то об­ру­шива­ют­ся на­ голо­ву.

«Тер­пи, — ду­мала Анна. — Тер­пи, на те­бя смот­рят»

И си­дела, со­вер­шенно пря­мая, с прик­ле­ив­шей­ся к гу­бам свет­ской по­лу­улыб­кой.

Пос­ле кон­церта их об­сту­пили жур­на­лис­ты. Они при­нялись на­пере­бой за­давать воп­ро­сы, и Ри­чард ед­ва су­мел их уго­монить и дать Анне воз­можность при­сесть на при­несен­ный кем-то в фойе стул. Сам он встал по­зади, по­ложив ру­ку на пле­чо.

— Гос­по­жа Воронцова, — спро­сил один из жур­на­лис­тов, про­тис­нувшись впе­ред. — Вы не­дав­но сде­лали весь­ма круп­ные по­куп­ки: при­об­ре­ли на па­ях спи­сан­ный дред­но­ут и не­боль­шую пла­нету. Рас­ска­жите нам, в чем смысл этой по­куп­ки?

Анна улыб­нулась, все так же мяг­ко и свет­ски.

— Я человек простой, гос­по­да. — от­ве­тила она. — И мне хо­чет­ся иметь свой дом и тран­спорт. Я прос­то ком­пенси­ровала те го­да, ког­да у ме­ня не бы­ло ни­ того, ни дру­гого. И пред­восхи­щая сле­ду­ющий воп­рос: да, де­тей я то­же всег­да хо­тела, и по­боль­ше.

— Гос­по­жа Воронцова, — вкли­нил­ся дру­гой жур­на­лист. — Все ос­ве­дом­ле­ны о ва­шем не­удач­ном бра­ке. Од­на­ко вы уже пы­та­етесь соз­дать но­вые от­но­шения?

Анна по­качала го­ловой.

— Ни­каких но­вых от­но­шений. Я еще не го­това к ним, и не­из­вес­тно бу­ду ли го­това ког­да-ни­будь. Гос­по­дин Ри­чард Кро­ули — мой друг, ко­торый лю­без­но сог­ла­сил­ся соп­ро­вож­дать ме­ня, так как я все еще ис­пы­тываю проб­ле­мы со здо­ровь­ем.

-Од­на­ко, он яв­ля­ет­ся от­цом ва­ших бу­дущих де­тей, гос­пожа Воронцова!

— Да, это так, но вы ведь зна­ете о том, чтобы за­чать де­тей для сур­ро­гат­но­го вы­наши­вания, по­ловой акт меж­ду ро­дите­лями со­вер­шенно не ну­жен.

Воп­ро­сы сы­пались один за дру­гим, прос­тые и слож­ные, так­тичные и нет. Спра­шива­ли о здо­ровье, о пла­нах на бу­дущее, о Фон­де име­ни Алис­те­ра Мор­га­на, пред­се­дате­лем ко­торо­го яв­лялась Анна. Спро­сили, не со­бира­ет­ся ли она ид­ти в по­лити­ку — у до­воль­но боль­шой час­ти населения Анна поль­зо­вала­сь без­гра­нич­ным до­вери­ем. Один из жур­на­лис­тов спро­сил, че­го она бо­ится.

Дол­жно быть, они жда­ли сле­зода­виль­ной ис­то­рии о том, что ей снит­ся по но­чам как вер­нувший­ся из тюрь­мы суп­руг и свекровь при­ходят мстить за на­руше­ние их пла­нов. Но по­лучи­ли сов­сем дру­гой от­вет:

— Боль­ше все­го ме­ня пу­га­ет ксе­нофо­бия.

Эта фра­за от­кры­ла шлю­зы: на­пере­бой по­сыпа­лись воп­ро­сы о кон­такте с Вра­гом и о том, прав­да ли то, что кон­такт этот еще пов­то­рит­ся…

— По­жалуй­ста, — ска­зала Анна под­ни­мая ру­ку. — Мне все еще тя­жело го­ворить, по­это­му. Не пе­реби­вай­те. Ме­ня.

Она почти не­осоз­нанно дос­тала из кар­ма­на свои чет­ки и при­нял­ся пе­реби­рать бу­сины и го­ворить.

— Я не го­ворю сей­час о ксе­нофо­бии внеш­ней — она лишь следс­твие ксе­нофо­бии внут­ренней… Пос­мотри­те вок­руг — нам ка­жет­ся буд­то мы по­беди­ли про­тиво­речия. Но, как двес­ти лет назад жи­тели сто­лиц ис­пы­тыва­ли чувс­тво пре­вос­ходс­тва над про­вин­ци­ала­ми, так те­перь жи­тель Зем­ли ис­пы­тыва­ет чувс­тво пре­вос­ходс­тва пе­ред жи­теля­ми ко­лоний… Жи­тель бла­гопо­луч­но­го рай­она чувс­тву­ет пре­вос­ходс­тво над жи­телем тру­щоб. Вмес­то то­го что­бы объ­еди­нить­ся, мы де­лим, де­лим на­ше об­щес­тво по ис­кусс­твен­но соз­данным приз­на­кам…

— Ис­кусс­твен­но? — спро­сил кто-то из тол­пы. Сло­ва эти прив­лекли вни­мание, и вско­ре обступил не толь­ко жур­на­лис­ты, но и гос­ти.

— Да, — от­ве­тила Анна скло­няя го­лову на пле­чо. — Мы об­ла­да­ем зна­читель­ны­ми ре­сур­са­ми, раз­ви­той ме­дици­ной, воз­можностью сде­лать жизнь лю­дей яр­че, по­лез­нее. Но нам это не вы­год­но: за­чем да­вать лю­дям дол­гую здо­ровую жизнь, об­ра­зова­ние, ес­ли мож­но все это ос­та­вить для не­боль­шой груп­пы на­селе­ния? Еди­ницы вы­рыва­ют­ся из низ­ших сло­ев и всю жизнь ис­пы­тыва­ют бла­годар­ность к про­тяну­той ру­ке.

— Позвольте, капитан, — вме­шал­ся в раз­го­вор мужчина в штат­ском, сто­яв­ший до это­го ти­хо у сте­ны. — Раз­ве вы са­ми не яв­ля­етесь оп­ро­вер­же­ни­ем ва­ших же слов о рас­сло­ении об­щес­тва? Дочь нар­ко­мана и са­мо­убий­цы, вы си­дите се­год­ня здесь, нас­лажда­етесь все­ми бла­гами той не­боль­шой час­ти на­селе­ния, ко­торую осуж­да­ете!

Анна только скло­нила го­лову на пле­чо, иро­нич­но улы­ба­ясь.

— Мне по­вез­ло. Ты­сячам вы­пус­кни­ков при­юта — нет. Одна ум­ная девушка не­дав­но ска­зала мне, что ей не с че­го бы­ло вы­бир­ать, ибо ей ос­та­вили толь­ко воз­можность тор­го­вать сво­им те­лом… И она им тор­гу­ет — ра­бота­ет сур­ро­гат­ной матерью… Од­на­ко мы от­влек­лись, на­ше об­щес­тво пол­но внут­ренней ксе­нофо­бии, ку­да нам еще ксе­нофо­бии внешней, ес­ли мы пред­по­чита­ем ого­ражи­вать часть се­бе по­доб­ных и да­вать им лишь хле­ба и зре­лищ. До­зиро­вано. Чтоб не взбун­то­вались.

— Вы го­вори­те опас­ные ве­щи, Морган. — су­рово ска­зал не­моло­дой мужчина в во­ен­ной фор­ме.

— Моя фа­милия Воронцова. Ме­ня спро­сили, я от­ве­тила.

— День­ги Мор­га­нов вы заб­ра­ли, а фа­милия не нуж­на? — не уни­мал­ся журналист.

— Я. Ду­маю. За­вещание уже. Об­су­дили. Со всех сто­рон. Вы. Ме­ня. В чем-то. Об­ви­ня­ете?

Ри­чард по­нял, что Анна ус­тала. Да­же ды­шать стала с тру­дом, тя­жело, как заг­нанный зверь.

— Ни в чем я вас не об­ви­няю, — по­жал пле­чами во­ен­ный. — По­беди­телей не су­дят.

Анна и его оп­по­нент дол­го смот­ре­ли друг дру­гу в гла­за. За­тем он опус­тил взгляд. Анна дер­нула пле­чом.

— Я ду­маю, — про­из­несла она, опус­кая го­лову, — нам сто­ит за­кон­чить сти­хий­ную, — сглот­нула, пе­рево­дя дух пе­ред сле­ду­ющим труд­но про­из­но­симым сло­вом, и про­дол­жила. — Пресс-кон­фе­рен­цию. Моя по­зиция яс­на для всех, вер­но?

На не­офи­ци­аль­ной час­ти при­ема с тан­ца­ми и фур­ше­том, Анна и Ри­чард не за­дер­жа­лись, а по до­роге до­мой она ус­нула в ма­шине, до­вер­чи­во по­ложив го­лову Ричарду на пле­чо. Ри­чард от­нес ее в спаль­ню и снял мун­дир, ста­ра­ясь не раз­бу­дить спящую.

Рес­ни­цы Анны зат­ре­пета­ли, но она так и не от­крыла глаза, толь­ко по­вер­нулась на бок и под­ло­жила ру­ку под ще­ку.

Ри­чард ук­рыл ее, и ка­кое-то вре­мя не дви­га­ясь сто­ял на ко­ленях пе­ред пос­телью, смот­ря как раз­гла­жива­ют­ся во сне нап­ря­жен­ные чер­ты лю­бимо­го ли­ца. Мож­но бы­ло сей­час дот­ро­нут­ься гу­бами до губ, про­вес­ти ру­кой по ще­ке… Она не по­чувс­тву­ет, слиш­ком ус­тала…

Но это бы­ло бы не­чес­тно. Луч­ше по­дож­дать. Ждать и на­де­ять­ся…

Глава 8.Призраки

— Зак­лю­чен­ный но­мер трис­та семь­де­сят че­тыре! — про­из­нес ме­тал­ли­чес­кий го­лос пря­мо над ухом Рас­се­ла Мор­га­на, и тот по при­выч­ке, вы­рабо­тан­ной за два го­да зак­лю­чения, под­нялся с кой­ки и вы­тянул­ся по стой­ке смир­но.

Он при­вык от­зы­вать­ся на но­мер, да­же иног­да за­бывая имя, дан­ное при рож­де­нии. Рас­сел ос­тался на Зем­ле, в од­ной из тю­рем, поч­ти элит­ных, ес­ли мож­но так ска­зать про мес­то ли­шения сво­боды. Дол­жно быть, мама ус­пела пох­ло­потать, су­нуть на ла­пу ко­му сле­ду­ет до то­го, как и её от­пра­вили под суд. Рас­сел был бы рад это­му об­сто­ятель­ству, и не по­тому, что в тюрь­мах на Зем­ле не си­дело сов­сем уж от­ребье, а по­тому что ему не приш­лось ле­теть за пре­делы Зем­ли.

Он жил в неп­ло­хих ус­ло­ви­ях, ко­неч­но, это не срав­нит­ся с его преж­ней жизнью, но и осо­бо не му­чил­ся. Вста­вали в шесть. И­он­ная очис­тка, су­шив­шая ко­жу до крас­ных пя­тен. Ник­то не ста­нет тра­тить на прес­тупни­ков во­ду и мы­ло, хва­тит с них и обез­за­ражи­ва­ющей про­цеду­ры. Чист­ка зу­бов, и про­чее. Рас­се­ла, как и дру­гих заключенных, поб­ри­ли налы­со, на вся­кий слу­чай, так что на рас­че­сыва­ние вре­мени не тре­бова­лось. За­тем — зав­трак. Кор­ми­ли нев­кусно, но сыт­но. Мно­го бел­ка, мо­лоч­ные и зер­но­вые про­дук­ты, да­же нем­но­го фрук­тов.

С восьми до де­сяти про­гул­ка по уз­ко­му, тем­но­му хо­лод­но­му дво­ру под прис­мотром ка­мер и над­зи­рате­лей, тренажеры, старые скрипящие, надсадно и пугающе. К ним вечная очередь. Есть возможность поиграть в командные игры: волейбол, баскетбол, настольный теннис, но Рассела играть не зовут. После прогулки и до са­мого обе­да, который начинался в два, — ра­бота, бес­смыс­ленная и из­ну­ритель­ная в сво­ей бес­смыс­леннос­ти. Мыс­лей о по­беге у Рас­се­ла не воз­ни­ка­ет, бе­жать неку­да, ведь ко­лония на­ходит­ся у са­мого По­ляр­но­го кру­га… С трех до семи снова работа, полчаса на ужин, два часа личного времени: телевизор, бумажные книги, тоска, тоска. В десять — отбой.

Перед сном, за просмотром телевизора, раз­го­воры в тю­рем­ных ка­мерах, рас­счи­тан­ных на де­сяте­рых, но ча­ще все­го в каж­дой не мень­ше двад­ца­ти, и по­ложен­ное по за­кону каж­до­му лич­ное прос­транс­тво су­жа­ет­ся до кой­ки и по­лови­ны тум­бочки.

Кто-то иг­ра­ет в кар­ты, кто-то гре­ет­ся ча­ем или про­тащен­ным ми­мо над­зи­рате­лей чем погорячее. То там, то тут слыш­ны раз­го­воры и по­хаб­ные шут­ки… К Рас­се­лу здесь от­но­сят­ся с лег­ким пре­неб­ре­жени­ем, но не тро­га­ют — в тюрь­ме для быв­ших во­ен­ных ему бы приш­лось ху­же, он ведь под­нял ру­ку на пи­лота. Здесь же зва­ние, ко­торо­го, впро­чем, Рас­се­ла тор­жес­твен­но ли­шили, ни­чего не зна­чит, как и зва­ние его быв­ше­й жены и жер­твы.

Ок­рести­ли его Тру­сом, и Рас­сел каж­дый раз вздра­гива­ет, ког­да его ок­ли­ка­ют — ему ме­рещит­ся, буд­то бы сло­во про­из­но­сит го­лос Анны — хрип­лый, сла­бый и през­ри­тель­ный. Он да­же чувс­тву­ет от это­го не­кое поч­ти ма­зохист­ское удов­летво­рение — дол­жно быть, прос­нувша­яся со­весть ра­да тя­желым ис­пы­тани­ям.

Чаще все­го по вечерам смот­ре­ли ка­кие-ни­будь бо­еви­ки, иду­щие по бес­плат­ным ка­налам, на ко­торых рек­ла­мы бы­ло боль­ше, чем фильма. Имен­но от­ту­да Рас­сел уз­на­вал о том, как де­ла у Анны, и о са­мо­убий­стве Кор­си­ни. Смерть ад­ми­рала выз­ва­ла у Рас­се­ла прис­туп зло­радс­тва, а судь­ба быв­шей бо­лез­ненно ин­те­ресо­вала. Око­ло нее уже кру­тил­ся тот са­мый мужик, что прим­чался спа­сать великую героиню. Кто бы сом­не­вал­ся! Нес­мотря на то, что их уже за­писа­ли в лю­бов­ни­ки, Рас­сел был уве­рен, что они раз­ве что за руч­ки по­дер­жа­лись — не та­кова была Анна, чтоб бро­сать­ся в объ­яти­ях дру­гого, ед­ва пе­режив раз­вод.

Эта мысль, что у Анны все еще ни­кого нет, на­пол­ня­ла ду­шу Рас­се­ла из­вра­щен­ным и стыд­ным са­модо­воль­ством: он сде­лал ес­ли не все, то мно­гое для то­го, что­бы ей ­ неп­ри­ят­но бы­ло ду­мать об мужчинах. Иног­да по но­чам Рас­сел поч­ти фи­зичес­ки ощу­щал под паль­ца­ми ее глад­кую, бе­лую ко­жу, ко­торую он це­ловал, и ко­торую рас­цве­чивал си­няка­ми, для то­го что­бы за­тем в при­пад­ке ви­ны и неж­ности вновь це­ловать. Она никогда не просила пощады, не плакала… Может быть, увидь он ее хоть раз с распухшим от слез лицом, с красным носом, он бы нашел в себе силы отказаться от насилия? «Ударит слабого только трус» — книжки авторства того самого полицейского, который вился теперь вокруг Анны, в изобилии водились в тюремной библиотеке. Душеспасительное чтение. Вот только кто из них был слабаком? Уж точно не Анна.

И вот он си­дел ве­чера­ми, на­де­ясь ус­лы­шать в вы­пус­ке но­вос­тей хоть слово о нем. Од­нажды ему по­вез­ло — це­лое ин­тервью в день Кос­ми­чес­ко­го Фло­та, горь­кий дар со звезд, ко­торых Рас­сел все так­же бо­ял­ся. Анне яв­но ста­ло луч­ше — она была поч­ти прежней, речь об­ре­ла бы­лую плав­ность и лег­кую веж­ли­вую иро­нию. Па­рад­ный мун­дир неп­ло­хо си­дел на ней, и да­же бар­хотка-ней­рос­ти­муля­тор не вы­деля­лась на фо­не си­не-се­реб­ря­ного ве­лико­лепия.

— За­чет­ная деваха, — хо­хот­нул си­дев­ший ря­дом с Рас­се­лом нар­ко­тор­го­вец. — Я б ей…

Рас­сел про­мол­чал.

— А ты че­го на не­го ус­та­вил­ся так, Трус? — спро­сил кто-то. — Не то убить хо­чешь, не то… — оче­ред­ная скаб­резность по­тону­ла в хо­хоте.

— Она спасла ва­ши зад­ни­цы, — мрач­но за­метил он. «А мою зад­ни­цу она спасла дваж­ды. Ес­ли не триж­ды»

— Ты её зна­ешь, что ли? Ты ж из этих, то­же. Ле­тунов. За­валил хоть раз?

— Знаю, — от­ве­тил он — Вы раз­ве не слы­шали о капитане Мор­га­н? О капитане Анне Мор­га­н?

— Это она что ли? Вот эта не­мочь блед­ная?

— А ты ко­го ожи­дал? Тер­ми­нато­ра?

— Ты так ее за­щища­ешь, — ус­мехнул­ся еще один. — Спер­мо­ток­си­коз или Боль­шая Чис­тая Лю­бовь? Да­вай ко­лись, да­вала она те­бе или нет?

Рас­сел тща­тель­но скры­вал статью, по ко­торой по­пал в тюрь­му. Ад­во­кат пре­дуп­ре­дил его о том, что на­силь­ни­ков здесь не лю­бят. Ма­терые прес­тупни­ки пи­тали к на­силь­ни­кам и рас­тли­телям вы­сокон­равс­твен­ную и свя­щен­ную не­нависть, де­лая их жизнь не­выно­симой. Уди­витель­но, но эти лю­ди не ви­дели ни­чего страш­но­го в убий­ствах и гра­бежах, в тор­говле нар­ко­тика­ми, но счи­тали сво­им дол­гом за­щитить честь женщин, ко­торых да­же не ви­дели ни­ког­да.

Рас­сел ви­дел, что сде­лали с од­ним ту­пова­тым парнем, сы­ном ка­кого-то боль­шо­го на­чаль­ни­ка, не счи­тав­ше­го нуж­ным скры­вать, за что он по­пал за ре­шет­ку, его ка­мера бы­ла напротив камеры Рас­се­ла: он всю ночь слы­шал, как па­рень орал, и как хрип­ло ды­шали чет­ве­ро заключенных… Они кри­чали, что «это» на­учит на­силь­ни­ка по­нимать сво­их жертв. Ох­ра­на тюрь­мы не вме­шалась, а че­рез па­ру дней па­рень по­весил­ся.

Страш­но бы­ло пред­ста­вить, что­ бы­ло бы с Рас­се­лом, проз­най его со­камер­ни­ки о том, как он об­ра­щал­ся с женой-ин­ва­лидом.

— Зак­лю­чен­ный но­мер трис­та семь­де­сят че­тыре, — выр­вал Рас­се­ла из вос­по­мина­ний все тот же механический го­лос. — Прос­ле­дуй­те ком­на­ту для сви­даний.

В ком­на­те для сви­даний его ждал сюр­приз — за с­теклян­ной сте­ной си­дела до­воль­но пот­ре­пан­ная мама. Рас­сел при­ложил к уху труб­ку.

— Не ожи­дал, — ска­зал он, рас­смат­ри­вая Алек­су. — Что прес­тупни­цу из од­ной тюрь­мы мо­гут при­вез­ти на сви­дание к прес­тупни­ку из дру­гой.

Он с удив­ле­нием от­ме­тил, что мама впер­вые в жиз­ни выг­ля­дит на свои пятьдесят с хвос­ти­ком, — дол­жно быть, в тюрь­ме кос­ме­тичес­кие про­цеду­ры не пре­дус­мотре­ны.

— Ме­ня вы­пус­ти­ли ус­ловно-дос­рочно, — быс­тро от­ве­тила мама, и, ог­ля­нув­шись, ше­потом до­бавила: — И те­бя мо­гут, ес­ли ты сог­ла­сишь­ся кое-что сде­лать…

— Не тру­дись шеп­тать, — от­ве­тил Рас­сел. — Все, ко­му на­до, от­лично слы­шат наш раз­го­вор.

— Есть мно­го лю­дей, — уже не пы­та­ясь при­дать го­лосу та­инс­твен­ности. — Ко­му Анна все еще по­перек гор­ла…

— Мам, сно­ва? — спро­сил Рас­сел ус­та­ло. — Те­бе не ка­жет­ся, что вто­рой раз на­мерен­но нас­ту­пать на­ те же граб­ли уже слиш­ком?

— Зна­ешь, на что она тра­тит день­ги тво­его де­да? — Спро­сила Алекса, по­дава­ясь впе­ред. — По­купа­ет се­бе пла­неты и ко­раб­ли!

Рас­сел по­жал пле­чами. За пол­то­ра го­да он от­вык от де­нег, и не чувс­тво­вал в них особой нуж­ды. В глу­бине ду­ши он был да­же бла­года­рен Анне за то, что тот су­мел ра­зор­вать око­вы, соз­данные об­сто­ятель­ства­ми и Рас­се­лом, и ос­во­бодить их обо­их.

«Она спасла мою зад­ни­цу триж­ды, — по­думал Рас­сел, вспо­миная не­дав­ний раз­го­вор пе­ред те­леви­зором. — Ког­да по­менял­ась со мной мес­тами, ког­да до­гово­рил­ась с Вра­гом, ког­да спасла ме­ня от бе­зумия, в ко­торое я сам ска­тил­ся, и её ­за со­бой пов­лек. Да, триж­ды. Хо­рошее чис­ло.»

— И те­бя ос­во­бодят, Рас­сел, — за­шеп­тала мама. — Нам вер­нут наш дом, на­ши день­ги, мы вер­нем се­бе доб­рое имя, ес­ли смо­жем до­казать, что Анна — во­ен­ный прес­тупник или су­мас­шедшая! Они го­товы на все, лишь бы уб­рать её ку­да по­даль­ше!

— Я не же­лаю в этом учас­тво­вать! — хо­лод­но от­ве­тил Рас­сел. — Я от­си­жу свой срок и вый­ду на сво­боду. С чис­той со­вестью и без ко­вар­ных пла­нов! И ни­ког­да! Ни­ког­да не по­дой­ду, да­же близ­ко, к тем мес­там, где мож­но встре­тить ее.

Мама со­вер­шенно не­ожи­дан­но зап­ла­кала. Горь­ко и без­на­деж­но. Сле­зы, круп­ные, бе­гущие гра­дом, со­вер­шенно сос­та­рили её.

— Они рас­ска­жут тво­им со­камер­ни­кам, за что ты си­дишь, — про­рыдала Алекса, при­жимая труб­ку к уху. — Я не вы­несу, ес­ли с то­бой что слу­чит­ся! Это ужас­но.

Рас­сел бе­зучас­тно смот­рел на ры­да­ющую мать. Он ни­чего не чувс­тво­вал, да­же раз­дра­жения, ко­торое бы­ло его пос­то­ян­ным спут­ни­ком в об­ще­нии с матерью с са­мого на­чала пу­бер­татно­го пе­ри­ода.

Она от­бро­сила труб­ку и что-то кри­чала в ис­ступ­ле­нии, за­ламы­вая ру­ки. Стек­ло не про­пус­ка­ло зву­ков, и Рас­сел мог толь­ко до­гады­вать­ся о том, что кри­чит Алекса. Ему за­хоте­лось встать и уй­ти… Дол­жно быть, так­же чувс­тво­вала се­бя и Анна на том пред­став­ле­нии, за­менив­шим ко­мис­сию по ус­та­нов­ле­нию де­ес­по­соб­ности.

Рас­сел пос­ту­чал по стек­лу, прив­ле­кая вни­мание матери. Та схва­тил­ась за труб­ку.

— Пос­лу­шай, — ска­зал Рас­сел, как мож­но бо­лее спо­кой­но. — Смот­ри: нас вы­пус­ка­ют, за­тем с Анной что-ни­будь слу­ча­ет­ся: по­хище­ние, нес­час­тный слу­чай, убий­ство. Ко­го в этом об­ви­нят? Нас, ко­неч­но! Влас­ти по­сыпа­ют го­лову пеп­лом, ка­ют­ся. Но вер­нуть ее уже не­воз­можно. Толь­ко на­казать нас… уж не сом­не­вай­ся, ули­ки они сы­щут. Мы — коз­лы от­пу­щения, пу­шеч­ное мя­со!

— Они ска­зали, — про­рыдала Алекса, — что убь­ют те­бя!

— Ес­ли я сог­ла­шусь, — от­ве­тил Рас­сел. — Нас все рав­но убь­ют.

А по­том по­думал, со­вер­шенно не­ожи­дан­но, и го­лосом Анны: «А что, ес­ли я смо­гу при­нес­ти поль­зу, изоб­ра­жая сот­рудни­чес­тво. Но сей­час сог­ла­шать­ся нель­зя — я слиш­ком мно­гое на­гово­рил»

Рас­сел встал, по­казы­вая, что сви­дание окон­че­но. Че­рез не­делю его со­камер­ни­ки уже зна­ли о том, за ка­кое прес­тупле­ние здесь ока­зал­ся Рас­сел. Его и рань­ше не лю­били, но те­перь… Рас­сел поч­ти пе­рес­тал спать, ожи­дая на­каза­ния, но оно все от­кла­дыва­лось.

В бес­сонные но­чи, ког­да Рас­сел уже был го­тов на что угод­но, лишь бы избавиться от тя­гос­тно­го ожи­дания не­мину­емой рас­пра­вы, ему всюду ме­рещил­ась Анна. Она си­дела на краю жес­ткой кой­ки, не­весо­мая, как ан­гел. Она была бес­пло­тна и мол­ча­лива, но и это­го нез­ри­мого при­сутс­твия и под­дер­жки ему бы­ло дос­та­точ­но, чтобы не сло­мать­ся.

Те­перь он по­нимал, как мно­го ду­мал об Анне. Он всег­да ду­мал о ней, но те­перь в его мыс­лях не бы­ло не­навис­ти. На­конец-то очис­тился от нее, за­точил сво­их де­монов в глу­бину сер­дца. Анна все же до­бил­ась сво­его — она сде­лала Рас­се­ла чи­ще и луч­ше. По­том его выз­вал к се­бе на­чаль­ник тюрь­мы. И Рас­сел не стал ло­мать ко­медию и сог­ла­сил­ся на все выд­ви­нутые пред­ло­жения.

Его вы­пус­ти­ли че­рез две не­дели, снаб­ди­ли по­лага­ющи­мися до­кумен­та­ми и не за­были на­пом­нить о том, что он не име­ет пра­ва приб­ли­жать­ся к быв­шей жене. Рас­сел по­лагал это пра­виль­ным, он и сам се­бя к ней не под­пустил.Но че­рез па­пу он по­лучил день­ги и инс­трук­ции: наб­лю­дать за Анной, пу­гать её, вы­нуж­дать нер­вни­чать. И не по­падать­ся.

Рас­сел сто­ял нап­ро­тив кот­теджа, в ко­тором те­перь жила его бывшая жена. Это бы­ло до­воль­но у­ют­ное, но не­боль­шое жи­лище, и ря­дом не сто­яв­шее с рес­пекта­бель­ным че­тырехэтаж­ным особ­ня­ком Мор­га­нов, ок­ру­жен­ном вы­соки­ми сос­на­ми и кря­жис­ты­ми ду­бами.

Дом был частью кир­пичным, частью об­ши­тым тем­ны­ми дос­ка­ми, с боль­шой ве­ран­дой над па­рад­ным вхо­дом. Пе­ред дверью — два ки­пари­са в кад­ках, ухо­жен­ный га­зон, с уже от­цвет­ши­ми цве­тами. Ма­лень­кий фон­танчик, на краю — пь­ющий из фон­та­на мра­мор­ный го­лубь.

Будь здесь Алекса, она обя­затель­но фыр­кнула бы на это про­яв­ле­ние ме­щан­ско­го вку­са. Но Рас­сел слиш­ком ус­тал ис­пы­тывать пре­неб­ре­жение к Анне. А еще он очень хо­тел ока­зать­ся внут­ри это­го до­ма, да­же ес­ли там по вя­зан­ной сал­фе­точ­ке на каж­дой по­вер­хнос­ти. Вот толь­ко ник­то его там не ждал. И ни­ког­да не бу­дет ждать. Впро­чем, он сам ви­новат.

Рас­сел пе­решел до­рогу, как мож­но бо­лее ти­хо про­шел по га­зону и заг­ля­нул в ок­но пер­во­го эта­жа. Его взгля­ду от­кры­лась гос­ти­ная с прос­той и фун­кци­ональ­ной об­ста­нов­кой. Анна си­дела на са­мом краю крес­ла, оде­тая в до­маш­ний кос­тюм из фли­са, а у её ног, пря­мо на ков­ре ус­тро­ил­ась девочка лет се­ми или вось­ми, лис­тавшая жур­нал с го­лог­ра­фичес­ки­ми мо­деля­ми ко­раб­лей. Она под­няла го­лову и что-то спро­сила у Анны, ука­зывая на ко­рабль. Та от­ве­чала, улы­ба­ясь.

В ком­на­ту во­шла еще один пол­но­ватая женщина, нес­шая на ру­ках ре­бен­ка. Анна под­нялась с крес­ла, по­дошла к ним, лас­ко­во за­гово­рила с младенцем, по­цело­вала кро­шеч­ную руч­ку. А по­том обер­нулась к ок­ну и встре­тилась взгля­дом с не ­ус­певшим от­пря­нуть Рас­се­лом.

Анна ис­пу­ган­но по­пятил­ась, схва­тив­шись ру­ками за гор­ло. Женщина с ре­бен­ком о чем-то оза­боче­но спро­сила, но Анна толь­ко по­качала го­ловой. Девочка под­бе­жала к ним, и Анна бла­годар­но оперлась на её пле­чо. Рас­сел на­конец су­мел от­ме­реть и сбе­жал, буд­то вор. Да он и был во­ром.

Рас­сел вер­нулся в свою хо­лос­тяцкую квар­ти­ру, в ко­торую ког­да-­то дав­но, в дру­гой жиз­ни, во­дил слу­чай­ных лю­бовниц, и за­валил­ся спать. Алек­сы до­ма не бы­ло, она пы­тал­ась при­вес­ти се­бя в по­рядок пос­ле зак­лю­чения.

Он поднялся толь­ко к по­луд­ню, без эн­ту­зи­аз­ма по­жевал нас­ко­ро слеп­ленный бу­тер­брод и вклю­чил те­леви­зор, да так и зас­тыл с над­ку­сан­ным кус­ком хле­ба в ру­ке. В вы­пус­ке но­вос­тей со­об­ща­лось, что этой ночью из сво­его до­ма был по­хищен пол­ковник в от­став­ке Анна Воронцова, и, ве­ро­ят­нее все­го, его удер­жи­ва­ет в за­лож­ни­ках не­дав­но сбе­жав­ший из тюрь­мы быв­ший суп­руг, осуж­денный ра­нее за мно­гочис­ленные ак­ты до­маш­не­го на­силия по от­но­шению к вышеозначенной… Зрителям напоминали заслуги капитана Воронцовой перед Содружеством, показали отрывок из ее интервью.

Рас­сел сел на ди­ван и гряз­но вы­ругал­ся. В этот мо­мент на его комм поз­во­нили.

Глава 9. Тяжело идти в гору

Глава 9. Тяжело идти в гору

Пер­вым на свет ре­шил по­явить­ся Алан, ко­торо­го вы­наши­вал Дария. В ночь с пят­надца­того на шес­тнад­ца­тое ап­ре­ля она прос­нулась, по­чувс­тво­вав зна­комые уже ощу­щения в ниж­ней час­ти жи­вота и спи­ны.

Раз­бу­дил Натали, ту из сур­ро­гат­ных матерей, ко­торй лишь прит­во­рял­ась бе­ремен­ной, и приг­ля­дывала за ос­таль­ны­ми. Они спус­ти­лись со вто­рого этажа, где у каж­до­го бы­ла своя ком­на­та, на кух­ню.

Про­вери­ли сум­ки, все ли ле­жит в них, что мо­жет пот­ре­бовать­ся в род­до­ме, по­сиде­ли, по­пивая от­вар ро­маш­ки, и в пять ут­ра раз­бу­дили Анну, спав­шую те­перь в ма­лень­кой ком­натке на пер­вом эта­же, ря­дом с гос­ти­ной. Они не то­ропи­лись, го­тови­лись спо­кой­но и ак­ку­рат­но. Анна вы­пила свои ле­карс­тва, смогла да­же прог­ло­тить нес­коль­ко ку­соч­ков ом­ле­та, и одется. В по­лови­не шес­то­го ут­ра к са­мым две­рям до­ма под­плы­ло так­си на антигра­вита­ци­он­ной по­душ­ке. Из не­го выс­ко­чил отец Се­басть­ян и по­мог женщинам за­нес­ти сум­ки в са­лон и ус­тро­ить­ся по­удоб­нее. Ос­тавшим­ся дво­им мамочкам бы­ли ос­тавле­ны чет­кие инс­трук­ции: не нер­вни­чать и не от­лы­нивать от пра­виль­но­го пи­тания, про­гулок за­нятий фит­нессом для бе­ремен­ных.

Ри­чард при­ехать на ро­ды не смог — его от­ка­зались от­пускать со служ­бы. Шеф ска­зал ему: «Вы бес­кон­троль­но рас­пло­дились, ка­питан Кро­ули. Что, вас на каж­дые ро­ды от­пускать? Это же четыре раза получается!». Он смог при­ехать только поз­дно ве­чером, и во­шел в «се­мей­ную па­лату», наг­ру­жен­ный цве­тами и по­лез­ной едой для толь­ко что ро­див­ше­го.

Дария си­дела на пос­те­ли и кор­мила ма­лыша Ала­на. Анна не­от­рывно смот­рела на не­го и ли­цо у ее вы­ража­ло стран­ную смесь пе­чали, ра­дос­ти и лег­кой за­вис­ти. Ри­чард пос­мотрел на слад­ко прич­мо­кива­юще­го ма­лыша — плоть от пло­ти и кровь от кро­ви его и Анны, и улыб­нулся молодой денщине, по­дарив­шей им воз­можность гля­деть в эти се­рые, по­ка бес­смыс­ленные мла­ден­ческие гла­за.

— Спа­сибо вам, Дария! Бла­года­ря вам мы ста­ли счас­тли­выми ро­дите­лями.

Дария улыб­нулась сквозь пе­лену на­катив­ших слез — один раз она уже си­дела так и слу­шала поз­драв­ле­ния и бла­годар­ности от ро­дите­лей ее пер­во­го ма­лыша. Сей­час, ког­да ее мозг был за­тума­нен гор­мо­нами, единс­твен­ное, че­го хо­телось — это при­жать к се­бе ре­бен­ка пок­репче и низ­ко за­рычать, от­го­няя всех этих чу­жаков. Но это прой­дет. Ра­зум зна­ет, что Дария все­го лишь на­ем­ный ра­бот­ник, ин­ку­батор, кор­ми­лица. А нас­то­ящие ро­дите­ли — вот они — сидятв но­гах у пос­те­ли. Это тя­жело, но она спра­вит­ся, её хо­рошо под­го­тови­ли. Все прой­дет.

При­шла медсестра, заб­рала у Дарии ус­нувше­го мла­ден­ца, чтобы дать роженнице нем­но­го от­дохнуть. Анна и Ри­чард то­же рас­про­щались с ней и нап­ра­вились к вы­ходу из ро­диль­но­го до­ма.

Они шли под ру­ку, Анна поч­ти на­учил­ась до­верять Ри­чар­ду в та­ких ме­лочах. Но при­кос­но­вение дру­гих мужчин ей неп­ри­ят­ны — ис­клю­чение сос­тавля­ют толь­ко док­то­ра. Она столь­ко раз об­на­жал­ась за пос­ледние несколь­ко лет пе­ред нез­на­комы­ми мужчинами, ко­торые тро­гали её хо­лод­ны­ми ру­ками в ла­тек­сных пер­чатках, что поч­ти пе­рес­тала что-ли­бо чувс­тво­вать. Ис­клю­чение сос­тавля­ли толь­ко при­кос­но­вения, взгля­ды, на­пол­неные сек­су­аль­ным под­тек­стом. От та­кого буд­то ог­ромная иг­ла вон­за­лась пря­мо в поз­во­ноч­ник.

— Зна­ете, Ри­чард, — пе­чаль­но улы­ба­ясь, за­метила Анна, — смот­реть, как дру­гая вы­наши­ва­ет твоего ре­бен­ка, кор­мит его, и не иметь воз­можнос­ти да­же взять его в ру­ки, это все рав­но, что вла­деть кос­ми­чес­ким ко­раб­лем, уметь им уп­равлять и ни ра­зу не сесть за его штур­вал. За­бав­но.

Ри­чард не знал что от­ве­тить. Нес­мотря на раз­ви­тие ме­дици­ны и куль­ту­ры сур­ро­гат­но­го материнства, женщины, не вы­наши­вав­шие сво­их де­тей, под­созна­тель­но чувс­тво­вали се­бя ущер­бны­ми, наб­лю­дая за чу­жими ро­дами и про­цес­сом кор­мле­ния. Со вре­менем, это чувс­тво сгла­жива­лось бла­года­ря вза­имо­дей­ствию меж­ду матерью и ре­бен­ком. Да и в суррогатные матери шли профессионалы, которые сами следили, чтобы между родителями и ребенком возникла эта особая связь. Од­на­ко у Анны был усу­губ­ля­ющий ощу­щение не­нуж­ности фак­тор — она не могла взять ре­бен­ка на ру­ки. Просто ­ не смогла бы его удер­жать. А ког­да ре­бенок дос­та­точ­но под­растет, чтоб не быть слиш­ком хруп­ким для не­лов­ких рук, он уже ста­нет слиш­ком тя­желым…

На счет пи­лотов же Ри­чар­ду приш­лось од­нажды выс­лу­шивать ис­по­ведь сво­его ку­зена Огас­ти­на, ког­да он вы­пил лиш­не­го. Тот чес­тно рас­ска­зал, ка­кие эго­ис­тичные мыс­ли вер­те­лись в его го­лове, ког­да он ле­жал в гос­пи­тале, ли­шен­ный рук и зре­ния. Он, ко­неч­но, пе­режи­вал о сво­ем мо­лодой бе­ремен­ной суп­ру­ге, о том, как та бу­дет прак­ти­чес­ки в оди­ноч­ку рас­тить ре­бен­ка, но реф­ре­ном в его го­лове зву­чало не­усып­ное го­ре: он боль­ше не смо­жет ле­тать! Ес­ли это бы­ло тя­жело осоз­нать обыч­но­му треть­ему пи­лоту на не­боль­шом вспо­мога­тель­ном ко­раб­ле, то ка­ково дол­жно быть ли­шить­ся воз­можности ле­тать для Анны, пи­лота ис­тре­бите­ля, элит­но­го во­ина?

Ри­чард обод­ря­ющие сжал тон­кие паль­цы, и Анна улыб­нулась уже без за­та­ен­ной го­речи. Они от­ме­тили рож­де­ние ре­бен­ка по­ходом в рес­то­ран — впер­вые за дол­гое вре­мя Анна ела на лю­дях. Она уже неп­ло­хо справ­лялась со сто­ловы­ми при­бора­ми, так что обош­лось без кон­фу­зов. Они мно­го го­вори­ли, сме­ялись, об­сужда­ли пла­ны на бу­дущее. Слег­ка пе­реде­лан­ный дред­но­ут бо­роз­дивший прос­то­ры кос­ми­чес­ко­го оке­ана сов­сем не­дав­но на­конец стал при­носить ди­виден­ды. Его ос­та­вили как мож­но бо­лее во­ен­ным, хо­тя и сде­лали нам­но­го бо­лее ком­фор­тным — пас­са­жирам нра­вилось чувс­тво­вать се­бя нем­но­го при­час­тны­ми к ВКФ.

Кро­ме это­го дред­но­ут пе­рево­зил и гру­зы, в том чис­ле нап­равляя од­но­разо­вые чел­но­ки в сто­рону пла­неты «Не­тине­будет» с весь­ма ин­те­рес­ным содержимым в вместительных трюмах, быших когда-то ангарами: се­мена ­рас­те­ний, би­оло­гичес­кие куль­ту­ры для тер­ра­фор­ми­рова­ния, жи­вот­ны­е в ана­би­озе. Ма­лыш не мог соз­да­вать что-то из ни­чего, но он мог под­стег­нуть про­цес­сы, ко­торые в обыч­ном ре­жиме дли­лись бы де­сяти­летия. Он обе­щал сде­лать Не­тине­будет жи­лой пла­нетой за три го­да, вмес­то как ми­нимум сот­ни.

Се­год­ня Анна офор­мила для не­го до­кумен­ты — те­перь Ма­лыша зва­ли Пи­тер Ри­чард Воронцов-Кроули, да­та рож­де­ния шес­тнад­ца­тое ап­ре­ля две ты­сячи че­тырес­та трид­цать вто­рого го­да. Это был пер­вый из мно­гочис­ленный ша­гов для то­го, чтобы ког­да-ни­будь Ма­лыш смог ас­си­мили­ровать­ся сре­ди лю­дей. Анне хо­телось, чтоб ее не­обыч­ное ди­тя ста­ло не слу­гой че­лове­чес­тва, а его дру­гом, пол­ноправ­ным со­юз­ни­ком…

В де­вять комм Анны за­пищал: по­ра бы­ло при­нимать ле­карс­тва. Она от­лучил­ась в убор­ную, дос­тала пре­дус­мотри­тель­но на­пол­ненную таб­летни­цу из сум­ки, ви­сящей на бо­ку, и не­боль­шую фля­гу с во­дой. Вы­пила ле­карс­тва, умыл­ась, и со­бирал­ся уже вер­нуть­ся в зал, к Ри­чар­ду, ког­да в две­рях ту­але­та воз­никла дол­го­вязая фи­гура в тем­ном.

— Вы ошиб­лись, гос­по­дин, — ска­зала Анна, опи­ра­ясь о ра­кови­ну. — Это женский ту­алет.

Тот вы­шел на свет и бес­це­ремон­но ог­ля­дел ее. Анне приш­лось зад­рать го­лову, чтоб заг­ля­нуть ви­зави в гла­за.

— Гос­по­жа Воронцова, — мяг­ко про­из­нес он до­воль­но при­ят­ным го­лосом. Ли­цо у мужчиныбы­ло до­воль­но сво­еоб­разное — уд­ли­нен­ное с выс­ту­па­ющей в пе­ред че­люстью и во­дянис­то-го­лубы­ми гла­зами, поч­ти ли­шен­ны­ми рес­ниц. — По­чему вы мед­ли­те, гос­по­жа Воронцова? На вас вот-вот нач­нется охо­та… раз­ве у вас есть вре­мя хо­дить по рес­то­ранам?

— Пред­ставь­тесь, по­жалуй­ста, — спо­кой­но от­ве­тил Анна, чувс­твуя, как ру­ки на­чина­ют дро­жать. Она су­нула их в кар­ма­ны брюк, чтоб не вы­давать свое вол­не­ние. — Я. Не. Же­лаю. При­нимать. Со­веты. От. Нез­на­комых мне. Людей.

— У вас есть не толь­ко вра­ги, но и друзья, гос­по­жа Воронцова, — от­ве­тил тот, ки­вая го­ловой, буд­то обоз­на­чая пок­лон.

— Мне от этих. Дру­зей. Ника­кой поль­зы не бы­ло, — нас­мешли­во от­ве­тила она.

— У нас не так мно­го воз­можнос­тей, как нам хо­телось бы, гос­пожа Воронцова.

— Что вы хо­тите вза­мен?

— Ни­чего пре­досу­дитель­но­го. Мы хо­тим спо­кой­ствия и ста­биль­нос­ти. Счастья для всех…

— И пусть ник­то не уй­дет. Оби­жен­ным

Мужчина хмык­нул. Анна по­жала пле­чами.

— Ког­да-то я лю­била чи­тать. Русская клас­си­ка начала кос­ми­чес­кой эпо­хи, зна­ете ли…

— Это страш­ное ис­ку­шение, вер­но? — спро­сил он. — Дать всем счастья. Со­вер­шенно бес­ко­рыс­тно. Или на­обо­рот — пе­рей­ти, так ска­зать, на тем­ную сто­рону? Ис­поль­зо­вать сво­его по­допеч­но­го во бла­го се­бе?

Анне за­хоте­лось при­сесть, но в ту­але­те при­сесть не­куда.

— Страш­ное. И бес­смыс­ленное. Ма­лыш не спо­собен на­делить всех. Счасть­ем. Он все­го лишь ма­шина. Свер­хмощ­ная, ра­зум­ная… но.

— Он не бог.

— И да­же не бо­жок. Не сто­ит ждать от не­го ре­шения всех проб­лем. До встре­чи.

Мужчина веж­ли­во пос­то­ронил­ся, да­же мол­ча пред­ло­жил ру­ку, пред­ла­гая про­водить. Анна по­качала го­ловой. Он по­нима­юще улыб­нулся.

— Если вам понадобиться помощь… дайте знать

За дверью убор­ной ее под­жи­дал Ри­чард.

— Все хо­рошо, Анна? — спро­сил он тре­вож­но заг­ля­дывая в гла­за. — Вы так дол­го…

Она улыб­нула­сь и за­дум­чи­во про­из­несла:

— За нас вот-вот при­мут­ся, Ри­чард. Нуж­но быть на­гото­ве.

Им да­ли еще це­лый ме­сяц спо­кой­ной жиз­ни. Ро­дились ос­таль­ные де­ти — Ри­хард, кре­пыш, на два дня млад­ше Ала­на, и уди­витель­но по­хожий на Ри­чар­да. Ког­да Анна заг­ля­дывала в его ка­рие, с пер­вых дней ка­рие гла­за, ей ка­залось, что она ви­дит в них то же, что и в гла­зах их отца: по­нима­ние и под­дер­жку.

Оли­вия зас­та­вила их по­вол­но­вать­ся: ее сур­ро­гат­ной матери приш­лось сроч­но де­лать кесарево се­чение, ина­че не вы­жили бы оба. Но в ито­ге все обош­лось. И ма­лень­кая Оливия при­со­еди­нила­сь к сво­им стар­шим брать­ям. Ни­ког­да еще Анна не чувс­тво­вала се­бя та­кой счас­тли­вой, как в те дни, ког­да не от­ры­ва­ясь смот­рела, как хму­рят­ся во сне бров­ки её де­тей, и как сжи­ма­ют­ся их ку­лач­ки. Она не чувс­тво­вала к де­тям бе­зум­но­го обо­жания, ко­торое зат­ме­вало бы все вок­руг. Это был ров­ный огонь люб­ви, ко­торый не умень­шит­ся ни на ми­нуту и не по­гас­нет — от пер­во­го вздо­ха этих кро­шеч­ных соз­да­ний и до ее пос­ледне­го вздо­ха. Но все име­ет свой­ство за­кан­чи­вать­ся. За­кон­чи­лась и эта идил­лия…

Со­вер­шенно не­ожи­дан­но прош­лое Анны от­ра­зилось поз­дно ве­чером в окон­ном стек­ле. Не то что бы она не ожидала по­яв­ле­ния быв­ше­го му­жа — он был удо­бен тем, ко­му она была не­удо­бна. На Рас­се­ла и его мамочку лег­ко мож­но бы­ло сва­лить это гряз­ное дель­це. Ри­чар­ду она ни­чего не стала го­ворить. Он вме­ша­ет­ся, все ис­портит, кто-то мо­жет пос­тра­дать. Отец Се­басть­ян приехал в час но­чи и заб­рал с со­бой де­тей и женщин. Анна не хо­тела, чтоб её бы­ло кем шан­та­жиро­вать.

Суррогатные матери, теперь няньки пос­лу­шались — им, неп­ри­ка­ян­ным при­ют­ским де­тям, хо­телось, чтобы о них за­боти­лись. И они наш­ли сво­их за­щит­ни­ков — Анну и Ричарда. Толь­ко Дария, пе­ред тем как сесть в ма­шину, жа­лоб­но заг­ля­нула в гла­за, при­жимая к гру­ди Ала­на — глав­ную дра­гоцен­ность.

— Поз­воль­те мне ос­тать­ся с ва­ми, гос­по­жа Воронцова. — поп­ро­сила она. — За Ала­ном есть ко­му прис­мотреть.

Анна толь­ко по­качала го­ловой.

— Спа­сибо, Дария, — она нак­ло­нил­ась ни­же, вды­хая мла­ден­ческий за­пах сы­на. Мо­жет быть, она ви­дит сво­их де­тей в пос­ледний раз?

«Я с то­бой» — ти­хо шеп­нул Ма­лыш. — «Я ведь то­же твой, прав­да?»

На ду­ше у Анны ста­ло теп­лее.

«Ко­неч­но, ми­лый. Ты мой ма­лыш.» — мыс­ленно чет­ко про­из­несла она. От уси­лия зак­ру­жилась го­лова, и пришлось прис­ло­нил­ся к ко­лон­не, под­держи­ва­ющей ве­ран­ду. И сказала вслух»:

— На эту го­ру я взой­ду одна.

Дария су­дорож­но кив­нула. В гла­зах сто­яли сле­зы. Она раз­вернул­ся и, уже спус­тившись с крыль­ца, обер­нулся и ти­хо ска­зала.

— Ес­ли вы умр… ес­ли у вас ни­чего не по­лучит­ся, я не бро­шу Ала­на! Он бу­дет вас пом­нить и лю­бить. И Ри­хард, и Оли­вия!

А пле­чо Анны лег­ла су­хая стар­ческая ру­ка. Отец Се­басть­ян креп­ко об­нял сво­его при­хожа­нку — аг­ности­ка. Или и вовсе атеистку?

— Я бу­ду мо­лить­ся о те­бе, дочь моя! Гос­подь не до­пус­тит, чтоб ты про­иг­рала!

— Спа­сибо вам, от­че. Прис­мотри­те за мо­ими деть­ми. И Ри­чар­дом. Я ни­чего ему не го­ворила, не хо­чу, чтобы он на­ломал дров…

Отец Се­басть­ян кив­нул на про­щание.

Ма­шина отъ­еха­ла, Анна вер­нулась в дом. Пе­ре­одела­сь в лег­кий и удоб­ный спор­тивный кос­тюм и обувь на ли­пуч­ках — пу­гови­цы и шнур­ки все еще не да­вались, и с­пустил­ась в гос­ти­ную, усел­ась в крес­ло и по­тушила свет. Уби­вать не бу­дут, по крайней мере не сразу. Не вы­год­но, зем­ля­нам прос­то не­чего про­тиво­пос­та­вить Малышу. А как се­бя по­ведет вне­зап­но ли­шив­ший­ся опе­рато­ра поч­ти все­могу­щий ис­кусс­твен­ный ра­зум, пред­ска­зать не­воз­можно. Им ну­жен Ма­лыш, а Анна — ключ к не­му.

С до­сады она при­кусила ку­лак. Это бы­ло не­выно­симо — уп­равлять мощью, неп­ред­ста­вимой по че­лове­чес­ким мер­кам, и стра­дать от на­падок мел­ких со­шек, ни­чего из се­бя не пред­став­ля­ющих. Но Анна бо­ял­ась — бо­ял­ась, ис­поль­зо­вав ма­лыша прев­ра­тить­ся из хра­ните­ля и про­вод­ни­ка не­веро­ят­ной си­лы, ко­торая яв­ля­лась все­об­щим дос­то­яни­ем, в ее единс­твен­но­го вла­дель­ца. Страш­ное ис­ку­шение.

Лег­ко бы­ло пред­ста­вить, как Ма­лыш прев­ра­ща­ет­ся в эс­кадру су­пердред­но­утов из ко­торых на Зем­лю спус­ка­ют­ся чел­но­ки, до от­ка­за на­битые мус­ку­лис­ты­ми десантниками, во­ору­жен­ны­ми по пос­ледне­му во­ен­ной тех­ни­ки. Зах­ва­тыва­ют власть, при­носят го­лову пред­се­дате­ля Сод­ру­жес­тва на блю­деч­ке… и что по­том? Всю жизнь на­силь­но та­щить упи­ра­юще­еся че­лове­чес­тво в свет­лое бу­дущее. В та­кое свет­лое бу­дущее, ко­торое ви­дит Анна. А ее со­сед, к примеру — нет. И для него это счастливое будущее хуже ада.

А что бу­дет пос­ле смер­ти Анны? Ма­лыш и даль­ше бу­дет слов­но ов­чарка со­бирать вмес­те без­думных овец-лю­дей и та­щить туда, ку­да хо­зя­йка за­вещала, или най­дет­ся но­вый опе­ратор, ко­торый по­тащит все так­же бук­су­ющее че­лове­чес­тво в со­вер­шенно дру­гом нап­равле­нии? Нет уж! Пусть че­лове­чес­тво са­мо ре­ша­ет, ку­да ему сле­ду­ет ид­ти! Ма­лыш ну­жен для подс­тра­хов­ки, не бо­лее. И по­это­му Анне при­дет­ся сно­ва рис­ко­вать со­бой, в на­деж­де вы­вес­ти еще од­ну пар­тию мер­завцев на чис­тую во­ду.

Вход­ная дверь при­от­кры­лась.

В гос­ти­ную вош­ли чет­ве­ро мужчин. Они сту­пали ти­хо, же­лая, ви­димо, зас­тать оби­тате­лей до­ма врас­плох. Анна по­вер­нула вык­лю­чатель, на се­кун­ду ос­лепляя во­шед­ших яр­ким све­том ламп. И под­нялась с крес­ла, выс­тавляя пе­ред со­бой ру­ки.

— Я го­това, гос­по­да. Поз­во­лите заб­рать с со­бой нес­коль­ко ве­щей?

У ног сто­ял офи­цер­ский «тре­вож­ный» че­модан­чик со сме­ной белья и на­бором ги­ги­ени­чес­ких средств, за­ряд­ным ус­трой­ством для ней­рос­ти­муля­тора, за­пасом ле­карств и па­рой го­лог­ра­фий с изоб­ра­жени­ем сы­новей.

Раз­го­вари­вать с Анной не по­жела­ли, и гру­бо под­хва­тив под ру­ки, по­тащи­ли к вы­ходу. Она не соп­ро­тив­лялась, не же­лая рань­ше вре­мени вы­зывать их злость. В ма­шине ей что-то вко­лоли, и сон придавил тяжелой плитой.

Рассел натянул поверх простой рубашки не менее простую куртку. Его вещи, отличного качества, его пальто из настоящего кашемира, его рубашки и туфли от лучших домов моды — все исчезло! Не говоря уже о запонках и зажимах для галстуков, большинство из которых являлось ювелирными изделиями…

Теперь же Рассел был одет совсем в стиле Анны— она никогда не обращала внимание на качество одежды и о брендах имела весьма смутное представление. Рассел взглянул на себя в зеркало — подбородок зарос щетиной, но бриться не было ни времени ни желания — пол часа назад он получил анонимный приказ ехать за город. Он не сомневался, этот приказ поступил от пленителей бывшей жены. Непонятно было, что им теперь надо — когда они так нагло подставили Морганов. Документы, подтверждавшие досрочное освобождение, исчезли. Рассел чувствовал себя застрявшим в тупике и полным идиотом. Он совершенно не представлял, что ему дальше делать.

Он вышел из квартиры, даже не потрудившись запереть дверь — сохранность вещей мало сейчас беспокоила. Спустился на лифте с двадцать восьмого этажа, прямо под землю, собираясь пройти на подземную магистраль и вызвать такси. Открыл дверь, ведущую к магистрали и получил кулаком в глаз. Сверху на него навалилось чье-то здоровое тело, терпко пахнущее потом. Стальные пальцы вцепились в горло и принялись душить.

— Ой, Ричард, Ричард! Только не убивай его! — послышался голос позади. Хватка ослабла, и Рассел смог нормально вздохнуть. Открыл глаза залитые кровью, текущей из ссадины на лбу и уставился на своего соперника — доблестного капитана полиции Ричарда Кроули.

Короткие волосы Ричарда стояли дыбом, лицо перекошено от гнева, а штатская одежда помята и надета кое-как. Рассел и Анна были примерно в одного роста, Ричард же возвышался над Расселом на добрых полголовы, и был гораздо массивнее. Вот во внешности он определенно проигрывал, черты лица были грубее чем у Рассела. Типаж брутального полицейского из боевиков, во всей красе. Но Ангу мало интересовали внешние данные, а внутренний наполнитель у Ричарда всяко лучше чем у Рассела.

Рассел представил на секунду, как как эти грубые руки касаются обнаженных плеч Анны, покрытых мелкими веснушками, как проводят по шее, по едва заметным голубым жилкам. Забавно, Рассел все еще ревновал свою бывшую жену. Считал ее своей собственностью, и с затаенным злорадством подумал, что Ричард никогда не окажется в одной постели с ней. Тут же шевельнулся червяк раскаяния и стыда. В конце-концов, это он, Рассел, виноват в том, что Анна, возможно всю жизнь будет шарахаться от мужчин. И в своем поведении даже обвинить некого: Рассела наркотиками не накачивали и мозги не промывали. Мама разве что…

Не время анализировать собственные чувства, когда рассвирепевший двухметровый мужик держит тебя за грудки… Ричард со свистом втянул воздух сквозь сомкнутые зубы и выпустил наконец Рассела из захвата. Тот на ногах не удержался.

К ним бросилась полноватая женщина, стоявшая до этого неподалеку. Кажется, она готова была заслонить Рассела от агрессивного полицейского, а потом задушить самостоятельно. Ричард отпрянул, отвернулся, несколько раз коротко вздохнул и помотал головой. Женщина подбежала ближе, в руках ее обнаружился именной нейробластер Анны. Изящно стилизованная под пороховое оружие докосмической эры смертоносная игрушка, мелко тряслась в руках.

— Милен! Ты чего тут делаешь? — рявкнул на нее Ричард, по прежнему не спуская глаз с сидящего на полу Рассела. — И мать… кхм… дай нейробластер, пока никого не убила. А дети с кем?

— Я их маме отвезла с утра! — ответила Миоен, передавая оружие. — Сразу после того как узнала про Анну.

Ричард легко поднял Рассела за шкирку и профилактически встряхнул.

— Ну, — спросил он, глядя в глаза. — Сам расскажешь все, что знаешь, или…?

Рассел вытер кровь со лба.

— Мне бы умыться. Не собираетесь же вы тащить меня через весь город в крови, мистер Кроули?

— Я бы с удовольствием протащил бы труп через город, мистер Морган. Но вы пока нужны живым.

Втроем они поднялись в квартиру, и Рассел скрылся в ванной, надеясь привести себя порядок насколько это возможно. Он с наслаждением набрал полную раковину воды и пустил в нее пылающие и окровавленное лицо. В тюрьме он успел отвыкнуть от такой роскоши.

Милен схватила Ричарда за руку и уволокла на кухню.

— Мне нужно кое-что тебе сказать, — шепнуоа она, усаживаясь за кухонный стол и, чтобы занять руки, начала собирать крошки со стола. — О том, что Анну похитили, я узнала еще ночью.

— Ночью? Откуда? — сам Ричард узнал о произошедшем от помощницы Анны, котораы, придя как обычно на работу в районе девяти утра, засталадом пустым. Она же обнаружила записку, оставленную на столе.Анне все еще тяжело было писать от руки и Ричарду понадобилось время чтобы разобрать эти каракули: буквы то наезжали друг на друга, то разбегались, как испуганные насекомые.

<i>«Я знала, что рано или поздно за мной придут. Не делайте глупостей, мои дорогие. Не так давно у меня появились союзники, и я надеюсь все скоро закончится. Дети в безопасности.»</i>

Ричард долго стоял, держа записку в руках. Она едва заметно пахла духами Анны. На кухне плакала ее помощница по дому. Ричард приказал ей вызывать полицию, а сам отправился сюда, дать по морде Расселу вызнать все, что получится. По дороге он дал знать о случившемся своим друзьям.

— Ко мне пришел один человек, посреди ночи. Огастина дома нет, он в рейсе, ты не представляешь, как я испугалась. Спустилась на кухню воды попить, а он в кресле сидит! — Милен передернуло.

— Что за человек, ты его знаешь?

— Он представился, а потом я в сети его фото нашла…вот. — Милен показала Ричарду несколько фото. На них был изображен мужчина с выступающим вперед подбородком и водянистыми глазами.

— Я его видел, — медленно проговорил Ричард. — Он говорил с Анноц в ресторане, когда мы праздновали рождение Алана.

— Его зовут Кевин Мак-Дугал, ксенопсихолог. Вдовец, есть ребенок. Он сказал, что есть некоторые люди, желающие ему помочь… Ричард, что происходит? Я никогда не вмешивалась, не спрашивала… да и какой от меня толк, но…

— Потом, — отмахнулся Ричард. — Он что-нибудь еще говорил?

— Просил, чтоб я не дала тебе наделать глупостей. Сказал, куда ты скорее всего направишься. Сказал, ждать до вечера. Что если у Анны ничего не получится, мы поймем. Я боюсь, Ричард.

Ричард со злостью ударил кулаком по стене. Как он ненавидел свою беспомощность! Снова, уже во второй раз он вынужден оставить Анну наедине с врагами. Хотелось бежать, стрелять, проламывать черепа. А его просят сидеть здесь, на кухне и ждать непонятно чего… Рассел как раз появился в дверях и уважительно присвистнул, разглядывая след, оставшийся на стене от кулака Ричарда. Ричард потер саднившие костяшки.

— Полегче, герой. — сказал Рассел. — Не надо делать мне спонтанный ремонт. Уверен, у нашего хитрой лисички есть план. В первый раз ты ее послушал и просто ждал, пока она не позовет. И именно это помогло вам справиться с Корсини.

— И с вами, — добавила Милен.

— Я — мелкая сошка. Детка переступила через меня и не заметила. Такие герои, как она, обращают внимание только на главных злодеев. Детке стоило родится мущчиной. Она бы насаждала всюду справедливость, и причиняла добро, а дома ждали бы сопливые малыши и женушка, готовый преданно заглядывать в глаза.

— Не слишком ли ты дерзок, Морган? Все боевые ранения уже зажили?

Рассел пожал плечами.

— Я трус и не особо умен. Мне понятно только одно: я уже почти мертвец. Таких как я в живых не оставляют… так чего мне бояться? Твоих кулаков?

***

Когда перед Анной открыли дверцу машины и выпустили на свежий воздух, уже совсем рассвело. Она стояла на подъездной дорожке рядом с домом, находившимся, вероятнее всего, за городом. Неистово пели птицы, пахло свежевскопанной землей. Анна посмотрела на крыльцо и ее против воли передернуло и слегка затошнило. На крыльце стояла и жутко улыбалась Алекса Морган. Тюрьма не пошла ей на пользу, она стал выглядеть на свои пятьдесят с хвостиком, появились морщины, а движения стали нервными.Анна неосознанно обняла себя за плечи, защищаясь, и тут же одернула себя. Эта детская привычка ничем не поможет.

В последний раз она видел свекровь за два дня до спасения — Алекса пытался накормить Анну чем-то напоминавшим куриный бульон. Из этого ничего хорошего не вышло, Анну стошнило прямо на новый джемпер. После этого Алекса перестал пытаться ее кормить. Он подошел поближе, приторно улыбаясь, схватила бывшую невестку за обе руки.

— Ну, далеко ты от нас убежала, милочка? — хрипло смеясь спросила Алекса. — Пойдем-ка в дом.

Анна вырвала руки из захвата и тут же получила пощечину. Алекса глядела на нее, не скрывая торжества. Затем ударила еще раз, по другой щеке.

— Хватит! — сказал кто-то перехватывая руку свекрови — Боссу она нужна живой и вменяемым. Пойдемте, господин Эркарт. Кое-кто желает с вами встретиться.

— Не боитесь? — спросила Анна. — Что. Я. Отвечу.

Мудчина смотрел на нее, иронически прищурив светлые как вода глаза.

— Если бы вы хотели натравить на нас своего ручного инопланетянина, вы бы это уже сделали, а теперь поздно.

Он снял с шеи Анны её бархотку-нейростимулятор, а нацепил вместо него простой металлический ошейник, туго охвативший шею. Стало трудно дышать. А в голове, привыкшей ловить отголоски мыслей и эмоций Малыша, наступила пугающая, звенящая тишина. Разум заметался как птица в клетке, пытался проломить взявшиеся из ниоткуда стены… мозг взорвался ужасной болью, она закричала, упала на колени.

— Ну будет, будет… — сказал мужчина, помогая встать. — Воем делу не поможешь. Будьте паинькой, и никто вас не будет обижать.

А затем наклонился к самому уху и шепнул помогая приподняться:

— Как договаривались, госпожа Воронцова. Придет время, проведите рукой по лбу.

Анна застонала и потеряла сознание, успев краем уха услышать, как Алекс говорит:

— Господин Мак-Дугал, Босс ждет. Тащите ее быстрее.

***

Анна открыла глаза и встретилась взглядом с адмиралом Корсини.

— Допрыгался, самодовольный ты курица?! Ты действительно думала, что переиграл меня?

Анна дернула уголком рта.

— Самоубийство, — прохрипела она.

Корсини расхохотался, ударил себя по колену. Второй подбородок задрожал от смеха.

— И ты, конечно, повелас глупый ты девчонка! И ты, ты пытаешься вести свою игру?

Светлоглазый мужчина стоял в дверях большой, залитой залитой солнцем комнаты и смотрел перед собой, делая вид, что ничего не происходит.

— Дайте мне воды. — попросила Аннаэ пытаясь сесть поудобнее, пластиковый стул такой возможности не предоставлял. Хорошо Корсини: развалился в мягком кресле. — Мне пора принимать лекарства. Я ведь нужна в здравом уме, верно, адмирал?

— Мак-Дугал, принеси воды и помоги напиться, — не оборачиваясь сказал Корсини.

А сам продолжил.

— Давай по-хорошему милочка. Мне совсем не хочется мучить такую красавицу, уж поверь.

Анна улыбнулась.

— То есть. Если бы. Контакт установил бы некрасивый мужчина. Совесть вас бы не. Мучила?

— Ты думаешь, ты первая, с кем твой драгоценный Малыш-переросток пытался установить контакт? Кому насылал видения, пугал самоубийством двойника?

В висках стучала кровь. Так тяжело думать.

— Он ничего не говорил мне об этом.

— Не хотел расстраивать новоявленную мамочку… Кто бы мог подумать, что именн инстинкт продолжения рода послужит катализатором связи. Мамочка ведь все сделает для сыночка, верно?

Вернулся Мак-Дугал, помог ей напиться. Корсини с иронией смотрел на дрожащие руки, неспособные удержать кружку.

— И вот этими руками ты собиралась кого-то свергать? Глупышка, спутавшая все планы организации, бывшей тебе домом. Мы так тщательно готовились, засылали к этой чертовой машинке подготовленных людей, пытаясь взять его под контроль. И что в итоге? Приходит клуша, с отключенными от горя мозгами и горящим сердцем и все портит!

Корсини кивнул на снова вставшего у двери мужчину.

— Вон, Мак-Дугал не даст соврать, сколько мы денег и людей ухлопали. Сколько он инструкций понаписал. И все коту под хвост!

Корсини перевел дух и тоже налил себе воды из графина. В соседней комнате заплакал ребенок. Анна вздрогнула.

— Ой, а кто там интересно проснулся? — неприятно сюсюкая, спросил Корсини. — Алан? Как трогательно, назвать ребеночка в честь сводного дедушки… Знаешь, если бы старина Алан Морган был бы сейчас жив, он бы сидел на моем месте… Или ты принесла бы ему Малыша в зубах, как хорошая собака тащит поноску хозяину? Или это Оливия? Не менее трогательно, назвать честь матери-самоубийцы. Ты излишне сентиментальна. Может быть, Рихард? Глупо называть детей в честь мертвых… Такие дети не живут долго и счастливо.

Плач продолжался. Анна почувствовала, как по щекам бегут слезы. В комнату вошла Алекса со свертком на руках.

— Алан, милый, скажи маме «привет»… Мамочка тебя очень любит… Верно, мамочка?

Анна узнала бы это кряхтение и эту пухлую ручку, высунутую из пеленок, где угодно, при любых обстоятельствах. Алекс наклонился ниже, приближая лицо ребенка к ее лицу. Несколько соленых капель упало с щеки матери на щеку сына. Алан еще более недовольно закряхтел.

— Как? — Всхлипывая и утирая слезы, спросила Анна. — Отец Себастьян…

— Неужели ты думаешь, что перехватить машину составило какой-то труд?

— Что… что вам надо от меня?

« Эта боль не моя боль, я не принадоежу боли, а боль не принадоежит мне… Но… Я устала… Господи, как же я устала… я сломлена» — думала Анна потирая лоб. Глаза закрывались сами собой. — «Я в отчаянии. Прости… Малыш»

Мир взорвался яркими красками, совсем как тогда, в первый раз! Сердце забилось в горле. Ей едва удалось удержать в себе крик боли и ликования. Все получилось!

«Мама, — услышала она родной голос Малыша, своего волшебного мальчика, звездного принца. — Ты… ты не обижаешься?»

«Что ты… что ты Малыш, конечно нет!»

Еще чуть-чуть. Совсем чуть-чуть!

— Подарок ведь не только тебе прислали со звезд… Надо делиться, моя милая. Надо делиться. Он ведь всего лишь неисправная машина, а ты лепишь из него человека. Это глупо, разве ты сама не понимаешь?

— Только с вами? — спросил Анна, вытирая нос.

— Пока что только со мной, моя милая. И с теми, на кого я укажу.

— Я согласна.

«Давай, малыш»

Корсини протянул Анне платок, да так и застыл. Пронзительно заверещала Алекса, выпуская из рук сверток с ребенком. Из него стремительно выползали, шипя, крупные, злые гадюки.

Малыш с легкостью, которая, если говорить начистоту, испугала Анну, взял под контроль разумы всех находившихся в здании людей. Корсини и Алекса застыли у окна, будто две огромные, излишне реалистичные куклы. Кевин Мак-Дугал прошелся по дому и заявил, что и охрана и персонал не причинят им неудобств и вреда.

Она судорожно кивнула, скорчилась в кресле, затрялась и заплакала теперь по-настоящему. Лицо у Мак-Дугала, как и у многих мужчин, застигнутых женскими слезами врасплох, тут же сделалось виновато-испуганным. Он присел на корточки перед креслом, и принялся бормотать что-то успокоительное.

— Стыд и позор, — сказала наконец Анна, судорожно вздыхая. Одна из змеек скользнула в руки и превратилась в небольшое зеркальце. Она с печальным интересом осмотрела покрасневший нос и опухшие глаза. — Плачу как кисейная барышня. А ведь боевой офицер.Была по крайней мере. Прошу простить меня, господин Мак-Дугал.

Он понимающе улыбнулся и, отойдя, с преувеличенным интересом принялся глядеть в окно, чтобы дать соьеседнице время придти в себя. Анна шепнула:

— Иди ко мне, мой Малыш.

На полу перед ее ногами сгустилось серое облако, принявшее облик пятилетнего ребенка. Малыш вскарабкался на колени Анны, уткнулся носом в ключицу и счастливо засопел.

— Мне нравится быть человеком и твоим сыночком. Я не хочу быть только машиной. Я и так буду делать хорошие дела, потому что я хочу быть хорошим человеком. Совсем не надо мне приказывать, я и ведь за так буду помогать!

Анна погладила ребенка по голове, поцеловала в светлую макушку, с наслаждением вдохнула в себя чистый и нежный запах.

— Поразительно! — выдохнул Мак-Дугал, с интересом разглядывая инопланетное существо. — От человека не отличишь.

— Вы разве не слышали, господин Мак-Дугал? — холодно и сухо ответила Анна. — Малыш хочет быть человеком, и он станет человеком, даже если мне придется бороться за это всю мою жизнь!

— Говорят, мир все еще держится только благодаря родительской любви, — мягко ответил мужчина, опускаясь на неудобный пластиковый стул. Алекса и Корсини все также таращились в угол комнаты. — В нашем случае в этом точно есть смысл…

Анна склонила голову набок.

— Совершенно очевидно, что вы хотите мне исповедоваться, и мне действительно интересно то, что вы мне расскажете, но мне нужно сделать несколько звонков.

— Через сорок восемь минут здесь будет полиция, через час десять минут приедут журналисты, — предупредил ее Мак-Дугал, передавая комм. — Я хотел бы успеть с вами поговорить…

Анна кивнула и принялась набирать код Ричарда. Некоторое время она нажимала на кнопки, а потом обреченно

произнесла:

— Я забыла номер. Забыла эти восемнадцать цифр. Память иногда подводит совершенно неожиданно. Это так… утомляет.

Малыш сильнее вжался в объятия и тихо, виновато пробормотал:

— Я не знал, как по-другому установить с тобой симбиоз, прости.

Мак-Дугал сам набрал номер.

— Мы разработали более безопасный способ вхождения в контакт. К сожалению, вам эти наработки ничем не помогут — почти полная реорганизация центральной нервной системы должна была происходить до контакта. Это позволяло надеяться на то, что контактёр сохранит до девяносто трех процентов здоровья.

— Но почему же вы не воспользовались своими наработками? — удивленно спросила Анна, но ответа ждать не стала, потому что Ричард ответил на вызов.

Она почувствовала, что от знакомого голоса снова засвербело в носу. Проклятые нервы. Соберись, тряпка! Или ты так и будешь всю жизнь рыдать?!

В голосе Ричарда сквозила неприкрытая тревога, но ни капли раздражения от того, что любимая оставила его за бортом интриг и не дала поучаствовать в заварушке. Многие мужчины на его месте чувствовали бы себя уязвленными из-за того, что их не поставили в известность и не дали самолично победить всех врагов.

Но Ричард Анне доверял, знал, что тот ничего не делает просто так. И это доверие было гораздо ценнее и для нее и для

ее дела, чем если бы Ричард явился под окна особняка вооруженным до зубов. Наговорившись и успокоившись,

Анна обрела

способность трезво и спокойно выслушать все, что собирался сказать Мак-Дугал. Тот покосился на вцепившегося в Анну малыша и приступил к рассказу.

— Я не меньший преступник, чем адмирал Корсини, госпожа Воронцова. Я начал работать еще с адмиралом Аланом Морганом, примерно в то время, когда «объект» оставил вам свое первое послание. Вы действительно не первая, с кем он собирался выйти на контакт. Однако, раз за разом наши попытки «приручить» его претерпевали фиаско… Большинство контактеров просто не возвращалось, остальные умирали в течении нескольких суток мучительной смертью. Вы представляете, что я имею в виду — вы ведь присутствовали при смерти Рихарда Кестера.

Мак-Дугал взглянул на собоседницу, будто пррверяя, вызывает ли он отвращение или нет. Анна кивнула, предлагая продолжать.

— Выборка контактеров у нас была большая и разнообразная: представители обоих полов, с разным уровнем интеллекта и образования, но никто ни смог вызвать в «объекте» достаточно положительную реакцию, что бы тот захотел безоговорочно подчиниться этому человеку. Теперь я понимаю в чем дело: они, обуреваемые амбициями, мало думали о том, о чем им стоило думать. О том, о чем вы думали беспрестанно: умирают люди, погибают планеты, и это следует остановить. Никто не видел в «объекте» разумное существо, только испорченную машину с большими возможностями или дикое и опасное животное, которое нужно приручить.

Вы же испытывали устойчивую эмоциональную связь, и именно это позволило вам, госпожа Воронцова, сделать то, что вы сделали.

Не получись у журналистов создать мгновенный резонанс, не знай столько людей о том, что вы сделали, вам рано или поздно пришлось бы начать сотрудничать с министерством космических сил. Никто не собирался давать власть контактеру, так что способы управлять ими разрабатывались даже более тщательно, чем собственно подготовка к контакту. Вы и сами испытали на себе прелесть одного из способов прервать вашу связь… Вот и все, собственно, что я хотел вам сказать.

Когда Мак-Дугал закончил свою длинную речь, рассказал о том, где находится лаборатория, в которой он работал, и чем еще при нужде можно будет шантажировать правительство Содружества планет.

— Лучше всего, если вы сами войдете в правительство, госпожа Воронцова! — добавил он наконец. — У вас есть планета, осталось только обзавестись поселенцами.

— Да, — ответил Аннв, перебирая волосы малыша, казалось, пригревшегося на его груди. — Я читала законы… но где мне найти как минимум пятьдесят тысяч желающих перебраться неизвестно куда…

Кевин Мак-Дугал искренне рассмеялся, будто услышал хорошую шутку.

— Ваша скромность делает вам честь,

госпожа Воронцова! Неужели вы думаете, что не имеете никакого политического веса?

— Но я не политик, я военный. Я ничего не делала, что бы…

— Вы умный и порядочный человек, Анна. Вы сделали, делаете, и еще будете делать немало важных и полезных дел. Люди видят, какую пользу приносят ваши фонды, и видят, что это делается искренне, что это не подачка и не способ откупиться. Поверьте, если вы позовете, за вами пойдут.

Их разговор прервался звуками сирен.

Анна вздрогнула от неожиданности, Малыш вцепился в него еще крепче. Мак-Дугал поднялся со стула, распрямил плечи.

— Прощайте, госпожа Ворнцова. Я был счастлив познакомиться с вами.

— Постойте, — сказала Анна. — Почему вы перешли на мою сторону? Без вас у меня вряд ли все получилось бы так гладко!

Мак-Дугал уже стоял в дверях. Он застыл, обдумывая ответ, а затем медленно произнес:

— У меня тоже есть сын, господин Эркарт! Я сражаюсь за него до последнего.

***

Малыш цепко держался за руку, журналисты галдели, врач мерил давление, полицейские о чем-то спрашивали… Анна

крутила головой, и успокоилась только когда увидел невдалеке знакомое лицо. Ричард прокладывал себе путь через обступивших ее людей, и Анна, встретившись с ним взглядом, сделала шаг вперед, сбрасывая накинутое медтехником одеяло, и совершенно неожиданно для себя уткнулась лицом в грудь Ричарда. Тот осторожно положил руки на хрупкие плечи. Они долго стояли так, будто отгороженные от всей этой галдящей толпы друг другом, и слушая стук чужого сердца. Пока Анна не почувствовала, что совершенно успокоилась. Она оглянулась и увидела, как Малыш стоит один, спокойно глядя вперед. Люди смотрели будто бы сквозь него, не натыкались взглядом, и старательно обходили.

— Малыш, — шепнула Аннв. — Иди к нам, и сделайся видимым Ричарду, пожалуйста.

Малыш подошел ближе, обнял Анну, вцепился в штанину и с интересом посмотрел на Ричарда Тот опустился на колени и протянул к Малышу руку.

— Здравствуй, Питер. Я очень рад с тобой познакомится. Меня зовут Ричард Кроули.

Мальчик смотрел на него, и глазах этих Ричард видел мудрость бессмертного существа. Потом мальчик сморгнул, и это выражение сменилось ясным взглядом умненького ребенка.

— Здравствуй, Ричард, — сказал он и с серьезным видом пожал протянутую руку, а в голове у альфы прозвучало: «Береги Анну, Ричард Кроули. Ты ей нужен. Она скоро и сама это

поймет».

***

Кевин Мак-Дугал действительно натворил дел. На операционном столе под его эгидой умерло десять человек — те несчастные, что должны были стать контактерами, но еще на стадии разработки плана не вынесли опытов. Анна с удивлением узнала, что Кевин Мак-Дугал консультировал Рассела через Корсини о том, как наиболее правильно ломать непокорную супругу. Хорошо, что Рассел такой идиот, и действовал наобум, не особенно прислушиваясь к чужим словам. Советы Мак-Дугал давал дельные.

В этот раз правительству не удалось замять дело Анны, не удалось придать ему гражданский характер. Теперь любому ясно было, что корни всего произошедшего гораздо глубже, чем рядовой в общем-то случай семейного насилия. Она стойко вынесла прилюдное полоскание своего белья. Вновь перетиралась ее личная жизнь, решение завести детей от Ричарда Кроули… Врачи, вынужденные под присягой отвечать на любые вопросы, разболтали все, что только можно, даже то, что у Анны уже два года не было месячных, а либидо находится на нуле. И что живет она до сих пор лишь благодаря лекарствам и некоему вмешательству извне. Под последним имелся в виду естественно Малыш. Все ток-шоу Содружества не обошли эту историю стороной.

Правительство уже не могло избрать излюбленную тактику страуса, и ждать, что конфликт рассосется сам собой. Верхушку ВКФ шерстили безостановочно, Анна узнал о месте своей службе очень много нового и неприятного. Пришлось пойти на сделку с правительством, сглаживая углы в уплату за то, что купленной им планете Нетинебудет был присвоен статус свободной планеты — государства без всяких проволочек и подводных камней. Теперь она считалась кем-то вроде князька или даже президента.

Анна выступила с интервью, в котором приглашала желающих поменять место жительства. Переселенцы продолжали считаться жителями Земли, или той планеты, на которой проживали (всего обитаемых планет в Содружестве было около двадцати, не считая трех, отданных на откуп всякому отребью), но лишались всех льгот. Это позволяло экономить на социальных выплатах, но в то же время оставляло простор для различных махинаций. Лишь через двадцать лет переселенцы могли считаться коренными жителями выбранной планеты.

— Я не обещаю вам счастья, — сказалаа Анна в конце своей речи. — Счастья вы должны добиться сами. Я обещаю вам труд, возможно — тяжелый, возможно — изматывающий, но достойно оплачиваемый.

К искреннему ее удивлению желающих переселиться на новое место оказалось немало — Александр Великий уже в третий раз отправлялся на планету полным под завязку переселенцами и предметами обихода. Она специально попросила Малыша не делать все самому от начала до конца — он обещал людям возможность трудиться и искренне верил, что именно это, и возможность сохранить человеческое достоинство, и сделает переселенцев если не счастливыми, то довольными жизнью. Ему не хотелось решать все за них или предоставлять лишь обманчивую тень выбора.

Иногда Анна с ужасом думала, не является ли ее звездный мальчик весьма сомнительным даром, Троянским конем? Перед мысленным взором вставало человечество, изнеженное за пару поколений навязчивой заботой Малыша, или постоянные войны за Рог изобилия… А потом… потом появляются некие пришельцы и берут человечество тепленьким и не сопротивляющимся. Аннв гнала эти мысли прочь. Что за глупости? Дурацкий сценарий для второсортного фантастического боевика!

Кроме напряженной общественной жизни

у нее были теперь гораздо более важные вещи: время шло, дети росли, у Алана прорезался первый зуб, Рихард уверенно сидел и счастливо улыбался папочке, Оливия тянула в рот все, что можно. Глядя в глаза своих детей, щекоча им пяточки и слушая счастливый смех, Анна забывала обо всем.

Оставалось только дождаться конца суда над Корсини и его приспешниками, и можно покинуть Землю.

Глава 10. Одиночество

Последним желанием Корсини было, чтобы Анна присутствовала на его казни. Отказаться возможности не было, за приговоренными к смерти конституционно было закреплено право на исполнение последнего желания. Если бы она отказалась, смертельный приговор могли бы откоткладывать до бесконечности — такой прецедент был, когда супруг одного из приговоренных шесть лет отказывался явиться на казнь, тем самым продлевая жизнь осужденного. Теперь отказ без причины являлся уголовно наказуемым.

Корсини лежал на операционном столе, пристегнутый ремнями, и улыбался. Очень неприятно улыбался, глядя на Анну, стоящуюза пуленепробиваемым стеклом. К бывшему адмиралу подошел медтехник с закрытым маской лицом и ввел ему в вену иглу от капельницы, наполненной анестетиком. Адмирал продолжал улыбаться, глядя все туда же, за стекло.

— Они могли бы сэкономить на инъекциях, — произнес чей-то голос прямо над ухом. — Я с удовольствием сама бы задушила его. Или отравила крысиным ядом.

Анна посмотрела на высокую худую как палка женщину, от которой ужасно несло дешевым табаком. Захотелось чихнуть и прикрыть нос. Это был супруга Корсини собственной персоной. Анна не была с ним знакома лично и, откровенно говоря, не имела никакого желания знакомиться. Но видела мельком интервью с ней и в суде, когда та давала свидетельские показания.

В суде госпожа Корсини была собрана и пряма, а сейчас, длинные седые волосы выбились из прически, а одежда находилась в беспорядке. Вид в общем усталый и потухший, лицо изборождено морщинами.

Анна отодвинулась на всякий случай подальше — некоторые люди реагировали на нее неадекватно. Около дома постоянно ошивались непонятные личности, время от времени устраивавшие пикеты, то в защиту Малыша, то против. Иногда, впрочем, совершенно невозможно понять, на чьей стороне они, или вообще эти люди собрались здесь по другому поводу. Анне было все равно — ей и детям не мешали гулять в парке, и ладно. Фонды имени Алистера Моргана работали исправно, совершенно неожиданно появилось большое количество меценатов, желавших пожертвовать на благо энную сумму денег. От женщины, чьего мужа она сдал суду и обрекла на смерть, можно было ожидать чего угодно.

Супруга адмирала Корсини усмехнулся так, будто слышал все мысли Анны.

— Вряд ли вы счастливы видеть меня, госпожа Воронцова. Не беспокойтесь: тот, к кому я испытываю ненависть, находится за стеклом.

Они оба посмотрели на адмирала, продолжавшего все так же мерзко улыбаться. Яд уже ввели, так что в течении пятнадцати минут все должно было закончится.

— Вот поганец, — сказал старуха, доставая из кармана пачку сигарет, и прикуривая одну из них. — Даже не посмотрел на меня, а ведь мы были женаты сорок лет. Я год горевала по нему, а он развлекался с этим шл… Алексой Морган!

Сигарету она так и не сунула в рот, задумчиво поводя ею из стороны в сторону перед носом Анны. От этого запаха, закружилась голова. Пришлось опереться о стекло и прикрыть глаза.

— Вот черт, — выругалась почти вдова, бросая сигарету на пол. — Простите дуру, совсем о вас не подумала!

Она подошла к двери, открыла ее и крикнула в коридор:

— Эй там, кто-нибудь! Принесите стул и воды!

А затем сама бережно помогла Анне сесть.

— Почему мы вообще остались в комнате одни? — спросила Анна когда в голове прояснилось. — Как можно оставить без охраны супругу казнимого и ту, благодаря которой казнимого казнят?

Она не боялась: с ней Малыш, лучшая из защит.

— Я заплатила, — пожал плечами старуха. — Пятнадцать минут с вами наедине на виду у моего умирающего бывшего мужа стоили мне в бриллиантовый гарнитур… пусть знает, гад, что я до вас все-таки добралась.

Они снова посмотрели сквозь стекло на Корсини. Тот лежал не двигаясь, по лицу катились бисеринки пота, он побледнел, его трясло. Но он все так же мерзко улыбался.

— Недолго осталось, — удовлетворенно заметила почти вдова адмирала. — Я, кстати развелась, получила бумаги позавчера. Теперь свободна, как ветер. На полгода или чуть больше. Мда.

Женщины — молодая и старая — помолчали, одинаково равнодушно наблюдая за тем, как за стеклом умирает человек. Анне хотелось домой, зарыться в постель, обнять детей, а она был вынуждена сидеть здесь и ждать, пока Корсини испустит дух наконец.

— Вам привет от Кевина Мак-Дугала, — нарушил тишину старуха. — Его тоже скорее всего казнят.

— Надеюсь, меня он любоваться на это не пригласит, — рассеянно ответила Анна, вспоминая, как Малыш упрашивал ее остаться дома. Он предлагал отправить сюда созданную им точную копию. ААнна и Малыш бы пошли гулять в парк аттракционов, ели бы сладкую вату и не думали о плохих людях. Малыш обожал сладкое, не ел ничего из того, что не было посыпано сахарной пудрой и не вязло на зубах. Недавно он съел за раз килограмм шоколадных конфет и покрылся сыпью. Анна тогда его впервые отругала как следует. Малыш был в восторге — мама забыла, что ее ребенок не человек, она испугалась и повел себя с малышом как с человеком. Анне аж сердце кольнуло от того, какой восторг тот ощутил от того, что кто-то на минуту забыл о его происхождении. А сыпь Малыш потом убрал.

С двойником ничего не вышло — как бы малыш не старался, чувствовалась в нем некая неуловимая чуждость, чувство угрозы, та самая «зловещая долина»

Подключенные к Корсини аппараты измерения жизнедеятельности издали писк, и электрокардиограф показал прямую линию.

— Ну вот и все… — удивленно произнесла его бывшая жена. Ее лицо неуловимо изменилось, приобретя выражение боли и грусти. — Я была знакома с ним полвека, была замужем за ним большую часть своей жизни. А теперь он умер, предварительно разрушив мою жизнь до основания.

— Послушайте, — сказала Анна вставая, — мне очень жаль вас, вашу загубленную жизнь и так далее, но причем тут я?

Старухаусмехнулась, вытряхнул очередную сигарету из пачки, помяла ее в руках, и полодила на место.

— Я через полгода, максимум год, умру. По крайне мере, врачи в этом уверены.

— У вас осталась собачка, заботы о которой не на кого повесить, кроме одной излишне совестливой шапочной знакомой? Я не заражена комплексом спасителя мира, и не намерена брать на себя ответственность за всех людей скопом.

Письма с просьбами помочь, приходили постоянно. Многие люди почему-то считали, что раз Анна помогла когда-то чете Кроули, то теперь она чуть ли не обязана бесплатно кормить, поить и чесать пятки любому желающему. Как будто то, что она делала, было мало! С Нетинебудет уже вернулись в метрополию почти десять тысяч, как только поняли, что там не текут молочные реки, и манна небесная не падает в руки. Впрочем, оно и к лучшему — если ненадежные люди будут отсеиваться сами по себе.

Анна встала, проводила взглядом медтехника, увозивших накрытое простыней тело.

— Подождите, — сказала ему в спину теперь уже точно вдова адмирала Корсини. — Помощь нужна не мне, а ребенку! Сыну Кевина Мак-Дугала и моему внуку!

Анна остановилась.

***

— Моя Мирцелла была, мой красавица-дочь, была умницей, но излишне романтичной и наивной. Что поделаешь — домашняя девочка, никогда не знала ни в чем отказа. Откуда ему было знать, как много в жизни значат деньги, связи…

Анна кивнула, предлагая продолжать. Вдова адмирала Моргана увлекла ее за собой, по бесконечным коридорам, продолжая на ходу.

— Влюбилась в бедняка-студента, к тому же не красавца, и без особых перспектив. Мой муж был в ярости — он представлял себе, что выдаст Мирцеллу за какого ни будь генеральского сынка, за того же Рассела Моргана, к примеру. Или еще кого из золотой молодежи военных династий.

Бывшая госпожа Корсини неосознанно ускорила шаг, и Анне пришлось опереться ногами в пол, что бы затормозить. Она удже запыхалась, и успела устать от быстрой хотьбы. Уже минут десять как вдова адмирала тоже остановилась, и продолжила:

— Мирцелла сбежала, они обвенчались, и Корсини запретил даже имя ее не упоминать. Кевин меж тем работал, поднимался из самых низов и вскоре уже имел вес в научных кругах. Этим вы с ним похожи, госпожа Воронцовв. Мирцелла был ему хорошей женой, поддержкой, родила ему сына.

Анна оперлась о стену, и продолжала внимательно слушать.

— Все было прекрасно, пока десять лет назад они не попали в аварию. Иногда я склоннаподозревать, что в этом есть вина Корсини. Но теперь уже не узнать. Мирцелл скончался на месте, ребенок уже десять лет лежит в детском хосписе, полностью парализованный, он не слышит, не видит и не ощущает ничего. Страшно представить его безграничное одиночество. Иногда я думаю, что лучше бы он совсем был овощем, потому что если там, внутри, в беспросветной тьме остался разум, он давно уже свихнулся.

Вдова прервалась, закашлалась, оглянуласьвокруг, будто бы вынырнув из кошмарного сна. Толкнула одеу из дверей, зм которойнаходился небольшой холл, с диванчиком и пищевым автоматом.

— Будете что-нибудь? — спросила она Анну, подходя к автомату. Помигнула: — Я угощаю.

— Воды, — Анна с наслаждением опустилась наризкий и излишне мягкийдиван, вытянула ноги.

Бышая госпожа Корсини, прлодолжила, ненавилящим взглядом сверля пищевой автомат.

— Семь лет Кевин крутился, как белка в колесе, работая на оплату услуг массажистов, анализы и уход для сына. Потом — сдался и пришел на поклон к Корсини. Попал к нему в рабство. Это ничуть не оправдывает его темные делишки на службе космофлота, но все же…

— Понимаю, — ответила Анна, приримая стакан воды. — Почему же Мак-Дугал ни разу не упомянул о сыне? Ни в суде, ни мне?

— Кевин очень горд и поглощен чувством вины. А еще он хочет как можно скорее умереть, и просил меня отключить маленького Анжело от аппарата. Он думает, что быть может, там, после смерти сможет встретиться с мужем и сыном.

Старуха подошела в плотную к Анне. Сделала движение, будто собиралась опуститься на колени. Анна испуганноповела рукой, расплескала воду.

— Что вы? Что вы? — слова щастряли в горле. Мокрая блузка неприятно холодила тело.

Госпожа Копсинивсежеопустилась на колени.

— Я просто хочу знать — жив мой внук или нет? Если… если там на кровати в больнице лежит просто тело, я с чистой совестью отключу его от аппаратов и присоединюсь к нему и моему сыну через полгода… Пожалуйста, попросите сына дать мне ответ! Я не могу умереть и оставить внука одного!

« Малыш?» — мысленно спросила Анна, и получил в ответ бурю эмоций.

Малыш сидел в песочнице, самозабвенно строя замок. Его обвевал теплый ветерок, солнце грело спину, слышались звонкие детские голоса. Малыш изучал человеческое общество, изучал тех, с кем ему придется взаимодействовать через двадцать лет.Попав в первый раз в детское общество, Малыш сделал ошибку — создал из песка настоящий волшебный замок: с песочными солдатами и конями, марширующими под стенами, с зазеленевшими деревьями в роще, созданной из сухих палок. Дети, конечно, была в восторге.

А Анна отозвала старшего сына в сторонку и тихо спросила:

— Кто ты? Кем ты хочешь быть? Другом, или чужаком, от которого никто не знает чего ждать? Человеком или машиной? Если ты хочешь адаптироваться в человеческом обществе, не стоит выпячивать чуждость… Будь таким же как они, Питер. Ты пришел сюда играть, так играй на равных.

С тех пор Малыш старался быть человеком настолько, насколько мог. Только один раз он отошел от этого правила, с молчаливого одобрения Анна — когда один из детей упал с качели и сильно ушибся. Это было не исполнение мелких прихотей, а действительная и нужная помощь.

«Ты ведь слышал, о чем мы говорили, Питер? Ты сможешь помочь?» — мысленно спросила Анна, выныривая из воспоминаний.

Малыш вылез из песочницы и отряхнул коленки от песка.

«Человеческое тело очень сложная штука, — задумчиво ответил он. — Все, с кем я входил в контакт, умирали. Кроме тебя, мама»

Анна передала слова Малыша своей собеседнице. Та только усмехнулась.

— Мне и Анжело нечего терять.

«Не забудь предупредить кого-нибудь из гувернеров, что ты уходишь, — мысленно добавила Анна, и назвала адрес хосписа, в котором лежал Анжело. — Подожди меня там, на улице. Я люблю тебя, Малыш.»

Малыш молчал. Анна уже села на заднее сидении такси, когда ее старший сын наконец ответил:

« И я люблю тебя… мама»

***

Анжело помнил, как они ехали вместе с мамочкой и отцом из Луна-парка. Потом… потом что-то случилось, мама так громко кричала. Было очень больно, так больно, что думать невозможно. А когда боль закончилась, на ее место ничего не пришло. Было темно и страшно. Анжело кричал и не слышал своего крика. Темнота висела непроницаемой завесой и тела будто не было.

Один раз Анжело залез в отцовскую библиотеку и прочитал древний пре-древний рассказ о том, как люди придумали телепортацию и непослушном мальчике, который телепортировал не во сне, как все остальные люди, а бодрствующим и сошел с ума, потому что прожил за насколько секунд телепортации целую вечность в одиночестве.* Этот рассказ сильно напугал Анжело, и ему часто снились кошмары о вечном одиночестве… Папа тогда его поругал за то, что он читает книжки, которые не подходят ему по возрасту.

И вот теперь Анжело оказался в своем кошмаре. Он потерял счет времени, и мысли его были тягучими и долгими, как его одиночество. Он не знал, сколько времени прошло — год, сто лет, а может быть всего день, когда одиночество закончилось. За Анжело пришли. Это был мальчик лет пяти с большими синими глазами и рыжими кудряшками. И вместе с ним пришли звуки, и свет, и тело вернулось.

— Привет, — сказал мальчик. — Меня зовут Питер, и я пришел за тобой. Пойдем… жить?

После чудесного исцеления Анжело Мак-Дугала градус интереса к Малышу стал еще выше. Малыш дал интервью нескольким медицинским изданиям, в которых признался, что Анжело не излечен. Малыш, вернее его небольшие частички, находящиеся теперь в теле мальчишки передают информацию в мозг, и что Малыш клятвенно обещает не влиять на мысли Анжело и других людей, которым он поможет излечиться. Это не будет полным симбиозом, как в случае с Анной, и последствия будут гораздо меньше. Человечество начало привыкать к Малышу. Привыкать, что есть тот, кто просто поможет, когда действительно случится беда.

Анжело встал с постели через неделю, и ему разрешили увидеться с отцом, и даже обняться. В новостях эту встречу осветили всесторонне. Общественность давила на суд присяжных, но смерть Мак-Дугала была делом решенным. Анна в это дело не вмешивалась — Кевин Мак-Дугал многое успел натворить, и, как ни жаль было разлучать отца и сына, иного пути не было.

Анна видела Анжело издалека — странное впечатление производил семнадцатилетний юноша с разумом семилетнего ребенка. Впрочем, врачи обещали, что через год или около того психологический и физический возраст сравняются.

Анне пришлось пережить еще раз суд над отцом и сыном Морганами. Ее вызывали в качестве свидетеля, и она коротко отвечала на вопросы прокурора. «Да, применял насилие», «Да, в том числе сексуальное», «Да, не давал есть и принимать лекарства», «Унижал словесно и физически»…

Смотреть на Рассела было неприятно, рука сама тянулась к шее, в попытке предупредить удар тока. На Алексу Морган смотреть было просто гадливо. Алекса плакала, хлюпала носом, давила на жалость, сваливала всю вину на Корсини. Рассел молчал.

Их приговорили к пожизненной ссылке на одну из планет, где добывалась руда для постройки космических кораблей. Дольше десяти лет там никто не жил. В момент оглашения приговора на Рассела жалко было смотреть: умирать он готов был, лететь куда-то к таким пугающим звездам — нет.

***

Малыш иногда приходил спать к Анне под бок. Прижимался крепко, утыкался носом в шею, обхватывал руками. Она перебирала мягкие, как шелк, волосы сына и засыпала, проваливаясь в общие видения. Малыш, разумеется, не спал. Ему не требовался отдых. Ему требовалось единение с единственным человеком, который его понимал. Который был ему гораздо ближе, чем давно мертвые создатели.

Анна стояла в огромном бальном зале, освещенном сотнями свечей, свет которых отражался от зеркал на стенах и от натертого до блеска пола. Звучала музыка, что-то классическое, нежное и легкое, и на паркете кружились пары. Кого-то она знала в лицо, кого-то видела в первый раз… Она не сомневалась, что все эти люди мертвы — информационные копии, существующие где-то в глубинах Малыша, там, где привычная физика была пустым звуком. Иногда кто-то из них просил передать что-то живым, последний свой «привет», а затем просил Малыша стереть его. Это было похоже на сдирание корки от поджившей болячки — тягостно, болезненно и очищающе.

Анна взглянула на себя в зеркало — старинное платье, насыщенно синего цвета неожиданно шло ей, подчеркивая цвет глаз. Короткие на самом деле волосы, превратились в длинные, блестящие локоны, прическа была увита цветами.

— Здравствуй, Анна, — услышала она знакомый голос и обернулась.

Ей улыбался разными глазами Рихард Кестер. Его волосы были зачесаны назад, а зеленый мундир облегал ладную фигуру и подчеркивал широкие плечи. Рихард засмеялся и, раскинув руки, повернулся вокруг своей оси.

— Хочешь быть красивым, поступай в гусары, — а затем помолчав добавил. — Я решил уйти туда, куда положено уходить, что бы там меня ни ждало. Но не мог не попрощаться с тобой. Прошу, Анна, подари мне танец!

Анна засмеялась, впервые за последние три года, чувствуя давно забытую легкость молодого, сильного, тренированного тела.

— Танцовщица из меня не очень, — предупредила она, принимая предложенную руку. — Я оттопчу твои начищенные до блеска сапоги.

— От тебя, — ответил Рихард, наклоняясь к самому уху, — я приму все. Даже оттоптанные ноги. Да и у нас тут не бал в императорском дворце. И не девятнадцатое столетие докосмической эры… Платье у тебя совершенно не историческое…

— А ты пришел на бал в сапогах, ужас, ужас! — откликнулась Анна.

Рихард оскорбленно сложил руки на груди.

— Я взял декорации из фильма по роману «Война и мир», ничего не знаю. Ты ведь любишь русскую культуру, Воронцова.

Они кружились по залу, и Анна самозабвенно отдалась музыке, ритму и крепким рукам, нежно держащим и направляющим. Рихард шепнул, опалив щеку своим дыханием:

— Ты внешне спокоен средь шумного бала, но тень за тобою тебя выдавала: металась, дрожала, ломалась она в зыбком свете свечей.

И она действительно почувствовала, как дрожит и мечется сердце в груди.

— И бережно держа, и бешено кружа, ты мог бы провести ее по лезвию ножа, не стой же ты руки сложа, сам не свой и ничей! *

Анна прикрыла глаза, неосознанно подаваясь вперед, чтобы прижаться всем телом к телу мужчины. Должно быть, в этот момент проснулась от долгой спячки ее женская суть. А когда она открыла глаза, то увидела, что стоит в объятиях Ричарда. А Рихард улыбается из толпы.

— Все правильно, дорогая. Прошлое — прошлому, мертвое — мертвым, а живое — живым. Прощай.

Анна проснулась, потянулась всем телом, почувствовала давно забытую сладкую, тревожную негу. Давно она не чувствовала физического возбуждения. Анна взглянула на часы, висевшие на стене — был уже почти полдень. Подошла к окну, раздвинула гардины и выглянула на улицу. Малыш и старшая дочь четы Кроули, Энн, носились босыми по лужайке перед домом и гоняли сытых, ленивых голубей. Нужно было спуститься на кухню, принять лекарства, начать новый день… Но не хотелось! Хотелось нежности и неги, немножко времени без забот.

Недавно она отвоевала наконец право мыться в одиночестве, хотя сиделка, из вежливости звавшаяся помощницей, и сторожила иной раз под дверью, просто так, на всякий случай. Вот и теперь Анна медленно вспенила мыло и погрузилась в воду с головой, расслабляясь в невесомости, которую дарила теплая вода. Смутные, словно сны, мысли давили, не давая полностью расслабиться.

Анна вынырнула на поверхность и шумно выдохнула. Горячая волна, не имеющая ничего общего с водой в ванне, окатила все тело и затрепетала в ставшей слишком тесной грудной клетке. Она судорожно вздохнула, прижимаясь горячей щекой к прохладной плитке, которой были облицованы стены ванной комнаты. Что-то изматывающее билось в груди, заполняло изнутри, горячее, страстное, строптивое. Чьи-то руки, казалось, прикасаются к коже, даря невыносимое блаженство. Анна скользнула рукой по груди, задышала быстрее, сорвано, как загнанный зверь.

Руки скользнули ниже, под воду, она застонала, — такими яркими и неожиданными были ощущения. Будто Анна снова подросток, впервые пробующий новое и немного постыдное… Она почти кричала, уткнувшись себе в плечо, сама не ожидая от себя такой страсти и чувственной полноты жизни. Толстое стекло, которым, как иногда казалось, она была отгорожена от всего мира, вначале дала трещину, а затем разбилось на сотни мелких и острых осколков.

Это было мучительно и сладко одновременно, и Анна хотела, чтобы все это закончилось побыстрее… или не заканчивалось никогда. Сердце колотилось где-то в горле, когда она наконец сумела перевести дух. В дверь ванны постучали.

— Госпожа Анна, все хорошо? — несколько обеспокоенно спросила помощница.

Анна откинула голову на подголовник и счастливо рассмеялась, пряча лицо в ладонях. Она сумела, она победила призрак насилия, нависший над ней. Победила, оставил в прошлом бесконечную ночь с Расселом, полную боли и унижения. «Прошлое — прошлому, живи, Анна!»

Глава 11. Настоящая семья

За пятнадцать лет службы в космофлоте Анна наблюдала гиперпрыжок всего дважды. Один раз на экзамене, из кресла второго пилота — ей в тот момент было не до любования на метаморфозы, происходящие с пространством, второй раз в прыжок пришлось уходить, спасаясь от взорвавшейся планеты. Развертывание искусственной черной дыры застало Анну и половину ее полка в коридорах у ангара, в котором стояли их истребители. По инструкции людям, не находящимся на дежурстве в рубке управления, полагалось пережидать гиперпрыжок в каютах, пристегнутыми к койкам. Пилоты истребителей тогда возбужденно загалдели и бросились к псевдоокнам, транслирующим происходящее за бортом, что бы посмотреть на редкое для них зрелище.

Зрелище действительно того стоило, даже не смотря на побочные эффекты в виде тошноты, головокружения и потери ориентации в пространстве. Они стояли, тогда задрав головы, оглушенные и пораженные, наблюдая, как вселенная выворачивается наизнанку и сияет россыпью драгоценных камней.

— Не замерзла? — спросил ее неслышно подошедший Ричард, накидывая на плечи легкую, но теплую куртку. Анна благодарно потерлась о его руку, мягко лежащую на плече. Ей стало гораздо легче после прощания с Рихардом Кестером. Все, наконец, встало на свои места. Обрадованный прорывом Ричард бросился ухаживать за возлюбленной, не скрываясь, но и не торопя. Обоих устраивал такой конфетно-букетный период. Конфеты, впрочем, большей частью доставались Малышу. — До прыжка осталось пятнадцать минут. Пойдем в каюту?

— Жан пригласил меня посмотреть на прыжок с капитанского мостика. Пойдешь со мной?

Ричард в ответ поцеловал ее запястье. Малыш появился по-своему обыкновению ниоткуда, и прижался к бедру. Мимо них, к жилому отсеку «семейный», плечистый мужчина нес на руках маленькую девочку, ровесницу Малыша. Ричард, перехватив взгляд старшего сына, легко подхватил его на руки и, подкинув, усадил себе на шею. А затем удивленно спросил:

— Ты чего такой легкий, Питер? Детям в твоем возрасте положено весить никак не меньше двадцати килограмм.

— Я не хотел, чтобы тебе было тяжело, — ответил Малыш, стремительно прибавляя в весе.

— Ерунда, — ответил Ричард. — Нечего сачковать: у нас все по-настоящему.

И аккуратно взял Анну за руку. Так они и шли. Настоящая семья. И Анна впервые, наверное, за всю свою жизнь чувствовала себя в безопасности. Впрвые могла себе позволить расслабиться и не принимать решений, могла доверить себя другому человеку.

— Мы создаем утопию? — тихо спросил Ричард. Это был их непрекращаемый разговор, который не имел завершения.

— Не знаю, — ответила Анна. — Утопия… Это. Страшное. Слово. То, что для одного — сладостная мечта, то для другого — тягостый кошмар.

Анна остановилась, Ричард тоже, обернулся к ней, прижал ее руку к груди, накрыл своей широкой ладонью.

— Нет, нет, — немного испуганно произнесла она. — Утопия это конец, смерть, я это хорошо понимаю. Идеальный мир опасен… Мы живы, пока кудато движемся, а куда двигатся в условиях идеального мира?

Ричард молчал, с тревогой глядя на нее сверху вниз. Мслыш снова ничего не весил.

— Я хочу одного, — сказала наконец Анна. — Шанса стать счастливыми. Для всех. Для каждого. Человек создан для счастья, знаешь? Как птица. Для полета… Это из классики, цитата из книги.

Ричард обнял ее, так крепко что затрещали ребра, а в затылке заломмло. На макушку тут же легли маленьгие ручки малыша.

— Счастье должно быть правом человека, а не привилегией… — шепнула Анна. — Иначе просто не честно.

Если машинное отделение можно сравнить с сердцем корабля, то капитанский мостик — его мозг. Он находился в самом центре бывшего дредноута, защищенный со всех сторон. Ричард с интересом оглядывался, ведь даже во время службы в космодесанте ему не приходилось бывать святая святых высших чинов. Анна с наслаждением вдыхала воздух этого помещения. Когда-то она стояла здесь, отчитываясь о проведенной операции или слушала чужие доклады и приказы вышестоящих офицеров. Здесь поминали погибших, здесь узнавали новости с фронта.

Корабль, приобретя статус мирного судна, изменился к лучшему. Исчезла казенная безликость, пропал дух обреченности. Мужчины и женщины, пилоты и техники, сидевшие за многочисленными консолями, не выглядели уставшими и вялящимся с ног. Да и бело-голубая, более свободная форма Мирного Торгово-Исследовательского флота, под которой не был надет комбинезон жизнеобеспечения, придавал их фигурам легкость и свободу.

Анна бросила взгляд туда, где сидели кругом, спина к спине, шестеро пилотов — управлением таким большим кораблем занимались несколько пилотов и навигаторов одновременно. Ее внимание привлекла молодая девушка, со стиреженными под каре рыжими волосами, пирсингом в губе. Ее руки с таким наслаждением плясали над консолью, и вся юная гибкая фигура казалась напряженной как летящая стрела. Почувствовав взгляд, она поднял голову и ослепительно улыбнулась.

— Это наш новичок — Нелла. — Произнес Жан все такой же ослепительно официалтный, как и в годы своего генеральства. — Очень неплохо справляется. Всего год как выпустился из Торгово-Исследовательской Пилотной Академии. Хорошая девочка, и твоя горячяя поклонница. Вполне могла бы работать в какой-нибудь крупной кампании, но предпочел место третьего пилота на «Александре».

Под взглядом высокого начальства Нелла старалась работать особенно красиво и четко. На фоне этой молодой красавицы, которой так шла новая, с иголочки форма, Анна неожиданно почувствовал себя старой развалиной. Она стоял, слегка сгорбившись и подавшись вперед, тощая, бледная, в темно-синих джинсах и черной водолазке, и в совершенно нелепых лазурных носках, выглядывающих из коричневых мокасин. И куртка с плеча Ричарда болтается как балахон. Давно не было такого, чтобы ей захотелось пройтись по магазинам и выбрать что-то не привычно практичное, недорогое и неброское, а просто красивое, привлекающее взгляды. Рассел, помнится, фыркал и говорил, что нищету из головы не выживешь. Возможно, он был прав, но, может быть, у Анны просто не было того, ради кого стоило бы следить за собой. Она оглянулась на Ричарда. Тот, перехватив взгляд, ласково улыбнулся. Не было для кого хотелось бы прихорашиваться.… Теперь есть!

Корабль медленно падал сквозь черную дыру, и Анну охватило чувство приближающейся беды.… Но ничего не произошло. Огромное тело «Александра» вышло из червоточины в положенное время, и в положенном месте. И все же, все же, неприятное чувство не отпускало. До Нетинебудет предстояло еще два раза нырять в черные дыры. Между двумя переходами должно было пройти не меньше недели.

***

Вечером, уложив детей спать, прочитав им на ночь сказку (малыши мало что понимали, зато Питер сказки обожал), Анна оказалась предоставлена сама себе. Она вызвала по коммуникатору Милен Кроули, которая, как и все беспокойное семейство во главе с Огастином, переведшегося на «Александра», отправилась вслед за Анной и Ричардом. Они в шутку называли себя верными вассалами Анны, и не так уж велика была доля шутки в этом прозвище. Анна пригласила Милен прогуляться по торговому центру корабля, под который был отведен теперь один из ангаров, где прежде стояли истребители.

Странно было идти привычным маршрутом, но не для того, чтобы воевать, а для того что бы накупить себе новых вещей. Когда «Александр Великий» был боевым кораблем, на его борту находился всего один магазин, и одна парикмахерская, единственный парикмахер которой умел делать три или четыре прически для женщин, и две для мужчин. Охотнее же всего стриг всех под машинку.

Теперь на площади размером со стадион, центр которого был занят аллеей и фонтаном, в пять ярусов располагались всевозможные бутики. Милен затащила Анну в один из них, уверяя, что там лучшее из лучшего, и кое-что она уже присмотрела, еще в первый день путешествия. Потом полноватая, так и не избавившейся от лишнего веса женщины, окинула взглядом Анну, и с легкой завистью в голосе произнесла:

— Если бы у меня была такая фигура, ух, я бы оделась!

Анна в ответ только дернула плечом. Сейчас она был скорее сутулой доходягой, полудохлой клячей, чем обладательницей приятных форм. Ну, да Милен виднее. Сама Анна в моде разбиралась весьма слабо.

В бутике одного из владельцев корабля узнали сразу, и обещали большую скидку. Четверо продавцов-консультантов во главе с Милен тут же усадили ее в кресло и принялись носиться меж полок и вешалок в поисках самого лучшего. Анна с интересом следила за ними. Казалось, Милен собирается скупить весь магазин. Она, совершенно забыв о своей обычной стеснительности, помогла Анне справиться со сложными застежками на рубашке, выполненной в несколько эклектичном стиле, потом зашнуровала высокие сапоги, облегающие стройные ноги в подчеркнуто милитаристических брюках.

Анна всегда считала, что одежда должна стремиться к удобству в первую очередь, а вышивки, кружева и декоративные пуговицы — вещь совершенно бессмысленная. Но теперь, глядя в зеркало, она вынуждена была признать, что смысл во всем этом есть. Потом их понесло в парикмахерскую. А далее — к визажисту, массажисту и еще много куда. Анна честно пыталась получать от этого всего удовольствие, и даже начала его получать к концу вечера.

Вернувшись домой, возбужденная и счастливая Милен тут же потянулась к пирожным, собираясь заедать ими сладкий кофе. Анна, не раздумывая, легонько шлепнул приятельницу по руке. Милен посмотрела на нее удивленно.

— Не вы ли говорили мне, что хотите похудеть?

Милен медленно положила пирожное на тарелку.

— Хочу, конечно, — ответила она. — Но не прямо сейчас — после трудного и насыщенного вечера.

Анна усмехнулась:

— А разве завтра день будет легче? Не думаю.

Она поднялся со стула, аккуратно сняла новый кардиган и совершенно неожиданно опустилас на пол. Милен от удивления вскочила на ноги.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила она.

Анна в ответ молча и методично тжималась от пола. Первые три раза ей дались легко, четвертый — явным трудом. После пятого отжимания она с трудом села там же, на полу, прислонившись спиной к стулу и прикрыв глаза, сказала:

— Врачи уверяли меня, что я так никогда не смогу. А я смогла. Три месяца у меня не выходило ничего. Однажды Дария нашла меня на полу распластанной, как лягушка. После очередной попытки. И испугалась, что мне стало плохо. Я соврала тогда, будто голова неожиданно закружилась — стыдно было признаваться. Забросила попытки запрыгнуть выше головы. Можно подумать, это кому-нибудь нужно.… Потом я поняла, что это нужно мне.

***

После второго гиперпрыжка Ричард спросил у Анны:

— Ты не хотела бы познакомиться с моими родителями?

— Ты никогда не говорил о них, — удивилась она. — Я даже не знала, живы ли они.

Ричард пожал плечами и взглянул в псевдоокно: на черное полотно космоса, на свет звезды, под которой родился.

— Я не виделся с ними больше пятнадцати лет. Они из Новых Отшельников, если ты о них слышала.

— Разве что краем уха, — повинилась Анна.

Ричард кивнул.

— О них мало кто слышал: Новые Отшельники не стремятся рассказывать о себе миру. Я совсем не вспоминал о них с тех пор, как был румспрингой*, и покинул общину.

— А почему вспомнил о них теперь?

— Отсюда до Эдема, планеты, которую они колонизировали, чуть больше шести часов лету, не считая времени для прохождения таможни и спуска на поверхность.

Ричард постучал по поверхности стола, и решительно добавил:

— А еще я хотел, чтоб они увидели тебя и своих внуков.… Быть может, больше шанса не выпадет.

Анне не оставалось ничего, кроме как согласиться. Они не теряли времени: огромным двигателям корабля нужно было время, что бы остыть перед новым прыжком через пространство. Это занимает не меньше трех стандартных земных суток.

Небольшую яхту вывел из дока Огастин, променявший надоевшие до оскомины рейсы между Марсом и Землей на место одного из четырнадцати пилотов, посменно управляющих «Александром Великим». Он сам на Эдеме не бывал — его отец сбежал оттуда в молодости, а позже приютил и племянника, Ричарда, когда тот прибыл на Землю, чтобы познать жизнь обычных людей, и либо добровольно отречься от нее и стать одним из Отшельников, либо остаться навсегда в «большом» мире.

Ричард выбрал второе. Какое-то время он еще переписывался с родителями, обещавшими принять любой его выбор, но писем он писать не умел и не любил, и вскоре переписка заглохла. Деньги и подарки от сына родители отказались принимать, когда узнали, что он пошел по военной стезе — Отшельники не признавали никакого оружия.

На Эдеме был всего один город — как приложение к космопорту. Единственное место на планете, где разрешалось использовать современные технологии. Вся остальная планета жила так, как жили земляне до выхода в космос. Здесь никого не держали силой — подростки от шестнадцати до двадцати одного года отправлялись учиться на другие планеты за счет своей общины. Часть из них возвращалась к семье в знакомый, безопасный мир, часть — предпочитала большой мир с его опасностями и открытыми горизонтами.

Дорога от города до деревеньки, в которой жили родители Ричарда, заняла столько же времени, сколько и полет на катере — шесть с половиной часов в повозке, запряженной четверкой коней. Малыш, при выходе из яхты замялся и дернул Анну за руку.

— Может мне не стоит с вами ехать? Я ведь тоже технология?

Ричард обнял мальчика, и сказал, целуя его в макушку:

— Ты мой сын! А кто не согласен… что ж, их мнение мало меня интересует.

Потом он отстранил Малыша и удивленно отметил:

— Мне кажется, или ты вырос?

— Да, — гордо ответил Питер. — Я расту!

До деревни он добрались уже в сумерках, когда эдемское солнце почти зашло, а ни одна из мелких четырех лун еще не показалась из-за горизонта. Анне казалось, будто они переместились в прошлое лет на пятьсот — в те времена, когда люди не думали о покорении космоса.

Ричард тихо улыбался своим воспоминаниям о детстве. Что бы он ни говорил о том, что в общине ему не хватало воздуха, чувствовалось, что он был здесь счастлив. Дети, покинувшие общину, редко возвращались — это не поощрялось законами отшельников. Однако теперь, после войны им пришлось немного ослабить свои запреты — некоторые выжившие, а иногда их вдовцы и вдовы с детьми перебирались сюда, в тихую гавань.

Жить здесь Ричарду не хотелось. Что ему, полицейскому до мозга костей, здесь делать? Возделывать землю? Или стать горшечником, как хотел его отец? И все же, все же он рад был увидеть свой дом.

Он спрыгнул с телеги и помог выйти из нее Анне и Питеру. Малышей было решено оставить в городе — им тяжело пришлось бы в дороге. Если дедушка и бабушка пожелают на них посмотреть, то у них есть два дня.

Ричард выглядел спокойным, но он волновался перед встречей с родителями, сам того не осознавая. Подошел к деревянным воротам, скрывавшим за собой аккуратный палисадник и дорожку, ведущую к деревянному двухэтажному дому, и несколько раз громко хлопнул в ладоши. Залаяла собака, отворилась дверь, и на пороге дома возник высокий немолодой мужчина такой же плечистый как Ричард. Лицо его оставалось в тени, но Анна четко ощутила родство между ними двумя.

Мужчины, старый и молодой, застыли и стояли так некоторое время, потом сделали несколько стремительных шагов по направлению друг к другу, и крепко обнялись. А затем одновременно произнесли:

— Ричард… сынок!

— Отец!

Они отпрянули друг от друга, и Ричард обернулся, подзывая Анну к себе.

— Знакомься, отец. Вот женщина, которого я люблю. Вот наш сын, один из четырех. Остальные трое еще слишком малы, и остались в городе со своими нянями.

Старик усмехнулся, разглядывая скромно одетую Анну, и останавливая взгляд на ее не слишком длинных волосах.

— Я знаю о тебе и твоей семье, Ричард. Не могу сказать, что это та семья, которую я для тебя хотел, но это твой Путь и тебе по нему идти. Прошу в дом, госпожа Воронцова.

Совершенно неожиданно Малыш выпустил руку Анны, и вышел вперед:

— Сэр, прежде чем вы пустите нас в дом, я хочу, чтоб вы знали о том, что я не человек! — его лицо в неверном свете льющимся из дома казалось невыносимо взрослым.

Старик долго, испытующе смотрел на ребенка, а затем улыбнулся.

— Мы избегаем технологий, но не боимся их. Пока ты не несешь вреда человечеству, ты нам не враг.

Они вошли в дом, обставленный простой деревянной мебелью, явно изготовленной вручную, деревянные полы были застелены вязаными половиками.

Анна опустилась в кресло, не дожидаясь приглашения — все тело болело после шести часов в тряской повозке. В уютной комнате, занимавшей большую часть первого этажа, и разделенной на несколько зон раздвигаемыми перегородками из дерева и ткани, сидели несколько человек. Три женщины, одна пожилая, с лицом спокойным и безмятежным, какие бывают у людей, находящихся на своем месте, душа которых спокойна и умиротворена. Две молоые пряли шерсть около окна, у одной из них на руках сидел двухлетний ребенок, другая была в тягости, и срок разрешения приближался. На полу, у камина играли дети разных возрастов. Старик указал на них:

— Это твои младшие братья, Ричард. Мы усыновили их после войны.

Женщина, кормившая ребенка, вскинул голову и, посмотрев на Малыша, отвела взгляд.

— Это Тереза, — сказал отец Ричарда. — Она не из нас, не из отшельников, и вряд ли к нам присоединится. Она…

— Беженка с Кьярда, — закончил за него Малыш. — Я знаю ее. Я помню ее страх, ее боль, ее ненависть ко мне. Я помню их всех, помню каждого, чью жизнь я разрушил, и чьи жизни я отнял. Я помню мужа Терезы. Стивен, верно? Он защищал вас до последнего вздоха. Я не умею возвращать мертвых. Все, что я могу — дать подобие жизни. Но это ведь не то чего вы хотите.

Женщина низко наклонил голову, делая вид, будто укачивает ребенка.

— Если бы я мог, — продолжал Малыш, его детское личико исказилось невыразимым страданием. — Если бы я мог все вернуть…. Но я не могу. Пожалуйста, Тереза, не вините меня в том, чего исправить я уже не могу!

— Я не виню, — ответил Тереза вставая. Ее ребенок крепко спал на его руках. — Мне просто очень больно. Невыносимо больно до сих пор.

Малыш закрыл лицо руками. Слишком взрослое, совсем не детское лицо.

— Я помню, — глухо произнес он снова. — Я помню каждого. Я умирал с каждым из них. Я убивал их и умирал с ними вместе.

Анна опустилась рядом сыном на колени, сама не заметив, как преодолела полкомнаты.

— Все закончилось, мой милый. Мой Малыш. Тебе больше нет нужды делать то, что ты делал. Это не твоя вина, просто стечение обстоятельств.

Малыш прижался к ней всем телом так, чтобы между ними не было даже малейшего зазора. Он уткнулся носом куда-то в подмышку, и прошептал:

— Мне надо было умереть. Развоплотиться. Но даже такие, как я, хотят жить.

— Ты мог убить себя? — холодея от этой мысли, спросила Анна. — А теперь?

Малыш прижался еще теснее, и прошептал.

— Теперь меня можешь убить только ты. Нужно только приказать.

Анна подняла голову и столкнулась взглядом с Терезой. Та неуклюже наклонилася, придерживая спящего сына одной рукой, а другой несмело коснулсь макушки Малыша. Его точно ударило током.

— Прости, — произнес Тереза, неловко улыбаясь. — Когда болит у тебя, трудно поверить, что кто-то может страдать еще больше. И всегда хочется найти виноватого, даже если виновных и нет. Особенно — если нет.

Тягостную сцену прервал отец Ричарда. Он обратился к пожилой даме:

— А чем, мать, мы будем гостей кормить?

Глава 12. Последнее испытание

Рассел кое-как пережил путешествие до своего нового места жительства на долгие годы. Мысль о том, что там, за тонкой, по сравнению с окружающим вакуумом, обшивкой их старенького транспортника, находятся тысячи опасностей космоса, была почти невыносима. Но все же он как-то пережил эти месяцы и ступил наконец на твердую почву своего нового, неуютного дома.

Психологи твердили что-то о запущенной фобии, о том, что это лечится, и что если бы Рассел обратился к медицине еще подростком, от его страхов не осталось бы и следа. И тогда вся жизнь его пошла по другому пути. Ненавидел бы он Анну в таком случае? Да что там, встретился бы он с ней вообще? Неважно.

Планета была ужасно неуютной — без атмосферы, безжизненная, но богатая редкими металлами и рудами. Большую часть населения представляли собой преступники. Свободных людей здесь было немного — охрана и геологи, руководившие добычей руд.

Рассел много работал и крепко спал. За дисциплиной здесь следили сурово, и общение между преступниками строго регламентировалось. Это было на руку Расселу. Его все устраивало, наказание свое он принимал со смирением. Исправить уже ничего невозможно, но, отбывая наказание, можно ни о чем не думать. Размеренное течение жизни было нарушено серией подземных толчков, разрушивших одно из ответвлений шахты. Умерло около двух десятков заключенных и трое охранников. Затем две недели недра планеты молчали, хотя геологи и инженеры выглядели настороженными. Впрочем, заключенными никто не собирался объяснять, что происходит.

Через несколько дней Рассела вызвал к себе комендант колонии поселения. Это был немолодой, исполосованный шрамами мужчина, бывший военный.Он знал всю подноготную Рассела лучше него самого, а потому не стал ходить вокруг да около и честно сказал:

— Геологи что-то нарушили в недрах планеты. Честно говоря, я не особенно в этом разбираюсь, господин Морган. Нам срочно требуется эвакуироваться, но из-за магнитной аномалии мы не можем выйти на связь с корветом, охраняющим подступы к планете.

Рассел кивнул. По лицам охраны можно было предположить что творится что-то ужасное.

— Что бы не соблазнять поселенцев, мы не держали на планете никакой техники, ни одного челнока, ни одного транспортника, на котором можно было бы выйти за пределы орбиты. Теперь эта предосторожность играет против нас.

Рассел снова кивнул. И что дальше?

— У нас есть один неисправный истребитель, — произнес комендант после непродолжительной паузы. — Вы сможете выйти за пределы магнитной аномалии, послать сигнал и… собственно все. Больше вы сделать ничего не успеете.

— Какой в этом смысл для меня?

— Никакого, — ответил он. — Вы все равно умрете. Вместе с нами, здесь. Или один, дав нам шанс на спасение. Нам никто не поможет. Челнок с корвета прибывает раз в месяц, и к тому времени спасать уже будет некого. Молчание в эфире тоже никого не насторожит — о аномалии всем известно.

— Вам известно, что за штурвалом истребителя я сидел в последний раз на экзамене? — спросил Рассел.

Комендант дернул испещренной шрамами щекой.

— Известно, — сказал он тихо. — Однако сейчас на планете вы единственный человек, кто хоть раз сидел за штурвалом истребителя.

Рассел усмехнулся, подумал, что будь здесь Анна, она уже мчалась бы к этому истребителю на всех парах… Затем, неожиданно для себя сказал:

— Я согласен.

Через четверть часа он уже шагал по подземному коридору в сторону ангара. Сопровождавшие его конвойные смотрели на него со смесью уважения и призрачной надежды. Прежде на Рассела так не смотрели. Некстати вспомнился первый и последний раз, когда он летел во флайере вместе с Анной в качестве пассажира. Тогда городом Анна летела дисциплинированно и ровно, не хуже программы автопилота. Поднявшись повыше, она о чем-то пошушукалась с сидящим рядом адмиралом Морганом, обернулась к Расселу:

— Ты не против, если мы немного пошалим?

Разве мог Рассел им помешать? Флайер швыряло туда-сюда, за мертвой петлей последовала «бочка», «кобра», «штопорная бочка», «атака гремлина», разнообразные виражи… И ко всему прочему Анна еще и запела. Как и многим людям, лишенным музыкального слуха, ей казалось, будто чем громче поешь, тем лучше.

Она выбрала песню из прогремевшего недавно мюзикла про летчика времен докосмической эры. Особую пикантность ситуации придавало то, что в конце каждого куплета лирический герой вопрошал: «Долечу или разобьюсь?». Сам сюжет мюзикла, который Расселу помнился достаточно смутно, тоже не вдохновлял: главный герой потерпел крушение в пустыне и сочинял для успокоения сказочки о мальчике, прилетевшем со звезд.

Какая ирония, подумалось Расселу, пока он шел между двумя конвойными на встречу глупой и героической смерти. Какая ирония, что тогда никто не мог подумать, что вскоре совсем к другому Авиатору прилетит совсем другой Маленький принц?

Наконец песня закончилась, и Анна выровняла флайер, обернулась и взглянула на Рассела. Глаза ее блестели от азарта, на лице играла сумасшедшая улыбка. Рассел нашел в себе силы криво улыбнуться в ответ.

Этот эпизод всегда бесил Рассела, но теперь он с удивлением понял, что улыбается, вспоминая свой страх, и то, как забавно звучал голос Анны, когда она громко и совершенно негармонично пела.

***

Анну и Ричарда уложили спать в разных спальнях. Сделано это было достаточно выразительно, мол, там, у себя, на корабле и своих планетах делайте что хотите, а у нас нравы строгие — мужчине и женщине, не являющимся друг другу супругами в одной постели делать нечего.

Малыш после ужина упоенно игравший детьми, попросился переночевать вместе с ними. Из детской долго еще раздавались сдавленные шепотки — дети делились с гостем своими нехитрыми секретами, рассказывали страшилки, расспрашивали Питера о его способностях. Малыш всегда легко находил общий язык с детьми. На счет этого Анна не беспокоилась. Рано или поздно люди научатся воспринимать его как доброго помощника. Малышу это было в радость — людская ненависть и боль глубоко ранила его, противореча заложенной в него программе.

За ужином Анна узнала об Отшельниках много нового и интересного. Узнала об их быте и философии. Пожалуй, попади она сюда подростком или появись здесь на свет, то сумела бы найти себя здесь. Жила бы простой жизнью трудяги, шила, вязала, пахтал масло и варила варенье. У нее гораздо раньше и не после таких потерь появился бы свой дом и свои дети…

Вот только в ее жизни не было бы полетов. Но что полеты? Теперь она их лишена. Но ведь не умерла же? Нашла новую цель в жизни. А так, он и не знала бы, чего лишена… Впрочем, что гадать, как бы все было бы, сложись его жизнь по-другому. Ведь в другой жизни не было бы ни Питера, ни Ричарда, ни их общих чудесных детей…

Ричард хотел зайти в спальню вслед за Анной, удостовериться, что из окна не дует, а постель достаточно удобна, и помочь ей распустить шнурки на ботинках и расстегнуть бархотку-нейростимулятор. Зарядить его здесь возможности не было, но они предусмотрительно взяли с собой запасной аккумулятор. В этом они оба почти не видели ничего интимного, всего лишь небольшая помощь.

Мама Ричарда, Мария, считала совершенно иначе. Она оттеснила сына и захлопнула дверь, не оставляя Анне возможности ретироваться. Женщины некоторое время молча смотрели друг на друга. Анна тут же достала из кармана свои разномастные четки и принялась их перебирать, думая о том, какой бусиной отметит путешествие на Эдем.

Она не боялась, и не испытывала неловкости, стоя перед матерью Ричарда — ее мнение мало что значило. Они могли никогда не увидеться — и ничего бы не изменилось. Первым тишину нарушила Мария.

— Я знала, что Ричард не останется с нами, — сказала она, грустно улыбаясь. — Знала, что ему здесь будет тесно. Наш мир не подходит для таких как вы и он.

— Мне нравится здесь, — ответила Анна. — Здесь безмятежно. Нет нужды думать о будущем. Тебе всегда укажут путь, всегда помогут.

— Здесь приходится тяжело трудиться.

— Труд меня никогда не пугал.

— И все же, — продолжила мать Ричарда, — если вы и думаете о жизни здесь, то, только о передышке после долгого пути. Цена, которую приходится платить за эту безмятежность, для вас слишком высока. Как и для моего сына. Вы не из тех людей, кому нужен поводырь.

Анна кивнула, ожидая продолжения. Не спрашивая разрешения, она опустилась на край деревянной кровати, покрытой лоскутным одеялом и принялся возиться со шнурками. Мария подошла ближе и, опустившись на корточки, положила левую ногу Анны себе на колено и принялась расшнуровывать шнурки. Анна смотрела на свою почти свекровь сверху вниз, ожидая, что она скажет.Мать Ричарда продолжала:

— Что вы можете дать моему сыну? Вы, лично? Если убрать ваши деньги, ваши… ваши… яйцеклетки, и ваши проблемы… что можете дать ему вы?

Анна расстегнула ошейник и потерла шею.

— Мою любовь? — насмешливо спросила она. Эти обвинения казались ей почти забавными. Разумеется, для каждого родителя его дети самые лучшие, их партнеры им в подметки не годятся. Некстати вспомнилась Алекса, образец свекрови такого типа…

— Но ведь и ее вы ему не дали! — ответила Мария, и поднялась. — Вы думаете это незаметно? Вы носитесь со своим горем, со своим неудачным браком, как дурак с писаной торбой, а он следит за каждым вашим шагом.

Анна почувствовала, как щеки предательски алеют.

— Неудачным браком? — переспросила она, чувствуя, как голос дрожит от злости. — Неудачным браком? Это вы называете неудавшимся браком? Кто вы такая, чтобы высказывать мне свое бесценное мнение?

— Я родила человека, которого вы говорите, что любите! А вместо любви вы только мучаете его.

Анна прижала холодные руки к пылающим щекам.

— Он сказал, что будет ждать столько, сколько потребуется…

Старуха кивнула:

— Он любит вас. Это неоспоримо. Но любите ли вы его настолько, чтобы отринуть свои страхи? Или он просто вам удобен? Как защитник, как помощник, как отец детей. Верный рыцарь для прекрасной девы, который всегда под рукой, всегда готов придти на помощь не ставя условий. Всегда под рукой, но не более?

Анна встала с постели, под босыми ногами приятно ощущался вязанный коврик.

— Мне понятно ваше мнение, спасибо, что сказали честно. Я устала. Спокойной ночи.

Мария неожиданно тепло улыбнулась. Она подошла совсем близко, обняла Анну, и поцеловал в щеку.

— Ну обижайся на старуху, милая. Но кто-то должен был сказать тебе, что ты топчешься на одном месте, а у меня, между прочим, диплом сексолога, правда пятидесятилетней давности. И немножко мудрости.

— Как же вы оказались здесь?

Женщина пожала плечами.

— Влюбилась. И, знаешь, ни о чем не жалею. У Готлиба характер не сахар, но сыновья у нас определенно удались! — она достала из корзины принесенной с собой какой-то сверток. Развернула его, встряхнула. Запахло лавандой и незнакомыми, наверно местными, травами, и продолжила: — Это моя свадебная рубашка. Думаю, она подойдет тебе, хотя я и была тогда несколько полнее. Ну-ка, примерь!

Рубашка была чудесна и немного забавна, длинная, прямого покроя, с длинными рукавами и широким воротом, застегнутым на несколько пуговиц. Сшита она была из батиста и хлопка, и украшена ручной вышивкой. Мария помогла разобраться с застежками, подпоясал плетенным ремешком и спросил:

— Понимаешь ведь, к чему я?

Анна поджала губы и промолчала. Внешне оставалась спокойна, но внутри ее трясло. От гнева и понимания, что эта женщина кое в чем права. Затем Анна наконец осталась одна, и долго лежала под слишком теплым одеялом, проводя ладонью по грубой, шершавой простыне, затем не выдержала, села и тихо позвала:

— Малыш!

Тот откликнулся незамедлительно. Анна смотрела на сына, не зная, что ему сказать, и наконец собралась с духом:

— Малыш, Питер, ты ведь знаешь, что люди противоположного пола, находящиеся в близких отношениях, зачастую остаются наедине для обмена… обмена…

— Я понял, мам! — спокойно сказал Малыш ласково улыбаясь. — Я знаю, что это интимный процесс, и подглядывать нельзя. Я не подглядываю. И за тобой подглядывать не буду.

Анеа облегченно рассмеялась. Он не ожидал, что разговор с ребенком о сексе мгновенно превратит ее в краснеющего ханжу. Малыш тоже улыбнулся, прижался по обыкновению всем телом к ней и сдавленно прошептал:

— Я часть тебя, а ты часть меня. Я стал таким, чтобы тебе было легко со мной, чтобы ты никогда не пожалела, что связалась со мной, что расплатилась здоровьем. Если бы тебе был нужен возлюбленный, я стал бы им. Если бы тебе был нужен отец, я стал бы тебе отцом или другом. Кем угодно! Лишь бы тебе было легко!

Анна вздохнула, и ласково потрепала сына по голове.

— Я тебя люблю, — сказал она задумчиво. — И тебя, малыша Питера, и то необъятное и непредставимое, чем ты являешься на самом деле. Ты ведь это знаешь?

— Знаю, — ответил Малыш.

Они еще немного посидели в обнимку, а потом Малыш ушел. Анеп тоже поднялась с постели и направилась к двери, пока решимость его не исчезла. Ричард спал на спине, полностью заняв кровать и свесив левую руку.

— Ричард, — позвала его Анна тихо, почти неслышно. Но он тут же открыл глаза и мгновенно проснулся.

— Анна? — встревоженно спросил он. — Все в порядке? Ты плохо себя чувствуешь?

— Я в порядке, — выдохнула она. — Все хорошо…

Ричард зажег свечи. Это получилось у него просто и естественно, как не получилось бы у человека, родившегося и выросшего не здесь. На Эдеме было электричество, но оно использовалось только там, где невозможно совсем без него обойтись.

Анна протянула руки и коснулась Ричарда. И он в ответ коснулся ее. Мгновение они стояли и тонули во взглядах друг друга. Потом произошел взрыв. Катаклизм.Смерть старой вселенной — и рождение новой. Она дернула ворот, с треском оторвались пуговицы, покатились на пол. Ставшая широкой рубашка с шелестом упала вниз, на мгновение задержавшись на бедрах и придавая ей сходство с античной статуей, у которой задрапированы ноги.

— Ты прекрасна, — выдохнул Ричард.

Красота в глазах смотрящего. Что ему было до несовершенств этого тела, когда он видел совершенство духа в него заключенного? Что ему за дело было до наметившихся морщин у глаз и рта, до седины, до излишне худых рук и ног? Все это не имело никакого значения!

Они легли на кровать, не разжимая рук, целуя друг друга так, будто никогда не целовали никого другого, и никогда никого другого не поцелуют. В мире ничего больше не существовало, кроме них двоих.

**** Истребитель оказался еще более неисправным, чем казалось поначалу. Это Рассел выяснил уже выйдя за пределы атмосферы. Руки у него ощутимо дрожали, когда он опустил их на горящую мягким зеленым светом панель управления. Искусственный, лишенный эмоций голос произнес: — Синхронизация с системами приближена к критическому уровню в шестьдесят процентов. Вы уверены, что готовы активировать ручное управление? — Уверен, — сквозь зубы ответил Рассел. Отвратительно. Раньше его уровень синхронизации составлял восемьдесят пять-девяносто процентов, и он мечтал понизить его до пятидесяти, с таким низким показателем его бы в космос не выпустили. Правда, столь низкий показатель указывал на то, что со здоровьем явные нелады. У Анны, к примеру, раньше, на пике формы, синхронизация с системами достигла девяносто пяти-девяносто семи процентов, то теперь — в лучшем случае тридцать. Рассел чувствовал, как колотится сердце. Система тоже знала об этом, и не преминула заметить: — Высокий уровень адреналина. Рекомендовано успокоиться. — Заткнись, жестянка, — ответил Рассел. — Нам с тобой умирать через восемь часов, так что это неважно. Как все просто, удивленно подумал Рассел. Он пустил свою жизнь под откос из страха перед смертью в космосе, и что в итоге? Он все равно умрет именно так. Не стоило ли идти к своей смерти прямым путем? Быть может, он уже был бы мертв лет пять… Анна была бы вдовой. И вспоминал бы о Расселе что-нибудь хорошее, а не как теперь. Неважно. Неважно! Истребитель медленно, тяжело поднялся. Кабина пилота истребителя узкая, как гроб. Под человека выделено минимум места, кресло позволяет оставаться в полулежачем-полустоячем положении. Такая странная конструкция позволяет правильно распределить вес тела, избавить мышцы от дискомфорта и затекания. Для любого нормального пилота это всего лишь рабочее место, для Рассела — гроб. Эта ассоциация преследовала его с первой минуты в симуляторе Летной Академии. И от нее было не избавиться. Итак, он добровольно лег в гроб. Руки дрожали. Но нажимали на нужные кнопки, тянули за нужные рычаги. Страх и отвращение никуда не делись. Просто теперь Рассел был отдельно, а они отдельно. Он зачем-то пытался написать прощальное письмо. Не маме. С мамой и так все понятно. Анне. Но в голову лез всякий бред. Что сказать: «Люблю, прости идиота»? За такое не прощают. Единственный способ искупить все, что он натворил — умереть. И умереть не просто так, а с пользой. Нужно быть благодарным судьбе за предоставленный шанс. Анна все-таки победила. Она сделала Рассела чуть лучше. *** Анна проснулась рано утром — сказывалась разница с корабельным временем и здешним, планетным. Ричард спал на боку, на самом краю постели, стараясь не потревожить любимую. Стоило ей пошевелиться, как он открыл глаза и улыбнулся. — С добрым утром! — С добрым утром, — откликнулась Анна и потянулась всем телом, чувствуя небывалую легкость. — Мне снился такой странный сон. Будто бы я лечу на истребителе. Старом, раздолбанном истребителе, который того и гляди рассыплется. И руки… Вдруг оборвала сама себя. Во сне она видела руки, но не свои, чужие. Широкие мужские ладони с обгрызенными ногтями и несмываемыми пятнами мазута. Знакомые, слишком знакомые ладони. — Так что же там со сном, моя любовь? — спросил Ричард внимательно. — Так, ничего, — откликнулась она. — Во сне я была другим человеком и управляла истребителем. Мне иногда снится такое. Ричард ласково провел по ее обнаженному плечу. — Ты скучаешь? По полетам. — Ужасно! Иногда это похоже на фантомную боль — я чувствую под пальцами панель управления. — А Питер? — Знает о моей тоске. Но мы оба ничего не сможем с этим поделать. Все правильно — родители часто отдают своим детям все самое важное. Вот и я отдала. Ричард притянул ее ближе, обнял и поцеловал в седой висок, потом провел рукой по коротким волосам. — У тебя такие красивые волосы. — произнес он задумчиво. — Тебе не нравится, когда они длинные? Анна издала короткий смешок. — Это грустная история. — Если не хочешь, не говори, — поспешно сказал Ричард. — У моей мамы были очень красивые волосы. И очень длинные — кажется, она не стриг их ни разу в жизни, разве что кончики. Всегда за ними ухаживала — в доме могло не быть хлеба, но всегда были всевозможные шампуни, кондиционеры, бальзамы и маски. Мне так нравились длинные волосы, всегда хотелось их расчесать. Но мама мне не разрешала. Кроме одного раза… Анна перевела дыхание, и продолжила ничего не выражающим тоном: — Она принял смертельную дозу снотворного, легла в кровать и разрешила мне играть с ее волосами. Я была счастлива. Пока не поняла, что это был отвлекающий маневр. Ричард не знал что сказать. Его всегда коробило, когда Анна без всяких эмоций рассказывала о самых тяжелых событиях в своей жизни. Будто бы все это происходило не с ним, или не имело никакого значения. Психологу было где развернуться. И потому Ричард не лез в дебри ее души — он был излишне пристрастен. Потом они занимались любовью. Теперь ласково и никуда не торопясь, пока не принялись просыпаться остальные домочадцы. Тогда Анна проскользнула в свою комнату и как раз вовремя — в комнату вошла, даже не постучавшись, Мария, мать Ричарда. Вырванные с мясом пуговицы на ночной рубашке вызвали у нее улыбку, но никаких комментариев не последовало. Отец увел Ричарда колоть дрова, а Анну утащили с собой на кухню женщины, готовить завтрак. Появился Малыш, одетый в домотканую рубашку и штаны и такой же босоногий, как и вся местная ребятня. Он как всегда крепко прижался к Анне, и попросил: — Ребята на речку идут. Можно мне с ними? Анна вопросительно посмотрела на женщин. Доверят ли Питеру детей? Они молчали. — Да, конечно иди, — И мысленно прибавила: «Будь аккуратен. Не пугай их. Но если кому-то понадобится помощь — действуй.» Малыш кивнул и выбежал за дверь. Анна хотела было расспросить его о своем утреннем сне, но отвлеченная разговором двух девушек, замешивавших тесто для пастушьего пирога, решила поговорить с Питером чуть позже. Ричард вошел на кухню, держа руки за спиной и загадочно улыбаясь. А потом одним быстрым движением опустился на колени. В руках у него была простая, деревянная шкатулка, а в ней — не менее простые и скромные кольца. Лицо у Анны сделалось испуганным и странным. Она спрятала руки за спину, неуверенно улыбнулась и сказала: — Но. У меня все руки в фарше! Одна из женщин засмеялась и подала полотенце. Анна протянула руку, и Ричард наконец сделал то, о чем давно мечтал — надел кольцо на ее палец. Анна с интересом разглядывала его. Сделанное из термоглины, — бросового материала, украшенное стилизованным изображением тонких ветвей, кольцо привлекало взгляд своей оригинальностью и безыскусностью. Прямая противоположность тому ювелирном шедевру, что она носила когда-то. Анна провела кончиками пальцев по лицу Ричарда и нежно улыбнулась. — Откуда такая красота? — спросила, любуясь переплетением черных ветвей на белом фоне. — Я сделал их сам. Когда учился на гончара. Здесь не приемлят дорогих украшений и все стараются, кто во что горазд. У моих родителей вообще кольца деревянные. Анна провела пальцем по выпуклому рисунку с еще большей нежностью. — Ну, когда я уезжал, я оставил их здесь — думал, что я, не наскребу денег на нормальные, что ли, если уж жениться решу? Мама их, как оказалось, хранила все эти годы. Сегодня я взглянул на них еще раз и понял — я делал их не для какого-то абстрактной девушки, а для тебя! Анна почувствовала, что ее не держат ноги, и опустилась на колени рядом с Ричардом. Не отводя глаз от его лица, она почти на ощупь нашла в шкатулке второе кольцо — чёрное, украшенное тем же рисунком из ветвей и листьев, и надела его на палец того, с кем была согласна провести всю жизнь. На душе тут же стало легко и радостно, будто гора упала с плеч. И чего она только боялась? Слов подтверждения того, что и так кристально ясно? Ну что за глупость! Свет вдруг померк перед ее глазами, звуки стали отдаляться, Анна едва успела услышать, как встревоженно зовёт ее Ричард. *** Рассел подал сигнал несколько раз, на разных частотах для полной уверенности, что его услышат, и откинулся на спинку, заложив руки за голову. Воздуха оставалось на сорок минут, топлива — по нулям. Он отключил бортовой компьютер, чтобы тот не гудел над ухом, и уставился в черный космос за панелью обзора. Снова и снова вставали перед глазами картины из прошлого. Он вспомнил их отдых на берегу моря, в крошечном бунгало. Вспомнил, как Анна разбудил Рассела через час после того, как они уснули, позвала любоваться океаном. — Ты посмотри, какая красота! Рассел кое-как продрал глаза и уставился в окно. Океан, казалось, горел. Словно ненавистный космос пришел к порогу дома Рассела. — Не то звездное небо отражается в воде, не то светящаяся вода отражается в небе, — благоговейно произнесла тогда Анна, и взглянула в лицо Расселу. — Ради таких моментов и стоит жить, верно? — Это всего лишь биолюминесценция, — как можно небрежнее ответил Рассел. — Фосфорный планктон. Вспомнил, как Анна рассмеялась, и пошла по берегу. Ее белое парео развевалось как парус, открывая стойные ноги. Вспоминал, как она поманила его рукой. — Пойдем поплескаемся! — Дикарка! — проворчал Рассел. Она только махнула рукой, и пошла будто по звездному небу, произнося глупые строчки из древнего стиха: — Белорунных ручьев Ханаана, Брат сверкающий — Млечный путь! За тобой к серебристым туманам, Плыть мы будем. О, дай нам взглянуть Мертвым взором на звездные страны! От этого голоса, от этих слов, и от этих звезд щемило в груди. А потом там, среди звездного неба был их первый поцелуй, и звезды отражались в ее глубоких глазах. Поцелуй был приправлен ненавистью, завистью и страхом, которым предстояло стать отравой, искалечивших их брак. Рассела трясло от ненависти. И он сам не мог сказать, к кому ненависти было больше — к себе или к Анне. Воздуха перестало хватать. Вот и все, конец. Но Рассел больше не боялся смерти. Он чувствовал, что он не один. Анна была здесь. Незримо, неощутимо, но была. Да что там… Она никогда его не оставляла. — О дай нам взглянуть, — прошептал Рассел одеревеневшим языком. — Мертвым взором на звездные страны. Мертвым взором. На звездные страны. Потом свет в глазах погас. Анна! Если бы Рассел смог любить, то… Неважно. Неважно. Неважно! Все закончилось! Все наконец закончилось. *** Анна со стоном открыла глаза и встретилась взглядом с обеспокоенным Ричардом. — Как ты, любовь моя? — спросил он. Она обнаружила, что голова лежит на коленях Ричарда, а на полу, у постели, сидит Малыш. — Я? — рассеянно переспросила она. — Я? Хорошо. — Что случилось? Питер молчит… — Рассел умер. — Что? Когда? — Только что, — грустно и светло улыбнулась Анна. — Я была там, с ним. Помогла уйти человеком. Ничего не говоря, Ричард крепко обнял ее и поцеловал в глаза, и Анна только теперь поняла, что плачет. Что ж, люди, какими бы они ни были, не должны уходить неоплаканными.

Глава 13. Счастье

Анна подняла голову с колен Ричарда и попросила:

— Пожалуйста, Ричард, поехали к детям! Я ужасно хочу их увидеть!

Через полчаса они уже тряслись в телеге по проселочной дороге. Мартин, отец Ричарда, сидел на облучке с таким видом, будто бы его вынудили проведать внуков. Однако, было видно, что он возбужден предстоящей встречей. Когда они вошли в номер, в котором остановились няни с детьми, одиннадцатимесячный Алан, игравший на полу, неловко встал на четвереньки, а затем, опираясь на стену, и на ноги.

— Мама, — пролепетал он и, сделав несколько нетвердых шагов, вцепился в ноги Анны. Она опустилась на корточки, мягко обнимая сына. Теперь она знала, что все хорошо. Она там, где должен быть. С теми людьми, с которыми должен и хочет быть. Анна наконец-то дома!

Тем же вечером отец Ричарда принялся расспрашивать Анну о ее планах. Выслушав, он похмыкал и сказал:

— Еще одни отшельники.

— Не совсем, — улыбнулась Анна. — Мы не запремся на планете, не будем отрицать важность прогресса. Наоборот, уже сейчас ясно, что Нетинебудет обязан стать одним из центров культуры и науки!

Мартин ответил:

— Согласитесь, Анна. Это возможно только благодаря ему, — он кивнул в сторону Малыша, игравшего со своими братьями. — Без него ваша затея создать идеальное общество обречена на провал.

Анна с нежностью посмотрела на своего старшего сына.

— Вы совершенно правы, господин Мартин. Без него я ничего бы не достигла.

— Вы много говорите о свободе воли, о том, что не будете управлять чужими жизнями. Однако, чем, как не контролем, назвать всю деятельность Питера? Он ведь управляет всем: от погоды до мыслей жителей. Ни одного преступления не произошло на Нетинебудет за все это время, верно?

Анна согласно склонила голову.

— Можно долго спорить о том, является ли право совершать преступление частью свободы, но вот право не быть убитым, ограбленным, и изнасилованным уж точно является правом каждого!

— И все же, — добавил Мартин. — Человечество не способно жить в мире с самим собой, если нет сверху давящей силы.

— Сейчас не способно, — кивнула Анна. — Нет даже смысла спорить об этом. Но у меня есть уникальная возможность построить мир, используя весь накопленный опыт разных режимов правления, не повторяя их ошибок. Разве это не прекрасно?

— Прекрасно до тех пор, пока не иссякнет сила вашей чудо-машины. А если это произойдет, вся ваша утопия развалится, как карточный домик!

Анна все также вежливо улыбалась. Это была не первая пикировка на подобную тему и, она не сомневалась, не последняя.

— Может быть и рассыплется, — ответила он, внутренне содрогаясь от подобной перспективы — что может быть страшнее потери ребенка? Стоило в первую очередь подумать о том, что это будет крахом человечества, но… — А может быть человечество сможет найти в себе силы намертво склеить свой карточный домик.

В тот вечер ни один из них-таки не убедил другого.

***

«Александр Великий» — одиннадцать километров в диаметре, смотрелся рядом с основным телом Малыша, как арбузная семечка рядом с арбузом. Малыш занял место на периферии системы, в которой находилась планета Нетинебудет — иначе его сила гравитации влияла бы на всю систему, нарушая ход планет. Завтра, максимум послезавтра, они уже спустятся на твердую землю.

Малыш, его человеческая ипостась, казалось, был чем-то взволнован и напряжен. Он не играл, как обычно с детьми, и не общался с людьми на корабле, в попытках постичь человеческую природу.

— Что с тобой? — спросила Анна, опасаясь того, к чему могут привести эти страхи.

— А если тебе не понравится? Все, что я сделал? — неуверенно спросил он.

Анна улыбнулась. Откуда эта неуверенность у существа, почти всемогущего? Совершенно детское, такое непосредственное и наивное желание сделать так, чтобы маме было приятно. Вот только обычно дети волнуются, показывая новый рисунок, а не измененную планету.

— Я уверена, что ты все сделал наилучшим образом! — уверила его Анна.

***

И вот, они ступили на землю волшебного острова для мальчика, который никогда не станет взрослым. Пахло свежескошенной травой, заливались щебетом птицы, за прозрачным куполом космопорта паслись олени, косившие взглядом на людей, вышедших из дверей.

Малыш протянул руку, и один из оленят неуверенно подошел и ткнулся в подставленные детские ладошки.

— Это самый обычный олень, — произнес Малыш, и Анна заметила, что он не разжимает губ. Но его голос слышал каждый, в своей голове. — Он ест траву, его могут съесть волки… Единственное — ни он, ни хищники, никогда не причинят вреда человеку. Если только человек не причинит им вред первым. Вот главный закон Нетинебудет — не причиняйте никому вреда! В столовых и кафе есть прекрасное мясо, если вы любите охоту — для этого есть отдельные зоны. В остальном вы свободны — до той границы, за которой начинается чужая свобода.

— Что ты такое? — крикнул кто-то из толпы.

Малыш склонил голову набок и произнес, копируя интонации Анны:

— Я — комплекс свойств, способных изменять привычный вам мир. Я всеведение, всемогущество, вездесущность. Или нет — почти всемогущество, почти вездесущность и почти всеведение. Я существую для того, чтобы помогать вам, людям становится лучше. Делать лучше вашу жизнь.

Малыш помолчал, покачался с пятки на носок и добавил, хитро улыбаясь:

— А еще я человек. Мальчик по имени Питер Эркарт. И этим я особенно горжусь.

***

Город, пока что единственный на Нетинебудет, казался частью пейзажа. Он был построен на морском побережье, и стены его домов, облицованные камнем сливались со скалами, а огромные окна — с высоким, прозрачным небом.

Здесь легко дышалось.

Анна поселилась в небольшом домике на отшибе, на самой границе между городом и огромным безлюдным пространством. Из окон было видно море. Ричард жил вместе с ними, и они уже не таились от общественности, подтверждая, что свадьба уже не за горами.

У них у обоих было много свободного времени, несмотря на то, что Ричард исполнял обязанности шефа полиции, а Анна курировала город в целом, разговаривала с поселенцами.

Все равно у них оставалось достаточно времени, чтобы насладиться друг другом.

Иногда Малыш вылавливал шпионов содружества или просто людей с криминальными наклонностями, исправить которые, не прибегая к коррекции личности возможности не было. Их приходилось депортировать.

Правителям планет, входивших в Содружество не нравилась растущая мощь ее вотчины, но им приходилось мириться с существованием, Анны и Малыша, особенно после того, как Питер свел с ума команду корвета, пытавшегося войти в систему звезды, вокруг которой вращалась его планета.

Большая часть команды являлась сбродом со всего обитаемого космоса, но несколько человек — землянами, и всего несколько месяцев назад они носили форму Военно — Космического флота.

В остальном жизнь была прекрасна. Они медленно, но верно двигались вперед. Менялись сами и меняли мир. К лучшему, Анна надеялась, что к лучшему.

В этом новом мире, возникновение которого происходило на глазах, не было места боли, болезням и преступлениям. Только труд, не иссушающий, лишающий сил, а труд, приносящий радость и удовлетворение. Место было любви — чистой, как вода в горном ручье, потому что она не несла в себе ревности и неуверенности.

Это было главным. Люди, жившие здесь, не опускали голов, и не сутулились. Они жили так, как подобает жить людям.

Никто не знает, каким будет будущее, нечего и гадать. Единственное, что может сделать каждый человек — жить в ладу с самим собой и своей совестью, и тогда мир вынужден будет становиться лучше. В таком деле лучше не спешить.

Однажды вечером Малыш сказал:

— С тобой хочет поговорить один… человек.

Давно такого не случалось, кажется, все, кто застрял в Малыше в виде информационных копий, уже передали свой последний привет.

Анна кивнула и ушла в спальню, легла, закрыла глаза, позволяя Малышу перенести свое сознание туда, куда требовалось.

Анна все еще не могла облечь свое знание о сыне в словесную форму, хотя теперь, кажется понимала его суть лучше, чем самого себя.

Она очнулась в саду, который горел осенней листвой. Небо над ним было бездонным и черным, а из-под шуршащего ковра листьев пробивался яркий солнечный свет.

Анна встала, чувствуя небывалую, забытую легкость здорового тела, от которой давно отвыкла и которую всегда обретала здесь.

Она подкинула ярко-алый лист, похожий на кленовый, и долго наблюдала, как он медленно парит вверх, к кронам деревьев, а потом возвращается назад.

— Здесь жил художник, проспавший курс физики в школе, — негромко сказала себе под нос. — И снились ему очень необычные сны.

— Вы почти угадали, — произнес чей-то голос. Существо, выступившее из-под тени деревьев не было человеком.

У него были большие, грустные глаза на узком лице, светло-голубого цвета. Тело, высокое и тонкое, приспособленное для полета покрыто было огромными крыльями, мягкими даже на вид. Существо щелкнуло клювом и произнесло:

— Я твой предшественник, Анна.

Она присела на пенек.

— Это ваш настоящий облик? — спросил он, разглядывая одного из создателей малыша.

Существо щелкнуло клювом. Анна поняла — он так смеется.

— Нет, — ответило существо, опускаясь на листья. — Мне давно надоело мое тело. Оно тебя смущает? Я могу принять более антропоморфную внешность.

Анна покачала головой.

— Я хочу тебя поблагодарить, Анна. Я уже было начинал отчаиваться, что моя миссия закончится провалом.

— Что с вами случилось?

— То, что рано или поздно случается со всеми. Наша Вселенная умерла. А потом родилась новая — ваша Вселенная. Жалеть здесь не о чем.

Это красиво и грустно, подумалось Анне.

— Наша история была не менее кровавой, чем ваша. Должно быть, желание разумных причинять друг другу вред тяжело искоренить. Но, в конце концов, наш разум победил, и мы научились жить в мире.

Потом мы создали его. Ты называешь его Малышом, мы называли его — Дитя, он действительно был нашим общим ребенком, нашим продолжением…

Вот собственно и все. Теперь я вижу, что он в надежных руках. Спасибо тебе, и прощай. Удачи тебе, Анна! Уверен, у тебя и твоей расы все получится.

Анна очнулась и, не открывая глаз, почувствовала рядом присутствие Ричарда. Тот спал, по своему обыкновению, на боку, так, чтобы видеть лицо своей любимой едва открыв глаза.

Анна поднялась, подошел к окну, отдернул штору. Море горело. Переливалось разными цветами, гораздо ярче, чем на Земле. Анна вышла на улицу, закутавшись в рубашку Ричарда.

Она неторопливо шла по кромке воды, уткнувшись носом в ворот рубашки, и вдыхая запах любимого, моча босые ноги в сияющем великолепии, вздрогнул, когда услышал голос позади:

— Анна! Любовь моя!

Она обернулась и засмеявшись неловко взмахнула руками. Рубашка упала в воду.

Ричард подбежал к Анне, поднял на руки, закружил, поднимая тучи брызг. Они долго веселились, и плескались на побережье. Анна и раньше плавала, если не топор, то как собака, а теперь и подавно пошла бы ко дну. Они устроились на песке, и долго смотрели на звездное небо. Потом Анна сказала:

— Почему бы нам не пожениться?

— Действительно, — откликнулся Ричард. — Почему?

Свадьба их, спонтанная и шумная, состоялась через два дня. Жених и невеста, оба одетые в простые рубашки и брюки, сияли гораздо ярче самых праздничных нарядов. «Красивый конец невероятной истории» — называли ее журналисты со всего обитаемого космоса.

— Глупости, — сказала Анна, пролистывая статьи. — Какой же это конец, если это начало!

{Чуть менее шестидесяти лет спустя.}

Красивый парень лет шестнадцати с корзиной, полной спелых яблок, вошел в кабинет координатора Кроули и улыбнулся, ставя корзину на пол.

— Привет, папа!

— Привет, Питер, — улыбнулся Ричард.

Малыш прошел к окну, уселся на подоконник, опасно высовываясь за его пределы, и сказал:

— Константину поможет только коррекция личности. Не знаю, что с ним делать. Конечно, в его руках и охотничье ружье не выстрелит, и нож затупеет, но он может кого-нибудь напугать.

Ричард вздохнул, повертел в руках комм. Уже тридцать лет, как не существовало полиции. Потому что не существовало преступлений. Теперь полицейские, пожарные, врачи и многие другие профессии были объединены в одну — координаторы.

Ричард был не главным координатором, и даже не почетным — как ему не раз предлагали. Он был просто честным служакой, по вине обстоятельств, оказавшийся в оке урагана, завертевшегося вокруг Анны и ее сына.

Он всего лишь координатор северного округа столицы планеты Нетинебудет. И это прекрасно — у него всегда есть время на любимую жену, и у нее тоже есть время на Ричарда…

— Ты же знаешь, что коррекция личности — крайняя мера. Конечно, теперь, никто и слова против не скажет, не то, что лет пятьдесят или даже сорок назад, но…

— Я сам не хочу быть кукловодом! — перебил его Питер. — Мне самому это претит. Ну тут — пограничное состояние. Уж лучше я буду заслонять от сознания шизофреника видения, посылаемые ему его мозгом, чем опасаться, что не успею кого-нибудь спасти.

Иногда случалось, что ничто не может помочь — ни спокойная жизнь, ни гармоничное развитие личности… что-то темное, древнее пробивалась наверх, и человека тянуло причинить вред. Малыш не дожидался, пока все зайдет слишком далеко, сообщал людям о назревающих проблемах. С таким человеком занимались психологи, ему искали занятие по душе, чтоб было, куда выплескивать адреналин.

В случае обсуждаемого Константина ничего не помогало. Он был совершенно в своем уме, иначе проблема не стоила бы выеденного яйца. Право на медицинскую коррекцию Малыш получил бы без труда.

— Почему все так сложно? — риторически спросил Малыш.

— Потому, Питер, потому, — ответил Ричард. — Потому что мы живые люди, и пока мы живы, все будет сложно. Наша задача — сделать так, чтоб сложность бытия не привела к трагедии.

Малыш (хотя какой он малыш? Скоро Ричарда перерастет!) согласно вздохнул и, помявшись, добавил:

— Есть еще кое-что, о чем я хотел поговорить с тобой, отец!

***

Анна сидела перед открытым по летнему времени окном, ветер раздувал занавески как паруса, были слышны крики чаек и шум моря. Море плещется почти под окнами ее небольшого домика. В детстве она мечтала о таком.Анна перебирает четки, каждая бусина которой — часть его жизни, человек или событие.

Рассел, адмирал Морган, адмирал Корсини, Рихард Кестер, Ричард, отец Себастьян, генерал Клебер, супруги Кроули, Дария и остальные суррогатные мамочки, Алан, Рихард и Оливия. Энни Кроули, ее братья Дик и Алекс. Анджело Мак-Дугал, и множество других людей, как кусочки пазла, из которых сложилась жизнь Анны. И, конечно Питер, Малыш.

Ее друзья и враги, влиявшие на жизнь, без которых она не была бы самой собой. Она была им благодарна всем. За боль и за радость.Вчера Анне исполнилось восемьдесят лет, вполне приличный возраст для того, чтобы подвести итоги. Промежуточные итоги, потому что теперь это совсем не возраст итогов предсмертных.

Теперь, когда благодаря Малышу люди почти никогда и почти ничем не болеют, и живут столько, сколько хотят. Это так странно — жить в мире, созданном будто из детских, наивных мечтаний, без войн и без болезней. Но теперь это единственная возможная реальность.

Содружества нет уже почти сорок лет, и Нетинебудет — столица нового мира, сияющего, безоблачного мира, где каждый счастлив, каждый на своем месте. Потому что счастье — это естественное состояние человеческой души.

Человечество пришло к нему наконец и, окунувшись, затаило дыхание, ожидая, когда все закончится и вернется на круги своя. Но счастье длилось и длилось, не собираясь заканчиваться, и человечество нашло в себе силы заглянуть себе за горизонт. Вселенная, огромная, непознаваемая вселенная таила в себе миллиарды загадок. Каждому хватит на длинную жизнь!

Анна сидела у окна, перебирая четки и вспоминая голоса тех, кто был ее дорог — ее сыновья, все трое были сейчас далеко, на одном из исследовательских кораблей.

Ее привычка связывать воспоминания с бусинами четок в последнее время казалась все более ценной. Анне казалось, будто самочувствие неожиданно ухудшилось, несмотря на то, что внешне она почти не изменилась, не прибавилось ни морщин, ни седины за все эти годы. Она молчала, не желая пугать Ричарда раньше времени, а Малыш странно переводил тему, прося подождать немного.

А вот и он…

Крылатая человеческая фигура упала с небес прямо в море, в падении превращаясь в дельфина, а потом, на мелководье — в человека, одетого в рабочий комбинезон. Это был подросший Малыш, выглядевший, как юноша лет шестнадцати, с открытым, улыбчивым лицом, в котором ясно виделись черты Анны. Когда-то такие лица, умные, открытые, честные, были редкостью, а теперь — обыденностью.

Малыш вышел из пены морской, перемахнул через подоконник и примостился у маминых ног.

— Я кажется понял, — произнес он, — Как совместить тебя с собой, не жертвуя твоим здоровьем. Мама?

— Да, — откликнулась Анна, перестав перебирать четки. Ей от чего-то стало страшно.

— Тебе снова будет больно.

— Нужно предупредить Ричарда, — произнесла Анна, вставая, и чувствуя, как кружится голова. Малыш тут же подхватил ее под локоть.

Полет. Полет. Единственное слово билось в висках в такт с пульсом. Она уже почти забыл об этом, даже сны перестали сниться. Да и ей ли роптать?

А теперь — надежда…

Ричард пришел через полчаса, взмыленный. Бежал с центра города из здания координации? Похоже на то. Они оделись, вызвали таксофлаер и отправились в сторону ближайшего космопорта. У старенького транспортника их уже ждал Огастин Кроули. Он провел их в грузовой отсек и сказал:

— Вот, Питер вчера притащил.

Прикрепленный к полу специальными креплениями, стоял новенький истребитель. Анна провела рукой по его хромированному боку.

— Я отвезу вас за пределы системы.

Анна кивнула, чувствуя комок в горле. Скорей бы. Скорей!

Путь занял почти шестнадцать часов, большую часть времени Анна пролежал с закрытыми глазами, притворяясь, будто спит. Ричард бродил по кают-кампании, делал вид, что читает, смотрит в окно, играет в стрелялку на своем комме… Когда перед ними возникло основное тело малыша, Ричард помог Анне облачиться в летный скафандр.

— Я боюсь, — сказала Анна.

— Чего? — не понял Ричард. — Питер не потащил бы тебя сюда, не будь он уверен в том, что все получится.

— Полеты, — произнесла она нервно. — Были моей платой. За все. А теперь я забираю свою плату назад.

Ричард засмеялся, прижимая ее к себе и целуя напряженные губы.

— Времена изменились, теперь нет нужды платить. Когда ты в последний раз пользовалась деньгами?

Анна улыбнулась в ответ, заняла место пилота в истребителе. Огастин вывел его за пределы транспортника с помощью удаленного управления, и мягко опустил на поверхность основного тела Малыша. Ричард с волнением смотрел, как истребитель погружается в жидкую, черную массу. Следующие несколько часов он провел, прислонившись к стеклу псевдоокна и не спуская глаз с поверхности.

А потом раздался сигнал. Что-то щелкнуло и он, и Огастин услышали голос Анны, дрожащий от радости.

— Прием, прием, старое корыто! Как слышите?

— Истребители, — проворчал Огастин. — Чертова элита. Всегда задирают нос.

А потом шмыгнул носом и вытер мокрые глаза. Ричард и сам чувствовал, как по щекам бегут непрошеные слезы.

— Анна, — крикнул он. Военные обращения напрочь стерлись из его памяти. — Как ты? Что ты чувствуешь?

Анна будто на секунду задумалась, а потом ответила, так звонко и весело как не говорила на памяти Ричарда никогда:

— Счастье! Я чувствую счастье!