Там, на неведомых дорожках... Игрушки 4

Глава 1

Глава 1

Деревня Новое Дроково, Демидовский район Смоленской области. 17 августа 1941 года. 11.08

– Ну что, Клаус, как дела? – Невысокий плотный солдат остановился рядом со стоящей в тени здоровенной липы телегой. Из лежащего в ней сена высунулась голова еще одного военнослужащего, который протяжно зевнул, потер глаза и, наконец, ответил:

– Все в порядке, Вилли. Меняться пришел?

– Ага, – ответил первый и достал из кармана френча какой-то небольшой сверток. – Как всегда?

– Да. – Разбуженный целиком вылез из сена и, протянув руку, взял подношение.

Все сослуживцы знали, что некурящий Клаус охотно меняет свой табачный паек на сахар и кофе, которые отправлял младшей сестре в Гамбург. И верно, зачем молоденькой девчонке «R6»[1] или «Sulima»? А за сахар можно на черном рынке много чего выменять. А шести сигарет на день многим заядлым курильщикам, тем более на войне, не хватало, вот и менялись.

Получив красную с белым гербом на этикетке пачку «Сулимы», Вилли не ушел по своим делам, а вскарабкался на телегу и закурил:

– Кстати, давно хотел тебя спросить, Клаус, отчего ты с такой фамилией служишь рядовым? Фон Шойбнер, ведь так? Ты, случаем, не родственник герою Движения[2]? С таким имечком тебе прямая дорога в военное училище!

– Да, родственник. Хотя и очень дальний, – нехотя согласился Клаус. – К тому же статус райхсдойче наша семья получила только в тридцать седьмом, мы переехали из Риги в Гамбург еще в тридцать пятом. А до того кто бы взял фольксдойче в офицерскую школу?

– Так ты из Риги, да? Жалеешь небось, что не у Лееба служишь? По родным местам прокатился бы… – Вилли глубоко затянулся. – Слушай, а может, ты и русский знаешь? – выпустив струю дыма, спросил он.

– Слегка. У нас его многие знали. Сосед мой, Генрих Таннер, к примеру, знал только немецкий и русский, а на латышском еле-еле говорил.

– Так чего же ты с ребятами в деревню не ездишь? Глядишь, и договорились бы с девками по-хорошему, а не так, как неделю назад…

– А что было?

– Мы с мясниками тогда на заготовки поехали, а Фос, это гефрайтер ихний, к девкам местным подвалил. Не, все честь по чести, сладости там, кольца предлагал, а они ни в какую. Одна даже поленом его «приласкать» попыталась… Ну, Томас и разошелся – так ее отделал, что живого места не осталось. А ты бы поехал, глядишь, и удалось бы по-хорошему договориться… – Вилли усмехнулся. – А то девку потискать – это, конечно, хорошо, но синяки на морде и кровища из носа не всякому по вкусу. Мне, к примеру, неприятно было. Э, да ты не переживай, если поедешь, тебя первого к ним пустим, как главного дипломата! – заметив, что собеседник поморщился, воскликнул Вилли.

– Нет, я как-нибудь обойдусь, – возразил Клаус. – Скажи лучше, что день грядущий нам готовит?

– Да то же, что и всегда – долгое путешествие по тому, что местные называют дорогами. – Словоохотливый Вилли выудил из пачки еще одну сигарету, а чего экономить, если лишняя пачка завелась, тем более что сахар он отдал не свой, пайковый, а добычу из местного магазина. Курево там тоже было, но, попробовав местный эрзац табака, множество пачек которого они выгребли из кладовой, Вильгельм решил, что это не для него – после пары затяжек еле прокашлялся. Пяток упаковок взял – с местными меняться, и только. – Хорошо хоть про «ночных воров» уже дня три в наших краях не слышно. Помнишь ту суматоху пять дней назад? Ну, за которую наш «старик» себе немного мишуры на грудь добавил?

– А что, его наградили? Не слышал.

– Болтают, что старому Отто чего-то там на шею повесили, но он, как настоящий скромник, при нас пока не надевал.

– За что? За то, что мы довезли до сапогов немного «железных коров»[3]при том, что в округе и так молока хватает?

– Ну, молоко – это не главное, куда важнее – что у нас потери маленькие.

– Маленькие?! – возмущенно переспросил Клаус. – Черт побери! Да у нас в колонне лошадей, считай, не осталось! Помнишь, что эти гады делали? Одну лошадь в упряжке подстрелят и смотрят, как она бьется в мучениях.

– Ой, только не выдумывай себе! – отмахнулся Вилли. – Тоже мне скажешь, «специально»! Случайно так вышло. «Коленкор»[4] какой был, а? И в результате у нас всего двое раненых. Похоже, эти русские вообще не целились, когда стреляли. А лошади, что лошади? Они большие, им с дороги деться некуда. Ну, да не переживай: «старик» хитро придумал – у нас в колонне теперь пять пулеметов будет.

– Откуда взялись? – Фон Шойбнер от удивления даже рот открыл.

– С пехотой договорился, и они нам русских трещоток подкинули. Три легких, с таким «блином» сверху, и два тяжелых навроде «ноль восьмого»[5]. Так что пусть только сунутся! – И Вилли погрозил кулаком в сторону недалекого леса.

– А ты с пулеметом обращаться-то умеешь?

– Я – нет, а вот ты парень у нас смышленый, так что собирайся, будешь новую железяку осваивать. Выезжаем через два часа. На этот раз в полном составе поедем – всей колонной. А то ходят слухи, что «ночные воры» у Минска колонну самого Райхсхейни[6] подловили и потрепали.

– Да ну? – не поверил Клаус.

– Я, понятное дело, на обочине не стоял, но слушок такой есть. По крайней мере, «цепные псы» на взводе, а мой знакомец из штаба дивизии по секрету сказал, что пару рот сняли с позиций и направили на охрану мостов.

Шойбнер покачал головой, но высказать свое мнение не решился. Спрятав добычу в ранец, он соскочил с повозки, быстро привел себя в порядок и, подхватив карабин, с которым вот уже две недели не расставался даже в туалете, зашагал вслед за приятелем.

Упомянутая привязанность к оружию появилась у Клауса как раз после того нападения. Их легкая колонна снабжения везла солдатам родной сто шестой пехотной, разместившимся в лесах южнее Рибшево, очередную партию боеприпасов, когда на лесной дороге, пролегавшей в этом месте по высокой насыпи, их обстреляли. Ничего не предвещало беды, просто в какой-то момент далекие кусты засверкали вспышками частых выстрелов, и он просто одеревенел. И, скорее всего, так и сидел бы на облучке своей повозки, если бы их отделенный, зычно помянув Богоматерь и всех святых, не дал ему, пробегая мимо, оглушительную затрещину. Кулем свалившись с телеги, Клаус, сам не помня как, сполз к подножию насыпи, где и просидел всю переделку. Впрочем, «просидел» – это громко сказано, поскольку в себя доблестный старший кучер пришел, только погрузившись до ушей в стоялую воду глубокой и грязной лужи. Карабин же так и пролежал весь бой рядом с мешками. «Хорошо еще, что никто не заметил, что оружие я бросил!» – думал фон Шойбнер, пытаясь привести себя в божеский вид. Труд, надо сказать, сам по себе нелегкий, поскольку мокрая и изгвазданная грязью форма в дополнение тут же покрылась белесой дорожной пылью. Еще одна мысль не давала покоя Клаусу на протяжении всего оставшегося пути: «А не слышал ли кто-нибудь из сослуживцев, как я матерился по-русски?»

С пулеметом Клаус разобрался довольно быстро, благо приемы обращения действительно не сильно отличались от таковых у «ноль восьмого», с которым он был знаком еще с допризывной подготовки. А на грубую отделку, непривычный высокий щиток и светло-зеленую окраску пулемета обращать внимание он не стал. В конце концов, дареному коню в зубы не смотрят!

И вообще, в последнее время Клаус стал все чаще вспоминать, что при рождении родители назвали его не Клаусом и даже не Николасом, а вовсе даже Николаем, отчего он ощущал некоторое неудобство и одновременно надежду, что его смутные воспоминания могут помочь ему выжить на этой войне. Чуть ли не каждый вечер, возвращаясь мыслями к тому злосчастному дню, Шойбнер приходил к выводу, что то, что его сослуживцы считали случайностью, на самом деле ею не было! Их подразделению пока везло, и о проделках «ночных воров», как называли между собой бойцов русских истребительных команд солдаты, им было известно больше из рассказов. Но Клаус помнил, как они четыре дня ночевали в чистом поле из-за того, что русские взорвали несколько мостов прямо под носом у беспечных часовых.

Вот и засада эта в его представлении совершенно не походила на случайное нападение группы русских окруженцев. Слишком отпечаталось в его памяти то, как бились перепуганные кони, когда безжалостно свистящие пули убивали и ранили их. Впряженный в его повозку гнедой мерин Мюрат, получив пулю в бедро, заметался, пытаясь порвать упряжь и уйти от опасности. Ошалев от стрельбы и метаний соседа, другой конь, соловый Варвар, неудачно прыгнул в сторону и свалился с насыпи, стащив за собой груженую повозку, сломавшую ему ногу. Пристрелить пришлось обоих. Вообще в том бою их транспортная колонна из шестидесяти девяти имевшихся упряжных лошадей потеряла шестнадцать, многие повозки пришлось ремонтировать, а уж про то, что часть груза собирали по всей округе, и говорить не приходится. Хорошо еще, что командовал подразделением опытный офицер, и времени на все эти хлопоты потеряли относительно немного – около двух часов. Но шестнадцать лошадей – это восемь повозок, оставшихся без тяги, что, в свою очередь, уменьшило суммарную грузоподъемность подразделения на целых шесть тонн, и если пересчитать эти тонны на патроны, не доехавшие до фронта, или на пайки, то не все так радужно, как пытался убедить солдат ротный фельдфебель. Да и солдаты транспортной колонны теперь старались не грузить своих четвероногих помощников сверх необходимого: ведь одно дело тащить штатные три четверти тонны груза по брусчатым или асфальтовым дорогам Европы, и совсем другое – по песчаным и глинистым проселкам России.

Вот потому и осваивал с таким рвением чужое оружие оберфарер[7] фон Шойбнер, и набивал затем патронами матерчатую ленту, чтобы обезопасить себя, своих товарищей и своих коней от неведомых и страшных русских диверсантов.

* * *

Из поощрительного приказа командира XXXXVI моторизованного корпуса генерал-лейтенанта фон Фитингхофа [8]

«После трудного сражения на северо-восточном фасе Ельнинского выступа отделение унтершарфюрера Ферстера из состава 1-й роты мотоциклетного батальона СС «Лангемарк» танковой дивизии «Райх», получившее приказ прикрывать левый фланг своей роты, было обнаружено в следующем виде.

Убитый пулей в голову командир отделения унтершарфюрер СС Ферстер сжимал в руках ручную гранату с вытянутым шнуром.

Первый номер пулеметного расчета, роттенфюрер Клайбер, также убитый выстрелом в голову, и после смерти продолжал прижимать к плечу приклад пулемета.

Второй номер того же расчета, штурман Ольдеберсгуис, стоял, поставив ногу на педаль своего мотоцикла и держась за рукоятку руля, убитый в тот момент, когда он собирался вскочить в седло и отправиться в тыл с донесением; водителя, штурмана Швенка, обнаружили мертвым в одиночном окопе.

Что касается противника, то трупы лежали полукругом на расстоянии броска ручной гранаты от позиций отделения, служа наглядным свидетельством того, как сражаются немецкие солдаты».

10 августа 1941 года

* * *

Серия Г

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА № 103 К 8.00 17.8.41 г. ШТАБ ЗАПФРОНТА

Карты 500 000, 100 000

Первое. На правом крыле фронта положение без перемен. На фронте редкая ружейно-пулеметная, артиллерийская стрельба и поиски разведчиков.

В центре войска, произведя перегруппировку, к утру 17.8 выходят на исходное положение.

Наступление войск на левом крыле медленно развивается, встречая упорное сопротивление противника.

Второе. 22-я армия. Положение частей армии без изменений. На фронте армии поиски разведчиков и редкая артиллерийская и минометная стрельба. Авиация противника в течение 16.8 проявляла активность на великолукском направлении.

51-я ск продолжает переформирование частей в районах: 98-я сд – Бегуново, Заречье, Никулкино, Артемово; корпусные части – в районе Пашково, Залучье (на сев. – зап. берегу оз. Жижицкое).

Штакор 51-я – ст. Кунья.

Потери частей армии за 16.8: убито – 14, ранено – 49 ч.

Трофеи: 1 радиостанция, сумка с документами, взят один пленный.

Уничтожено: минометная батарея, одна бронемашина, одна автомашина и 40 человек противника.

Штарм 22-я – ст. Назимово.

Третье. 29-я армия. Части армии, продолжая обороняться на прежнем рубеже, производили подготовку к наступлению.

1-я мсп в ночь на 17.8 начал наступление из района Елага в направлении Канат с задачей разрушения переправ через р. Межа.

Данных о действиях кав. группы (50-я и 53-я кд) не поступало.

Штарм 29-й – Бенцы.

Четвертое. 30-я армия заняла исходное положение для наступления.

Сведений о 45-й кд не поступило.

Пятое. 19-я армия в ночь на 17.8 заняла исходное положение для наступления по приказу № 01/ОП.

166-й сд на фронте Шупенки, Шестаки 2-е, Заря, Приглово, Занино 1-е (иск.), Заовражье и готова к выполнению задачи – наступлению левым флангом.

91-й сд на фронте Горбатовская, Шуклино.

50-й сд на фронте (иск.) Шуклино, Дубровка.

89-й сд на фронте (иск.) Дубровка, Нов. Рядыни.

64-й сд на фронте (иск.) Нов. Рядыни, Бородулино.

101-й тд на фронте Курганово, Манчина.

Потери в частях армии за 16.8: убито – 17, ранено – 52 чел.

Шестое. 16-я армия. Противник перед фронтом армии активности не проявляет.

Части, закончив перегруппировку, закрепляются по вост. берегу р. Вопь.

38-я сд – на участке от Озерище до (иск.) отм. 169.9.

108-я сд – на участке отм. 169.9, Буяново.

Штарм – лес 1 км сев. – вост. Хотенова.

Седьмое. 20-я армия ведет бой на занимаемых рубежах, отражая контратаки пр-ка из района Чувахи.

В ночь с 16 на 17 вывезено на восточный берег р. Днепр: орудий – 3, грузомашин – 13, зар. ящиков – 2, кухонь – 2, повозок – 1 и 2 повозки с имущ. связи.

Восьмое. ВВС фронта во второй половине дня 16.8 продолжали взаимодействовать с частями армий и вели разведку. Произведено 168 самолето-вылетов, из них: истребителями – 87, бомбардировщиками – 67, штурмовиками – 14.

Всего сброшено бомб: 44 ФАБ-100, 101 ФАБ-50, 2 ЗАБ-50, 25 АО-25, 64 АО-15, 44 АО-10, 440 ЗАБ-1, 94 ампулы КС, выпущено 36 500 ШКАС, 5030 ШВАК, 225 ВЯ.

43-я сад бомбардировала скопление войск противника в районе Васильево, Митьково, Пнево, колонну войск противника по дороге Починок, Ельня, прикрывала марш нашей мотомехколонны в район сосредоточения Паньтюхи, вела разведку в полосе 20-й армии. Произведен 31 самолето-вылет.

47-я сад уничтожала мотомехчасти и артиллерию противника в районе Духовщина и по дороге на Ярцево, вела разведку в районе Духовщина, Смоленск. Произведено 38 самолето-вылетов.

46-я сад произвела повторный налет по пехоте и артиллерии противника в районе Шелепы, Шанино. Произведено 4 самолето-вылета. В р-н ст. Черноземовка совершено 24 самолето-вылета совместно с 38-й сад.

31-я сад атаковывала войска противника в районе Церковище, бомбардировала склад горючего Данченко, вела разведку в полосе 22-й армии. Произведено 35 самолето-вылетов.

Потери противника: сбит 1 самолет Хе-111 и 1 Ю-88.

Наши потери: огнем ЗА противника подбит 1 самолет И-16 (сел на своей территории). Не вернулись на свои аэродромы 1 самолет ЛаГГ-3 и 4 самолета Ил-2, из них 3 вынужденно сели на своей территории, степень повреждения выясняется, 1 самолет Ил-2 не найден.

Начальник штаба Запфронта

генерал-лейтенант Соколовский.

Военный комиссар штаба Запфронта

полковой комиссар Аншаков.

Начальник Оперативного отдела

генерал-лейтенант Маландин.

***

Борисов, улица 3-го Интернационала, Штаб группы армий «Центр», 17 августа 1941 года. 21.12

На первое совещание у нового командующего группой армий прибыли все сколько-нибудь значимые военачальники: с вечной ироничной усмешкой на лице сидел в дальнем конце стола Гудериан, Герман Гот развалился в кресле, сцепив узловатые пальцы на груди, чуть дальше сверкала лысина Штрауса[9], командира девятой армии, «Зенитчик»-Вайкс[10], как за глаза называли командира второй армии, читал какие-то бумаги, поминутно поправляя очки в тонкой оправе. Все ждали, когда «Умный Ганс»[11] начнет совещание. Тот, однако, не спешил, беседуя о чем-то вполголоса с генерал-майором Грейфенбергом. Очевидно, выяснял у начальника штаба какие-то детали. Внезапная отставка фон Бока стала неожиданностью для всех. А уж то, что передача дел произошла дистанционно, по телефону, вообще ничего, кроме недоумения, у присутствующих не вызывала!

Назначение фон Клюге на этот пост огорчало и «Быстроногого Хайнца», и «Папу Гота». Оба уже имели в прошлом трения с осторожным и, как им казалось, медлительным командующим Четвертой армией. Гудериан даже как-то в сердцах назвал его «трусом, из-за которого мы еще не в Москве», и дело чуть не дошло до дуэли! Тогда лишь вмешательство фон Бока предотвратило ее. Осложняло положение командиров танковых групп и то, что с мнением Клюге теперь им приходилось считаться, так сказать, дважды. С руководства действиями обоих танковых «кулаков» его никто не снимал, и выходило, что следующей инстанцией, к которой они могли апеллировать, становилось Главное командование сухопутных войск!

Еще несколько минут протянулись в томительной тишине, пока, наконец, фон Тресков, на правах начальника оперативного отдела, по знаку Клюге не объявил:

– Совещание начинается.

– Мне кажется, господа, мое вам представление можно опустить. – Гюнтер фон Клюге обвел всех присутствующих пристальным взглядом светлых, чуть навыкате, глаз. – Важнее сейчас не растерять плоды уже достигнутых успехов и оправдать надежды, возлагаемые на нас командованием и лично фюрером. Для начала я хотел бы выслушать командующих армиями. – Генерал-фельдмаршал сел на стул с высокой резной спинкой. – Прошу вас, Макс.

Командующий второй армией встал, поправил очки и начал доклад:

– Корпус Фелбера[12], действуя совместно с корпусом Матерны[13], обеспечивает сейчас оборону по фронту Рославль – Климовичи. Несмотря на постоянное давление русских, фронт более-менее стабилен. Большинство атак удается отбивать с большими потерями для нападающих. На руку нам, безусловно, играет тот факт, что атаки ни разу не проводились силами больше пары пехотных полков и десятка танков. Странно, что русские не понимают значения координированных действий. Тем более что ситуация с боеприпасами меня удручает. После передачи части запасов дивизиям второй танковой группы, – эти слова генерал сопроводил кивком в сторону Гудериана, – в которых они очень нуждались, в частях дивизионной артиллерии осталось только по полтора боекомплекта. В корпусных несколько больше – около двух. Для предстоящего наступления требуется подвоз большего количества. Опять же, если генералы Тимошенко решат атаковать наши позиции, к примеру, парой дивизий сразу, то сдерживать их придется именно артиллерией. – Генерал перевел дыхание, снова вытер пот. – Двенадцатый корпус Шрота все еще занят «охотой на лошадей». – Все присутствующие поняли, что фон Вейхс имеет в виду борьбу с прорвавшейся в тылы группы армий кавалерийской группировкой русских. – И пока позиции у Пропойска заняли только передовые части сто тридцать первой и семнадцатой дивизий. Оборудование позиций вдоль берега Сожа идет полным ходом, для чего мне пришлось перебросить туда инженерные части армейского подчинения. Остро не хватает строительных материалов. Как выяснилось, «ночные бандиты» имеют очень неприятную привычку сжигать склады леса и лесозаготовительные предприятия. Моим саперам для организации огневых позиций в одном месте пришлось использовать могильные камни с местного кладбища. Тем не менее, господа, несмотря на эти незначительные сложности, оборону по северному берегу Сожа можно считать устойчивой! – Генерал-оберст сел на свое место.

– Теперь очередь за вами, Адольф! – обратился Клюге к Штраусу.

Тот промокнул лоб и лысину платком и, взяв со стола указку, подошел к висевшей на стене карте.

– К настоящему моменту практически полностью закончено замещение частей и подразделений третьей танковой группы по линии соприкосновения с противником. – Указка заскользила по карте, отмечая вышеупомянутую линию. – Исключение составляют отдельные подразделения тридцать девятого моторизованного корпуса, но об этом лучше расскажет генерал Гот.

– Да, Герман, расскажите, пожалуйста, что там у вас за заминка? – Голос фон Клюге звучал мягко, но командующему третьей танковой послышалась тень издевки.

– Один из танковых батальонов двенадцатой дивизии не имеет возможности выбраться с занимаемых позиций, – раздраженно ответил генерал. – Вернее, две роты застряли у переднего края. Буквально через неделю после стабилизации линии фронта русские диверсанты сожгли единственный мост с достаточной грузоподъемностью.

– И что, за две недели саперы не смогли починить его? – На этот раз сарказм в голосе Клюге заметили все присутствующие.

– Они справились за день, но спустя двое суток русские снова уничтожили его, на этот раз, для разнообразия, они использовали взрывчатку, – огрызнулся Гот. – И, предвосхищая ваши дальнейшие вопросы, господин фельдмаршал, добавлю, что через три дня после очередного ремонта мост накрыла тяжелая гаубичная батарея русских, причем так старательно, что река в этом месте стала глубже метра на два, если не больше. Но это сейчас не важно – батальон я отведу в любом случае, тем более что в нем осталось пятьдесят боеспособных танков. Опять же, я не уверен, что русские диверсанты за время нашего заседания не сократили их количество на несколько штук.

– То есть вы хотите сказать, что за две недели обороны на укрепленных позициях потеряно две танковые роты[14]?

– Ну, к Смоленску батальон подошел уже изрядно потрепанным, так что можно считать, что здесь потеряли все-таки половину. – Гот горько усмехнулся. – Утешение, конечно, слабое, но что поделаешь? Надеюсь, ставка выделила обещанные пополнения?

– Да, генерал! От Молодечно к вам движется колонна из двадцати танков, – спросив взглядом разрешения у командующего, ответил Грейфенберг. – В течение ближайших дней нам обещали прислать еще тридцать-сорок машин. Еще некоторое количество имеется на складах и в учебных лагерях на территории Генерал-губернаторства, но это в основном устаревшие танки. Тем не менее, их можно, по заверениям тыловых служб, доставить в течение пары недель.

– Вы предлагаете нам воевать на «единичках» против русских тяжелых танков? – спросил, встряв без разрешения в разговор, Гудериан. – Побеждает, конечно, не оружие, а боевой дух и умение, но хотелось бы получить что-нибудь несколько более соответствующее текущим условиям и способное не только отбивать грязь с бортов русских танков. – Вставив свое замечание, генерал-оберст сел. По кислому выражению лица было понятно, что его не устраивает как количество, так и качество предлагаемых подкреплений. Командующий третьей группой был с ним полностью согласен, но, будучи старше и обладая более спокойным темпераментом, своего разочарования окружающим не показал.

Между тем начальник штаба продолжал:

– Генерал-оберст, а как так получилось, что потери в танках столь высоки? Во второй танковой группе они существенно ниже, хотя давление русских на наш правый фланг точно так же не прерывается ни на один день.

– Леса и болота великолепно способствуют деятельности русских отрядов истребителей танков. В полном соответствии со своей дикарской сущностью они используют тактику каменного века, – спокойно, словно делая научный доклад или объясняя детям прописные истины, ответил Гот. – Я прихватил с собой донесения некоторых офицеров. Хотите, зачитаю?

– Интересно было бы услышать, генерал-оберст. – Клюге обвел взглядом собравшихся: – А вам, господа?

– Ну что ж. – «Папа Гот» вытащил из папки, лежавшей перед ним на столе, несколько разноформатных листов и принялся читать: – Вот доклад от обер-лейтенанта Ноллера из одиннадцатого Саксонского полка четырнадцатой мотодивизии пятьдесят седьмого корпуса: «При патрулировании местности группа из шестой роты обнаружила несколько противопехотных ловушек, представлявших собой отрезки древесных стволов с обрубленными и заточенными ветвями, подвешенных у тропы на веревках. В результате активации противником этих приспособлений ранены два рядовых и погиб унтер-офицер». – Генерал-полковник отложил лист в сторону. – А вот сообщение из той же дивизии, но уже из артполка. Шестая батарея второго дивизиона, если вам интересно… «Патруль в составе стрелков Долска и Коберна, совершая обход позиций батареи, попал в устроенную противником на тропе «волчью яму». Первый получил рваную рану внутренней поверхности правого бедра, второй остался невредим».

И это если не считать осколочных гранат, развешенных на деревьях, и наших же противотанковых мин, которые противник заимел обыкновение снимать на минных полях и переставлять поближе к нашим опорным пунктам. Больше всего от этого страдают, правда, не танковые подразделения, а разведывательный и мотоциклетный батальоны – им приходится постоянно перемещаться, и соответственно в засады они попадают гораздо чаще, но с подходом пехоты, думаю, ситуацию удастся переломить!

– Да, ситуация тяжелая, – после минутных раздумий сказал новый командующий группой армий. – А теперь представьте, если бы вырвались еще километров на пятьдесят дальше на восток? Сколько бы вы продержались? – Похожим образом фон Клюге осаживал «повелителей танков» вот уже второй месяц кряду, так что Гот, можно сказать, даже привык, но то ли звезды так сложились, а может, долгое пребывание на территории варварской России, только ответил он совсем не так, как должен отвечать фельдмаршалу генерал-оберст:

– Я верю, господин командующий, что под вашим мудрым руководством мы достигнем великих побед! И дойдем до Москвы хотя бы через два года! Почему наши танковые части должны не бить врага, а дожидаться, пока пехота соизволит нас поддержать? К вашему сведению, господин фельдмаршал, не все русские генералы – тупоголовые кретины! Сейчас, например, против меня действует Рокоссовский, который может дать фору очень и очень многим в нашем Генеральном штабе. А я вместо того, чтобы уничтожить его ослабленные дивизии одним могучим ударом, вынужден изображать старого мерина, окруженного роем слепней!

Подобного демарша от флегматичного Гота не ожидал никто! Генералы, к сожалению, не знали, что папка, из которой Герман доставал произведшие такое впечатление отчеты и доклады, была на самом деле гораздо толще. Как не знали они и того, что за последнюю неделю генерал-оберст как минимум три раза чудом избегал смерти. Первый раз это случилось, когда его штабной автобус обстреляли на лесной дороге, причем нападающие обстреливали машину так тщательно, что после боя на ней насчитали девяносто две пулевые пробоины. От ранения или смерти Гота спасла стойка с радиоаппаратурой. После этого случая командующий танковой группой пересел на бронетранспортер, который служил ему штабной машиной еще во время стремительного броска от границы. Но спустя три дня ехавший за ним грузовик с охраной зацепил колесом русскую мину и, превратившись в пылающую развалину, сверзился с высокой насыпи дороги. А третий случай произошел позавчера, когда во время рекогносцировки наблюдательный пункт сто десятой пехотной дивизии, пока не отведенной с линии боевого соприкосновения, подвергся короткому, но яростному артналету. Судя по воронкам, стреляли из пятнадцатисантиметровых гаубиц, попадания снаряда которой хлипкое, всего в три наката, перекрытие НП точно не выдержало бы.

В комнате стало тихо, генералы, смущенные выходкой коллеги, обменивались удивленными взглядами. К немалому изумлению Гота, первым нарушил молчание Штраус:

– А ведь действительно, господа! Не стоит ли нам обратить более пристальное внимание на тех, кто нам противостоит? Вы знаете, что я только что из госпиталя, так там я имел очень поучительную беседу с одним офицером. Этот майор из вашей, Хайнц, восемнадцатой танковой дивизии брал Борисов, а потом наступал к Смоленску вдоль Московского шоссе, и он рассказывал, как одна, господа, – я подчеркиваю, одна! – русская дивизия вполне успешно сдерживала продвижение войск Неринга[15] целую неделю! Правда, как я понял, ею командует этнический немец – Якоб Крейзер – так зовут русского генерала[16], если я правильно запомнил.

– Да, я помню этого генерала. Вполне грамотный противник.

– Господин Гот, – слово снова взял фон Клюге, – и каковы ваши предложения?

– Отвести подвижные соединения в глубину на тридцать-пятьдесят километров, экстренно привести в порядок материальную часть. Затем, одновременно с началом фронтального наступления пехотных соединений, нанести обходящие удары… – Гот встал со стула, быстро подошел к карте и, забрав у генерала Штрауса указку, показал направление предполагаемых ударов: – Силами моей группы наносится удар в направлении Ржев – Сычевка с последующим выходом к Гжатску. Таким образом, мы обходим наиболее подготовленные в оборонительном отношении районы и отсекаем весь Западный фронт русских от снабжения.

Одновременно вторая танковая группа, атакуя из-за спины пехотных дивизий, или прорывается вдоль Московского шоссе, рассекая группировку противника, или, нанося удар в направлении на Юхнов, выходит в районе Гжатска на соединение с моими войсками, или, как вариант, развивает наступление в сторону Калуги. При таком развитии событий у нас появляется возможность повторить успехи месячной давности и полностью уничтожить основную группировку русских на московском направлении!

– Я полностью согласен с генерал-оберстом! – Гудериан вставать со своего места не стал. – Как показывают события последних месяцев, пехотные дивизии успешно противостоят атакам русских подвижных групп, особенно если мы подготовимся заранее и насытим боевые порядки пехоты противотанковыми средствами. Мои солдаты с удовольствием используют для этого русские дивизионные пушки. А их, если меня не подводит память, мы захватили несколько тысяч. Я предполагаю, что при соответствующей мотивации организация снабжения боеприпасами не составит большой проблемы для тыловых служб, тем более что склады у нас буквально под боком.

Далее, предлагаемая генералом Готом операция осуществляется на глубину в сто пятьдесят километров, что меньше, чем уже осуществленные нашими войсками. При, опять же, соответствующей организации службы снабжения она представляется мне вполне успешной. – Гудериан замолчал.

Клюге обвел взглядом присутствующих, словно приглашая их добавить что-нибудь к сказанному «танкистами». Неторопливо поднялся из кресла, подошел ко все так же стоящему у карты Готу, требовательно протянул руку и, когда последний вложил в нее указку, заговорил:

– Временно оставив в стороне то, что предложенная вами операция, генерал-полковник, впрямую противоречит директиве Верховного командования о временном закреплении на достигнутых рубежах, с которой вы, безусловно, ознакомлены, хочу обратить ваше внимание на следующие моменты. Первое. У меня есть вполне обоснованные сомнения о возможности войск, находящихся под вашим командованием, выдержать оптимальные для операции такой глубины темпы наступления. Насколько мне известно, дорожная сеть на восточном берегу Днепра нисколько не превосходит встреченные нами до сих пор «дороги». – Произнося последнее слово, фельдмаршал скривил губы в презрительной усмешке. – Второе. Если уже сейчас служба снабжения испытывает определенные трудности с поставками даже самого необходимого, то при увеличении плеча подвоза еще на полторы сотни километров возможен ее коллапс. Даже более того, не возможен, а он обязательно наступит, учитывая общее состояние дорог, проблемы с вводом в эксплуатацию железных дорог и потери в автотранспорте. Грейфенберг, – Клюге повернулся к начальнику штаба, – каков процент заполнения передовых баз?

– Пока не больше чем на двадцать процентов, господин фельдмаршал! – последовал немедленный ответ. – Послезавтра начнет действовать перегрузочная станция в Слуцке, что позволит ускорить темпы наполнения складов примерно в полтора-два раза. Вчера началось движение поездов от Минска сюда, к Борисову, и далее на Оршу. Также открылось движение от Бобруйска на Могилев. Из-за нехватки подвижного состава в первую очередь перевозятся боеприпасы и предметы вооружения, маршевые пополнения будут транспортироваться по железной дороге только в случае экстренной необходимости. Штабом группы армий принято решение о формировании строительных подразделений из местного населения для помощи в организации дорог, так что улучшение ситуации наступит в ближайшие месяц-два!

– Это просто замечательно! – воскликнул Гудериан. – Как сообщают командиры моих дивизий, ситуация особенно сложная в разведывательных подразделениях дивизий. Было бы неплохо, если бы для них поставили дополнительные мотоциклы и бронеавтомобили. Или в Мауэрвальде[17] о таких мелочах не думают?

– Итак, – продолжил Клюге, словно и не слышал «Быстроногого Хайнца», – вы предлагаете наступать, имея в наличии около пятидесяти процентов боеготовых танков, хотя после сегодняшних докладов, мне кажется, эту цифру стоит пересмотреть в сторону уменьшения – двадцать процентов потребного запаса боеприпасов, чуть больше тридцати процентов горючего и, главное, нависшую над нашим правым флангом группировку маршала Буденного с оценочной численностью в полмиллиона солдат? Или вы этого не заметили? А если учесть, что Клейсту не удалось запереть русских в «котле», то и больше.

– А что, с русскими воюет только наша группа армий? – огрызнулся со своего места Гудериан.

– Конечно, нет, но успехи Рунштедта[18] и Лееба[19] пока оставляют желать большего. Именно поэтому Ставка выпустила известную вам директиву, которую мы и будем выполнять. И вместо прожектерства я советую вам, господа, сосредоточиться на решении текущих задач, а стратегические построения оставьте!

[1] Да, сигареты «R6» немецкой табачной корпорации Reemtsma выпускаются уже больше 70 лет и входили в паек немецких солдат

[2] Макс Эрвин фон Шойбнер-Рихтер(нем.Max Erwin von Scheubner-Richter, настоящее имя – Людвиг Максимилиан Эрвин Рихтер) (21 января 1884, Рига – 9 ноября 1923, Мюнхен) – немецкий дипломат, прибалтийский немец по происхождению, один из основателей НСДАП, товарищ Гитлера, друг генерала Бискупского и наставник будущего нацистского идеолога Альфреда Розенберга. Один из организаторов нацистского «пивного» путча в Мюнхене в 1923 году. По замыслам Шойбнера-Рихтера и его единомышленников с этого путча должна была начаться нацистская революция, которая привела бы к власти в Германии национал-социалистов. Погиб от полицейских пуль, расстрелявших демонстрацию нацистов.

[3] Eiserne Kuh – «железная корова» – жаргонное название консервированного молока в немецкой армии.

[4] Kattun – «коленкор» – сильный обстрел

[5] МГ-08, MG-08 (нем.Maschinengewehr-08) – вариант пулемета «максим», который выпускался в Германии с 1908 года и активно применялся немецкой армией в Первую мировую войну. Вторую мировую войну вермахт начал, имея на вооружении, помимо других образцов пулеметов, 42 722 станковых тяжелых пулемета MG-08/15 и MG-08/18. К началу Второй мировой войны пулемет MG-08 был уже устаревшим оружием, его применение в германской армии объяснялось только нехваткой более новых и современных пулеметов

[6] Reichsheini – солдатское прозвище рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

[7] Oberfahrer – старший конюх.

[8] Генрих фон Фитингхоф (нем.Heinrich Gottfried Otto Richard von Viettinghoff-Sheel) (6 декабря 1887, Майнц – 23 февраля 1952, Пфронтен) – немецкий военный деятель. Генерал-полковник (1 сентября 1943 года)

[9] Адольф Штраус (нем. Adolf Strauß) (6 сентября 1879, Ошерслебен – 20 марта 1973, Любек, Германия) – германский военачальник, генерал-полковник, кавалер Рыцарского креста. 15 марта 1898 года Адольф Штраус пошел на службу в Германскую имперскую армию. После отбытия со службы Штраус был оставлен в рейхсвере. 1 декабря 1934 года он получил звание генерал-майора. В качестве командующего вторым армейским корпусом Штраус принимал участие в немецком вторжении в Польшу. 30 мая 1940 года он был назначен командующим 9-й армией во Франции. Штраус затем переехал на Восток для участия в операции «Барбаросса» в составе группы армий «Центр». По состоянию здоровья был уволен с командования 16 января 1943 года. После выздоровления Штраус назначен в качестве командира укрепленного района на Востоке

[10] Максимилиан фон Вейхс (правильное произношение – Вайкс), полное имя – Максимилиан Мария Йозеф Карл Габриэль Ламораль райхсфрайхерр фон унд цу Вейхс ан дер Глон (нем. Maximilian Maria Joseph Karl Gabriel Lamoral Reichsfreiherr von und zu Weichs an der Glon) (12 ноября 1881, Дессау – 27 сентября 1954, Борнхайм (Рейнланд), под Бонном) – немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал

[11] Прозвище фон Клюге.

[12] В описываемое время - командир XIII армейского корпуса.

[13] XX армейский корпус, входивший в этот период в состав 2-й танковой группы Гудериана

[14] Согласно штатам в танковом полку 12-й танковой дивизии (12PzDiv) на 22 июня числилось 40 Pz I, 33 Pz II, 109 Pz38 (t) и 30 Pz IV. Всего 212 танков. Танковая рота насчитывала 21 или 22 танка.

[15] Вальтер Неринг (Walther Nehring) (15 августа 1892 – 20 апреля 1983) – немецкий офицер, участник Первой и Второй мировых войн, генерал танковых войск, кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями и Мечами, в описываемый период командовал 18-й танковой дивизией.

[16] Немцы не знали, что во время упомянутых боёв Яков Григорьевич Крейзер был полковником. Звание генерал-майора было ему присвоено только 7 августа 1941 года. И немцем он не был.

[17] Лес в Восточной Пруссии, где находилась ставка Гитлера «Вольфшанце».

[18] Карл Рудольф Герд фон Рундштедт (нем.Gerd von Rundstedt ) (12 декабря 1875 – 24 февраля 1953) – немецкий генерал-фельдмаршал времен Второй мировой войны. Командовал крупными соединениями в европейских кампаниях. В начальной фазе операции «Барбаросса» командовал группой армий «Юг». Известен своей оппозицией Гитлеру и нацистам, а также тем, что выступал против начала войны с СССР.

[19] Вильгельм Йозеф Франц фон Лееб (нем. Wilhelm Josef Franz Ritter von Leeb) (5 сентября 1876, Ландсберг-на-Лехе, Бавария – 29 апреля 1956, Фюссен, Бавария) – риттер (рыцарь), немецкий генерал-фельдмаршал, участник Первой и Второй мировых войн, организатор блокады Ленинграда.

Глава 2

Глава 2.

Смоленская область, Сафоновский район, село Вадино. 18 августа. 3.37

– Как идет подготовка к наступлению в полосе вашей армии, товарищ Рокоссовский? – Маршал Тимошенко, потирая красные воспаленные глаза, подошел к окну.

– В соответствии с планом. – Несмотря на то, что заседание Военного совета фронта шло уже больше двух часов, а сам командующий шестнадцатой армией предпочел бы быть сейчас со своей свежесформированной армией[1], а не протирать штаны на бессмысленном, с его точки зрения, заседании, голос генерал-майора звучал ровно. – Противник уже давно перешел к обороне, готовится к упорному сопротивлению, но мы сейчас ищем возможность обходить узлы наибольшего сопротивления. Самая важная задача, стоящая сейчас перед нами, – рассечь единый фронт врага! Сегодня… точнее, вчера утром «истребители» (это слово вот уже около месяца воспринималось большинством воюющих на Запфронте именно как название для бойцов танкоистребительных групп и истребительных отрядов, а не пилотов соответствующих самолетов) притащили занятного пленного. Этот лейтенант-связист сообщил, что направлен на наш участок фронта для организации связи между подходящими тыловыми частями немцев и нашими «соседями». Скорее всего, фашистское командование все-таки решилось на рокировку.

– Корнеев, вам что-нибудь об этом известно? – Отвернувшись от окна, Тимошенко вперил свой взгляд в начальника разведки фронта.

– По нашим данным, подкрепления немцам пока не подошли.

– По вашим данным, – выделил голосом слово «ваши» маршал, – очень многого из того, что происходит, не было. Где данные по южному флангу?! А, ладно… – Раздражение командующего было видно всем присутствующим. – Рокоссовский, сможете к указанному сроку выйти к озеру Акатовскому?

– Если удастся сохранить запланированные темпы наступления хотя бы два дня, то да! – не задумываясь, ответил генерал-майор. – Особенно если противник не успеет собрать силы и нанести фланговые атаки двух сторон по нашему ударному кулаку. Здесь, как никогда, будет важно взаимодействие с подразделениями двадцать четвертой и тридцатой армий.

– Это хорошо, может, получится отвлечь часть сил противника с южного фланга, там дела пока не очень. – Командующий фронтом и всем Западным направлением посмотрел на генерала Еременко, но высказывать претензии не стал. – А вам помогут два бронепоезда и одна железнодорожная батарея, которые планируется задействовать в направлении Духовщины. Для развития наступления подготовлена группа Доватора, правда, для ее успешных действий вам, Константин Константинович, необходимо связать мобильные подразделения немцев. Кровь из носа нужно! А мы, в свою очередь, поддержку авиацией обеспечим. Товарищ Новиков!

– Да, товарищ маршал! – откликнулся командующий ВВС фронта.

– Ставку интересует, почему неоправданно занижается бомбовая загрузка самолетов? Товарищ Сталин так и сказал: «Самолеты теряем, а бомбы до врага не довозим». В чем дело?

– Состояние самолетного парка, в особенности бомбардировщиков, не позволяло, товарищ маршал. Удары наносились преимущественно истребителями, а для них контейнеров для мелких бомб просто нет, вот и приходится брать по две мелкие бомбы на вылет. Сейчас проблема решена, на многих самолетах установлены узлы для подвески восьми осколочных бомб, и в ближайшее время мы начнем вылеты с полной загрузкой. Через час выполняем атаку по требованию Ставки – загрузка будет предельной для такой дальности, тем более что зенитное противодействие обещают слабое.

– Ставки? – не понял Тимошенко.

– Да, товарищ маршал! На разведотдел пришла заявка от оперативной группы наркомвнудела, Москва их полномочия подтвердила.

– Кто подтвердил?! – гневно спросил Тимошенко, которому, как наркому обороны, такие игры через его голову совсем не нравились. – Корнеев, кто подтвердил, я вас спрашиваю?!

– Вначале старший майор Судоплатов, а потом сам Берия.

– Берия? – недоверчиво переспросил маршал.

– Так точно, товарищ маршал. Я сперва связался с Москвой, поскольку радиограмма была подписана одним из кодовых имен, в случае появления которого я обязан сразу связаться с НКВД. Старший майор Судоплатов подтвердил полномочия этого Истомина и приказал выполнять заявку любой ценой. А через час после этого мне пришла шифрограмма, подписанная Берией! С теми же указаниями.

– Полковник, а до этого вы про эту группу слышали?

– Никак нет, товарищ маршал.

– А вы, Лаврентий Фомич? – обратился Тимошенко к комиссару госбезопасности третьего ранга Цанаве. Бывший нарком внутренних дел Белоруссии исполнял сейчас еще и обязанности начальника Особого отдела Запфронта, да к тому же был представителем ГКО по Смоленской области.

– Я? Я слышал, да! – Коренастый мегрел говорил с легким акцентом. – Эта спецгруппа находится на личном контроле у товарища Берии. Они Гиммлера недавно убили.

– Кого? – не понял Тимошенко. Да и мудрено сразу разобрать, если спишь по четыре, а то и по три часа в сутки!

– Рейхсфюрера СС, товарищ Тимошенко. Информация, конечно, пока еще проверяется, но очень похоже на правду.

– Это они, безусловно, молодцы! – устало улыбнулся нарком обороны. – Но нам-то с этого какой профит в текущих условиях? – Выросший в Одесской губернии маршал иногда употреблял странные слова.

– Как доносят мои разведгруппы, немцы в экстренном порядке проводят противодиверсионные мероприятия, а из-за этого, товарищи, ситуация на всех, я повторю – на всех, дорогах очень осложнилась. Заторы не только на основных шоссе, но и на грунтовках. Уже и на рокадах появились!

– Отрадно, ничего не скажешь, – заявил начальник штаба фронта Соколовский[2], потерев ладонью землистое, как и у большинства присутствующих, лицо. – То есть вероятна задержка с переброской резервов и подкреплений?

– Совершенно верно, товарищ генерал-лейтенант! – с энтузиазмом ответил Цанава. – В ближнем тылу нам помогают «истребители», а в глубоком тылу врага – диверсионные группы! Опять же, Пономаренко активно ведет организацию партизанских отрядов.

– Но речь идет, как я понимаю, о южном фланге армейской группы «Центр»?

– Не только. В Минске силами подполья также проводятся диверсии, а важность его, как узла коммуникаций, вам, товарищ Соколовский, объяснять не надо.

Начштаба покачал головой, не отвлекаясь от блокнота, где делал пометки. Некоторая беспардонность и прямолинейность начальника Особого отдела была ему известна, а потому обращать внимание на то, что другой счел бы грубостью, Василий Данилович не стал. Ну, не отвык еще Лаврентий Фомич от замашек наркома внутренних дел республики – что тут поделаешь?

– Значит, этим диверсантам необходимо обеспечить всю возможную помощь! – резюмировал Тимошенко. – Чем больше мы им поможем, тем больше они помогут нам. Жаль, что на направлении Витебск – Борисов таких групп нет. Теперь перейдем к действиям маневренных подразделений…

***

Москва, ул. Дзержинского, дом 2. 18 августа 1941 года. 4.17

– Наум, ты можешь объяснить, что происходит? – Судоплатов устало откинулся в кресле.

– А что тебя смущает? – вместо Эйтингона по-еврейски вопросом на вопрос ответил Серебрянский.

– Ничем не обоснованный выход на связь в открытом режиме – вот что!

– Просто они следы заметают, – флегматично ответил Яков Исаакович, почесав кончик длинного носа. – Меня другое занимает – как они за трое суток на такое расстояние ухитрились оторваться? По прямой от места ликвидации до обозначенного в радиограмме района больше полутора сотен верст. А ведь немцы никуда не делись! Прям как тогда, когда они севернее Минска работали. Раз – и полсотни верст проскочили. По воздуху они, что ли, летают?

– А что непонятного, Яков? – Эйтингон отхлебнул давно остывший чай из стакана с изящным подстаканником, поморщился и поставил назад на поднос. – Насколько я понимаю, «Странники» довольно часто переодеваются в форму немцев, а гардеробчик, если верить их донесениям, у них должен был собраться преизрядный. Так что тут едут саперы или там пожарные, а через десять верст уже пехота или летчики. Попробуй поймай таких хитрых!

– Ну, этого мы наверняка не знаем, Наум. – Зевок скомкал окончание фразы. Павел торопливо прикрыл рот рукой, выждал и снова спросил: – Так зачем они авиацию вызывали? Ты вообще когда-нибудь слышал, чтобы диверсионная группа вызывала авиацию себе в поддержку?

– Я? Нет, не слышал. Но мы до начала этой войны о многом никогда не слышали. Вспомни о немецких диверсантах в нашей форме! Судя по донесениям, целые роты иногда приезжали…

– Думаешь, «Странники» так же действуют?

– А чего тут думать? Минимум два случая точно известны – двенадцатого июля и в начале августа. Вопрос в другом: почему именно авиация и почему именно в том месте?

– Паша, тебе действительно это важно? – Серебрянский, как и его собеседник за минуту до того, с трудом подавил зевок.

– Да нет, в общем-то…

– Тогда пошли спать, а то в глаза спички вставлять уже нужно!

– Верно, но вы идите, а я тут покемарю.

Словно по закону подлости, на столе пронзительно затрезвонил один из телефонов.

– Судоплатов у аппарата! – Павел метнулся к столу больше для того, чтобы прекратить это мерзкое треньканье, нежели с целью узнать, что же там такое срочное стряслось.

– Да… да… Через сколько расшифровка будет закончена… – И Эйтингон, и Серебрянский внимательно прислушивались к односложным ответам друга и начальника. – Через четверть часа? Да, приносите – я у себя. – Положив трубку, он повернулся к соратникам: – Пришел ответ от Кожевенника, минут двадцать придется подождать – послание длинное.

– Ладно, подождем, куда мне, старику, спешить? – Серебрянский принялся устраиваться на диване. Павел посмотрел на эти приготовления с некоторой печалью, поскольку сам нацелился на это место, планируя вздремнуть до прихода посыльного от шифровальщиков. Но решил, что Якову куда нужнее, все-таки возраст и из тюрьмы человек недавно, и направился к креслу у окна, прихватив по пути стул, чтобы ноги было куда положить.

* * *

Отдел дешифровки не обманул, и без двадцати пять в кабинет зашел немолодой сержант госбезопасности. По выработавшейся за последние месяцы привычке Павел проснулся, стоило только скрипнуть двери. Почитай, с самого начала войны в кровати поспать получается через три дня на четвертый.

– Вот, товарищ старший майор. – Сержант протянул Судоплатову опечатанный конверт с радиограммой и журнал для росписи.

– Спасибо! – Поставив размашистую подпись в соответствующей графе, Павел быстро сорвал сургучную печать и, достав расшифровку, углубился в чтение.

– Ну, что-о-о там? – На этот раз зевнул Наум, которому пришлось дремать за столом.

– Они готовы к проведению операции, но взрывчатки у них нет. Как сообщает Новиков, у Трошина проработано несколько вариантов, и если им подкинут полтонны тротила, то шоссе они перекроют не на три дня, как раньше, а на неделю-другую. Тут и выкладки приведены.

– Примерчик приведи, Паша.

– Из наиболее странного – передвижной фугас в виде грузовика с зарядом на пару сотен кило и пятью центнерами металлических обломков в качестве готовых осколков.

– А что, может очень неплохо сработать! – оживился Серебрянский. – Главное – к месту не привязано, и хочешь к штабу подкатывай, а хочешь – посреди дороги ставь!

– И опять, прошу отметить, готовые осколки! – добавил Эйтингон. – А кто у нас любит готовые осколки, товарищи? – Вопрос был скорее риторическим, поскольку о странном пристрастии группы «Странники» к подобному способу поражения противника знали все присутствующие.

– Но как доставить им груз? Парашюты?

– Э нет! – усмехнулся Судоплатов. – Новиков кое-что поинтереснее предложил.

– А чем ему парашюты не милы? – Эйтингон принялся разжигать спиртовку – чай вскипятить.

– Кроме приема груза, у него есть какая-то важная информация, которую он не может передать по радио.

– И что это?

– Он пишет, что тетрадь с важными военными данными, составленная группой майора госбезопасности Куропаткина.

– Ох-ё! И что будем делать?

– Использовать связи, конечно! – Судоплатов протянул листок с донесением заму, а сам снял трубку с одного из четырех аппаратов: – Дайте штаб ВВС, пожалуйста…

***

Минская область, Борисовский район, озеро Палик. 18 августа 1941. 22.17

– Ну что, Вячеслав Сергеевич, все готово? – Новиков остановился рядом с развалившимся на лавке Трошиным.

– Костры еще до обеда сложили.

– Лодки? – Спрашивая это, он все время тряс кистями, делая знакомое каждому школьнику упражнение «мы писали, мы писали».

– Шесть штук есть, и мужики еще понтон доделывают.

– Отлично!

– Слушай, старшой, а почему гидросамолет все-таки?

– Ну, для того, наверное, чтобы мы по кустам и болотам не ползали, груз собирая, – улыбнулся Новиков. – Хотя, скорее всего, все-таки из-за твоей «волшебной тетради». Другого способа быстро передать это в Москву у нас нет. Сам понимаешь, пока мы найдем и подготовим площадку для приема обычного самолета, времени пройдет немало, а тут – все готово и все на виду.

– А откуда они морской самолет возьмут?

– Трошин, ты меня удивляешь, честное слово! До Ленинграда семь сотен километров по прямой, а там, если ты вдруг забыл, таких самолетов – вагон. Да и в Москве, у Речного вокзала, база полярной авиации есть, я сам видел, когда челюскинцев спасали.

– Верно, совсем забыл… Ты, стал быть, из Москвы у нас, да? А дальности у него хватит назад долететь?

– Из нее, родимой. А насчет дальности… Спроси чего полегче, командир, – мотнул головой чекист. – Просто сообщили, чтобы сегодня, точнее уже завтра, поскольку после полуночи, ждали груз. Дали опознавательные знаки и частоту для связи с экипажем – вот и все. Но, думаю, в Центре не дураки сидят – всякие варианты пересмотрели. – И Новиков снова затряс руками.

– Все скопировал? – участливо поинтересовался Слава. Когда он вчера показал «боевую тетрадь», то и не предполагал такой реакции «посланца Центра». Новиков со скучающим видом перелистнул тогда несколько страниц, потом подвинулся поближе к керосиновой лампе, стараясь разобрать текст, написанный разными почерками и разными чернилами, потом быстро принялся переворачивать листы, бормоча: «Вот это да!», «Подумать только!» и прочие восторженные невнятности. Еще несколько раз просмотрев заполненную примерно до половины тетрадь, он заявил, что этот документ должен быть немедленно передан в Москву! Пришлось твердо возразить, что тогда отряд останется ни с чем, поскольку очень многие хитрости и тактические приемы еще не отработаны, а вырывать страницы – это последнее дело, поскольку лично он, Трошин, отвечает за доверенный ему документ перед товарищем Куропаткиным. Так что придется товарищу старшему лейтенанту госбезопасности немного попотеть и переписать необходимую информацию. Потом, правда, резонно решили, что копировать будут именно то, что потребно для отряда, что должно было сэкономить кучу времени, поскольку солидная доля записей в тетради относилась к делам стратегическим. Ну и расписку Новиков, конечно, написал. Мол, я, такой-то такой-то, изъял документ у такого-то такого-то для нужд наркомата и несу за него теперь полную ответственность. Правда, Вячеслав, памятуя о кое-каких разговорах со «старшими товарищами», спросил, а не проще ли перефотографировать страницы, но был послан в столь далекие края, куда и не всякий самолет долетит, а если и долетит, то точно при посадке застрянет.

– Конечно, Вячеслав Сергеевич. Но вот тебе, как командиру, идейку хочу подкинуть.

– Валяй.

– А если все это богачество на гектографе[3] размножить и с «соседями» поделиться, как ты на это смотришь?

– Неплохая идея, чего тут говорить… Вот только я, товарищ лейтенант госбезопасности, что-то пока никаких «соседей» в округе не наблюдаю.

– Ну, товарищ лейтенант госбезопасности, – ответно подколол Новиков, – лиха беда начало, как в народе говорят. Под Витебском пара отрядов есть – я точно знаю.

– Большие?

– Не очень. В одном четыре десятка, в другом – около сотни человек.

– Ну и то – хлеб. Кстати, о хлебе! – И Слава вскочил с лавки. – Скажи мне, Сергей Афанасьевич, как у тебя с контактами в Дзержинском районе?

– Извини, товарищ командир, чего нету – того нету.

– А если через верх зайти? – не унимался Трошин. – Через республиканский наркомат, к примеру? Не может быть, что, уходя, они никого не оставили!

– Да зачем тебе?

– А за хлебом сгонять, вот зачем! У Марининого дядьки мы там несколько тонн спрятали. Опять же, урожай скоро собирать должны, немцы всяко на него лапу наложить попробуют, а тут мы – с горячим партизанским приветом.

– Ух ты! – почти искренне восхитился Новиков. – Прямо вот так нападем и отберем?

– Вот тебе и «ух ты!». Нормального хлеба хочется, а не этого… – И он показал рукой на оранжевый пакетик с немецкими пайковыми сухарями, точнее – сухариками.

* * *

К моменту, когда радист получил подтверждение о часовой готовности к приему самолета, Трошин успел сходить в санчасть – проконтролировать, как подготовили к транспортировке трех раненых, которых они с Белобородько и Новиковым решили отправить на Большую землю, при наличии такой возможности, естественно.

В настоящий же момент он еще раз пересматривал трофейные немецкие документы, чтобы решить, что стоит отправлять на Большую землю, а что пригодится на месте. Открыв сумку, Слава в очередной раз мысленно поблагодарил Тотена и его рассказы о вычурном немецком документообороте. Понятно, что далеко не все бумаги, о которых рассказывал переводчик спецгруппы, у них были, но, к примеру, кроме «зольдбухов», обязательных для каждого немецкого военнослужащего, ценных тем, что в них подробнейшим образом была записана вся военная карьера владельца, добычей их отряда стало также некоторое количество других документов.

Водительские удостоверения аж сразу трех образцов лежали отдельной стопкой, и Слава, сверившись еще раз с памяткой, отложил в сумку те из них, в которых не было фотографий. Такие удостоверения полагалось предъявлять вместе с «зольдбухом», что в свете предстоящих акций на магистральном шоссе давало некоторые дополнительные возможности. В конце концов, что проще – подобрать подходящие фотографии из нескольких десятков солдатских книжек или из семи водительских удостоверений?

А вот командировочных предписаний в наличии имелось до обидного мало – всего четыре, но одно можно было, по словам Нолика, переводившего его, счесть настоящим бриллиантом их коллекции. Еще бы – цель поездки была указана как «Заготовка продовольствия для армии у населения», а маршрут оказался шедеврально расплывчатым – «Логойский, Плещаницкий, Смолевичский и Борисовский районы». Тот же Новиков просто восхитился, когда ему показали эту бумагу. К тому же Трошин удачно вспомнил присловье, случайно услышанное им от Окунева: «Всюду и со всеми». А имевшийся в дополнение маршрутный лист для захваченного практически неповрежденным французского грузовика вообще поднимал оперативную ценность документа в заоблачные выси. И зеленая книжечка регистрационного сертификата на «ренаут» с непривычной утюгоподобной кабиной имелась.

Слава подвинул поближе к себе стоявший на лавке ранец и, откинув клапан, заглянул внутрь: «Так, записные книжки офицеров и сержантов нам ни к чему, – перебирая аккуратно перевязанные шпагатом пачки документов, размышлял он. – Две «книжки нарядов» – тоже. Сертификаты арийскости нам совершенно не нужны, да и Центру, надо полагать, тоже. По крайней мере, я придумать им применение не могу… Несколько ведомостей с результатами учебных стрельб, по большому счету, полезнее «арийских» бумажек лишь на самую малость. Хотя если сопоставить их с «зольдбухом»… А впрочем, это не мое дело!»

– Там царь Кощей над златом чахнет! – Скрипнула дверь, и в штаб вошел комиссар отряда. – Пламя увернул бы, а то за три дома видно, чем ты тут занимаешься. С Мариной небось осторожнее себя ведешь, чем с трофейной документацией?

– А то ты не знаешь, Валерий Иванович? Что-то мне подсказывает, что об этой стороне моей жизни ты неплохо осведомлен…

– Так положено мне, Слава. Положено… – Последнее Белобородько пробормотал, задергивая на окне занавеску. Жители поселка потеснились, приняв на постой отряд, но многие, переехав к соседям или родственникам, вещи свои забирать не стали, и окна «штаба» украшали ярко-голубые шторы с аляповатыми желтыми цветами – то ли розами, то ли лилиями. Почти как на королевском гербе Франции, как его описывал Дюма в давно, еще в детстве, читаных книжках.

– Что снаружи творится? – Трошин спросил больше для поддержания разговора, нежели из интереса. Да и что могло там измениться за те полчаса, что он не был на улице?

– Да тихо все… Федор-танкист только воду мутит.

– Скороспелый? Что на этот раз?

– Да с танками своими никак не наиграется.

– Погоди, Иваныч. Выяснили же уже, что они поломались капитально? С коробкой передач там что-то, а у другого двигатель дуба дал… Я же сам ему сказал, что людей их из болота тягать не дам?! Неужели не понял?

– Да понял он, понял. Но мальчишек деревенских он все одно «запряг». И пару часов назад они ему весточку принесли, что у одного села есть несколько танков брошенных. Отсюда километров тридцать. Вот он ко мне и прискакал.

– Да, неймется парню. Комиссар, ну вот зачем нам танки, а? Мы партизаны. Диверсанты! Мосты взорвем – считай, задачу выполнили.

– Не, Слав, постой… – после недолгого раздумья ответил Белобородько. – А про моральный эффект ты подумал? Вижу, что не подумал. А сам посуди – одно дело из кустов постреливать и дороги портить, и совсем другое – если советские танки появятся! Да тыловики немецкие штанов вовек не отстирают, я тебе говорю!

– Эк, ты возбудился, Валерий Иванович! – покачал головой Трошин. – Идею эту, признаю, с такой стороны не рассматривал. С текущими делами закончим – еще подумаю. Выстрелы к «сорокапятке» у нас есть – десятка четыре, если не ошибаюсь. Так что можно немцам еще одну свинью подложить будет – красивую такую, бронированную.

– Во! Видишь. Тут фантазия тоже нужна, – улыбнулся комиссар. – Полет, так сказать, воображения. И ты еще вот о чем подумай, командир, – что немцы из транспортных колонн танку смогут противопоставить, а? То-то же! – заключил он, увидев широкую улыбку на лице Трошина. – А вон и особист наш чешет, – добавил Валерий Иванович, бросив взгляд в окно. – Пора собираться.

Через полчаса все командование отряда уже стояло на берегу, вглядываясь в темное, кое-где украшенное серыми клочками редких облаков небо.

– Семен, давай! – скомандовал Слава, посмотрев на часы.

Громкий и пронзительный свист, разбойничий, с переливами, далеко разнесся над гладью воды. По этому сигналу на мысе, что ограничивал залив озера с южной стороны, замигал еле видный огонек, который, однако, вскоре превратился в большой костер. То же самое произошло на северном берегу и, наконец, в центре – в сотне метров от встречающих бойцы запалили огромный – больше трех метров в высоту – шалаш, сложенный из сухих елочек и покрытый прошлогодним лапником.

– Вячеслав Сергеевич, заметят, как тебе кажется? – спросил Новиков, любуясь – это было видно по его лицу – рвущимися в небо языками пламени.

– А это мы сейчас проверим. – Слава снял трубку полевого телефона: – Запроси, видят ли они сигнал?

Кабель телефона был протянут к дому, в котором размещалась отрядная радиостанция, и Мысяев мог получать команды от Трошина и передавать их уже радисту Ермолину. А бывший летчик, служивший еще месяц назад бортрадистом на бомбардировщике, уже транслировал их «гостям». Сложно? А что делать, если свою собственную радиостанцию Новиков «светить» не решился, а принадлежавшая отряду весила – мама не горюй?! Уже то, что бойцы ее, отступая, не бросили, – подвиг. Хотя все тот же Ермолин объяснил, что это еще цветочки: «У нас самолетный вариант, а там, наверху, с весом строго, сам должен понимать. А тот, что для наземных штабов, вообще на «полуторке» возят… С прицепом».

– Да, они видят все три огня и заходят на посадку, – булькнула телефонная трубка буквально через несколько секунд.

– Все в порядке! – объявил Трошин, а сам стал вслушиваться, надеясь различить гул моторов раньше прочих. Ему показалось, что получилось, хотя гул моторов и был еле слышен, но звук доносился откуда-то справа, с севера, и такое ощущение, что его источник удалялся. «С чего это? Почему удаляется?»

Впрочем, не прошло и пяти минут, как со стороны противоположного берега, отделенного от встречающих более чем километровой гладью озера, снова долетело басовитое гудение, на этот раз нараставшее с каждой минутой.

– Смотрите, да вот же он! – воскликнул кто-то, чьего голоса Слава не узнал. И в ту же секунду сквозь рокот моторов самолета он различил негромкий на таком расстоянии всплеск и заметил, как впереди, практически на границе сливавшихся между собой неба и водной поверхности, показалась белая полоска, быстро двигавшаяся по направлению к ним. «Бурун!» – догадался Трошин, хотя сам он до сего момента никогда не видел, как садится гидросамолет.

Ориентируясь на полыхающие костры, гидроплан зарулил вглубь залива и остановился в полусотне метров от берега, слегка покачиваясь на им же самим поднятой волне.

– Ну что, командир, айда гостей встречать?! – спросил Новиков, радостно потирая руки.

– Пошли, – согласился Вячеслав и машинально поправил кобуру.

– Ты что же, думаешь, тебя арестовывать будут? – негромко спросил энкавэдэшник, когда Трошин догнал его.

– С чего ты взял?

– А кобуру тогда чего лапал, а?

Мысленно обложив излишне глазастого особиста трехэтажным матом, Слава широко улыбнулся:

– Так хлястик проверял… А то утоплю еще, пока на лодке туда-сюда мотаться будем, – привыкай потом к другому стволу. – В ответ чекист ничего не сказал, лишь покачал головой.

До темнеющей громады самолета оставалось всего ничего, когда на борту воздушного корабля вспыхнул яркий фонарь, луч которого безошибочно поймал во мраке ночи лодку с командованием отряда, заставив всех, кроме бойца на веслах, сидевшего к источнику света спиной, зажмуриться и прикрыть лица.

– Игарка! – громко крикнул Новиков.

– Аму-Дарья! – донеслось из темноты.

– Давай вперед помалу, – негромко приказал гребцу Трошин. – Пароли сошлись.

– Эй, на тузике, конец примите! – раздалось в темноте.

– Что?! – громко переспросил Новиков

– Конец примите!

– Что? – снова не понял Сергей.

– Веревку ловите, караси сухопутные! – весело пояснили с борта.

– Фонарь свой отверни, не видать ни черта! – зло крикнул Новиков в ответ.

Когда просьба, пусть и не совсем вежливая, была выполнена, Слава мысленно присвистнул – самолет, который ему наконец удалось разглядеть, впечатлял! Не самая маленькая лодка, в которой, особо не толкаясь локтями, сидели четверо, на фоне воздушного корабля казалась щепкой. В длину его пятнистая туша достигала метров двадцати, не меньше, а чтобы добраться до двух двигателей с огромными винтами, установленных на специальной подпорке выше крыла, им бы пришлось строить живую пирамиду из всех сидевших в лодке. Из небольшого (на фоне размеров самого самолета, конечно) люка в верхней части фюзеляжа, сразу за крылом, им махал рукой человек в летном шлеме. Чуть позже Трошин понял, что в руке у него зажат моток веревки.

– Давай ближе, – буркнул гребцу Новиков и, когда после двух сильных гребков лодка подошла почти вплотную, крикнул уже летчику: – Кидай!

Вот веревка поймана и закреплена на носу, а первый шок от встречи с воздушным (или водяным, тут как посмотреть) монстром сошел, на повестке появился новый вопрос: а как, собственно, это чудо-юдо разгружать?

– Слышь, служивый, – прямо спросил Новиков летчика, – а груз как упакован?

– Часть в ящиках, часть в мешках… А вам зачем?

– Так прикинуть надо…

– А чего прикидывать-то? К берегу подойдем, там мостки сделаем и то, что внутри, перетаскаем, – оптимистично ответил летчик. – А основной груз вот он – в контейнерах под крыльями. Найтовы привяжем, сбросим на мелкой воде, а вы уж вытягивайте.

– А ты уверен, военлет?

– Что, я в первый раз, что ли? – В голосе летчика послышалась обида. – Лучше глубины говорите или по фарватеру проведите. Фонарь на юте зажгите и ведите.

– Где зажечь? Ты по-человечески говорить можешь? – Новиков явно стал терять терпение.

– На заду у тузика, то есть лодки! Сухопутные вы наши, на заду!

– А, так бы и говорил… – проворчал чекист. – А глубина здесь нормальная – метра полтора, а у мостков – метр.

– Командир, здесь около метра! Фарватер покажут! – громко крикнул летчик куда-то в недра самолета.

Ответа сидящие в лодке не расслышали, но говоривший странные слова летчик, выслушав распоряжения своего командира, высунулся из люка и сказал:

– Пошли!

* * *

– А если в проход положить? – устало спросил еще один из гостей – моложавый, но при этом совершенно седой старший лейтенант госбезопасности. По крайней мере, он так представился.

– А в хвост как, если что, пройти?

– Не боись, пройдем. Так что всех пятерых забираем.

– Как скажете, я – только извозчик. Но если до Тушино[4] не дотянем…

– Не гунди, летун, и без тебя жизнь не сахар, – резко оборвал его энкавэдэшник. – Иди, лучше часок поспи перед обратной дорогой.

Нисколько не обидевшись на такое довольно грубое обращение, летчик встал из-за стола и, сопровождаемый одним из местных бойцов, вышел из штаба.

– Что хотели передать в Центр? – словно разговор об общем деле не прерывался на почти сорокаминутное чаепитие, совмещенное с приемом грузов по описи, спросил «гость с Лубянки». – Я ведь правильно вас понял, товарищи, у вас есть что-то важное, что необходимо доставить в кратчайшие сроки в Москву?

– Да, – просто ответил Новиков. – Вот. – И он поставил перед собой на стол немецкий солдатский ранец. – Здесь – трофейные документы. В основном армейские идентификационные, но есть несколько карт, штабные приказы, ведомости и несколько списков. Личного состава, вооружения и складские.

– Неплохо… – похвалил «гонец», взвесив в руке забитый ранец.

– Но это не главное… Вячеслав Сергеевич, давай!

Трошин протянул ему советскую командирскую сумку, подозрительно топорщившуюся посередине, словно туда засунули какой-то довольно толстый цилиндрический предмет – обрезок палки в пару пальцев толщиной или скатанную в трубку того же размера пачку листов. Необычно выглядело и металлическое кольцо, торчавшее сбоку из-под клапана. Застежка же была залита сургучом, а сама сумка несколько раз перевязана бечевой, узел которой был также запечатан.

– Это что еще за чудо-юдо-рыба-кит? – усмехнулся седой.

– Здесь, товарищ Наруцкий, посылка для товарища Андрея. Но те бумаги, что находятся внутри, не должны попасть в руки противника ни при каких обстоятельствах. В центре – буровая шашка динамита, на которую, собственно говоря, бумаги и намотаны. – Палец Новикова уперся в ту самую выпуклость. – В шашку вставлен запал Ковешникова, кольцо чеки которого выведено сюда. – Теперь сумка была повернута к «гостю» боком. – Предохранительный рычаг обрезан… Если что-то пойдет не так… Собьют вас или еще что… В общем, объяснять не надо, мне кажется?

– Так серьезно? – Голос Наруцкого звучал хрипло.

– И даже более, – отрезал Новиков. – Если эти бумаги не попадут в Москву – не так страшно. В конце концов, еще раз пошлем – копию мы сохранили, но если они к немцам попадут – возможен провал очень, – он выделил голосом, – серьезных источников.

***

***

Спецсообщение НКГБ БССР в НКГБ СССР об итогах оперативной работы по состоянию на 18 июля 1941 г.

1. Подготовлено, проинструктировано и направлено в районы, занятые противником, по линии Первого управления НКГБ БССР 16 разведчиков, в том числе: два разведчика по маршруту Тимковичи-Барановичи и по одному человеку в пункты Дзержинск, Заславль, Старобин, Слуцк, Осиповичи, Минск, Борисов, Смолевичи, Логойск, Лепель, Ушачи, Дрисса, Березино и Бобруйск.

Данные разведчики кроме сбора военно-разведывательных сведений о частях германской армии имели задачу — выяснить режим, вводимый немцами на занятых территориях, отношение германских военных властей к населению в оккупированных районах, отношение местного населения к германским захватчикам, а также какие мероприятия проводятся германскими властями на занятых территориях.

Из указанного числа разведчиков, отправленных с заданиями, к настоящему времени возвратились четыре человека: один из района Борисова, один из района Бешенковичи, один из района Березино и один из Рогачева.

В район Витебска с разведывательными заданиями направлены два наших агента из числа местного населения.

УНКГБ по Полесской области на территорию, занятую противником, посланы разведчики в следующих направлениях: Туров—Давид—Городок—Лунинец; Паричи—Бобруйск; Житковичи—Клецк—Барановичи.

Также из числа агентов УН КГБ по Могилевской области посланы разведчики в направлении: Быхов—Шклов—Белыничи—Бобруйск.

УНКГБ по Гомельской области направлены разведчики из числа агентов в направлении Бобруйск—Осиповичи—Березино.

В качестве разведчиков посланы проверенные нами агенты.

2. Для организации постоянной связи с партизанскими отрядами, находящимися на территории противника, получения сведений о деятельности последних, оказания своевременной помощи нами проводится организация конспиративных квартир в пунктах, еще не занятых противником, с тем чтобы предусмотреть необходимые средства связи и закрепить заранее квартиросодержателей, уведомив об адресах и расположении квартир руководителей партизанских отрядов.

Конспиративные квартиры организуются в следующих городах и населенных пунктах: Рославле, Гжатске, Велиже, Вязьме, Новозыбкове, Могилеве, Гомеле, Мозыре, Климовичах.

В каждом из пунктов организуются основные конспиративные квартиры и запасные на случай провала основных.

Для выполнения указанной работы нами направлены в вышеперечисленные пункты девять оперативных работников.

3. Во всех районах Гомельской[6] и Полесской[7] областей с участием наших органов созданы партизанские отряды для борьбы с наступающим врагом.

Из числа негласного состава НКГБ БССР созданы диверсионные группы и направлены: в Речицкий район — 5 человек (старший группы тов. Васильев), в Рогачевский район — 11 человек (старший группы тов. Баранов), в Жлобинский район — 9 человек (старший группы тов. Серов)[8].

Диверсионные группы созданы в Глусске, Корниловке, Калинковичах, Лельчицах, Турове, Житковичах, Петрикове, Ельске. Указанные группы проинструктированы, вооружены и некоторые из них уже действуют в тылу противника.

На ст. Гомель устроены на разных должностях негласные сотрудники 3-го отдела в количестве 6 человек (старший группы тов.Ведерников[9]) с целью проведения диверсионной работы на случай занятия данной территории немцами.

С такими же заданиями на ст. Жлобин направлено 6 сотрудников во главе с тов. Мочаловым[10].

На случай занятия г. Гомеля немецкими войсками будут переведены на нелегальное положение сотрудники 3-го отдела УНКГБ по Гомельской области в количестве 9 чел., которые намечены к использованию в Речицком и Добрушском районах. В целях зашифровки проживания сотрудников в возможном тылу у немцев они будут обеспечены необходимыми фиктивными документами. Кроме того, созданы разведывательные, диверсионные и террористические группы из нашей агентуры и партийного актива.

На ст. Гомель создана одна группа из имевшейся агентуры в составе 37 чел., которые распределяются по следующим объектам:

вагонный участок — 2 чел.;

служба движения — 10 чел.;

служба пути —14 чел.;

паровозное депо — 7 чел.;

служба связи — 1 чел.;

прочие службы — 3 чел.

Из числа оставшейся агентуры по г. Гомелю нами намечено к оставлению в тылу 34 чел.

Из указанного количества агентуры созданы резидентуры с разведывательно-диверсионными целями в следующем составе:

1. Резидентура в количестве 4 чел. во главе с агентом «Севским» на железнодорожной станции Гомель. Резидентура озадачена на проведение разведывательной работы, совершение диверсионных актов.

2. Женская резидентура в количестве 5 чел. во главе со старым проверенным агентом «Катей». Для связи с группой будет использован агент «Шпилька», на случай провала которого подобран запасной связист «Люся». Резидентура остается в тылу врага с разведывательными заданиями, а также с целью выявления лиц, оказывающих помощь немцам, из части оставшихся местных жителей.

3. Резидентура в количестве 10 чел. во главе с агентом «Зорким». Резидентура будет проводить разведывательную работу на территории городов Добруш и Новобелица. Резидентура будет через связника связана с партизанским отрядом в м. Холмечь. Для связи выделены агенты «Зорька» и «Репин», с которыми обусловлены пароли.

4. Диверсионная группа в количестве 3 чел. под руководством агента «Стального», которая озадачена на проведение подрывной работы на железнодорожных путях средствами, оставленными нами в условленном месте.

5. Резидентура в количестве 5 чел. под руководством агента «Ульриха» с разведывательно-диверсионными целями, созданная в основном из молодежи в возрасте 17-18 лет.

6. Резидентура в количестве 4 чел. из медицинских работников во главе с агентом «Судьба» с разведывательно-диверсионными целями.

7. Разведывательная группа в количестве 3 чел. под руководством агента «Храма».

8. Разведывательная группа во главе с резидентом «Быстрым» (руководитель партизанского отряда) в количестве 4 чел. будет влита в партизанский отряд, в который добровольно записалось 30 чел.

В качестве явочных квартир для связи между лицами, входящими в резидентуры и разведывательные группы, будут использованы квартиры руководителей групп.

В Рогачевском районе созданы две диверсионно-подрывные группы из партийного актива в количестве 19 чел., одна из них в количестве 9 чел. переправлена в тыл противника и связана с 3-м отделом Красной Армии[11].

В случае эвакуации населения и занятия территории противником будут оставлены в тылу: в Рогачевском районе — 24 чел., в Речицком районе - 30 чел., которые также сведены врезидентуры.

Отряд УНКГБ под руководством тов. Силагина[12] в количестве 32 чел. успешно произвел разведку в Припятском, Столинском районах БССР и частично в Морочинском, Высоцком и Ракитовском районах УССР.

Зам. наркома государственной безопасности БССР

майор госбезопасностиДухов

[1] После тяжелых потерь первых месяцев войны сформирована заново 10 августа 1941 года путем реорганизации группы войск ярцевского направления Западного фронта.

[2] Василий Данилович Соколовский (1897–1968) – советский военачальник, Маршал Советского Союза (3 июля 1946). Во время Великой Отечественной войны – начальник штаба разных фронтов, которыми командовал Жуков, после войны известен как теоретик, автор труда «Военная стратегия».

В Великую Отечественную войну – начальник штаба Западного фронта (июль 1941-го – январь 1942 года и май 1942 года – февраль 1943 года), начальник штаба войск Западного направления (июль – сентябрь 1941 года, февраль – май 1942 года). Штаб фронта под руководством В.Д. Соколовского во время Смоленского сражения и Московской битвы, несмотря на некоторые просчеты и ошибки в работе, сумел наладить разведку, организовать инженерные работы на передовых рубежах и в глубине обороны, активно участвовал в планировании, подготовке и проведении Московской наступательной операции 1941–1942 годов и Ржевско-Вяземской операции 1942 года. С февраля 1943 года – командующий Западным фронтом, войска которого во взаимодействии с другими фронтами провели Ржевско-Вяземскую, Орловскую и Смоленскую операции 1943 года. За неудачи в Оршанской и в Витебской наступательных операциях в апреле 1944 года снят с должности командующего фронтом. С апреля 1944 года – начальник штаба 1-го Украинского фронта, с апреля 1945 года – заместитель командующего 1-м Белорусским фронтом. На этих должностях внес большой вклад в планирование, подготовку и проведение Львовско-Сандомирской, Висло-Одерской и Берлинской операций. За умелое руководство боевыми действиями войск, личное мужество и отвагу В.Д. Соколовскому присвоено звание Героя Советского Союза.

[3] Гектограф – тип копировального аппарата. Приготовленная из 1 части желатина, 4 частей глицерина и 2 частей воды масса застывает в жестяных ящиках. Рукопись, написанную анилиновыми чернилами, плотно прикладывают к массе, и через несколько минут на гектографе получается оттиск, который копируется на прикладываемых листах бумаги. Гектограф дает до 100 оттисков (отсюда и название его), но только первые 30–50 отчетливы. Мокрой губкой оттиск на массе смывается, и гектограф вновь годен к употреблению. За время существования гектографы были значительно усовершенствованы и использовались в малой (оперативной) полиграфии для быстрого размножения печатной продукции с невысокими требованиями к качеству оттисков.

Изобретен в России М.И. Алисовым в 1869 году, был вытеснен более совершенными конструкциями, например шапирографом. Гектограф часто использовался российскими революционными организациями рубежа XIX–XX веков для тиражирования нелегальной литературы и листовок.

[4] Хоть это может показаться читателю странным, но один из основных аэродромов полярной авиации Главсевморпути находился в московском районе Тушино. Ангары этого аэродрома стояли на Химкинском бульваре еще в конце 1990-х

[6] На территории Гомельской области к 18 июля 1941 г. в девяти ее прифронтовых районах было создано 70 партизанских отрядов и групп. Уже в июле — августе 1941 г. они перешли к активным действиям в тылу гитлеровских войск. На счету партизанских формирований Гомельской области немало боевых операций, проведенных во взаимодействии с частями Красной Армии. Чувствительные удары по врагу наносил партизанский отряд «Большевик» (командир — И. С. Федосенко, комиссар — С. Ф. Антонов, начальник штаба — В. О. Лисовский), созданный накануне оккупации г. Гомеля. В августе — ноябре 1941 г. путем засад и налетов на шоссейных дорогах, связывающих Гомель с другими городами, отряд уничтожил до 30 автомашин, истребил около 300 гитлеровцев, вывел из строя несколько километров телефонно-телеграфной связи. На железнодорожной линии Гомель-Речица сжег 2 моста. Мужественно сражались против гитлеровских захватчиков на территории Гомельской области и многие другие партизанские отряды.

[7] В первые дни войны в предоккупационный период на территории Полесской области было сформировано 18 партизанских отрядов обшей численностью 1124 человека. Как свидетельствуют документы тех дней, из созданных в прифронтовой полосе отрядов свыше 10 уже в июле — августе активно действовали на территории оккупированных районов области. Смело и отважно действовал, например, партизанский отряд «Красный Октябрь» под командованием сначала Т. П. Бумажкова, а затем Ф. И. Павловского. Всего к началу августа партизанский отряд, действуя совместно с подразделением подполковника Л. В. Курмышева, истребил свыше 300 вражеских солдат и офицеров, взорвал более 20 мостов, вывел из строя 20 вражеских танков, спустил под откос бронепоезд, захватил богатые трофеи, в том числе важные документы, оказал войскам Красной Армии большую помощь разведданными. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 августа 1941 г. Бумажкову и Павловскому — первым из советских партизан — было присвоено высокое звание Героя Советского Союза (см.: Всенародная борьба в Белоруссии против немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны. Минск, 1983, т. 1, с. 141-142, 144,238).

[8] Серов Сергей Сергеевич ( 1912-?) — с января 1939 г. — заместитель начальника 4-го отделения 3-го отдела НКВД БССР. В 1940 г. — начальник Столбцовского РО УНКВД по Барановичской области. С апреля 1941 г. — начальник Столбцовского РО УНКГБ по Барановичской области. В августе 1943 г. пропал без вести.

[9] Ведерников Николай Александрович (1912-?) — сотрудник 3-го спецотдела НКГБ БССР. 22 июня 1941 г. пропал без вести.

[10] Мочалов Василий Ефремович (1915-?) - с 1938 г. работал в органах НКВД БССР. В июле 1941 г. был направлен в г. Калинковичи Гомельской области для проведения разведывательной работы. Не выполнив задания, в сентябре 1941 г. выехал в г. Добруш Гомельской области, где проживал до сентября 1943 г. и работал в различных немецких организациях. 20 сентября 1943 г. ушел в партизанскую бригаду им. Сталина, откуда в октябре 1943 г. явился в НКГБ БССР. Уволен из органов госбезопасности в декабре 1943 г.

[11] Имеется в виду отдел военной контрразведки.

[12] Силагин Павел Александрович (1906-?) — майор (1942). С февраля 1941 г. — начальник СПО УНКГБ по Пинской области. В июле-августе 1941 г. — руководитель оперативной группы УНКГБ по Полесской области. С августа 1941 г. — заместитель начальника 3-го отделения Особого отдела НКВД Западного фронта. С апреля 1943 г. — заместитель начальника 1-го отдела УКР «Смерш» Западного, а затем 3-го Белорусского фронтов. С августа 1945 г. — начальник 3-го отдела УКР «Смерш» Группы советских оккупационных войск в Германии. В декабре 1947 г. откомандирован в распоряжение Управления кадров МГБ СССР. С января 1948 г. работал в УКР МГБ Московского военного округа. С августа 1949 г. — заместитель начальника Управления охраны МГБ Курской железной дороги.

Глава 3

Глава 3

Приказ НКВД СССР № 001138

об организации 4 отделов при НКВД-УНКВД республик, краев и областей

18 августа 1941 г.

1. Существующие на основании приказа НКВД СССР № 00804 от 25 июня 1941 г. оперативные группы НКВД-УНКВД республик, областей и краев по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе реорганизовать в 4-е отделы НКВД-УНКВД.

2. Возложить на 4-е отделы организацию и руководство боевой деятельностью истребительных батальонов, партизанских отрядов и диверсионных групп.

3. Утвердить прилагаемое при этом положение о работе 4 отделов и штатное расписание.

4. Назначить начальниками 4 отделов НКВД-УНКВД:

1) по Украинской ССР – полковника Строкача Т.А. – заместителя народного комиссара внутренних дел УССР;

2) по Московской области – генерал-майора Крамарчука;

3) по Грузинской ССР – ст. майора госбезопасности Церетели – заместителя наркома внутренних дел;

4) по Азербайджанской ССР – ст. майора госбезопасности Емельянова – заместителя наркома внутренних дел;

5) по Крымской АССР – капитана госбезопасности Фокина – заместителя наркома внутренних дел;

6) по Архангельской области – ст. лейтенанта госбезопасности Шнюкова – заместителя начальника УНКВД;

7) по Ленинградской области – ст. майора госбезопасности Огольцова С.И. – заместителя начальника УНКВД;

8) по Калининской области – майора Здорного – начальника 86-го погранотряда;

9) по Смоленской области – ст. лейтенанта госбезопасности Бобченко, освободив его от должности начальника 3-го спецотдела;

10) по Тульской области – ст. лейтенанта госбезопасности Кирюшина – заместителя начальника УНКВД;

11) по Орловской области – ст. лейтенанта госбезопасности Черкасова, освободив его от должности начальника КРО;

12) по Курской области – капитана госбезопасности Аленцева – заместителя начальника УНКВД;

13) по Ярославской области – капитана госбезопасности Кримяна – заместителя начальника УНКВД;

14) по Ростовской области – майора госбезопасности Киселева – заместителя начальника УНКВД.

Наркомам внутренних дел союзных республик и начальникам УНКВД повседневно контролировать и помогать работе 4-х отделов.

Народный комиссар внутренних дел СССР

Генеральный комиссар государственной безопасности

Л. Берия

* * *

Из директивы НКВД СССР № 38/270

В дополнение к приказу НКВД СССР № 001138 от 16 августа возложить на 4-е отделы НКВД-УНКВД:

1. Повседневный контроль за формированием истребительных батальонов, партизанских отрядов и диверсионных групп, руководство по согласованию с Центром их боевой деятельностью.

2. Налаживание связей с истребительными батальонами, перешедшими на положение партизанских отрядов, а также существующими партизанскими отрядами и диверсионными группами, находящимися в тылу противника.

3. Организация агентурной и войсковой разведки в районах действий партизанских отрядов и диверсионных групп.

4. Разведка тыла противника и мест возможной переправы партизанских отрядов.

5. Обеспечение партизанских формирований оружием и боеприпасами для ведения боевых действий, а также продовольствием, одеждой и другим снаряжением.

6. Допрос пленных, перебежчиков, парашютистов и диверсантов, захваченных органами госбезопасности и войсками Красной Армии в прифронтовой полосе.

Заместитель Народного комиссара внутренних дел

Комиссар госбезопасности 3-го ранга

Меркулов

***

Где-то в Белоруссии. Ночь

Очередной прорыв я провел, мотаясь по полу пеленгационной машины – подвеска бывшего лимузина явно не была рассчитана на русское бездорожье. Когда меня разбудили звуки недалекой бомбежки, на дворе было утро семнадцатого. А сейчас, если верить календарю электронных часов, поздний вечер восемнадцатого. Вырубился я, как подсказывает мне не очень надежная память, часа через два после того, как мы отправились в путь. Выходит, я пропустил почти сутки?! С другой стороны, если принять во внимание, как мне «везло» в последнее время с травмами головы, – ничего удивительного.

«Так, – спросил я самого себя, – что перво-наперво надо сделать?»

Давящее ощущение в самом низу живота было четким и недвусмысленным ответом.

На этот раз, в отличие от предыдущего пробуждения, Сереги рядом не оказалось. Надо полагать, спал, умаявшись за рулем. Ведь когда мы тронулись, именно ему довелось вести этот расфуфыренный драндулет. А сутки за баранкой доконают кого угодно. Док действительно обнаружился на переднем диване. И спал он как убитый – даже на мою возню с незнакомым замком двери не отреагировал, при том, что я в расстройстве чувств от собственной беспомощности даже матюкнулся пару раз в голос.

Снаружи было темно, как в известном месте у афроамериканца, погода, до сего дня бывшая ясной и солнечной, поменялась, и небо было затянуто плотной пеленой облаков, только на северной стороне слегка освещенной светом почти полной луны.

Чуть в стороне темнел силуэт «блица», рядом с ним притулился плоскомордый «крупп».

«Ну и ладненько, что мы на краю лагеря припарковались – никого не потревожу…» С этой мыслью я отошел на несколько метров от машины и принялся возиться с немецкими штанами. Нелегкое, доложу вам, дело, с одной-то действующей рукой. А тут еще и подтяжки… Причем добрый доктор ухитрился наложить фиксирующую левую руку косынку поверх лямки! Прямо таки диверсия на физиологическом уровне!

– Эй, кто тут? – раздался негромкий вопрос, и я заметил, как заколыхались ветки большого куста метрах в пятнадцати от меня. В этот раз меня контузило удачно, если так можно выразиться, конечно, и слух, как и зрение, работал нормально.

– Здесь Арт, – ответил я так же вполголоса. Пароля мне все одно не сообщили, а представить, что на территории нашего лагеря мог ползать по кустам кто-то чужой, – это уже из разряда высших проявлений паранойи.

– О, товарищ старший лейтенант! – негромко обрадовался неизвестный в кустах. – Очнулись?!

– Очнулся, очнулся, – проворчал я в ответ. – Слушай, не в службу, а в дружбу, штаны снять не поможешь? – Многомесячное пребывание в мужской компании, к тому же в боевой обстановке, серьезно сместило мои представления о том, что стыдно, а что – нет. Даже и не представляю, сколько придется отвыкать от такой «некуртуазной непосредственности», как охарактеризовал Тотен наличествующую в отряде атмосферу.

– Ага, сейчас… – Зашелестела листва, и ко мне двинулась фигура, обряженная в традиционную «лохматку». Зачем напяливать эту маскировочную накидку в ночной караул, я не понял – и так ни зги не видно, если, конечно, правильно лечь, а лоскуты и мочало о кусты трепаться не будут. Но наши новенькие отчего-то чрезмерно любили на себя эти хламиды напяливать. Впрочем, и в разгрузках своих они души тоже не чаяли.

«О, да это же Юрин!» – наконец опознал я часового. Так по-медвежьи, слегка переваливаясь при ходьбе, перемещался лишь он.

– Ты прости, сержант, что с такой просьбой…

– Да ладно, что же я, не понимаю, что ли?

Подойдя, Николай быстро, чувствовалось, что за последние недели не только мы привыкли к форме противника, отстегнул сзади лямки подтяжек и тактично отошел на пару шагов.

– Спасибо, – пробормотал я, собравшись нырнуть в заросли.

– Секундочку, Антон, – остановил он меня. – Газеты возьмите… – И протянул несколько белеющих в темноте клочков.

Когда я вернулся, сержант помог мне облачиться, но сейчас лямку пристроил так, чтобы в следующий раз можно было обойтись без посторонней помощи.

– Коль, а где мы вообще и где весь народ? – задал я интересовавшие меня вопросы, присев на нагретую за день землю.

– Точное место я не скажу, – ответил Юрин на первый вопрос, опустившись рядом со мной. – Карту, понятное дело, мне никто не показывал, но после того, как немцев наши летчики раздолбали, мы повернули на север – это точно!

– И что, сильно раздолбали? – За время «драпа» я, естественно, ни с кем пообщаться не успел, знал только, что многие из команды видели и сам налет, и его последствия. С места мы тронулись только после того, как вернулись наблюдатели, в числе которых точно были Люк и Алик.

– Ну, Тотен много документов собрал… – Между собой бывшие окруженцы давно называли нас по позывным и именам, только при выполнении задания вспоминая о наших «званиях». Исключение, насколько я знаю, они делали только для командира и Бродяги – их всегда величали с должным пиететом. – Вот такую пачку, – он показал руками, – и две полевые сумки притащил. Еще пленного взяли. Какого-то чина из полевой жандармерии. Сам товарищ Куропаткин захватил! – В голосе Николая слышалось нешуточное уважение. – А сейчас почти все на железку ушли. До нее километров десять будет. Товарищ командир приказал почти всю оставшуюся взрывчатку с собой взять.

– А кто остался?

– Вы с доктором, товарищ капитан, – упомянул он Бродягу, – я с Зельцем, старшина и новенькие… – закончил он перечисление.

– Давно ушли?

– Да, почитай, как лагерем встали, так и часа не прошло. – Юрин отвернул манжет и посмотрел на часы. – Получается, часов шесть назад ушли.

– Понятно. Тогда я пойду еще вздремну. – Еще месяц назад я бы страшно заинтересовался, куда и зачем отвалили мои друзья, и побежал бы будить Сергеича, дабы разузнать последние новости и сплетни, но сейчас, нахлебавшись войны по уши, рассудил, что надо будет – мне все в подробностях расскажут.

– Может, тебя подменить?

– Не, не велено. Доктор разрешит, тогда меняйте, товарищ старший лейтенант. – Сержант перешел на официальную лексику, то есть апеллировал к уставу, так что спорить особого смысла не было, да и свои услуги я предложил больше из вежливости, а потому, получив отказ, решил, что грех не воспользоваться, пока у меня, как раненого, есть вполне легальный повод отдохнуть…

***

Минская область, Борисовский район, озеро Палик. 19 августа 1941. 03.04

Когда, взревев моторами и обдав всех мелкой водяной порошью, гидросамолёт начал разбег, Слава понял, что только сейчас он принял одну очень важную мысль, которая тревожила его две последние недели. «Поверит ли Москва?»

Даже приезд Новикова с Мысяевым не воспринимались, как доверие. Скорее – как рачительные действия умелого хозяина. «Есть корова, которая даёт молоко – значит бесхозной быть не должна».

Антон рассказывал, что о многих отрядах и группах ни в Москве, ни в республиканском НКВД и слыхом не слыхивали. «Представляешь, до какой махновщины дойти может, если отряд сильный? А вдруг такой командир с немцами сотрудничать станет?» — Трошин вспомнил, как друг тогда печально вздохнул, — «Один умный китаец сказал: «Винтовка рождает власть!». Представляешь, сколько власти родит сто винтовок при десяти пулемётах?»

На самом деле, многое из того, что рассказывал ему друг, понимать он начал только сейчас. И, по правде сказать, таких разговоров он, Слава Трошин, не вёл, пожалуй, в своей жизни ни с кем. Понятно, что чекистов учат, как расположить людей к себе, но тут было, и Слава это чувствовал, что-то иное. Ведь Антон делился, не меньше, чем узнавал. И про механизмы кровавой вакханалии тридцать седьмого и тридцать восьмого он рассказал, да так, что он понял, что такое «эксцесс исполнителя», и про масштабную амнистию, что новый наркомвнудел провёл за последние два года, узнал только от Окунева. А это дорогого стоило… Узнать и понять, что и партия и правительство могут ошибаться, но и ошибки исправлять – тоже могут.

И вот сейчас, когда Центр «доказал», что интерес к нему, Вячеславу Трошину и созданной им общности людей не сиюминутен – майор… то есть старший лейтенант госбезопасности Трошин ощутил, что отныне он – снова в строю, снова ведёт за собой людей. Людей, за которых он отвечает своей головой!

Крепко сжав руку стоявшей рядом жены, он бросил быстрый взгляд в ту сторону, где уже давно исчез в тёмном небе самолёт:

— Пошли домой, товарищи!

***

Спецсообщение НКГБ БССР в НКГБ СССР об итогах оперативной работы по состоянию на 18 июля 1941 г.[1]

1. Подготовлено, проинструктировано и направлено в районы, занятые противником, по линии Первого управления НКГБ БССР 16 разведчиков, в том числе: два разведчика по маршруту Тимковичи-Барановичи и по одному человеку в пункты Дзержинск, Заславль, Старобин, Слуцк, Осиповичи, Минск, Борисов, Смолевичи, Логойск, Лепель, Ушачи, Дрисса, Березино и Бобруйск.

Данные разведчики кроме сбора военно-разведывательных сведений о частях германской армии имели задачу — выяснить режим, вводимый немцами на занятых территориях, отношение германских военных властей к населению в оккупированных районах, отношение местного населения к германским захватчикам, а также какие мероприятия проводятся германскими властями на занятых территориях.

Из указанного числа разведчиков, отправленных с заданиями, к настоящему времени возвратились четыре человека: один из района Борисова, один из района Бешенковичи, один из района Березино и один из Рогачева.

В район Витебска с разведывательными заданиями направлены два наших агента из числа местного населения.

УНКГБ по Полесской области на территорию, занятую противником, посланы разведчики в следующих направлениях: Туров—Давид—Городок—Лунинец; Паричи—Бобруйск; Житковичи—Клецк—Барановичи.

Также из числа агентов УН КГБ по Могилевской области посланы разведчики в направлении: Быхов—Шклов—Белыничи—Бобруйск.

УНКГБ по Гомельской области направлены разведчики из числа агентов в направлении Бобруйск—Осиповичи—Березино.

В качестве разведчиков посланы проверенные нами агенты.

2. Для организации постоянной связи с партизанскими отрядами, находящимися на территории противника, получения сведений о деятельности последних, оказания своевременной помощи нами проводится организация конспиративных квартир в пунктах, еще не занятых противником, с тем чтобы предусмотреть необходимые средства связи и закрепить заранее квартиросодержателей, уведомив об адресах и расположении квартир руководителей партизанских отрядов.

Конспиративные квартиры организуются в следующих городах и населенных пунктах: Рославле, Гжатске, Велиже, Вязьме, Новозыбкове, Могилеве, Гомеле, Мозыре, Климовичах.

В каждом из пунктов организуются основные конспиративные квартиры и запасные на случай провала основных.

Для выполнения указанной работы нами направлены в вышеперечисленные пункты девять оперативных работников.

3. Во всех районах Гомельской[2] и Полесской[3] областей с участием наших органов созданы партизанские отряды для борьбы с наступающим врагом.

Из числа негласного состава НКГБ БССР созданы диверсионные группы и направлены: в Речицкий район — 5 человек (старший группы тов. Васильев), в Рогачевский район — 11 человек (старший группы тов. Баранов), в Жлобинский район — 9 человек (старший группы тов. Серов)[4].

Диверсионные группы созданы в Глусске, Корниловке, Калинковичах, Лельчицах, Турове, Житковичах, Петрикове, Ельске. Указанные группы проинструктированы, вооружены и некоторые из них уже действуют в тылу противника.

На ст. Гомель устроены на разных должностях негласные сотрудники 3-го отдела в количестве 6 человек (старший группы тов.Ведерников[5]) с целью проведения диверсионной работы на случай занятия данной территории немцами.

С такими же заданиями на ст. Жлобин направлено 6 сотрудников во главе с тов. Мочаловым[6].

На случай занятия г. Гомеля немецкими войсками будут переведены на нелегальное положение сотрудники 3-го отдела УНКГБ по Гомельской области в количестве 9 чел., которые намечены к использованию в Речицком и Добрушском районах. В целях зашифровки проживания сотрудников в возможном тылу у немцев они будут обеспечены необходимыми фиктивными документами. Кроме того, созданы разведывательные, диверсионные и террористические группы из нашей агентуры и партийного актива.

На ст. Гомель создана одна группа из имевшейся агентуры в составе 37 чел., которые распределяются по следующим объектам:

вагонный участок — 2 чел.;

служба движения — 10 чел.;

служба пути —14 чел.;

паровозное депо — 7 чел.;

служба связи — 1 чел.;

прочие службы — 3 чел.

Из числа оставшейся агентуры по г. Гомелю нами намечено к оставлению в тылу 34 чел.

Из указанного количества агентуры созданы резидентуры с разведывательно-диверсионными целями в следующем составе:

1. Резидентура в количестве 4 чел. во главе с агентом «Севским» на железнодорожной станции Гомель. Резидентура озадачена на проведение разведывательной работы, совершение диверсионных актов.

2. Женская резидентура в количестве 5 чел. во главе со старым проверенным агентом «Катей». Для связи с группой будет использован агент «Шпилька», на случай провала которого подобран запасной связист «Люся». Резидентура остается в тылу врага с разведывательными заданиями, а также с целью выявления лиц, оказывающих помощь немцам, из части оставшихся местных жителей.

3. Резидентура в количестве 10 чел. во главе с агентом «Зорким». Резидентура будет проводить разведывательную работу на территории городов Добруш и Новобелица. Резидентура будет через связника связана с партизанским отрядом в м. Холмечь. Для связи выделены агенты «Зорька» и «Репин», с которыми обусловлены пароли.

4. Диверсионная группа в количестве 3 чел. под руководством агента «Стального», которая озадачена на проведение подрывной работы на железнодорожных путях средствами, оставленными нами в условленном месте.

5. Резидентура в количестве 5 чел. под руководством агента «Ульриха» с разведывательно-диверсионными целями, созданная в основном из молодежи в возрасте 17-18 лет.

6. Резидентура в количестве 4 чел. из медицинских работников во главе с агентом «Судьба» с разведывательно-диверсионными целями.

7. Разведывательная группа в количестве 3 чел. под руководством агента «Храма».

8. Разведывательная группа во главе с резидентом «Быстрым» (руководитель партизанского отряда) в количестве 4 чел. будет влита в партизанский отряд, в который добровольно записалось 30 чел.

В качестве явочных квартир для связи между лицами, входящими в резидентуры и разведывательные группы, будут использованы квартиры руководителей групп.

В Рогачевском районе созданы две диверсионно-подрывные группы из партийного актива в количестве 19 чел., одна из них в количестве 9 чел. переправлена в тыл противника и связана с 3-м отделом Красной Армии[7].

В случае эвакуации населения и занятия территории противником будут оставлены в тылу: в Рогачевском районе — 24 чел., в Речицком районе — 30 чел., которые также сведены в резидентуры.

Отряд УНКГБ под руководством тов. Силагина[8] в количестве 32 чел. успешно произвел разведку в Припятском, Столинском районах БССР и частично в Морочинском, Высоцком и Ракитовском районах УССР.

Зам. наркома государственной безопасности БССР

майор госбезопасности Духов

[1] См. документ № 419

[2] На территории Гомельской области к 18 июля 1941 г. в девяти ее прифронтовых районах было создано 70 партизанских отрядов и групп. Уже в июле — августе 1941 г. они перешли к активным действиям в тылу гитлеровских войск. На счету партизанских формирований Гомельской области немало боевых операций, проведенных во взаимодействии с частями Красной Армии. Чувствительные удары по врагу наносил партизанский отряд «Большевик» (командир — И. С. Федосенко, комиссар — С. Ф. Антонов, начальник штаба — В. О. Лисовский), созданный накануне оккупации г. Гомеля. В августе — ноябре 1941 г. путем засад и налетов на шоссейных дорогах, связывающих Гомель с другими городами, отряд уничтожил до 30 автомашин, истребил около 300 гитлеровцев, вывел из строя несколько километров телефонно-телеграфной связи. На железнодорожной линии Гомель-Речица сжег 2 моста. Мужественно сражались против гитлеровских захватчиков на территории Гомельской области и многие другие партизанские отряды.

[3] В первые дни войны в предоккупационный период на территории Полесской области было сформировано 18 партизанских отрядов обшей численностью 1124 человека. Как свидетельствуют документы тех дней, из созданных в прифронтовой полосе отрядов свыше 10 уже в июле — августе активно действовали на территории оккупированных районов области. Смело и отважно действовал, например, партизанский отряд «Красный Октябрь» под командованием сначала Т. П. Бумажкова, а затем Ф. И. Павловского. Всего к началу августа партизанский отряд, действуя совместно с подразделением подполковника Л. В. Курмышева, истребил свыше 300 вражеских солдат и офицеров, взорвал более 20 мостов, вывел из строя 20 вражеских танков, спустил под откос бронепоезд, захватил богатые трофеи, в том числе важные документы, оказал войскам Красной Армии большую помощь разведданными. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 августа 1941 г. Бумажкову и Павловскому — первым из советских партизан — было присвоено высокое звание Героя Советского Союза (см.: Всенародная борьба в Белоруссии против немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны. Минск, 1983, т. 1, с. 141-142, 144,238).

[4] Серов Сергей Сергеевич ( 1912-?) — с января 1939 г. — заместитель начальника 4-го отделения 3-го отдела НКВД БССР. В 1940 г. — начальник Столбцовского РО УНКВД по Барановичской области. С апреля 1941 г. — начальник Столбцовского РО УНКГБ по Барановичской области. В августе 1943 г. пропал без вести.

[5] Ведерников Николай Александрович (1912-?) — сотрудник 3-го спецотдела НКГБ БССР. 22 июня 1941 г. пропал без вести.

[6] Мочалов Василий Ефремович (1915-?) — с 1938 г. работал в органах НКВД БССР. В июле 1941 г. был направлен в г. Калинковичи Гомельской области для проведения разведывательной работы. Не выполнив задания, в сентябре 1941 г. выехал в г. Добруш Гомельской области, где проживал до сентября 1943 г. и работал в различных немецких организациях. 20 сентября 1943 г. ушел в партизанскую бригаду им. Сталина, откуда в октябре 1943 г. явился в НКГБ БССР. Уволен из органов госбезопасности в декабре 1943 г.

[7] Имеется в виду отдел военной контрразведки.

[8] Силагин Павел Александрович (1906-?) — майор (1942). С февраля 1941 г. — начальник СПО УНКГБ по Пинской области. В июле-августе 1941 г. — руководитель оперативной группы УНКГБ по Полесской области. С августа 1941 г. — заместитель начальника 3-го отделения Особого отдела НКВД Западного фронта. С апреля 1943 г. — заместитель начальника 1-го отдела УКР «Смерш» Западного, а затем 3-го Белорусского фронтов. С августа 1945 г. — начальник 3-го отдела УКР «Смерш» Группы советских оккупационных войск в Германии. В декабре 1947 г. откомандирован в распоряжение Управления кадров МГБ СССР. С января 1948 г. работал в УКР МГБ Московского военного округа. С августа 1949 г. — заместитель начальника Управления охраны МГБ Курской железной дороги.

Глава 4

Глава 4

Приказ

О порядке награждения летного состава Военно-воздушных сил Красной Армии за хорошую боевую работу и мерах борьбы со скрытым дезертирством среди отдельных летчиков

№ 0299

19 августа 1941 г.

Для поощрения боевой работы летного состава Военно-воздушных сил Красной Армии, отличившегося при выполнении боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом, приказываю ввести порядок награждения летчиков за хорошую боевую работу, а командирам и комиссарам авиадивизий представлять личный состав к награде в соответствии с приказом:

I. А. В истребительной авиации

1. Установить денежную награду летчикам-истребителям за каждый сбитый самолет противника в воздушном бою в размере 1000 рублей.

2. Кроме денежной награды летчик-истребитель представляется:

за 3 сбитых самолета противника – к правительственной награде;

за следующие 3 сбитых самолета противника – ко второй правительственной награде;

за 10 сбитых самолетов противника – к высшей награде – званию Героя Советского Союза.

3. За успешные штурмовые действия по войскам противника летчики премируются и представляются к правительственной награде:

за выполнение 5 боевых вылетов на уничтожение войск противника летчик-истребитель получает денежную награду 1500 рублей;

за выполнение 15 боевых вылетов летчик-истребитель представляется к правительственной награде и получает денежную награду 2000 рублей;

за выполнение 25 боевых вылетов летчик-истребитель представляется ко второй правительственной награде и получает денежную награду 3000 рублей;

за выполнение 40 боевых вылетов летчик-истребитель представляется к высшей правительственной награде – званию Героя Советского Союза и получает денежную награду 5000 рублей.

Во всех случаях результаты и эффективность выполнения штурмовых действий должны быть подтверждены командирами наземных частей или разведкой.

4. За уничтожение самолетов противника на аэродромах летчики-истребители премируются и представляются к правительственной награде:

за успешное выполнение 4 боевых вылетов на уничтожение самолетов противника на его аэродромах летчик-истребитель получает денежную награду 1500 рублей;

за успешное выполнение 10 боевых вылетов днем или 5 вылетов ночью летчик-истребитель представляется к правительственной награде и получает денежную награду 2000 рублей;

за успешное выполнение 20 боевых вылетов днем или 10 вылетов ночью летчики-истребители представляются ко второй правительственной награде и получают денежную награду 3000 рублей;

за успешное выполнение 35 боевых вылетов днем или 20 вылетов ночью лица летного состава представляются к высшей правительственной награде – званию Героя Советского Союза и получают денежную награду 5000 рублей.

Результаты боевых действий по аэродромам противника должны быть подтверждены фотографированием или разведывательными данными.

Летчики, применившие в воздушном бою таран самолета противника, также представляются к правительственной награде.

Количество сбитых самолетов устанавливается в каждом отдельном случае показаниями летчика-истребителя на месте, где упал сбитый самолет противника, и подтверждениями командиров наземных частей или установлением на земле места падения сбитого самолета противника командованием полка.

Б. В ближнебомбардировочной и штурмовой авиации

1. За успешное выполнение 10 боевых заданий днем или 5 боевых заданий ночью по разрушению и уничтожению объектов противника каждое лицо из состава экипажа представляется к правительственной награде и получает денежную награду 1000 рублей.

2. За успешное выполнение 20 боевых заданий днем или 10 боевых заданий ночью каждое лицо из состава экипажа представляется ко второй правительственной награде и получает денежную награду 2000 рублей.

3. За успешное выполнение 30 боевых заданий днем или 20 боевых заданий ночью каждое лицо из состава экипажа представляется к высшей награде – званию Героя Советского Союза и получает денежную награду в размере 3000 рублей каждый.

Во всех случаях качество выполнения боевых заданий и их эффективность должны быть подтверждены обязательно фотоснимками в момент бомбометания или спустя 3–4 часа и разведывательными данными.

4. Независимо от количества выполненных боевых заданий летчик, штурман или стрелок-радист, лично сбивший:

1 самолет противника – получает денежную награду 1000 рублей;

2 самолета противника – представляется к правительственной награде и получает 1500 рублей;

5 самолетов противника – представляется ко второй правительственной награде и получает 2000 рублей;

8 самолетов противника – представляется к званию Героя Советского Союза и получает денежную награду в 5000 рублей.

В. В дальнебомбардировочной и тяжелобомбардировочной авиации

1. За бомбардировки объектов противника промышленного и оборонного значения экипажи ДБ авиации и ТБ авиации подлежат награждению:

за каждую успешную бомбардировку лица из состава экипажа получают денежную награду в размере 500 рублей каждый;

за 5 успешных бомбардировок, кроме денежной награды, лица из состава экипажей самолетов представляются к правительственной награде;

за 8 успешных бомбардировок, кроме денежной награды, лица из состава экипажа самолетов представляются ко второй правительственной награде;

за 12 успешных бомбардировок, кроме денежной награды, лица из состава экипажа самолетов представляются к высшей правительственной награде – званию Героя Советского Союза.

2. За успешные действия в ближнем тылу противника экипажи ДБ авиации и ТБ авиации получают денежные награды и представляются к правительственным наградам таким же порядком, как и экипажи ближнебомбардировочной авиации.

3. При действиях по политическому центру (столице) противника:

за каждую бомбардировку каждое лицо экипажа получает денежную награду в размере 2000 рублей;

за 3 успешных бомбардировки каждое лицо из состава экипажа представляется к правительственной награде;

за 5 успешных бомбардировок каждое лицо из состава экипажей представляется ко второй правительственной награде;

за 10 успешных бомбардировок каждое лицо из состава экипажей представляется к званию Героя Советского Союза.

Г. В ближне– и дальнеразведывательной авиации

1. За успешное выполнение заданий по разведке противника:

за 10 боевых заданий днем или 5 боевых заданий ночью каждое лицо из состава экипажа представляется к правительственной награде и получает денежную награду 1000 рублей;

за 20 боевых заданий днем или 10 заданий ночью каждое лицо из состава экипажа представляется ко второй правительственной награде и получает 2000 рублей;

за 40 заданий днем или 15 заданий ночью каждое лицо из состава экипажа представляется к званию Героя Советского Союза и получает 3000 рублей.

Во всех случаях данные по разведке должны быть подтверждены фотоснимками или показаниями других экипажей, вылетавших для уничтожения обнаруженных объектов противника или уточнения разведывательных данных предыдущих экипажей.

II. Порядок награждения частей ВВС Красной Армии и их командиров

Представление к награждению орденами Союза ССР лучших авиационных полков и отдельных эскадрилий производится командующими ВВС фронтов, исходя из результатов боевой работы при наименьших потерях людей и своей материальной части.

Командиры и комиссары авиационных полков и эскадрилий представляются к правительственным наградам:

А. В истребительной авиации

Командир и комиссар эскадрильи, уничтожившей в воздушных боях не менее 15 самолетов противника и потерявшей при этом своих не более 3 самолетов, представляются к ордену Ленина.

Командир и комиссар полка, уничтожившего в воздушных боях не менее 30 самолетов противника и потерявшего при этом своих не более 5 самолетов, представляются к ордену Ленина.

Б. В ближнебомбардировочной и штурмовой авиации

Командир и комиссар эскадрильи, выполнившей не менее 100 успешных боевых самолето-вылетов при потере не более 3 своих самолетов, представляются к правительственной награде.

Командир и комиссар полка, успешно выполнившего не менее 250 боевых самолето-вылетов при потере не более 6 своих самолетов, представляются к ордену Ленина.

В. В дальнебомбардировочной и тяжелобомбардировочной авиации

Командир и комиссар эскадрильи, успешно выполнившей не менее 50 боевых самолето-вылетов на бомбардирование объектов противника при потере не более 2 своих самолетов, представляются к ордену Ленина.

Командир и комиссар полка, успешно выполнившего не менее 150 самолето-вылетов при потере не более 5 своих самолетов, представляются к ордену Ленина.

Г. В разведывательной авиации

Командир и комиссар эскадрильи, выполнившей не менее 100 полетов на разведку в ближней разведывательной авиации и не менее 50 полетов в дальней разведывательной авиации при потере не более 3 своих самолетов, представляются к ордену Ленина.

III. Поощрения за сбережение материальной части и безаварийность

Летный и технический состав, независимо от характера выполняемой работы, подлежит премированию денежной наградой за сбережение материальной части и полеты без поломок и аварий:

летчики, независимо от стажа и командной категории, за каждые 100 полетов, за исключением полетов по кругу, без всяких летных происшествий получают награду 5000 рублей.

Потеря летчиком ориентировки при выполнении полета исключает возможность получения денежной награды;

технический состав, обслуживающий самолеты, получает денежную награду в размере 3000 рублей при условии безотказной работы материальной части и при отсутствии невыходов ее в полет за каждые 100 самолето-вылетов;

руководящий инженерный состав получает 25 % денежной награды от общей суммы премирования технического состава части.

За быстрый и качественный восстановительный ремонт самолетов личный состав походных авиаремонтных мастерских премировать денежной наградой в размере 500 рублей за каждый восстановленный самолет.

За восстановление свыше 50 самолетов помимо денежной награды личный состав ПАРМов командованием дивизий представляется к правительственной награде.

IV. Меры борьбы со скрытым дезертирством среди отдельных летчиков

Командирам и комиссарам авиадивизий все случаи вынужденных посадок с убранным шасси и другие летные происшествия, выводящие материальную часть самолетов из строя, тщательно расследовать.

Виновников, совершивших посадки с убранным шасси или допустивших другие действия, выводящие материальную часть из строя без уважительных причин, рассматривать как дезертиров и предавать суду военного трибунала.

Приказ ввести в действие с 20 августа с. г., передать в части ВВС по телеграфу и прочесть всему личному составу.

Народный комиссар обороны СССР

И. Сталин

***

Взгляд со стороны. Тотен

Кличевский район БССР. 19 августа. 00.15

Не зря ведь древние говорили, что, прося что-то у высших сил, будь умеренным в своих желаниях! Вот я стонал, что на бумажной работе пылью покрылся, и что? Вторые сутки ношусь, как в жопу ужаленный, и творю вещи, от которых у самого волосы дыбом встают. Причем везде!

Вчера, когда Люк сообщил, что наши все-таки решили бомбить по заявке и он видит самолеты, командир аж взвился! И тут же, что характерно, развил бурную деятельность под предлогом того, что в суматохе можно что-нибудь ценное у немцев прихватить. Кончилось все тем, что он запихнул меня в коляску мотоцикла, сам вскочил в седло, и мы помчались к шоссе. Кавардак там был изрядный! Бомберы ухитрились не только накрыть мост, довольно серьезно повредив его при первом заходе, и дорогу, но и прищучить колонну танковозов! Один здоровенный грузовик завалился в кювет, и танк, легкая «двойка», сполз с платформы и уткнулся носом в землю, встав почти вертикально. То тут, то там виднелись небольшие воронки, над некоторыми из них еще вился дым. Повсюду лежали убитые и раненые – видимо, немцы не успели среагировать на налет и убраться с насыпи. Конечно, немцы пытались отстреливаться, но, кроме винтовок и нескольких пулемётов на зенитных треногах, других средств ПВО я не видел.

Саша сориентировался быстро, отправив меня шмонать машины на предмет документов.

Единственное, что он не сделал, – так это не объяснил, как претворить его задание в жизнь. Пришлось импровизировать. Тут убитому немцу в левый нагрудный карман залез, стараясь не смотреть на изуродованное попаданием осколка лицо… Там помог донести раненного в ногу рядового до кустов и попутно спер планшет, опрометчиво забытый кем-то в открытом «штевере». Трусил, как помню, невероятно! Все время казалось, что вот сейчас на меня набросятся и начнут вязать, голося про поимку русского шпиона.

Я ж все-таки не Рэмбо и не Джеймс Бонд, а обычный «офисный хомячок», как любят называть подобных мне остроумные интернет-авторы. Правда, если судить по обилию буковок, вылетающих из-под их подвижных пальцев, могу сказать, что джентльмены эти тоже явно не у станка стоят и не асфальт по ночам укладывают. Плохо еще с вайфаями у нас в тяжелом машиностроении и дорожном строительстве…

Единственное, до чего я додумался, – это складывать трофеи в коляску мотоцикла, чтобы не палиться, бегая с разномастными бумажками в руках. В очередную ходку я чуть не налетел на командира, который нежно, словно мать больного ребенка, нес на руках длинного и тощего немца. Последний был без сознания, хотя никаких повреждений на первый взгляд я не заметил. Зато заметил свисающую на цепочке бляху…

– Давай, грузим его и в темпе вальса мотаем отсюда, – тихонечко приказал командир.

Самое смешное, что на нас никто внимания не обратил, хотя, сидя на жестком креслице позади Саши, я вжимал голову в плечи, и меня нешуточно потряхивало – все время ожидал сзади чего-нибудь вроде «Halt!», «Zurück!», а то и просто выстрела. Но пронесло…

…Только долетели до стоянки, как колонна немедленно двинулась в путь, даже пленника допрашивали на ходу в кузове «Опеля», а трофейные документы так и валялись кучей в углу. Спустя час или около того Фермер решил сделать перерыв в общении с жандармом, после чего изрядно помятого немца плотненько упаковали и оставили валяться под лавкой. Удачно или нет, но при разборе вражеских бумаг я нашел карту. Как раз в той самой сумке, стыренной из «штеверовского» «кюбельвагена». Саша только взгляд на нее бросил, как сразу помрачнел. Я, признаться, в первые мгновения и не понял, отчего…

Спросить получилось буквально минуту назад, когда до железной дороги дошли и в кустах залегли.

Вот только командир что-то не торопится отвечать, словно смущает его что-то.

– Видишь ли, Леха… – «О, разродился наконец!» – Мы в такой гадючник влезли, что трепать мой лысый череп! – И в ответ на мой удивленный (а что – в таком настроении я Сашу, пожалуй, что и никогда не видел) взгляд продолжил: – Пауза нам нужна. Носиться по тылам вменяемого противника можно при большом везении довольно долго, но наше везение, похоже, попросилось в отпуск. На карте, что ты добыл, отрисована обстановка на вчерашний день. И единственное, что я могу сказать – немецкие части впереди в три слоя стоят и мелочью всякой пересыпаны. И всю эту красоту нам надо преодолеть, это если забыть про такие «малозаметные», – он саркастически усмехнулся, – препятствия, как Днепр, и чуть меньшие речки, вроде Друти с Сожем.

– Но ведь партизаны в войну годами в тылу жили и на Большую землю гонцов посылали.

– Эх, Тотен, Тотен… Так это и есть та самая война! Вот только мы ни разу не те партизаны. Сколько мы людей здесь знаем, а? То-то же. – Он назидательно качнул пальцем у меня перед носом, прочитав ответ на свой вопрос у меня на лице. – Партизаны, Лешка, они не сами по себе партизанили. Или местные помогали, кто по-родственному, а кто и по партийной линии, или забрасывали их с той стороны, вроде как товарищей Кузнецова с Медведевым или Ваупшасова, это если наиболее громкие имена взять. А потом подкармливали, раненых вывозили. Пусть не регулярно и не в полном объеме, но тем не менее… А у нас уже и еда заканчивается. Потом, прикинь, если бы Тошку не шутейно ранило, а так, что без операции не обойтись, а? Я в Дока почти как в икону верю, но вспомни, как оно с Игорем вышло? И учти, что не бывает диверсантов-универсалов. Армейская разведка в ближних тылах ползает, и чуть что – сразу назад к своим. «Глубинники», как правило, лишь разведкой занимаются, а если и взрывают что-нибудь, то именно к такой миссии долго готовятся – подходы к объекту разрабатывают, тренируются. А мы как раз те самые не существующие в природе «универсалы» и есть, и разведданные в объеме как минимум учебника истории передаем, и гиммлеров направо-налево убиваем, и о хлебе насущном паримся…

– А почему мы тогда сейчас сюда, на железку, пришли?

– Не могу без дела сидеть, – честно ответил Саша. – А подумать и в дороге можно. Шесть часов сюда шли, все время и думал.

– Ну и как, командир? – Я улыбнулся ему, чтобы подбодрить, вот только непонятно – его или себя. – Что надумал?

– Не гони, Тотен, – улыбнулся Фермер в ответ, – я только начал процесс…

***

Территория полигона Военно-инженерной академии им. Куйбышева. Станция Опалиха, Московская область. 19 августа 1941. 09:07.

— Ну что, товарищи, начнём? А то, небось, заждались своих самоделок? – военинженер 1-го ранга, посмотрел на часы. – Первыми мы продемонстрируем ручные гранаты. Затем — осколочные мины направленного действия. Подрывные заряды будут показаны на другой площадке. Прошу всех спуститься в укрытие!

Представительная делегация из пятнадцати человек, в которой из тех, кто носил форму, не было никого в звании ниже полковника, послушно выстроилась у узенькой лестницы, ведущей в бетонный бункер. Судоплатов бросил взгляд на расставленные на идиллической лесной полянке ряды фанерных ростовых мишеней: «Интересно, так ли страшен чёрт, как его Зайцев малевал?»

Когда все спустились, и боец закрыл тяжёлую металлическую дверь, командиры выстроились вдоль прикрытой бронестеклом щели и многие достали бинокли… Военинженер вдавил большую красную кнопку на стене, и снаружи, хоть и приглушённо, долетел пронзительный вой ревуна.

— Сейчас увидите, — не обращаясь конкретно ни к кому, сообщил инженерный полковник.

Павлу бинокль был ни к чему – расстояние до мишенного поля составляло едва ли полсотни метров, а на зрение он пока не жаловался.

В центр нескольких концентрических кругов, представляющих собой не очень ровные линии, насыпанные на зелёной траве поляны обычным речным песком, вдоль которых и были расставлены мишени-силуэты, вошёл боец, положил что-то на землю и несколько секунд стоял, согнувшись. Затем он начал пятиться, разматывая за собой бечёвку.

— Изделие первое, — тоном циркового шпрехтшталмейстера[1] объявил инженер. – ЭрГэПэБэ! Она же – ручная граната партизана бумажная. Вариант снаряжения первый – дымный ружейный порох и рубленая проволока, — пока он делал объявление, боец снаружи уже спустился в бетонированную щель. – Внимание! – и коротко вякнула сирена.

— Бух! – глухо, словно сработала большая новогодняя хлопушка, донеслось снаружи, а между фанерными «врагами» вспухло густое облако белёсого дыма.

— Прошу к мишеням! – сразу вслед за приглашением лязгнула, открываясь, дверь.

— Товарищ военинженер, а почему боец верёвку разматывал? Что, других способов нет? – спросил один из двух присутствовавших гражданских.

«Вроде из аппарата Центрального комитета», — вспомнил Павел.

— Дело в том, товарищ, что запалы в этих устройствах кустарные, и мы, инициируя их подобным образом, одновременно собираем статистику срабатываний. Товарищи, аккуратнее! Под ноги смотрите! – громко обратился он к остальным членам комиссии. – Дистанционные круги не растаскайте, а то времени много потеряем, пока заново их насыплют.

«Да уж, это он верно про время подметил… — подумал Судоплатов. – Совсем его нет!»

Все подошли к мишеням, те, что стояли на первом круге — в метре от подорванной гранаты, были густо испещрены отметинами, во многих местах на фанере блестели застрявшие осколки. Фанерным «врагам», стоявшим дальше, повезло чуть больше – царапины и лохматившиеся занозами пробоины встречались на них гораздо реже.

— Неплохо, неплохо, плотненько так легло, — начальник Особой группы услышал, как бормотал ходивший между фанерками высокий полковник-кавалерист.

— Как видите, товарищи, — принялся объяснять военинженер, — плотность поражения сильно падает с удалением от точки подрыва, но радиусом сплошного поражения вполне можно считать три метра.

Потом, когда растерзанные мишени заменили на новые, испытывали гранаты со снаряжением из винтовочного пороха… Потом — начинённые орудийным разных марок… Аммоналом… И даже древним пироксилином…

Наконец, когда стрелки часов уже почти подобрались к одиннадцати, «хозяин» испытаний объявил, что сейчас принесут фонды, а когда кто-то поинтересовался, зачем им какие-то там «фонды», расшифровал – оказалось, что это «фугас осколочный направленного действия», а не то, о чём члены комиссии подумали.

Первый фугас произвёл на всех присутствующих неизгладимое впечатление – когда небольшая дугообразная коробка, очень похожая на кусок обода огромного колеса, взорвалась, Павел успел заметить, как стоявшие в секторе примерно тридцать градусов мишени разом вздрогнули и мгновенно покрылись оспинами пробоин.

Все снова потянулись из укрытия: «Эдак, если образцов они много заготовили, с нас семь потов по жаре сойдёт!» — подумал Павел, взбираясь по крутой лесенке.

— Внушает, товарищи, не правда ли? – в голосе военинженера снова появились нотки балаганного зазывалы.

— А чем это так жахнуло? – «гражданский» в очередной раз потребовал объяснений.

Вместо ответа «распорядитель» сделал несколько шагов и, нагнувшись, подобрал что-то с земли. Подойдя к любопытному, он протянул тому раскрытую ладонь:

— Вот, полюбуйтесь. Бракованные ролики от подшипников. Есть вариант со стальными шариками. Но вообще, можно снаряжать любым металлическим хламом, просто брак подшипникового производства даёт лучшие результаты – и осколки одинаковой массы, и форма позволяет плотно упаковывать их в осколочную «рубашку».

Спросивший принялся разглядывать «доказательства».

— А не дороговато подшиниковую сталь на ветер пускать? – после недолгих раздумий спросил он.

— Дороговато, но нам быстро надо было получить металлические фрагменты одинаковой массы – вот Первый ГПЗ и пришёл на помощь. У них этого лома несколько тонн скопилось.

Павел подошёл к ним.

— Всё, как в вашем описании, товарищ старший майор, — обернулся к нему инженер. – Взрывчатка, правда, дорогая. Её получают по методу Герца. Но химики уже стараются придумать, как улучшить процесс, — и, обращаясь к другим членам комиссии, он спросил: — Ну, как вам, товарищи?

Давешний кавалерист покачал превращённый в решето силуэт, стоявший на седьмом или восьмом «кольце» и широко улыбнулся:

— Замечательно! Сколько весит этот сюрприз? И какой захват у этой «сенокосилки»?

— Три с половиной килограмма. Двадцать пять сантиметров в длину, десять в высоту и приведённая толщина – двенадцать сантиметров. А захват… Можете сами посмотреть, товарищ полковник, до двадцати метров – решето, на тридцати – тоже довольно плотно, но уже не то. Угол разлёта – примерно сорок градусов.

— Получается, один мой конник четыре таких игрушки в перемётных сумах может везти!

— Боюсь, товарищ полковник, на всех конников ФОНДов не хватит, — пошутил военинженер. – Пока производство малосерийное. Но сейчас идут работы над изделиями с начинкой из менее дорогой взрывчатки. Чуть позже как раз их и продемонстрируем, — по взмаху его руки к площадке подошли бойцы, обслуживавшие испытания и начали заменять растерзанные мишени. «Гости» пока отошли в сторонку, многие закурили, и почти все принялись обсуждать увиденное:

— Нет, слов нет, штука эффектная, — размахивая рукой с зажатой в ней папиросой, говорил полковник-сапёр своему собеседнику, генерал-майору с эмблемами железнодорожных войск в петлицах, — но, ведь если противник залёг, ему эти дела до одного места будут!

— Верно, — подхватил знакомый Павлу майор из ГУПВ[2], — но ведь для перекрытия подходов вещь незаменимая. А если их цепочкой вдоль тропы расставить – вообще красота выйдет! Они же от электродетонатора могут «заводиться?» — спросил он «демонстратора».

— Конечно. И МУВ установить можно. Специально универсальными сделали. По требованию, так сказать, заказчика, — и военинженер покосился на Судоплатова.

— А чем ещё вы нас порадуете? – вступил в беседу коренастый полковник с бритой «под Котовского» головой. – Этими «хлопушками» с бронетехникой не особо повоюешь.

— Всему своё время, товарищи! – успокаивающе поднял ладони перед грудью инженер. – И сосредоточенные заряды мы продемонстрируем, и новые, основанные на экспериментальных наработках… Не наших, к сожалению. Мы, насколько я знаю, у нас в стране первые, кто работает по этой проблематике. Опять же, спасибо разведке, — он снова покосился на Павла, — открыли нам глаза. К тому же работы профессора Сухаревского[3] по исследованию эффекта Монро сохранились… — словно поняв, что залезать в технические и научные дебри сейчас не время, докладчик резко осёкся. – Ну, что? Я вижу, мишени уже заменили, — продолжил он после некоторой паузы. – Все покурили?

Командиры торопливо принялись «добивать», а те, кто пристрастием к табаку не страдал, потянулись к укрытию. Павел шагнул к военинженеру, намереваясь перекинуться с ним парой слов, но в этот момент к ним подошёл молоденький старший лейтенант:

— Товарищ военинженер первого ранга, разрешите обратиться к товарищу старшему майору?

— Обращайтесь.

— Вы старший майор Судоплатов?

— Да, я.

— В штаб позвонили из вашего наркомата, товарищ старший майор. Вас просят срочно прибыть в управление.

***

Лично

Особо важно

Только командующему Западным фронтом

15 августа 41 г. 2 час. 35 мин.

№ 001153

г. Москва

Карта 500 000

1. Противник, обороняясь на направлениях Белый, Вязьма, Спас-Деменск, сосредоточивает свои подвижные силы против войск Брянского фронта, по-видимому, с целью в ближайшие дни нанести удар на направлении Брянск, Жиздра.

2. Войскам Западного фронта приготовиться энергично наступать с целью разбить противостоящего противника и во взаимодействии с войсками левого крыла Резервного фронта к 25 августа 41 г. выйти на фронт Велиж, Демидов, Смоленск, для чего:

а) 22-й армии ликвидировать прорвавшиеся в район ст. Великополье, Назимово, Жижица, Замошье подвижные части противника, используя для этой цели авиацию и танки, активной и прочной обороной рубежа ст. Насва, Великие Луки, оз. Велинское обеспечить наступление войск фронта с севера и со стороны Опочка. С продвижением 29-й и 30-й армий на фронт Велиж, Демидов левое крыло армии выдвинуть на линию оз. Усмынское.

б) 29-й армии, развивая начавшееся наступление, главный удар нанести на Велиж.

в) 30-й армии наступлением на Тюховицы, Елисеевичи, Холм способствовать удару 19-й армии на Духовщину и далее на Смоленск.

г) 19-й армии развивать наступление с ближайшей задачей овладеть Духовщиной, в дальнейшем – ударом в юго-западном направлении овладеть районом г. Смоленск, не ввязываясь в лобовые атаки за Смоленск.

д) 16-й армии ударом на Спас-Липки – оз. Акатово рассечь группировку противника и обеспечить прорыв конно-механизированной группы в глубину обороны противника. Образовать отсечную позицию севернее Смоленска, чем способствовать 19-й армии к окружению группировки противника западнее Духовщины.

е) 20-й армии первоначальным ударом в общем направлении ст. Климова, ст. Рябцево и в дальнейшем на северо-запад совместно с 19-й и 16-й армиями разбить смоленскую группировку противника.

3. Правее – Северо-Западный фронт имеет задачей активной обороной задержать противника на р. Ловать.

Граница с ним – Лихославль, оз. Селигер, ст. Насва, все пункты для Западного фронта включительно.

Левее – Резервный фронт с утра 24.8 переходит в наступление, ликвидирует ельнинскую группировку противника и наносит удар усилиями 24-й армии на Починск и 43-й армии на Рославль с задачами разбить противника, овладеть этими пунктами и к 8 октября 41 г. выйти на фронт Долгие Нивы, Хиславичи, Петровичи, главными силами продолжать развивать оборонительную полосу на рубеже Осташков, Селижарово, Оленино, р. Днепр (западнее Вязьма), Спас-Деменск, Киров.

Граница с ним – Б. Нежода, ст. Пересна, Красный, все пункты, за исключением Красный, для Западного фронта исключительно.

4. В ходе всей операции хорошо организованной и систематической разведкой во всех войсковых звеньях исключить для войск какие бы то ни было неожиданности. Особое внимание уделить постоянной и тщательной разведке в стороны открытых флангов.

5. Захваченные у противника рубежи и пункты обязательно закреплять за собой, требуя от войск немедленного возведения оборонительных сооружений.

6. Действия пехоты, артиллерии, авиации и танков должны быть хорошо увязаны между собой и предварительно изучены командным составом. Действия пехоты и танков обязательно предварять и сопровождать действиями авиации.

7. Подготовку операции вести в строго секретном порядке, воздерживаясь от телефонных разговоров и переписки, ставя лично устные задачи исполнителям лишь в части, их касающейся.

8. Получение подтвердить.

Верховный Главнокомандующий

И. Сталин

Начальник Генерального штаба КА

Б. Шапошников

***

Минск. Соборная площадь. 19 августа 1941 года. 09:40

— Доброе утро, Бойке! Если его, конечно, можно назвать добрым. С какими вестями вы ко мне в такую рань? — несмотря на брюзжание, Освальду показалось, что начальник гестапо находится в настроении если не хорошем, то уж во всяком случае — не злом или раздражённом.

— Бригадефюрер, хотел вас порадовать тем, что группа «Медведь» нашлась! – за последнюю неделю унтерштурмфюрер уже привык к требованиям Мюллера, и теперь всегда начинал доклад с самого важного. Начальник IV управления терпеть не мог, когда подчинённые, как принято говорить, заходили издалека.

— И как же вы это определили? И где отыскали своих потеряшек? В Москве?

«Ого, он ещё и шутит!» — удивился Освальд, до сего момента ничего подобного в исполнении начальства не наблюдавший.

— Никак нет, бригадефюрер! Район, где их засекли, почти точно совпадает с просчитанным мною до этого вектором движения русской спецгруппы. Радиоразведка зафиксировала активный обмен из нескольких точек на расстоянии примерно сто километров северо-восточнее Минска. Параметры рации несколько отличаются от предыдущих сеансов, как и почерк радиста, но, если судить по передаваемым объёмам – очень похоже на «медведей». Те тоже любили шифровки длиной в несколько страниц.

Мюллер с видимой неохотой вылез из-за стола и подошёл к стене с картой. В отличие от армейских начальников, обычно разворачивавших многометровые склейки карт на столах, он любил, когда они висели на стене. Эта привычка была у него ещё со времён службы в баварской полиции, где именно так было принято вешать план-схемы и карты районов и города.

— Где именно?

— Тридцать километров севернее Борисова, — подсказал Бойке.

— Хм, почти у самой штаб-квартиры армейского командования! И что за сообщения? Мне нужны подробности.

— За прошедшие пару недель было несколько выходов с весьма объёмными сообщениями. Самое большое занимало три машинописных листа. Правда, криптологи до сих пор не смогли расшифровать ни слова. Все зафиксированные точки располагались в таких дебрях, что посылать туда оперативные группы не было смысла. Ко многим местам просто нет никаких дорог. А вчера вечером было сразу девять коротких сообщений, причём в голосовом режиме, и, что более интересно, служба контроля эфира перехватила семь ответных сообщений. К ним прилетал самолёт, бригадефюрер.

— А что же армейское ПВО допустила такое? – Мюллер сердито посмотрел на подчинённого.

— Не могу знать, бригадефюрер.

Жестом велев Освальду замолчать, начальник гестапо быстро подошёл к своему столу и снял трубку одного из телефонов:

— Гюнтер, немедленно соедините меня со штабом противовоздушной обороны в Борисове! – бросил он. – Это Мюллер! – добавил он после почти минутной паузы, очевидно, после того, как адъютант, наконец, дозвонился до упомянутого учреждения. – Вы что, знаете какого-нибудь другого Мюллера? Который может звонить из этого учреждения? – говорил бригадефюрер зло и отрывисто. – Мне нужна информация о русском самолёте, прилетавшем сегодня ночью в район Борисова! И, чем быстрее – тем лучше! Для вас! Всё! Жду! – и он бросил трубку.

Шеф гестапо вернулся в кресло:

— А пока эти тугодумные ослы будут разыскивать простофиль, дежуривших сегодня ночью, вы, унтерштурмфюрер, изложите мне, какие ещё детали сподвигли вас к тому, чтобы решить, что эта рация принадлежит группе «Медведь»?

— Во-первых, я сопоставил сроки. Последний контакт был почти месяц назад, когда мы зафиксировали ту сверхдлинную передачу из района северо-западнее Минска. Тогда еще оперативная группа не успела доехать до места, помните? За почти три часа, – и, получив в подтверждение кивок, Освальд продолжил. – Второе – почерк. Всё-таки я тогда ошибался, посчитав «медведей» за диверсантов. Скорее всего, они оставлены здесь русским командованием для сбора разведывательной информации. Они набирают необходимый объём сведений, а затем передают их в Москву. Впрочем, — Бойке и не заметил, как принялся ходить вдоль стола начальника. — Если к ним действительно прилетал самолёт, то моя догадка про вывоз чего-то весьма для Москвы важного тоже имеет право на существование… — зазвеневший телефон прервал его.

— Да! Я… Почему не доложили… А возможность перехватить была?... Понятно… Вы уверены? Сколько? Да, понял! Документальный отчёт должен быть у меня… — бригадефюрер посмотрел на стоявшие в углу монументальные часы в корпусе из морёного дуба, — Через час! – заключил он. – Хорошо, тогда к четырнадцати ноль ноль, — изменил он своё решение, выслушав ответ собеседника. – Значит так, — положив трубку и побарабанив пальцами по столешнице, обратился он к подчинённому. – Самолёт действительно прилетал, но доблестные рыцари люфтваффе на него не отреагировали, поскольку он прилетел с запада. В это же время ожидался прилёт очень важного транспорта из Берлина, поэтому они и не стали дёргаться. Улетел он ночью, пробыв неизвестно где около трёх часов. Направление убытия, — похоже, Мюллер теперь дословно воспроизводил доклад пэвэошников, — северо-запад. Вот что, унтерштурмфюрер – берите оперативную группу, мотоциклетную роту из местного полицейского батальона и поезжайте в те края, посмотрите, что там к чему. Понятно?

***

Берлин, Тирпиц-Уфер 72. 19 августа 1941. 11:25

— Вызывали, господин адмирал? – несмотря на дружбу, на службе вошедший придерживался устава.

— Да, Эрвин. Заходи.

— Доброе утро, господин генерал! – так же формально поздоровался Лахузен с сидевшим в кресле в углу Пикенброком.

— Доброе, — мрачно буркнул в ответ заместитель Канариса.

— Присаживайся Эрвин, — начальник военной разведки показал рукой на стул. – Кофе?

— Спасибо, господин адмирал, я уже пил.

— Ну, как хочешь. Как там твои мальчики?

— Воюют, господин адмирал.

— Это замечательно, — радости в голосе Канариса Лахузен не услышал. – Я вчера был у фюрера, Эрвин. И у меня для тебя есть работа. Опасная, с небольшими шансами на успех… А пока ознакомься с этим, — адмирал достал из ящика стола внушительной толщины папку и протянул её Лахузену. – Это – отчёт комиссии о покушении на рейхсфюрера. Могу сразу огорчить тебя – никаких агентурных данных там нет и со свидетелями пообщаться тебе не дадут. «Баварец» с «Музыкантом» подгребли их под себя, говорят, мол, это внутреннее дело партии.

— И какое это имеет отношение к предполагаемой работе?

— Прямое, — отрезал Канарис. – Фюрер хочет, чтобы мы провернули что-то похожее с одним из большевистских лидеров. Молотов, Берия, лучше всего, конечно, сам Усатый.

В разговор вступил Пикенброк:

— Длинный, — заместитель шефа абвера обратился к начальнику второго отдела, использовав дружеское прозвище, а это значило, что начальство не просто приказывает, а ещё и просит, что иногда гораздо весомее любого приказа, — я всю ночь ковырялся в этих бумагах, и могу сказать, что русские в данном случае превзошли не только самих себя, но и всех в мире. У Гиммлера не было ни одного шанса, как только он въехал на ту дорогу. Тебе и твоим ребятам придётся сотворить что-то похожее!

— Но как же местные органы проворонили? – удивился Лахузен

— Это относится как раз к той информации, которую нам «забыли» дать, — невесело усмехнулся адмирал. – Но, по счастью, Носатый подкинул нам кое-какие намётки. С очень большой долей вероятности русские использовали несколько групп, отвлекающих внимание от основной. Причём сделали это так эффективно, что рейхсфюрера повезли именно по той дороге, где ждала засада. Этого в бумагах нет, но, надеюсь, ты поверишь моим словам. Вдоль кратчайшей дороги из Барановичей в Минск за три недели, предшествовавшие визиту, произошло более трёх десятков инцидентов, и охрана решила, что спокойнее будет ехать кругом, через Слуцк. По «панцер-штрассе», где диверсий не было ни одной.

— Какого рода инциденты? Есть ли список? – негромко и монотонно, с большими паузами, спросил Лахузен.

— В основном мелкие, вроде обстрелов колонн и одиночных машин. Но, к примеру, как раз за три недели на сорок километров севернее предполагаемого маршрута была полностью уничтожена зондеркоманда, подчинявшаяся Носатому. Причём русские сработали так чисто, что информация для А… Носатого дошла только через неделю. Эрвин, ты не находишь, что это весьма похоже на то, как работаю твои «мальчики»?

— Похоже, но, сколько там было до линии фронта?

— Да, для твоих слишком глубоко, — на лету понял мысль подчинённого Канарис. – Но не забывай, что они «шалили» на своей территории, опираясь на уже существующую агентурную сеть. Кстати, а что если для предстоящей «работы» использовать агентуру «Консула»?

— Штольце сообщает, что между ним и Бандерой сейчас возникли серьёзные разногласия, но, думаю, можно их сыграть втёмную.

— Эрвин, ознакомься тщательно со всеми материалами и начинай планирование нашей акции. Пики, название уже придумал?

— «Одиссей»! – мгновенно ответил начальник Абвер-1.

[1] Шпрехшталме́йстер (нем. Sprechstallmeister) — работник цирка, ведущий цирковое представление. В обязанности шпрехшталмейстера входит объявление номеров программы, участие в клоунских репризах, руководство униформистами, наблюдение за выполнением правил техники безопасности, организация репетиций.

[2] Главное управление пограничных войск.

[3] В 1923-1926 годах советский ученый, профессор М. Я. Сухаревский провел систематические исследования кумулятивного эффекта. Он работал с кумулятивными зарядами, имеющими выемку без металлической облицовки, и сумел найти зависимость бронебойного действия таких зарядов от формы выемки и других факторов.

Интермедия

Доклад

командующего военно-воздушными силами Фронта резервных армий заместителю Народного Комиссара Обороны Союза ССР о мерах повышения боеспособности военно-воздушных сил

(28 июля 1941 г.)

Сов. Секретно

Заместителю Народного комиссара обороны СССР генерал-лейтенанту авиации Жигареву

На основе краткого опыта войны считаю, что ВВС КА несут значительные потери в личном составе и материальной части и не дают полной отдачи по следующим причинам:

1. Слабой подготовки летно-технического состава, прибывшего на фронт на новой матчасти (ЛаГГ, МиГ-3, Пе-2, Ил-2, Як-1 и т. п.). Так, например, прибывшая в мое подчинение дивизия полковника Зотова в первый же день вывела из строя 7 самолетов (2 Пе-2, 2 Ил-2, 2 ЛаГГ и МиГ-3) из общего числа 32 самолетов, причем самолеты разбиты при взлете и посадке. Два Ил-2 разбиты командиром эскадрильи и его заместителем при взлете и посадке.

Летно-технический состав, в том числе и руководящий состав, слабо усвоил эксплуатацию материальной части на земле и в воздухе.

2. Слабой штурманской подготовки летного состава, в результате чего происходят «блудежки» и вынужденные посадки вне аэродрома. Так, например, в 38-й иад с 15 по 26.7.41 года было 16 случаев потери ориентировки, в результате чего 9 самолетов разбито и 2 человека погибло; в дивизии полковника Зотова с 22 по 26.7.41 г. – 4 случая потери ориентировки при одной поломке самолета. В дивизии полковника Белова в первый же день вылета на боевое задание не вернулись на свой аэродром 7 самолетов, причина – потеря ориентировки.

3. Отсутствия системы в снабжении частей и соединений ВВС. Так, например, 31-й сад (командир – полковник Руденко), 12-й сад (командир – полковник Аладинский), 38-й иад (командир – генерал-майор авиации Евсевьев), дивизия полковника Зотова (номера не имеет) и 10-й сад (командир – полковник Белов) прибыли на фронт без тылов, на не подготовленные в материальном отношении аэродромы.

Я вынужден был приказать командирам авиадивизий подчинять себе находящиеся в районе их расположения батальоны аэродромного обслуживания, не имеющие обслуживаемых частей, и, таким образом, обеспечил боевую работу этих соединений.

Отсутствие головных армейских авиаскладов и станций снабжения, а также в штабе ВВС фронта начальника снабжения и ремонта Отдела тыла ВВС значительно затруднило планирование, снабжение частей и организацию восстановления матчасти на полевых аэродромах.

Тыл ВВС громоздок и не отвечает основным свойствам авиации – подвижности и большой мобильности. Тыл авиации (бао) должен быть полностью моторизован, чтобы не загружать при перемещении железной дороги и быть способным при перебазировании на новый аэродром передвигаться на автотранспорте. Кроме того, бао должен быть численно сокращен в два раза и, может быть, более, ибо численность самолетов в обслуживаемых ими полках также сокращена сейчас в два раза.

Такая неорганизованность тыла ВВС, бессистемность в снабжении приводила к срыву боевых заданий и создавала трудные условия для выполнения боевых приказов высшего командования.

4. Отсутствие системы и мобильности в восстановлении частей ВВС, имеющих большую убыль в материальной части, но малые потери среди летно-технического состава. Так, например, в 38-й иад с 22.7.41 года имеется свыше 30 человек летчиков и такое же количество техсостава без матчасти, но указаний, куда их направлять для получения материальной части и быстрейшего их возвращения вновь на фронт, до сих пор нет, несмотря на мои неоднократные запросы. Много летчиков и техсостава и в других авиасоединениях.

Мое личное мнение – отправлять для восстановления не отдельные экипажи, а целиком части с целью сохранить традиции и спайку среди личного состава частей, добытых в ходе боевых действий. Или пополнять их материальной частью путем доставки ее из тыла на фронт.

Целесообразно создать фронтовые резервные авиаполки, где бы происходило быстрое восстановление частей, потерявших в боях матчасть, но сохранивших кадры.

5. Слабое управление частями ВВС из-за отсутствия средств связи, как то: радиостанций и аппаратов СТ, БОДО и т. п. Необходимо авиации иметь свою связь, независимую от общей войсковой связи, и в первую очередь иметь хорошо налаженную радиосвязь, ибо, как показал опыт, проволочная связь, в особенности в армиях, является ненадежным средством связи и на нее полагаться нельзя. В авиации считаю основным средством связи рацию и самолет, а дублирующим – проволочную. Хорошо разработанная таблица коротких авиасигналов позволит очень гибко управлять частями ВВС и обеспечит своевременное выполнение авиацией боевых заданий.

Между тем вопросам связи (основам управления войсками, в том числе и ВВС) уделяется крайне слабое внимание. Так, например, штаб ВВС Фронта резервных армий существует с 6.7.41 года и до сих пор не имеет роты связи, ни в одном авиасоединении в штабах ВВС армий – радиостанций. Только сейчас штаб ВВС КА начал снабжать нас радиостанциями и другими средствами связи, но все это происходит крайне медленно.

Для общей пользы обстановка требует принятия срочных мер к устранению причин, ослабляющих боевую мощь нашей авиации и тормозящих организацию победы над врагом.

Командующий ВВС Фронта резервных армий

генерал-майор Погребов

Глава 5

Глава 5.

Москва, улица Дзержинского, дом 2, 19 августа 1941. 12:12

— Что у нас стряслось, Наум? – Судоплатов быстро вошёл в кабинет.

— Много чего, товарищ старший майор, — ответил заместитель, и тут только Павел заметил сидящего в углу Наруцкого.

— Вернулся?

— Да, товарищ старший майор, — просто ответил тот.

— Ты лучше сюда посмотри, начальник, — позвал друга Эйтингон.

На столе Павел увидел довольно странный натюрморт: коричневая командирская сумка, толстая, под сотню листов, тетрадь в темно-синей клеёнчатой обложке, ещё одна – на этот раз тонкая школьная, цилиндрическая тротиловая шашка, гранатный запал системы Ковешникова, но почему-то с обрезанным рычагом и несколько листков бумаги, на верхнем из которых чернел заголовок, набранный готическим шрифтом. Разобрать, что там написано, тем более верх ногами, он не смог.

— Это что?

— Посылка нам от «Странников», — и, отвечая на ещё не заданный Судоплатовым вопрос, Эйтингон продолжил: — Ну, не совсем от них, но тетрадка их. Возьми, полистай.

Павел протянул руку, но выполнять просьбу не торопился:

— А взрывчатка зачем?

Ответил Наруцкий:

— Чтобы информация не попала в руки врага, депеша была заминирована. Новиков так и сказал: «Если что случится – дергай за кольцо!»

— Серьёзный подход, — заключил начальник Особой группы и взял посылку. – Стоп! Наум, а разве Новиков знал о происшествии на Северо-западном фронте? – Павел вспомнил, как восемнадцатого июля самолёт, перевозивший отчёт о деятельности партизан упомянутого фронта сел на вынужденную посадку за линией фронта, и в руки немцев попал огромный объём секретной информации.

— Вполне мог… — ответил Эйтингон. – Хоть там и армейцев прокол вышел, но, сам помнишь, шум стоял знатный.

— А, тогда понятно… — Несколько минут Павел листал страницы, где наскоро просматривая написанное, а где и внимательно вчитываясь.

Информация впечатляла: разными почерками, чернилами и карандашом, подробно и в «телеграфном» стиле в тетради были изложены данные о войсках Германии, её промышленности, тактике и принципах построения войск, методиках работы специальных служб, военной технике, политике и прочем.

Отдельный раздел был посвящён способам ведения партизанской войны. Рисунки и таблицы, экономические выкладки, схемы организации засад… Тетрадь была заполнена практически полностью!

Павел прошёл к окну и, сев на подоконник, закурил.

— Понравилось? – Эйтингон «приземлился» рядом.

— А ты как думаешь? – потушив окурок, Павел снова подошёл к столу. – Новиков что-нибудь просил передать?

— Да. Материалы по наблюдению в другой тетради, — ответил седой старлей. – Ещё привезли пятерых раненых из отряда. Трое из них тяжёлые, но с остальными уже можно работать. Правда, членов спецгруппы видел только один из них, да и то мельком.

— Ничего, на косвенных хоть что-то выясним, — махнул рукой Павел. – Ты сейчас иди отдыхать. А ты, Наум, — он повернулся к заместителю, — немедленно передай синюю тетрадь для копирования. Десять экземпляров. Один сразу к графологам, один – Фитину, один – Василевскому… Организацией партизан от армии кто у нас занимается? Полковник Мамсуров[1]? Тогда ему ещё одну! Немецкие бумаги – переводчикам. Я – на доклад к наркому.

— Паш, — не стесняясь подчинённого, прервал его Наум, — графологам оригинал нужен будет.

— Наркому покажу, копии сделаем, тогда уже и мелочами вроде почерков заняться можно будет, — отмахнулся начальник Особой группы.

— А как испытания прошли? – вопрос Эйтингона остановил его уже у самой двери.

— Хорошо прошли. Даже отлично! – Судоплатов резко повернулся, и, словно вспомнив что-то, быстро вернулся к столу. Схватил тетрадь, торопливо принялся листать страницы… — Вот! – он повернул документ к Эйтингону. – Вот именно такие и испытывали. На расстоянии до тридцати метров из любого, кто не залёг, дуршлаг делают. А из тех, кто ближе десяти – даже ситечко. Так что ещё одну копию в Опалиху послать надо. Но не целиком, а только минные страницы и схемы.

***

Минск. Соборная площадь. 19 августа 1941 года. 14.03

— Ну, что скажешь, Клаус? – бригадефюрер задумчиво почесал затылок и пристально посмотрел на сидевшего перед ним невзрачного мужчину в мятом цивильном костюме.

— Всё сильно запутано… герр бригадефюрер, — было заметно, что человек чуть было не назвал собеседника по-другому. – Тот, кто учудил это, тщательно всё спланировал, но «дьявол – в мелочах», сам знаешь, — говоривший снова сбился с официального тона.

— Клаус, я знаю – ты поговорить любишь, но сейчас не тяни, говори по существу. Всё-таки не кого-нибудь, а моего шефа убили. И разрешаю называть меня по-старому, не при всех, конечно.

— Хорошо, Генрих. В общем, раскопал я тут одну бумажку, — и Клаус достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги. – Один ревностный служака из сапёров, проезжая по «нашей» дороге, обратил внимание, что ремонтируют неправильно. Ну и встрял.

— Интересно, — пробормотал Мюллер и протянул руку.

— Ребята-неумехи оказались из службы Гейдриха! Вежливо выслушали нашего лейтенанта и так же вежливо проводили восвояси.

— Чёрт! О чем-то подобном я думал!

— Это ещё не всё, Генрих. Я нашёл этого сапёра. Аж за Борисовом. Даже русские самолёты один раз видел, — и Клаус усмехнулся.

— Так… Зная тебя, старый товарищ, могу быть уверен, что ты ещё что-то раскопал! – было заметно, что настроение Мюллера значительно улучшилось.

— А как же, Генрих! Ты действительно меня хорошо знаешь. Я вытащил из этого сопляка словесные портреты! И даже приволок его сюда. Пусть с художниками поработает.

— Пока он ещё поработает… Быстро перескажи!

— С этим дорожником общались двое: обершарфюрер и гауптшарфюрер. Первый – атлетичный блондин среднего роста. По словам сапёра – молчун, за весь разговор сказал едва пять слов. Из особых примет мне удалось выдавить только странные шрамы, — следователь заглянул в блокнот, — точнее – мозоли, на тыльных сторонах кистей.

Мюллер наморщил лоб, словно силясь вспомнить что-то:

— Ганса Холёного помнишь? – после раздумий спросил он.

— Это который держал девок на Борзиг-штрассе?

— Тот самый, верно. Мы когда его брали в двадцать восьмом, то у него телаш был, такой некрупный, но дрался как чёрт! Двух детективов вырубил и троих полицейских, пришлось пристрелить… Так у него похожие мозоли были. Ты спроси у этого лейтенанта. Должны быть вот тут и тут… — Мюллер показал на своей руке, — вроде бляшек костяных… Так, теперь про второго давай!

— Второй: тоже среднего роста, но брюнет. Лейтенант даже сказал, что на итальянца чем-то похож. У этого офицера была сильная простуда, поэтому наверняка про говор наш лейтенант сказать ничего не смог.

— Не густо, конечно, но уж что поделать. Ладно, Клаус, иди, работай, а я к начальству…

— Можно подумать, Генрих, что у тебя много начальства, — хмыкнул сыщик.

— Хоть и немного, но есть.

***

Посёлок Палик, Борисовский район БССР, 19 августа 1941года. 14:04

— Ну, ты и жук! – Трошин отправил в рот следующую ложку вкуснейшей, с салом, пшённой каши, и, прожевав, погрозил ложкой Новикову. – Тебя за введение Центра в заблуждение не накажут?

— А где же обман-то? – удивился последний, опускаясь на лавку рядом, и подвигая котелок со своей порцией.

— «Информация у нас есть…», – передразнил чекиста командир отряда.

— Есть, Слава, есть, — нисколько не смущаясь, ответил тот. – Я просто не успел сказать, что переписал её всю. Вон, видишь, даже ложку с трудом теперь держу, — и протянул правую руку к лицу Трошина.

На среднем и указательном пальцах краснели внушительные бугорки мозолей.

— Прости, Сергей, — смутился командир. – Не знал, думал, ты начальству решил немного лапши на уши повесить.

— Угу, — буркнул с набитым ртом Новиков, и, проглотив, добавил. – Нашему — хрен повесишь, у них кепки с четырьмя козырьками. Кто такую вкуснотищу приготовил? Марина?

— Да, но не она одна. Вся «женская дивизия» старалась. Но о каше потом, ты лучше объясни, зачем?

— Всё довольно просто – мне самому нужна вся информация. А если бы в Москву уехало всё до конца, то работать было бы тяжелее. Мы же что будем делать, а?

— Ну, если ты чего-нибудь ещё тишком от меня не придумал – то на коммуникациях шалить!

— Вот, а экономические выкладки помогут нам правильнее распределять усилия.

— Ты скажешь тоже…

— И скажу, чего же не сказать-то? Анализ на месте проводить тоже не помешает. Вот…

Резкий зуммер немецкого полевого телефона оборвал Новикова на полуслове.

Трошин подумал, что не зря практически сразу, как отряд пришёл к озеру он распорядился протянуть провода и поставить на постах, караулящих три основные дороги к базе телефоны. О приезде Новикова, кстати, он узнал так поздно только потому, что вели прибывших из столицы гостей тайными тропами через болота. И Куропаткин постоянно про важность связи говорил, а самой лучшей демонстрацией его слов стал бой в Налибоках, когда эсэсовцев били. Так что по личному приказу Трошина бойцы добыли кабель и теперь у них связь была. Конечно, не такая здоровская, как у членов спецгруппы, но всяко лучше, нежели гонцов посылать.

— Четырнадцатый! – бросил он в трубку.

— Товарищ Четырнадцатый, — в голосе говорившего Слава явственно слышал тревогу, — на дороге от Ельницы на Крацевичи много немцев на мотоциклах и машинах. Встали перед мостом, но уже броды ищут.

— «Много» — это сколько?

— Рота точно есть. Пулемётов много. Минимум десяток.

— Точно по нашу душу?

— Точно. Артюхин полицейские эмблемы разглядел. И петлицы у них эсэсовские…

«Да, не зря я народ гонял и натаскивал на вражеские знаки, — подумал Слава. – Чёрт, но как же, всё-таки, не вовремя! Половина людей ушла со взрывчаткой на запад. Под рукой едва ли сотня наберётся… Ну ничего, нас тоже не на огороде нашли! И что не поленились линию на семь километров протянуть – тоже молодцы. Запас по времени минимум в сорок минут получается, даже без учёта разобранного моста.»

— При попытке переправится, открывайте огонь. Но не забывайте про мины. Как понял?

— Есть открывать огонь и не забывать про мины.

— Молодец. Подмогу высылаю.

— Что случилось? — Новиков

— Немцы. Полицейский батальон. Наверное, на рацию навелись – мы много болтали, — отрывисто сообщил Трошин и громко скомандовал: — Резниченко! Гуща!

Секунду спустя хлопнула дверь и в горницу влетели ординарцы.

— Общая тревога! Комиссара сюда! Пятому взводу усилиться двумя пулемётами и немедленно выдвинуться на пятую точку! – принялся отдавать приказы Слава.

В принципе, схемы действий давно отработаны и, положа руку на сердце, ничего внезапного или неожиданного в прибытии врагов не было. Просто сейчас возникла угроза срыва задания Центра и именно от этого Слава нервничал.

Посыльные умчались, а командир отряда нацепил гарнитуру телефониста и принялся названивать на дальние «точки».

— «Семёрка»? Это Четырнадцатый. Общая тревога, — за окном словно в подтверждение его слов часто застучали по рельсу, но этот пост располагался на северном берегу озера – почти в двух километрах от основной базы, так что рассчитывать на то, что там быстро услышат сигнал не стоило. – Усилить бдительность!

Новиков тем временем выскочил из избы, бросив на ходу, что он на радиоузел.

— Третий, Третий! – перекинув контакты на полевом коммутаторе, вызывал другого абонента Трошин. Боец-телефонист, как назло, полчаса назад ушёл проверять барахлившую линию, проложенную в Осовины, где стояла вторая рота, и куда сейчас пытался дозвониться бывший майор, но пользоваться коммутатором Вячеслав умел. Да и чего тут уметь, если в сети всего четыре абонента?

«Эх, если бы линию не из кусков собирали, а из цельного кабеля…» — подумал Трошин, потом снял наушники и бросился на крыльцо.

***

Район озера Палик, Борисовский район БССР, 19 августа 1941года. 14:43

— Унтерштурмфюрер! – к Освальду подбежал высокий тощий обершарфюрер, командовавший одним из взводов. – Мы нашли брод, но, боюсь, мотоциклы придётся тащить на буксире.

— Что на том берегу?

— Пока никого не обнаружили, но надо больше людей – одним отделением там не обойтись.

Бойке покосился на стоявшего рядом Нуттеля – командира полицейской роты:

— Ну, что скажете, гауптштурмфюрер?

— Здесь решаете вы, унтерштурмфюрер, — несмотря на то, что Нуттель был старше по званию, к посланнику самого Мюллера он относился с нескрываемым пиететом. – Если время терпит, то лучше починить мост и спокойно переправиться.

То, что мост был разрушен, стало для Освальда неприятной неожиданностью – они и так с трудом продрались через заторы на шоссе, потратив почти четыре часа на преодоление несчастных шестидесяти километров. А тут снова потеря времени! Но ругаться на русские дороги, как Освальд понял за последние два месяца – дело бессмысленное. Однако обгорелые сваи, торчавшие над спокойной водой этой безвестной речушки и засыпанные старыми углями берега, вызвали у него приступ непонятного беспокойства.

«Вообще-то сейчас можно уже не лететь, сломя голову – судя по данным функабверовцев, передачи идут из этого района регулярно. Что, в принципе, немудрено. Несмотря на близость к штабу группы армий, о которой сами русские могут и не подозревать, район этот на карте выглядит сплошным зелёным пятном с редкими вкраплениями синих пятнышек озёр и голубых ленточек рек, а вот дороги здесь попадаются не в пример реже… К тому же, как сообщили мне в армейской контрразведке, наших войск здесь почти совсем нет — и русским диверсантам в этих краях, по идее, полное раздолье…»

— Давайте переправляться, гауптштурмфюрер!

Командир роты достал жестяной свисток, и над лесом разнеслась команда «Собраться!» – один длинный, один короткий, один длинный.

От выстроившихся длинной змеёй мотоциклов к ним подбежали командиры взводов и отделений. Впрочем, не все – один обершарфюрер ушёл, насколько Освальд помнил, с разведывательным дозором на другой берег, а другой командовал пулемётчиками, устанавливающими свои «машины смерти» в кустах на этом.

— Господин криминалькомиссар, какие будут приказания? – пожилой для своего звания командир 2-го взвода фамилия которого была Менк, вытянулся перед ними. «Хм, а командира своего ты называешь полицейским, а не эсэсовским званием, — подумал Бойке. – Скорее всего, ещё до войны вместе служили».

— Командуйте, унтерштурмфюрер, это ваша операция! – «перевёл стрелки» Нуттель.

— Переправьте на тот берег ещё два отделения. На всякий случай. Остальные занимаются ремонтом моста. Или брод проверьте. Задание ясно? Выполняйте!

Полицейские офицеры отошли, а Освальд развернулся к колонне – надо было связаться со штабом и доложить обстановку. Внезапно у него возникло ощущение, словно кто-то очень недобрый смотрит ему в спину… Бойке неосознанно потянулся к кобуре, и тут же почувствовал сильный удар в левый бок. Спустя мгновение до него долетел глухой звук выстрела. «Неужели засада?» — мелькнула мысль, и в лицо унтерштурмфюреру ударила такая негостеприимная белорусская земля. Последнее, что он слышал, была длинная пулемётная очередь.

[1]Хаджи-Умар (Хаджиумар) Джиорович Мамсуров (2 [15] сентября 1903 — 5 апреля 1968, Москва) — генерал-полковник, воевал в Испании, Финляндии, в Великой Отечественной войне. Герой Советского Союза, заместитель начальника ГРУ. Прототип героя романа Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол».

В Красной Армии с 1918 года. Участник Гражданской войны. Член РКП(б) с 1924 года. В 1924 году окончил военно-политическую школу, в 1932 году — Курсы усовершенствования политического состава, в 1941 году — Курсы усовершенствования командного состава (КУКС) при Военной академии имени М. В. Фрунзе. Под псевдонимом «полковник Ксанти» участвовал в Гражданской войне 1936—1939 гг. в Испании. Военный советник штаба республиканской армии, советник Б. Дурутти и руководитель отрядов «герильеросов» (диверсантов, «14 корпус»). Затем участвовал в советско-финляндской войне 1939—1940 годов. С 1941 года — на фронтах Великой Отечественной войны, Мамсуров был тем человеком, кто летом 41-го по приказу Сталина арестовал командующего Западным фронтом генерала армии Д.Г. Павлова. Командовал 2-й гвардейской кавалерийской дивизией (1-й гвардейский кавалерийский корпус, Первый Украинский фронт).

Интермедия. ПРЕДЛОЖЕНИЯ ОКХ ПО ПРОДОЛЖЕНИЮ ОПЕРАЦИЙ

Интермедия

ПРЕДЛОЖЕНИЯ ОКХ ПО ПРОДОЛЖЕНИЮ ОПЕРАЦИЙ

Командующий сухопутными войсками

Ставка Главного командования сухопутных войск

18 августа 1941 г.

ПРЕДЛОЖЕНИЯ О ПРОДОЛЖЕНИИ ОПЕРАЦИЙ ГРУППЫ АРМИЙ «ЦЕНТР» ВО ВЗАИМОСВЯЗИ С ОПЕРАЦИЯМИ ВОЙСК ГРУПП АРМИЙ «ЮГ» И «СЕВЕР»

1. Противник.

Группировка сил вражеской армии позволяет сделать вывод, что в настоящее время после разгрома ее сил перед фронтом группы армий «Юг» и в условиях намечающегося успеха войск Группы армий «Север» основная масса живой силы противника находится перед фронтом группы армий «Центр». Судя по этому, русские, по всей видимости, рассматривают наступление группы армий «Центр» в направлении Москвы как главную угрозу. Они используют все силы и средства (сосредоточение войск, оборонительные работы), чтобы наверняка остановить это наступление. Нельзя предполагать, что противник существенно ослабит свои силы перед фронтом группы армий «Центр» в пользу создания новых группировок перед фронтом группы армий «Юг» или «Север». Скорее возможна другая вероятность, что он попытается ввиду недостатка сил, который постепенно становится все более ощутимым, отвести назад далеко выступающие вперед фланговые группировки и вновь создать сплошной оборонительный фронт на возможно короткой линии. Об этом свидетельствует попытка отвода войск под Гомелем. Пока еще невозможно определить, отведет ли он вслед за этим на восток за Днепр также и 5-ю красную армию.

2. Цель операций.

В то время как цель дальнейших операций группы армий «Юг» и «Север» состоит в том, чтобы наряду с разгромом действующего против них противника в первую очередь захватить жизненно важные промышленные районы, а также устранить его флот, ближайшей оперативной целью группы армий «Центр» должно быть в строгом смысле уничтожение противостоящих ей крупных сил и рассечение оборонительного фронта русских, который они намереваются создать. Если удастся нанести по этим силам уничтожающий удар, то русские не будут больше в состоянии создать сплошной оборонительный фронт.

Таким образом, возникнут предпосылки для овладения Московским промышленным районом. Лишь после овладения и этим промышленным районом в сочетании с успехами групп армий «Юг» и «Север» противник предположительно будет лишен возможности воссоздать свои разгромленные вооруженные силы и создать против нас наступательные группировки оперативного значения.

При принятии решения об оперативной цели группы армий «Центр» необходимо принять во внимание следующие важные принципиальные соображения.

а) Потребное время:

Для продолжения операций группы армий «Центр», учитывая метеорологические условия, мы располагаем лишь сентябрем и октябрем. Предлагаемую операцию в направлении Москвы предположительно можно будет еще осуществить в это время.

С другой стороны, это время как раз и потребуется, если учесть расстояния, которые предстоит преодолеть, и предполагаемую силу сопротивления противника. Эти факторы не позволят вести наступление лишь силами подвижных соединений без подтягивания к ним пехоты.

б) Состояние подвижных соединений, получивших некоторое временное пополнение, позволяет использовать их лишь на ограниченной территории и для решения ограниченных боевых задач. Вследствие этого их использование необходимо ограничить лишь проведением решающей операции и выполнением связанных с этим крайне важных задач.

в) Предлагаемая операция может привести к успеху лишь в том случае, если все силы группы армий «Центр» будут последовательно сосредоточены на достижении этой одной цели, а другие отдельные тактические действия, не имеющие решающего значения для оперативного успеха, будут отодвинуты на задний план. Иначе не хватит ни времени, ни сил для того, чтобы еще в этом году разгромить живую силу и уничтожить материальную базу противника перед фронтом группы армий «Центр». Это, однако, должно оставаться целью военного руководства.

Группы армий «Юг» и «Север» смогут своими силами без посторонней помощи выполнить поставленные перед ними задачи.

3. План операции.

Операцию группы армий «Центр» необходимо будет провести в намечавшейся до сих пор форме таким образом, чтобы на обоих флангах нанести удар крупными наступательными группировками на узком фронте, в то время как действия войск, находящихся в центре, будут носить сковывающий характер.

Южная фланговая наступательная группировка наносит удар через рубеж Брянск – Рославль в общем направлении на Калугу, Медынь. Северная группировка должна будет наступать из района юго-восточнее Белого и района Торопца в общем направлении восточнее Ржева, а оттуда в общем направлении на восток.

Войска, находящиеся в центре фронта, должны будут обороняться минимальными силами и перейти в наступление лишь тогда, когда противник под нажимом фланговых наступательных группировок начнет отходить. За южной фланговой наступательной группировкой должна следовать эшелонированно одна армия с целью обеспечения южного фланга от угрозы со стороны противника. Эта армия при наличии угрозы ее флангу ни в коем случае не должна развертывать своих сил по фронту. Чтобы избежать этого, ей необходимо придать подвижные соединения, которые сразу же смогут нанести уничтожающий удар по угрожающим вражеским группировкам. Опыт учит, что пехотные соединения лишь в особо благоприятных, исключительных случаях в состоянии одни своими силами выполнить такую задачу. Позади северного фланга само по себе возникнет подобное эшелонирование, после того как будут уничтожены войска южнее озера Ильмень. Войска обоих ударных флангов должны прорвать возводящиеся русские полевые укрепления. Осуществить охваты этих полевых укреплений с юга или с севера невозможно, так как на юге для этого потребовалось бы совершить глубокий обходный маневр через район Глухова, на что пойти нельзя, а на севере укрепления уже сегодня примыкают к озерам в районе Осташкова. Поэтому придется удовлетвориться прорывом позиций в двух местах с последующим выходом на оперативный простор.

Потребуется ли после прорыва позиций продолжать наступление фланговыми группировками в общем направлении южнее и севернее Москвы или же необходимо будет сначала совершить поворот обоими флангами, чтобы окружить и уничтожить находящиеся между ними войска противника, покажет развитие обстановки. В соответствии с этим успех операции будет в решающей мере зависеть от того, какими силами будут располагать обе фланговые группировки.

4. Расчет сил и занятие ими исходных районов.

Группа армий «Центр» для проведения операции располагает 42 пехотными дивизиями, 12 2/2 подвижных соединений и одной кавалерийской дивизией. Предполагается, что после ликвидации вражеских сил на обоих флангах группы армий «Центр», противник перед ее фронтом будет располагать примерно 42 дивизиями, к которым могут присоединиться еще примерно 20 дивизий, находящихся в стадии формирования. Несмотря на преимущества русских в числе соединений, следует считать, что с учетом качественного и материального превосходства наших войск операция приведет к успеху.

Распределение сил, имеющихся в распоряжении группы армий «Центр», и занятие ими исходных районов необходимо будет произвести следующим образом, причем это можно осуществить без всяких трудностей после завершения происходящих в настоящее время намеченных операций на флангах:

Южная фланговая ударная группировка:

12 пехотных дивизий, 6 подвижных соединений. Ширина фронта наступления – 130 км через рубеж Брянск – Рославль, правый фланг примыкает к Оке.

Оборонительный фронт восточнее Смоленска:

10 дивизий, ширина фронта – 150 км.

Северная ударная группировка в составе южной группы из района юго-западнее Белого, имеющей 6 пехотных дивизии и 2 подвижных соединения, и северной группы из района Торопца, имеющей 7 пехотных дивизий и 2 подвижных соединения. Северная группа возникнет сама по себе после ликвидации противника в районе восточнее Великих Лук.

Левый фланг примыкает к долине Волги в районе Твери и восточнее.

Армия второго эшелона

восточнее Гомеля: 5 пехотных дивизий, 2 подвижных соединения, 1 кавалерийская дивизия, а также еще две дивизии, которые предположительно вначале будут выполнять задачи по прикрытию по р. Припять и лишь позже смогут подключиться к армии. Это распределение сил обусловливает, что на юге из числа 14 пехотных дивизий, в настоящее время уничтожающих противника на южном фланге, семь дивизий следует направить на восток в общем направлении на Брянск и развернуть их в исходных районах, пять дивизий развернуть в районе восточнее Гомеля, а две оставить на первое время на Припяти.

В центре фронта из числа 14 пехотных дивизий четыре должны быть переданы в распоряжение фланговых группировок.

На севере, кроме группы в районе Торопца, следует сосредоточить шесть дивизий юго-западнее Белого.

5. Развитие операции во времени:

а) если бои в районе Гомеля завершатся к 23 августа, тогда без всяких трудностей можно будет закончить создание наступательной группировки на правом фланге к началу сентября;

б) если наступление на Великие Луки начнется 21 августа, то можно надеяться, что и здесь к началу сентября торопецкая группа готова будет продолжать наступление из района Торопца и восточнее;

в) необходимую перегруппировку сил на фронте группы армий и подтягивание дивизий, находящихся еще далеко в тылу (162, 87 и 252-я), также можно будет осуществить к началу сентября;

г) пополнение подвижных соединений, если они будут приданы фланговым ударным группировкам, также должно быть закончено к этому сроку. Две дивизии 24-го корпуса, пополнение которых предположительно вряд ли будет закончено к этому сроку, необходимо будет придать на первое время армии, следующей во втором эшелоне;

д) в соответствии с вышеизложенным группа армий «Центр» закончит занятие исходных районов для наступления к началу сентября;

е) к этому времени обстановка на фронте соседних групп армий предположительно сложится следующим образом.

Группа армий «Юг»

планирует начать 23 августа силами 6-й армии наступление против 5-й красной армии. В случае если 5-я красная армия к этому моменту будет занимать свое нынешнее положение и не отойдет, то можно рассчитывать, что части 6-й армии, поворачивающие на восток, к началу сентября выйдут к Днепру севернее Киева. Таким образом, в первых числах сентября (предположительно 5.09) на фронте 17-й армии будет форсирован Днепр, если не удастся захватить плацдармы раньше. Тем самым активизируются действия группы армий «Юг» восточнее Днепра. Таким образом, наступление группы армий «Центр» в целом совпадет по времени с наступлением группы армий «Юг». Этот факт дает ту выгоду, что действующие перед группой армий «Юг» и «Север» вражеские силы окажутся скованными и будет затруднена переброска войск противника против внутреннего фланга той или другой группы армий.

Группа армий «Север»

к концу месяца отрежет Ленинград. Выполняющие эту задачу пехотные дивизии и подвижные соединения 4-й танковой группы будут связаны, так как они должны будут удерживать фронт окружения вокруг Ленинграда, а также установить связь с финскими войсками. Войска группы армий «Север», находящиеся либо действующие в районе южнее озера Ильмень, к концу месяца ликвидируют с помощью подвижных соединений прорвавшегося в настоящее время противника южнее Старой Руссы и выйдут на общую линию Холм – Старая Русса. С этого рубежа они смогут перейти в наступление одновременно с операцией группы армий «Центр» в направлении озер в районе Осташкова и Валдайской возвышенности. При этом они обеспечат необходимое прикрытие с тыла войскам группы армий «Север», действующим под Ленинградом, а также прикроют левый фланг группы армий «Центр». Если удастся в ходе этого продвижения выдвинуть подвижные соединения, действующие примерно к югу от озера Ильмень, в направлении Осташкова, то тогда эти соединения можно будет, кроме того, использовать для действий непосредственно в составе войск левого фланга группы армий «Центр».

Таким образом, операции всех трех групп армий согласуются друг с другом во времени весьма желательным образом.

6. Предпосылки для предлагаемой операции.

Необходимо подчеркнуть следующие предпосылки:

а) войска, наступающие в настоящее время на Гомель, должны продвинуться лишь на столько, на сколько это позволяет поворот сил в восточном направлении. Это означает, что некоторые силы, преследуя противника, не должны заходить далеко за линию Гомель – Стародуб, в то время как преследование силами кавалерийской дивизии представляется возможным до Чернигова, а силами двух подвижных соединений – примерно до района Новгорода-Северского.

Однако приходится отказаться от мысли силами этих подвижных соединений группы армий «Юг» захватить плацдарм на левом берегу Днепра, иначе нельзя будет создать важную фланговую ударную группировку группы армий «Центр»;

б) войска, ведущие бои по уничтожению противника в районе Великих Лук, не должны по выходе в район Торопца ввязываться в бои группы армий «Север» в северо-восточном направлении. Если это произойдет, то из операции выпадут войска северной фланговой ударной группировки.

Тем самым операция станет невыполнимой, ибо без северной фланговой ударной группировки нельзя будет добиться победы над вражескими силами, находящимися перед фронтом группы армий «Центр», лишь путем охвата их с юга. Таким образом, неучастие левофланговой группировки неизбежно приведет к отказу от предлагаемой операции, которая предположительно будет решающей.

7. Директива Главного командования сухопутных войск по планируемой операции должна быть издана как можно скорее с тем, чтобы направить мероприятия группы армий в нужном направлении. Необходимая основа для предлагаемой операции в существенных чертах уже содержится в дополнении к директиве ОКВ № 34.

Глава 6

Глава 6

Угодья совхоза Чечевичи, Быховского района Могилёвской области БССР, 19 августа 1941. 9:03

Час прошёл, как ребята вернулись с железки. Злые вернулись и недовольные – оказалось, что никакого движения по этой ветке ещё нет, и получилось, что зря ноги топтали. Командир, конечно, оставил немцам очередной «подарок», но от этого изменилось немного – одно дело видеть, как от твоих действий вражеский эшелон валится под откос, и совсем другое – вот так. Как знать, может мина не сработает, или немцы случайно её найдут и обезвредят, а то она вообще под какой-нибудь дрезиной на ручной тяге рванёт. Я так и спросил, на что Саня заверил, что дрезину мина и не заметит – только паровоз или что-нибудь не менее весомое, вроде платформы с танком. А потом, когда группа отдохнула чутка, нас всех построили.

— Значица так, дорогие мои… — Фермер прошёлся перед строем, останавливаясь пред каждым и внимательно разглядывая. – Объявляю день борьбы за гигиену! Или с ней – тут уж у кого на что фантазии хватит. А то, ещё немного – и будете вы похожи не на солдат и не на бойцов, а на группу среднеазиатских чушков перед дембелем! – я покосился на «местных» — как они отреагируют на очередной пассаж командира, но, что «старички», что «трофейные» оставались невозмутимы – привыкли уже. Хотя, как помню, Приходько тогда с выпученными глазами прибежал, и попросил объяснить, что значит фраза: «Я твой дом труба шатал!»? Это он Доку там что-то не так сделал, а Серёга, как водится, за словом в карман не полез.

— Значит, приказ мой такой, — продолжил Саня, закончив осмотр, — полчаса на сборы. Потом Люк с Дедом топят чёрный драндулет в болоте, а остальные выдвигаются на север вдоль Друти. Тихую гавань на пару дней искать будем. Всем всё понятно? – и, не услышав возражений, он скомандовал: — Выполнять! Старший лейтенант Окунев, ко мне! – добавил командир, когда я похромал вслед за всеми.

— Ну, как самочувствие? Оклемался?

— Больше на песню про Щорса похоже – «голова обвязана, кровь на рукаве», — я попробовал отшутиться.

— Ты мне лапшу тут не развешивай, — не поддержал шутки Саня. – Мне сейчас важно понять, насколько мы мобильны? Может, вообще придётся пару сотен километров пёхом топать…

— Если так, то лучше меня где-нибудь под кустиком пристроить, командир. Сотню километров точно пока не готов. А почему пешком-то?

— А потому что мы сейчас между молотом и наковальней торчим, — тихо ответил Куропаткин. – И сейчас нам надо норку себе найти – отсидеться и в порядок себя привести. А то по стрижке ты сейчас на хиппи стал похож, а не на доблестного офицера вермахта. Да и я… — он с раздражением провёл по отросшим на затылке волосам.

— Это понятно, Саш, но хоть идеи, куда драпать будем, есть?

— Идеи без проверки – сам знаешь, не больше чем фантазии… Но на юг мы точно не пойдём. Может через месяц, но сейчас не проскочим.

***

Ехали мы долго, и, трясясь в кабине «опеля», я от нечего делать принялся соотносить окружающую местность с имевшейся картой. Постепенно пришло понимание, что мы не столько едем на север, сколько забираем на запад, фактически делая круг. Причем по левую руку у нас был тот массив, куда, как рассказал мне Тотен, они отправили пару дней назад хватких парней из «Гроссдойчланда». «Неужели Саня решил сработать «по-лисьи», посчитав, что если немцы в каком-то месте нас уже искали, то снова не вернутся? Хотя проблемы особой в этом нет – не то время, чтобы гонять элиту вермахта по буеракам. Они же считают, что ещё чуть-чуть – и Москву возьмут. А для последнего рывка «великогерманцы» гораздо нужнее… Ой, мля!» — грузовик подпрыгнул на особо глубокой рытвине, я машинально попытался упереться и дёрнул левой, зафиксированной рукой, отчего травмированное плечо пронзила резкая боль, сбившая меня с мысли.

— Осторожнее, товарищ старший лейтенант! – Миша-танкист, сидевший за рулём, придержал меня за ремень портупеи.

— Спасибо, Миша! А то никак не приноровлюсь, — поблагодарил я.

— Да я вообще удивляюсь, что вы скачете. В лагере контуженый были, теперь вот два ранения. Лежали бы себе в кузове…

— И гнили, да? – улыбка вышла кривоватая, но и ситуация к безудержному веселью не располагала.

— Ну, зачем вы так?

— А чего ты «выкаешь», а? И заботу как о родственнике предпенсионного возраста выказываешь? И учти, что в кузове значительно жёстче и держаться не за что.

— Да не, я ничего, — буркнул танкист.

— Слушай, а ты не в курсе, у нас никто цирюльному ремеслу не обучен? – Командир был прав, морды хоть через два дня на третий брили все, а вот на головах…

— А старшина?

— Он только наголо может, а тут немецкую стрижку воспроизвести надо.

— Семён могёт.

— Точно?

— Он рассказывал, что в детстве в цирюльне работал, — неуверенно ответил Миша.

— Ладно, попытаем.

Машины нашей небольшой колонны между тем продолжали прыгать на кочках грунтовки. За окном сосновые леса сменялись болотинами, утыканными мёртвыми берёзами и заросшими густым кустарником. О войне не напоминало практически ничего. Это, конечно, если забыть, что одеты мы в серо-мышастые кителя, а на сиденье между нами лежит немецкий автомат. А ведь до этого, в более обжитых, если так можно выразиться, местах на глаза регулярно попадались приметы свалившейся на страну беды: остовы брошенной техники, дорожные указатели на немецком, сгоревшие избы в посёлках, то здесь царила какая-то застывшая безмятежность. «А ведь до Могилева километров пятьдесят… И бои за него шли дай боже… Эх, жаль, что я про его оборону практически ничего не помню… Вроде его войска Гудериана брали, а как – ни малейшего понятия. Константин Симонов ещё про эти бои писал, а в голове пустота… Но, чует моё сердце, дальше ещё хлеще будет – что да как на фронте случится, по обрывкам из учебников уже не угадаешь. Интересно, смерть Гиммлера не повлияла на решение Гитлера повернуть «быстроногого Гейнца» на юг и послать один из корпусов Гота под Лугу?»

***

Взгляд со стороны. Тотен.

Кличевский район Могилёвской области БССР, 19 августа 1941. 12:10.

Упетлялись мы до полного посинения – я, едучи с относительным комфортом в коляске мотоцикла, пропылился так, что когда колонна, наконец, остановилась, и я вылез, то эта плотно слипшаяся субстанция отваливалась с моего плаща пластами толщиной в пару сантиметров! А, несмотря на то, что лицо было предусмотрительно замотано платком, первый плевок больше напоминал комок цемента. Каково приходится «местным», лишённым таких благ цивилизации как мой «кэмэл-бэк», позволявший, по крайней мере, пить на ходу, я даже думать не хочу… И всё это только для того, чтобы отъехать от места нашего последнего хулиганства на жалкие два десятка километров! Тут, впрочем, грех стонать – эти километры являли собой такую причудливую мешанину болот, лесов, ручьев, речек, тропинок и дорожек, что сам чёрт ногу сломит. А уж то, что до самого Загатья, на окраине которого мы сейчас остановились, навстречу нам попалась всего одна телега, да три пешехода – просто подарок.

Даже близость железной дороги командира при выборе нового района базирования не смутила. Не зря на разведку ходили – ветка Осиповичи-Могилёв немцами пока не использовалась, ну а закладочка, оставленная «на память» должна была отложить запуск дороги в эксплуатацию ещё дней на несколько.

Село перед нами довольно большое – километр в длину будет, правда, узкое – вдоль реки идёт. Чуть севернее «железка» и разъезд Милое, но их за лесом не видно. Собственно говоря, нам этот населённый пункт ни в какое место не упёрся, план командира предполагал прорыв севернее, за Дубно, но проверить дорогу надо.

Люк сразу за бинокль взялся, и, пока я в себя приходил, наверняка уже всё, что надо, рассмотрел, однако, дабы полным сачком не выглядеть, я тоже «цейс» достал и рядышком пристроился.

«Тетки на мостках стирают… Вон ребятишки рыбу удят… — отмечал я про себя, медленно ведя биноклем вдоль берега речки. – Дед куда-то на подводе покатил… Прям деревенская идиллия посреди войны! Стоп! А это что?!»

— Саш, флаг видишь? – окликнул я напарника.

— А то! – немедленно ответил он. – Но ни одной машины или «мышастого» пока не видно.

Минут через десять к нам подтянулись остальные.

— В чем затык? – Фермер остановился в паре шагов от нас.

— Флаг немецкий. Дом большой на круче, на «одиннадцать», — навёл его Люк.

— Ага, вижу, — командир опустил бинокль. – Больше ничего?

— За то время, что наблюдаем – нет.

— Сергеич, — позвал Саша Бродягу, — иди сюда.

— Что стряслось? – Сергеич, как я заметил, переносил тяготы пути хуже всех нас. Вот и сейчас он подошёл от машин последним, отстав даже от раненого Тохи метров на двадцать. Но оно и понятно, не мальчик уже, шестой десяток разменял давно, а тут жарища, пылища и сплошные нервотрёпки. Я, кстати, уже с месяц как заметил, что командир старается беречь силы старого оперативника, больше используя его как консультанта, нежели боевика.

— Немецкий флаг, и больше ничего, — Фермер протянул Бродяге бинокль. – Большое зелёное здание.

— Так это сельсовет местный, — после непродолжительного разглядывания заключил Сергеич. – Гарнизон здесь вряд ли стоит, но в гости, судя по флагу, заглядывали. Что нам мешает проверить явочным, так сказать, порядком?

— Светиться не хочу.

— Ой, я тебя умоляю. От главного палева мы избавились, — помянул он недавно утопленный в болоте «лимузин», — а таких колонн, как наша, сейчас по дорогам двенадцать на дюжину. Тох, дай карту! Смотри, — и Бродяга, обтерев вспотевшее лицо когда-то белым платком, принялся объяснять, — дорога, хоть сколько-нибудь нормальная тут проходит южнее – через Долгое и Закупленье. А на железке только разъезд, а не станция нормальная. Так что бдительных гестаповцев в такой глухомани можно не бояться. Вон, Антон у нас будет раненым офицером с фронта, Алик главным по снабжению, ну а мы – обслугой при них. Это, правда, если вообще потребуется.

— Уверен?

— А то! На Долгое смотрели, так? А деревня-то больше этой будет – дворов двести, и то немцев не видать.

— Так и флагов никаких там не было, — парировал Фермер.

— Дорога, вот и всё объяснение.

— Ну ладно, — согласился командир. – Антон, Алик, приведите себя в божеский вид.

Я машинально похлопал себя по мотоплащу, отчего в воздух снова поднялись клубы жёлтой пыли. Что в такой ситуации считать "божеским видом" я, честно говоря, и не знаю.

***

Деревня Загатье, Кличевский район Могилёвской области БССР, 19 августа 1941. 13:18

Ха, когда мы въехали в эту деревушку, на память пришёл дурацкий анекдот про группу «Продиджи», приехавшую на гастроли в Киев. Ну, тот самый, где их чокнутый солист вынюхал всю солонку с каравая, залез на фонарный столб и проорал: «Вау! Так нас нигде ещё не встречали!». Я понимаю, что ползли мы еле-еле, но за двадцать минут, прошедших с того момента, как мы переправились через реку и добрались до местной управы, перед зданием успела собраться порядочная толпа. Сначала мне показалось, что на площади стояли только женщины всех возрастов и ребятишки, но, когда Мишка лихо, подняв при этом клубы пыли, остановился у крыльца, и я выбрался на подножку, то заметил и нескольких мужчин. Среди десятка стариков выделялись трое вполне призывного возраста – одному я бы дал сорок, а двое были крепкими молодыми мужиками, скорее даже – парнями. Одеты они были неплохо, и, если вспомнить старые фильмы, даже с некоторым деревенским шиком. По крайней мере, пиджаки их не выглядели как обноски, фасонистые кепки словно сошли с витрины магазина, а у старшего я разглядел даже часовую цепочку, свешивавшуюся из кармана жилета. Признаться, я уже начал отвыкать от того, что лица мужского пола в этом возрасте могут носить что-то кроме военной формы.

Каравай с солонкой тоже присутствовали. Стоило мне дождаться, пока Тотен в очередной раз выбьет пыль из своего прикида и снимет мотоциклетные очки, как из толпы ко мне вышла высокая и плотная деваха лет двадцати, одетая в белое с мелкими синими цветочками платье. На голове её красовался цветастый платок. «Та ещё модница-колхозница, — отметил я. — Вот только сапоги на ногах несколько выбиваются из ансамбля. Хотя по местным говнам в босоножках на каблуке не особо пошагаешь…»

Алик, по сценарию изображавший переводчика, пристроился ко мне, а пейзанку обогнал тот самый тип с золотой цепочкой. Остановившись, он вытянулся в струнку и начал здравицу:

— Guten Tag! Darf ich mich vorstellen? Mein Name ist Valdemar Akunkin. Ich bin der Bürgermeister des Dorfes![1] – услышав это бодрое вступление я на секунду опешил. Алик, впрочем, тоже. — Das Dorf heißt Zagatje, — как ни в чём не бывало продолжал «золотоносный».

— Halt! – прервал его очухавшийся Тотен.

— Но, господин офицер… — всё так же, на немецком замямлил староста. – Мы искренне приветствуем доблестных немецких солдат…

— Вы что, идиот?! – продолжал наступление Алик. – Вы не видите, что господин обер-лейтенант ранен да к тому же утомлён дорогой?! Кто начальник гарнизона?

«Эх, молодец ты наш!» — благодаря финту Тотена я получил передышку и успел собраться с мыслями:

— Погодите, унтер-офицер! Этот крестьянин не виноват… Повязку плохо видно из-за пыли… — я качнул левой рукой, действительно замотанной далёким от больничной белизны бинтом. – А вы, уважаемый, — я посмотрел в лицо старосте, — приходите с подарками позже, — и, словно забыв о нём, я отвернулся и махнул рукой ребятам, мол размещайтесь на постой.

— Но обед? – спросил меня в спину сбитый с толку местный глава.

— А вот обед – это очень хорошо! – обнадёжил его Тотен. – А через сколько готов будет? И где нам можно помыться? Горячей водой!

… Разместили нас в здании сельской школы, что стояло на северо-западной окраине деревни. Если быть совсем честным, то здание школы располагалось даже не в Загатье, а стояло между селом и железнодорожным разъездом, от ближайшего дома топать пришлось бы метров триста, если не больше. «Топать» не в прямом, конечно, смысле… Староста оказался ещё тем жуком – видимо пытался таким образом уберечь своих односельчан от обдирания. Не думаю, что в случае с настоящими немцами эта уловка бы сработала… Что такое триста метров для жаждущих развлечений зольдатиков? Однако нашей группе такой финт только на руку – меньше вероятность, что кто-нибудь посторонний услышит, как мы на родном языке разговариваем. Мыться пришлось в реке, пробираясь по заболоченному берегу к склизким мосткам. Правда, Алик сообщил, что для нас баню натопят, подтверждением чему в настоящий момент были поднимающиеся над несколькими дворами дымки.

«Интересно, они по-настоящему натопят, или просто воды согреют для непривычных к парной европейцев?» — размышлял я, карауля первую партию купальщиков. Мне, как бы и с руки первым караулить – вроде развалился офицер на лавочке и наблюдает за личным составом, Люк с Фермером расположились чуть поодаль, метрах в пяти, на куске брезента, и, хоть и разоблачились до трусов, но тоже бдят. Командир решил, что лучше будет в темпе искупать «трофейных», а потом и самим посменно умыться. Логика понятная и простая – сразу по приезде никто нам докучать не станет, и значительно меньше шансов, что кто-то обратит внимание на всё те же лингвистические несуразности. Ну, а потом с местным населением будет общаться уже немецкоговорящая троица.

Парни наши уже макнулись, и теперь сосредоточенно намыливались, сверкая незагорелыми частями тела. Кстати, все «гости из будущего» тоже приобрели характерный «офицерский» загар – руки до локтя, лица и шеи у всех нас загорели до солидной «шоколадности», а вот всё остальное как было белым, так и осталось. Исключение составлял лишь Тотен, успевший незадолго до исторической поездки в Минск смотаться с семьёй в теплые страны. Но ему даже шло – подчеркивало некоторую «итальянскость».

Но купаться ему ещё не скоро – он пока с местными о харчах беседы ведёт.

Первым из воды вылез Юрин и, наскоро обтеревшись, бросился одеваться.

— Коль, не торопись, — негромко окликнул я его. – Можешь тоже простирнуть что-нибудь, вон, как старшина, — Емельян действительно затеял нешуточную постирушку, разложив на досках три пары нижних рубах и кальсон, которые старательно натирал сейчас куском трофейного мыла.

— А вы как же?

— А мы – потерпим. Пусть лучше одна часть будет полностью готова, чем каждому по чуть-чуть.

— Ага! Тогда я мигом, — сержант в одних форменных брюках помчался вверх по круче к машинам.

Я повернулся к командиру:

— Ничего не нарушил?

Саша махнул рукой, мол, всё в порядке.

Достав из нагрудного кармана серебряный портсигар, я закурил. Только здесь, на войне, я понял, насколько удобная это штука. Сигареты не мнутся и не ломаются, а под дождём можно не думать, как сохранить их сухими. Но ведь раньше, в нашем времени, когда на каждом углу по ларьку, торгующему табаком, считать это проблемами мог или параноик или эстет, чью душу грело само наличие портсигара. Стряхнув пепел, я уставился на гравировку на крышке. Рубленым готическим шрифтом там было написано поздравление для какого-то Андреаса с окончанием технического училища. Убей бог, не помню, у кого эту вещицу забрал. Да и вообще – все эти «зарубежные гости»: францы, германы, людвиги и андреасы уже давно слились в моём сознании в сплошную стилизованную «киноленту». В памяти остались лишь яркие детали вроде широко распахнутых глаз на лице, искаженном испугом; цепочки входных отверстий на обтянутой серым сукном спине или стиснувшиеся в последнем предсмертном спазме ободранные пальцы… А вот наши, и живые и мёртвые, помнились хорошо. И сосредоточенно насупленные брови Вадима Чернова, когда он пытался въехать в очередную показанную ему мною «мульку», и хитрый прищур Семёна Акимовича, когда мы грузили уведённое у немцев зерно, и наивный взгляд Лидочки-комсомолочки, в те моменты, когда Док ей по ушам ездил… Плохо, что семью свою вижу только во сне… Пару раз даже просыпался с ощущением, что сын плачет и зовёт меня… Но позволить подобное могу только ночью, днём же старательно гоню сентиментальность прочь.

Ну, вот! Замечтался, и не заметил, что рядом уже пару минут кто-то есть. Повернулся – Зельц. Китель постелил и сидит рядом в чёрных сатиновых трусах и майке с вермахтовским орлом на груди. А что, мы все так ходим. Среди трофеев чистых смен нижнего белья хватало, а мы мальчики не брезгливые. Да и маскировка нормальная. По крайней мере – в такой вот ситуации.

— Как голова?

— Путём…

— А рука? – Лёшке явно скучно, к тому же со мной у него отношения наиболее теплые, что ли? Бродягу он боготворит как «Великого Учителя», командира, похоже, слегка побаивается… Люка, впрочем – тоже… А Тотен у нас офигеть, какой занятой и секретный! Нормально поболтать у парня получается только со мной, Доком или Ваней, но от Серёгиных шуток у Дымова явно начинают гореть предохранители в башке, и он больше пятнадцати минут обычно не выдерживает.

— Сам видишь… — вместо ответа слегка качаю повреждённой конечностью на перевязи.

— Жалко – на гитаре ещё не скоро играть сможешь.

— А сам что? Научись – и будешь скоморошить вместо меня. А слова я тебе надиктую.

— Брось подкалывать, Антон, — строгим тоном заявил бывший милиционер. – Чтоб так как ты – несколько лет заниматься надо, что, я не понимаю что ли? Вот война закончится, домой вернусь и в студию запишусь, честное слово!

— Запишись, я что, против?

— Ты как думаешь, немцев скоро побьём? – внезапно спросил Лёша.

— А хрен его знает! – честно ответил я первое пришедшее в голову. Пророчествовать и давать наколки на ещё несуществующие «Вторые майские праздники» не хотелось. Да и вдруг из-за наших деяний День Победы в будущем будут праздновать четвёртого февраля? Или десятого сентября?

— Что, даже прикинуть не можешь? Проанализировать там…

— Честно? Нет! Но на скорую победу я бы не рассчитывал… Да ты сам видел, как немцы воевать умеют.

— Но мы же их всё равно бьём! – горячо заявил Лёшка.

— Бьём, кто же спорит? Но одними диверсиями войну не выиграешь, считай – мы просто помогаем тому солдату, что сейчас в штыковую под Смоленском идёт, а вот тому, кто под Кременчугом или Жмеринкой сейчас от фашистских танков отбивается – наши местные подвиги уже не так важны.

— А на других фронтах неужели таких групп нету? – всё-таки иногда я забываю о разнице в восприятии мира «местными» и нами. Для того же Дымова факт встречи с невероятно «крутой» группой диверсантов является достаточным основанием считать, что где-то ещё по полям и лесам необъятной бегают такие же. Вроде как танк Т-35 на параде – показали, значит есть. Значит – в каждом мехкорпусе такие громады наличествуют. По полсотни, а то и больше! И на помощь, в случае чего примчится, ломая по пути толстенные деревья и разваливая по брёвнышку избы, как в кинохронике показывают. И объясняй, не объясняй, что ни один вменяемый танкист на дерево толщиной в метр в здравом уме машину не направит – бесполезно. А тут ещё и Мишка-танкист порассказал на досуге, как в соседнем полку перед самой войной новенькую «тридцатьчетверку» запороли, залив вместо солярки бензин.

Но верят местные в танковые армады. Стереотип такой.

У моих современников свои стереотипы – крутые спецназовцы, стреляющие на бегу от бедра, или не менее крутые хакеры, за минуты взламывающие сервера Пентагона… Но в начале века двадцать первого у народа накопилось значительно больше цинизма и критического восприятия, нежели в середине двадцатого… По крайней мере у тех, кому телевизором и идиотскими статейками в популярных журналах мозги не отсушило. Потому и пришлось ответить максимально тактично:

— Может и есть где… Мне, сам понимаешь, нарком и его замы не докладывают…

— Ну да… Верно… — протянул Лёшка. – Слушай, а ты не думал, что после войны делать будешь? В Англию поедешь, да? Или в Америку? – «Блин, мне бы твой оптимизм, комсомолец Дымов! Тут о завтрашнем дне с испугом думаешь, а он про после войны…» — и подлючее подсознание немедленно подкинуло ни разу не оптимистичную процентовку доживших до победы из числа тех, кто принял на себя первый удар немцев. Для моральной стимуляции, наверное… Пришлось напустить на себя загадочный вид и взять паузу секунд эдак на сорок. Молчание было истолковано Дымовым правильно и развивать тему он не стал. А тут ещё и с кручи свистнули, так что я с полным основанием поднялся и повернулся к бывшему милиционеру спиной, давая понять, что разговор пока закончен.

Свистел Казак. Впрочем, не полагаясь на звуковые сигналы, он ещё и руками яростно размахивал.

— Тох, сходи, глянь, что там у них стряслось? – негромко попросил Фермер. – Зельц, спину старлею прикрывай! – и, заметив, как Лешка потянулся за мундиром, добавил. – А это тебе на хрена? Ствол возьми и топай! Не на строевом смотре чай…

… Причина переполоха оказалось простая – обед привезли. Рядом с «блицем» стояла телега, рядом прохаживался что-то жующий Тотен, а в сене, заполнявшем деревенское транспортное средство, мои зоркие глаза разглядели несколько чугунков, пару корзин о свежими овощами и даже внушительных размеров бутыль с мутновытым, на взгляд эстета, содержимым. Емкость последней сильно превышала пару тысяч миллилитров.

— Хо-хо! – продемонстрировал я искреннюю радость обретённым харчам, но развить тему не удалось – кроме Алика рядом с телегой тёрлись посторонние – мужичок лет пятидесяти и молодая тётка. Так что пришлось перейти на немецкий, использовав наиболее подходящую фразу из туристического разговорника, очень, на мой взгляд, подошедшей к ситуации:

— Das frühstück ist im preis inbergriffen![2]

Тотен чуть не поперхнулся огурцом, но быстро ответил в том же стиле:

— In userem hotel ist schwedisches buffet![3] – что, в общем-то, немудрено, поскольку обе эти фразы стояли в разговорнике соседними, а само «пособие тупого толмача» было в его мобилке. И, как обучающий материал, я выучил его наизусть.

Колхозники, сопровождавшие столь ценный груз, непонимающе хлопали глазами, так что соглядатаями лингвистически подкованного бургомистра их можно было не считать. Но лучше перебдеть и для дополнительной проверки я подошёл вплотную к мужичку:

— Wie heißt du? Zeigen Sie mir bitte Banja?[4]

Дедок в ответ только лупал глазами, но вот тётка, похоже, вычленила главное в моём вопросе:

— Баня? Скоро баня, скоро… Часок подождать надо, топят её пока, — затараторила она, совершая руками иллюстративные движения: так на слово «баня» она изобразила, что моет что-то, а на «топят» — словно дрова в печку бросала. При этом похожа она была на памятным по «девяностым» «челночниц», торгующихся на барахолке в какой-нибудь восточной стране.

Тотен подключился к лицедейству и на ломаном русском переспросил, точно ли час ждать? А может – два? Тётка не моргнув глазом согласилась и со второй цифрой, после чего Алик с важным видом перевёл для меня диалог на немецкий.

Буркнув «Gut!» я сунулся в телегу, собираясь стащить какую-нибудь вкусняшку, тем более что Тотен так аппетитно хрустел огурцом, но тут же был оттерт неугомонной селянкой, которая, окатив меня очередным валом трескотни, выдрала у меня корзину с овощами, подхватила вторую – с пирогами и понесла всё это богатство к дощатому столу, вкопанному в тени здоровенной липы, росшей рядом со зданием школы.

«Вот ведь реактивная мадама! — искренне восхитился я энергии и бесстрашию тётки. – И совсем не боится, что осерчавший такой бесцеремонности зольдат может и в дыню прикладом зарядить! Впрочем, приклада у меня с собой нет, пистолет в кобуре, и вообще – внутренняя интеллигентность так и прёт! Потому и не боится нисколько…» — я заметил, что Алик жестом показал мне, что надо отойти и переговорить. Проводив грустным взглядом старика, несущего к столу исходящий паром чугунок я поплёлся вслед за другом.

— Ну, что там, в местном правлении? – спросил я, когда мы уселись на завалинке у крыльца, прямо под вывеской «Загатьинская средняя школа ».

— Всё довольно неплохо – немцы здесь крайний раз были больше двух недель назад.

— Вот как? Что же, им и продналог не нужен? – удивился я.

— А это уже Акункин подсуетился – местные сами продукты возят. Раз в неделю грузят две подводы…

— И куда везут?

— К шоссе, до Чечевичей. Говорят, километров тридцать в один конец выходит.

— Понятно. А немецкий он откуда знает?

— Учительствовал.

— Здесь? – я показал на вывеску.

— Нет. Городской. Из Минска.

— Ты и это вызнал?

— Спрашиваешь! Чай не первый день допросами занимаюсь… — усмехнулся Тотен. – Натаскался уже.

— Домой вернёмся – в ЭйчАр[5] переходи, претендентов будешь колоть.

— Лишь бы вернуться, Тошка! Лишь бы вернуться! А там я даже на ресепшене сидеть готов! – отшутился Демин.

— Ты за стойкой в немецкой форме сидеть будешь, или в энкавэдэшной?

— Да хоть голым! – чувствовалось, что Лёшу неслабо «плющит» от одной только мысли, что мы можем и не попасть обратно домой, хотя если вспомнить, что из всей нашей шатии-братии он, пожалуй, самым домоседом был, то ничего удивительного.

— Вернёмся, брат! Куда мы денемся! – надеясь, что голос прозвучал не слишком фальшиво, бодро сказал я в ответ. – Лучше давай про «бугра» местного опять!

— Да мутный он, аж жуть! У меня, признаться, сложилось ощущение, что он того… — и Тотен сделал многозначительную паузу.

— Да говори прямо, а то нам, контуженным, мозги напрягать вредно!

— Ну, как тебе сказать… — снова замялся друг. – Короче – он немцам не просто так служить пошёл!

— Казачок засланный что ли?

— Как раз наоборот. Сложилось у меня ощущение, что он нам где-то даже рад.

— «Нам», это кому?

— Ну, что солдаты немецкие в деревне объявились. Намекнул тоненько, что давно уже предлагал гарнизон в деревеньке разместить.

— Ого! Колхозников что ли своих боится?

— Здесь совхоз, а не колхоз! – поправил меня педантичный Алик.

— Один фиг! – отмахнулся я. – Лучше про гарнизон продолжай.

— Не скажи, форма собственности разная, — продолжал настаивать собеседник. – Мне хмырь этот документик интересный показал.

— Что там?

— Инструкция, в которой рекомендовано преобразовать совхоз в сельскохозяйственную коммуну, в которой, кстати, запрещается раздавать совхозное имущество населению.

— О как! – удивился я, но уже через секунду вспомнил кое-какие события месячной давности. – У Акимыча что-то похоже творилось. Не хотят жратву по отдельности собирать, верно?

— Вот, я прихватил, — и он достал из кармана кителя сложенный лист бумаги, – сейчас прочитаю:

Первое, — «Во всех колхозах необходимо строго соблюдать трудовую дисциплину, ранее учрежденные общими собраниями правила внутреннего распорядка и нормы выработки. Все без исключения члены сельхозартели должны беспрекословно выполнять приказания председателей и бригадиров, направленные на пользу работы в колхозах». Как тебе?

— Ну, это мы уже обсудили. Дальше давай!

— Не вопрос! Пункт второй — «На работу выходить всем безоговорочно, в том числе, служащим, единоличникам и беженцам, работать добросовестно.»

Третье. «Бригадирам и счетоводам строго ежедневно учитывать работу каждого в отдельности лица и записывать выработанные трудодни.»

Дальше — «Подготовку почвы к осеннему севу и проведение осеннего сева производить строго коллективно.»

— Хороший заход, — вставил я, пока он переводил дыхание, — все крики про единоличников можно в унитаз спустить.

— Чьи крики? – не понял Тотен.

— Да по ящику иногда можно было услышать… Ты продолжай, раз уж начал.

— Как скажешь. Вот особенно приятен пункт за номером пять – «Распределение всего собранного урожая сорок первого года производить только по выработанным трудодням, о чем будет дано отдельное распоряжение.»

Ну, и на закуску – пункт шестой: «Строго соблюдать неприкосновенность от посягательства к расхищению государственного колхозного и личного имущества частных лиц»!

— Это какой же такой «дефективный менеджер» придумал? Неужто инициатива местных бывших товарищей, а ныне – «херов»? – ударение я сделал на последнем слоге, демонстрируя своё отношение к «перекрасившимся».

— Не, — протянул Тотен, — никакой инициативы! Всё педанты в сером уже придумали. Хозяйственная команда «Бунцлав»[6].

— Что за зверь?

— Аллах его знает, мне до этого ничего, кроме названия не попадалось. Да и то, там была хозкоманда «Белгард». Я больше по наитию переводил, — признался друг, — что такое Wi Fu Stab “Ost” знаешь?

— Нет. Какой-то там штаб «Восток»

— «Штаб по управлению экономикой «Восток» — я только потому знаю, что давно про него читал, а тут бумага была подписана «Wi Kdo «Belgard»» — то есть «экономическая или хозяйственная команда «Белгард»» — о тонкостях перевода Демин мог говорить часами, так что пришлось его мальца вернуть в основное русло разговора:

— А староста тут каким боком?

— Так он оттого в эти игры играет, что рассчитывает — при солдатах на постое можно часть хавчика заныкать или ещё какое-нибудь послабление получить.

— Не скажи. Можно и вообще всё потерять. Особенно если самогонки много.

— Ну, при старосте, довольно свободно говорящем по-немецки и сочувствующем рейху, эксцессов можно избежать.

— Ты сам-то в это веришь, а? Тут что, роту с офицерами поставят? Десяток тыловиков с унтером во главе воткнут, а какая дисциплина вдалеке от начальства мы уже видели в лагере. Точнее – я видел, за колючкой сидючи, а ты в тот момент на свободе гулял. Добавь к этому бухло и грудастых крестьянок, и картинка выйдет замечательная, ты не находишь?

— А местные про это откуда знают?

— То есть ты считаешь, что когда их хрустальные мечты о европейском порядке разобьются о чугунность реальности, они мнение своё изменят?

— Не уверен… — Алик задумчиво почесал в затылке, – этот староста, похоже, из идейных…

— Не понял?

— Он мне такую телегу толкнул про превосходство немецкой организации и германского духа над русским варварством, что я, признаюсь, чуть ему в торец не прислал!

— Ого! И что, всё на немецком?

— Так точно! Причём, по моим ощущениям, он эту речугу заранее написал и наизусть заучил, поскольку с языком Шиллера и Мюллера у него не то, чтобы очень хорошо. То есть про погоду или там пиво он бодрячком, конечно, но вот насчёт остального – не уверен.

— А он не фольксдойч?

— Ни разу! Акцент чисто русский, и гораздо хуже, чем у тебя, к примеру. Да и у Сашки Люка произношение лучше, точно тебе говорю.

— А по моим ощущениям этот Акункин здорово наблатыкался.

— Учитель он. А до того яростно интеллигентствовал – в газетах внештатником, критику писал. Он мне сам признался, что, — тут Тотен остановился, очевидно, вспоминал, — «искренне боролся с жидовской пропагандой, разоблачая в прессе жалкие потуги коммунистических писак»! Вот, дословно так сказал!

— А про то, как от коммунистов пострадал, не пел?

— И это тоже. Как без подобных заходов?

— Надо будет командиру намекнуть про гнилую сущность здешнего бугра, — с определённого момента к коллаборационистам я относился, пожалуй, хуже, чем к немцам. Нет, не когда дробь из бедра выковыривал, а раньше, ещё в сарае. И пространные рассуждения своих современников про то, что «голод заставил» или «распознав преступную сущность советского режима…», значили для меня гораздо меньше того деда, прибитого к стене собственного дома и прочих «подвигов». Тем более, что ни одного опухшего с голоду среди помощников оккупантов я пока не видел. Мордатые и жирные они в большинстве своём были. Вон, и у местного старосты щёки вполне за бульдожьи брыли сойдут. А если и попадались тощие, то тут водка с брагой постарались, а не комиссары.

Пока мы с Аликом точили лясы, личный состав привёл себя в относительный порядок, и бойцы вернулись к «казарме». Но никто к столу с радостными криками не ломанулся, стояли у машин чуть ли не по стойке смирно – видимо Фермер накачал ребят как следует.

— Ну что, пойдём, выручим конспираторов? – предложил Тотен, тоже обративший внимание на неудобняк.

Вместо ответа я встал и направился к нашим. Алик, однако, обогнал меня и зычно скомандовал:

— Antreten![7] – одновременно изобразив жестом команду «Собраться», облегчая не сильно знавшим вражескую мову понимание.

— А чего не «Angetreten»? – тихонечко подколол я его.

— Знаешь чего, дорогой друг? Шёл бы ты лесом, личный состав по стойке «смирно» перед обедом строить! – огрызнулся он, хотя причина была в другом. Дело в том, что разницу между двумя командами даже мне, достаточно подкованному с лингвистической точки зрения, пришлось натужно заучивать, а что говорить о наших бойцах, многие из которых иностранную речь впервые на войне услышали? А ведь разница между командами с уставной точки зрения довольно существенная – по первой нужно построиться, но по стойке «вольно», а вот вариант, предложенный мной, предполагал стойку «смирно». И всего в один слог разница!

Ребята, правда, верно истолковали тотеновскую жестикуляцию, а может, это присутствовавший среди них Люк им подсказал, но, когда мы подошли к ним, перед нами предстала не нестройная толпа, а ровненькая шеренга.

Я вяло махнул рукой Алику, мол, командуй дальше, фельдфебель!

— Augen-rechts! Rechts schwenkt-marsch![8] – залился соловьём наш германофил, не забывая, однако, жестами подсказывать личному составу, что им делать.

В принципе, можно было так жёстко не «бутафорить», тем более что вряд ли притащившие еду крестьяне знали немецкий, но вот команды на русском они, безусловно, бы услышали и поняли, а сплетни о странных немцах, исполняющие приказания, отданные на языке противника разлетелись бы по окрестным деревням за считанные часы.

«Однако надо ребятам намекнуть, что негоже военнослужащим героического вермахта с такими постными харями приступать к халявному обеду!» — эта мысля родилась, пока я наблюдал как бойцы рассаживаются вдоль длинного, не меньше трёх метров, стола. И Кудряшов и Юрин зыркали по сторонам с такой угрозой во взоре, что будь я начинающим партизаном, испугался бы и скрылся в окрестных лесах. Старшина наш был сумрачен, но на окружающих не рычал и зубы не щерил. А вот Люк на пару с Зельцем были напротив, вполне довольными жизнью и даже улыбались. Тотен шуганул «развозчиков пиццы», как я для себя обозвал старика и тётку, затем поманил меня к столу. Крестьяне будто растворились в здешнем чистом, выхлопными газами не отравленном воздухе, я же со спокойной совестью уселся на лавку, успев только заметить, как Фермер и Бродяга зашли в здание школы…

[1] Добрый день! Разрешите представится? Меня зовут Владимир Акункин. Я староста этой деревни! (нем.)

[2] Завтрак входит в стоимость номера! (нем)

[3] У нас в гостинице шведский стол (нем)

[4] Тебя как зовут? Не мог бы ты показать мне баню? (нем)

[5] От английского HR (Human Resources) – отдел кадров.

[6] Хозяйственные команды были подразделениями хозяйственной инспекции «Центр», начавшей свою деятельность с 12 июля 1941 г. — даты издания особого распоряжения № 1. Занятая к тому времени территория Беларуси входила в сферу действий хозяйственных команд «Белгард» (Минск), «Хиршберг» (Витебск), «Бунцлав» (Бобруйск), «Швейдниц» (Орша), которые предназначались в дальнейшем для выполнения своих функций на российской территории с учетом своих названий: «Хиршберг — Москва» (Hirschberg — Moskau), «Бунцлав — Тула» (Bunzlau — Tula) и «Швейдниц — Горький» (Schweidniz — Gorkij). Количественный состав команд колебался от 200—300 до 600 служащих. Большинство из них входило в состав групп «сельское хозяйство», непосредственно отвечавших за продовольственное обеспечение вермахта. К примеру, на территории хозяйственных команд «Орша», «Бобруйск» и «Витебск» этим занималась почти половина от общего состава хозяйственной инспекции «Центр».

Первой хозяйственной командой, с июля 1941 г. начавшей выполнять «директивы по ведению хозяйства» на оккупированной территории Беларуси, была команда «Белгард — Минск» («Belgard — Minsk»). Общая численность групп «руководства», «вооружений» и «хозяйства» составляла 32 служащих, тогда как в самую большую группу «сельское хозяйство» входило 128 чел. К началу осени 1941 г. почти половина Беларуси на восток от Борисова (т. н. тыловой район) стала зоной деятельности трех хозяйственных команд, которые наряду с командой «Belgard» занимались поставками продовольствия с территории двух заготовительных округов — «Варшава» и «Центр» (Днепр) с опорными пунктами в Варшаве, Орше и Смоленске.

[7] Стройся!(нем.)

[8] Равняйсь! Левое плечо вперед-марш! (нем)

Глава 7

Глава 7.

Информационный листок № 10

группы IV Е РСХА об организации штатной структуры органов НКВД — НКГБ СССР

Советская разведслужба

На основе захваченного документального материала складывается следующая картина советской разведслужбы.

Центром наступательного шпионажа в Красной Армии является разведупр, то есть разведывательное управление 5-го отдела Генерального штаба. Этому центру подчинены разведотделы при штабах подразделений Красной Армии. Наименьшими звеньями военной наступательной разведки, выдвинутыми к границе страны, являются разведпункты. Если до сих пор последние мало попадали в поле зрения, то причина этого кроется в методах работы советской разведслужбы. Согласно имеющимся здесь оригиналам приказов всем сотрудникам советской военной разведслужбы, занятым в пограничной области, запрещается действовать иначе как в форме советских погранвойск. Из этого факта следует, что почти всегда в качестве лица, дающего задание, выступали только служащие советской пограничной охраны.

Контрразведка внутри страны велась прежде НКВД, и контрразведывательные материалы отрабатывались там особым отделом. Особые отделы являлись в НКВД рабочими отделами. Их инстанции были разделены соответственно подразделениям Красной Армии, но не подчинялись им. К задачам особого отдела относились:

1. Контрразведка в Красной Армии.

2. Борьба против вражеской разведслужбы внутри страны.

3. Борьба с пораженческими настроениями в Красной Армии.

4. Наблюдение за всеми служащими Красной Армии как в служебном, так и в политическом отношении.

В случае войны особый отдел брал на себя функции наступательного шпионажа по засылке диверсионных групп в тыл противника.

Особые отделы НКВД были распущены приказом наркома внутренних дел и наркома госбезопасности от 12 февраля 1941 г. Эта ликвидация связана, возможно, с последовавшим 3 февраля 1941 г. разделением НКВД на Народный комиссариат внутренних дел (НКВД) и Народный комиссариат государственной безопасности (НКГБ).

Как известно, руководство Народным комиссариатом внутренних дел в свое время принял Берия, а руководство Народным комиссариатом госбезопасности — Меркулов.

Приведенным приказом от 12 февраля 1941 г., которым был распущен Особый отдел НКВД, при НКВД был одновременно создан третий отдел, которому подчинено контрразведывательное обеспечение пограничных и внутренних войск. Вместо Особого отдела НКВД при Народном комиссариате обороны (НКО) создано Третье управление, на которое возложены следующие задачи:

1. Борьба с контрреволюцией, шпионажем и саботажем, меры по сохранению военной тайны и т.п.

2. Выявление недостатков в армии и их устранение (борьба с коррупцией).

Руководителем Третьего управления НКО назначен майор госбезопасности Михеев. Он подчинен непосредственно наркому обороны Тимошенко, получает распоряжения непосредственно от него.

Третьему управлению НКО в военных округах, армиях и армейских корпусах подчинены третьи отделы. При дивизиях, бригадах и т.д. созданы третьи подотделы. При полках, самостоятельных частях и ведомствах Красной Армии были назначены уполномоченные Третьего управления, отдела и подотдела. Руководителями третьих отделов при военных округах являются члены Советов при народных комиссарах госбезопасности. Из этого обстоятельства также усматривается тесная связь между НКО и НКГБ. Свидетельством этой связи является также то, что НКГБ играет руководящую роль в проверке агентов и доверенных лиц. Так, например, вербовка иностранных агентов может производиться только с согласия наркома обороны, после того как руководитель Третьего управления по договоренности с НКГБ предложит [кандидатуру] соответствующего лица. Дальнейшим доказательством тесного взаимодействия между Третьими управлениями НКО и НКГБ следует считать размещение арестованных в тюрьмах НКГБ. Наконец, следует принять во внимание, что Третье управление состоит из служащих командного корпуса Красной Армии и служащих НКГБ. Во время войны Третьему управлению НКО придается особое значение. Деятельность подчиненных ему агентов распространяется на:

а) фронтовые воинские части Красной Армии;

б)тыловые службы;

в) гражданскую среду;

г) неприятельскую территорию.

Заброска агентов контрразведки на территорию противника производится в глубь на расстояние до 100 км от линии фронта. Агенты имеют прежде всего задание опознавать агентов и диверсантов противника, которые должны быть посланы в районы, занятые Красной Армией, и способствовать их аресту. Далее в их обязанность входит вербовка агентов в вооруженных силах противника и среди местного гражданского населения. Засылка диверсионных групп в тыл противника также относится к задачам Третьего управления HKO. Подобно нашим айнзатцгруппам, Третьи управления должны формировать моторизованные группы, которые при занятии вражеской территории Красной Армией должны осуществлять задержание служащих неприятельской шпионской и контрразведывательной служб и захват документов этих учреждений.

В этой связи интересен тот факт, что эти моторизованные группы имеют указание передавать служащих неприятельской шпионской и контрразведывательной служб после допроса в чекистские исполнительные группы HКГБ.

Приведенная выше схематическая структура советской наступательной и оборонительной разведслужбы соответствует, поскольку она относится к Красной Армии, также и Красному Военно-Морскому флоту (НКВМФ).

Предлагаемые таблицы дают наглядный обзор организации советской наступательной и оборонительной разведслужбы

***

Деревня Осовины, Борисовский район Минской области, 19 августа 1941 года, 22:12

— Товарищ командир, товарищ командир! – обернувшись, Трошин увидел бегущего к нему лейтенанта Скороспелого.

— Что у тебя?

— Товарищ Трошин, ваше приказание выполнено! – с трудом переводя дыхание, танкист, тем не менее, перешёл на официальный тон, — Гражданские, личный состав и снаряжение переправлены.

— Это хорошо. Лодки для нас готовы?

— Да, товарищ майор! – несмотря на то, что всему отряду было сообщено о переходе начальства под патронаж другого ведомства, лейтенант продолжал называть Вячеслава привычным званием.

— Мысяев, связь есть? – позвал Слава сидевшего в двадцати метрах от КП «москвича».

— Пару минут назад была, — откликнулся связист, но вспомнив постоянные подколки Трошина на тему что в армии связь бывает двух видов: «только что была» и «скоро будет», поправился. – Сейчас соединюсь, товарищ командир!

— Давай, налаживай! Сейчас подойду!

Если кому-то «визит» немецкого полицейского отряда и показался неожиданным, то точно не Славе. С того самого момента, когда почти две недели назад партизаны вышли к Палику, он не уставал напоминать всем и каждому, что они тут ненадолго, что диверсантам мхом обрастать не стоит, ну и прочие афоризмы в духе майора Куропаткина.

На один выбор места для базы командир отряда потратил неделю – причём три дня ушли на объяснения комиссару всех тонкостей. Уж больно смущала Белобородько близость к Борисову. И, только когда по прибытии Валерий Иванович сам прошёлся со Славой почти до Заболотья, от которого до логова врага было едва полтора десятка вёрст, и убедился, что при должной подготовке с их стороны немцы могут и неделю до озера ползти, батальонный комиссар успокоился. И сейчас именно благодаря этой предусмотрительности столкновение с немцами прошло для отряда практически без потерь. Один убитый и семеро раненых за уничтожение полицейской роты – мизер! Но ребят Славе было всё равно жалко! Вот и отходили они не потому, что держаться сил не было, а для сбережения личного состава.

— «Девятка» здесь «четырнадцатый»! – Трошин взял протянутую ему Мысяевым трубку. – Как у вас обстановка?

— Спокойно всё, «четырнадцатый». Оружие противника собрано и оприходовано, вот только что с машинами и мотоциклами делать ума не приложу.

— Сколько всего захватили?

— Девять мотоциклов, из них четыре с коляской, три легковушки, два лёгких грузовика, — принялся перечислять «Девятый», в прошлом капитан и командир сапёрной роты, выходивший к своим в составе команды из девяти бойцов, а теперь командовавший одним из взводов отряда. – И это только те, что не сгорели.

«Четырнадцать водителей! – быстро сосчитал Вячеслав. – Да столько во всём отряде с трудом сейчас наберётся… Хотя…» — тут он вспомнил некоторые из трюков, практиковавшихся в Спецгруппе.

— Погрузите мотоциклы в грузовики! И не забудьте слить горючее из всех разбитых машин! Легковушки, если повреждены — испортить и заминировать! Радиомашину в обязательном порядке вывезти в расположение отряда!

— Вас понял, «Четырнадцатый»! – в голосе капитана Ульянова послышалась радость. Трошин отлично его понимал – бросать столь нужные и ценные трофеи, тем более доставшиеся в нелёгком бою – нормальному командиру — что ножом по сердцу. – Машина с рацией на ходу, но сам передатчик не работает – пулями посекло.

— «Девятый», за полчаса управитесь? – весь предыдущий опыт подсказывал бывшему майору, что на ночь глядя немцы в лес не полезут, но и затягивать не стоило, да и скорость перемещения по здешним дорогам совершенно не радовала.

— Постараемся, «Четырнадцатый». Я пока отправил заслон к сорок восьмой точке, и пять бойцов – на «жердочку» между ней и «тридцать первой».

Слава бросил взгляд на расстеленную на импровизированном столе карту: «Так, это он про мост между Ельницей и Осово говорит. Речушка там, конечно, так себе, но объезда нормального у немцев нет – крюк километров в тридцать выйдет, да по лесным дорогам. При самом хорошем для них раскладе они к Палику часам к восьми утра выйти сумеют. Это – если на ночной рейд решатся, а до утра отложат наступление – так и вообще к обеду только поспеют. По темпу мы их явно пока переигрываем».

— Понял тебя. Отбой!

Вернув трубку связисту, Слава спросил:

— С базы не сообщали, первая группа на связь не выходила?

— Нет, — ответил Новиков, сидевший на чурбачке в углу блиндажа. – Но ты сам им позвони. Дима, — обратился он к Мысяеву, — связь с базой давай!

Так уж вышло, что за последние несколько дней кандидат Мысяев незаметно подгрёб под себя всю связь отряда, однако ни командир, ни комиссар не видели в этом ничего плохого: во-первых, в действиях телефонистов и радистов появилась хоть какая-то системность, что не могло не сказаться на качестве связи и её оперативности, а во-вторых трудно было ожидать, что представители Центра оставят без своего пристального внимания такую важную составляющую партизанской работы.

И десяти секунд не прошло, как бывший студент Московского института инженеров связи снова протянул чёрную эбонитовую трубку трофейного телефона партизанскому командиру.

— Здесь Четырнадцатый! От первой группы ничего нет?

— Две минуты назад пришёл код – они на месте, — булькнула искажённым помехами голосом Белобородько трубка.

— Понял. Отбой.

— Сергей, всё в порядке, — сообщил Трошин Новикову. – Пора людей выводить.

Чекист поднялся на ноги, тщательно отряхнул форменные галифе и подошёл к ним. Мысяев быстро принялся переключать контакты на коммутаторе. Совершенно неожиданно для всех в разговор вмешался лейтенант Скороспелый:

— Товарищи командиры, — взмолился он, — а как же «бэтэшка»?

— А что «бэтэшка»? – Вячеслав не понял при чём тут единственный «прихватизированный», как говорили в спецгруппе, лейтенантом танк. Нашли его довольно далеко от дороги, где он грустно стоял в кустах, с абсолютно сухими баками, без пулемётов, но с десятью бронебойными снарядами в боеукладке и совершенно исправный. Видать, какая-то из отступающих частей оставила за ненадобностью, ну и из-за горючки… На трофейном низкооктановом бензине мощный мотор отказывался работать категорически, но тогда у них ещё оставалось какое-то количество отечественного, которого как раз и хватило для недолгого марша в посёлок у озера. — Куда мы её потащим?

— Так что же, взрывать его? – с какой-то детской обидой спросил танкист. – Она же совершенно целая!

— И что? Тебя оставить, чтоб ты её от всей группы армий «Центр» оборонял? Или всем нам остаться ради твоего любимого танка? – Новиков к сантиментам был не склонен, да и вообще, уже давно дал понять, что все эти игры с тяжёлой техников не более чем пустая блажь.

— Зачем вы так? Мне всего два десятка бойцов надо на полчаса и пятеро – на три. Это самое большее!

— Смотри, командир, — Новиков повернулся к Славе, — один танк и этот ухарь взвод просит, а было бы семь, как он мечтал – дивизию нам с тобой собирать пришлось бы!

— Погоди, товарищ старший лейтенант, — Трошин поднял руку, призывая язвительного чекиста помолчать. – Вначале предложение выслушаем. А то за разбазаривание матчасти, глядишь, и нам отвечать придётся… Давай, Фёдор, выкладывай, чего ты там накумекал!

— Так это ещё товарищ батальонный предложил, — сверкнув белозубой улыбкой, принялся взахлёб излагать Скороспелый. – Мы сейчас грузим «семёрку» на платформу, с талями и лебёдкой, что в посёлке есть, это — раз плюнуть. Цепляем к платформе дрезину и отгоняем метров на пятьсот в лес, там сгружаем и маскируем. Я потом вернусь и починю, ну и бензином нормальным разживёмся, а то на этой фрицевской вонючке мотор детонит…

— На хрена тебе эти манёвры?! – взвился Новиков.

— Спокойно, я сказал! – повысил голос Слава. – Я пока отрядом командую и решаю, что здесь и как! Людей дам, но на час. А там успел – молодец, не успел – взорву эту железяку к такой-то матери! Доморацкий! – он громко позвал начальника хозвзвода, круглощёкого и пузатого техника-интенданта 1-го ранга, получившего звание перед самой войной, а до того заведовавшего какой-то снабженческой конторой. – Выдели лейтенанту двадцать человек из своих, всё равно ваше барахло уже вниз по речке уплыло.

***

«Из рапорта криминальассистанта Максера.

… При движении в указанный квадрат обнаружилось, что деревянный мост через реку Бурчак у деревни Глинище разрушен (сгорел). В соответствии с требованиями безопасности, на другой берег была отправлена дозорная группа, форсировавшая реку вброд. Насколько мне известно, разведка противоположного берега проводилась на глубину до 100 метров.

В 14:40 начальник оперативной группы унтерштурмфюрер Бойке созвал командиров подразделений и оперативных сотрудников на совещание, на котором было решено осуществить починку моста силами личного состава, поскольку ожидалось прибытие радиопеленгационных групп. По окончании совещания я направился к своему взводу, в этот момент с противоположного берега по нам был открыт плотный ружейно-пулемётный огонь, в результате которого большая часть начальствующего состава была убита или ранена в течение нескольких минут. Я лично видел, что унтерштурмфюрер Бойке был ранен в спину, но оказать ему помощь не смог, поскольку находился с другой от него стороны дороги, а огонь нападавших был так силён, что буквально не давал поднять головы.

Попытки подавить противника огнём имевшихся пулемётов результата не дали из-за того, что сразу после поражения командного состава враги перенесли огонь на головные машины, и наши пулемётчики были вынуждены спасаться.

Оставшись одним из немногих офицеров в строю, я организовал оборону, но противник начал обстреливать нас из миномётов, нанося большие потери в личном составе. Я отдал приказ эвакуировать раненых, а затем отходить. Большую часть транспортных средств пришлось оставить из-за повреждений, причинённых противником, а машины просто не представлялось возможным развернуть из-за узости дороги.

Через несколько минут боя мне сообщили, что огнём противника выведена из строя радиостанция, вследствие чего вызов подкреплений был невозможен. Ввиду явного численного превосходства противника, а по предварительным оценкам в атаке на нашу колонну принимало участие не менее 200 человек при 6 пулемётах, я отдал приказ на общий отход…»

***

Москва, Кремль, здание Сената. 19 августа 1941 года 23:14.

… Пять окон с плотно задёрнутыми тёмно-зёлёными, даже на вид («Пыли они собирать должны – мама не горюй!» — отстранённо подумал Павел) тяжёлыми шторами. Дубовые панели стен, массивная мебель – интерьер уже знакомый, можно даже сказать – привычный. Непривычна ситуация – первый раз он остался с главой государства наедине. Товарищ Сталин сидит за рабочим столом, а старшему майору отведено место в углу, рядом с маленьким столиком, на котором сотрудниками секретариата поставлены блюдо с горкой бутербродов и несколько стаканов в массивных подстаканниках. Всё это богатство находилось в полном распоряжении Судоплатова, пока председатель ГКО внимательно читал доставленную из тыла противника тетрадь.

Собственно говоря, особого ажиотажа у начальства она поначалу не вызвала, точнее наркома, посвящённого во все тонкости, не оказалось на месте, а потому визит начальника Особой группы прошел впустую. Судоплатов был этому отчасти рад – можно было спокойно отдать тетрадь копировальщикам и ознакомиться с сопроводительной запиской Новикова. Хотя «записка» — это, в данном случае, скромно. Старший лейтенант исписал убористым почерком все двенадцать страниц школьной тетради, да ещё и несколько листочков с заметками вложил!

Берия вернулся в здание наркомата около восьми вечера, а звонок в кабинете Павла раздался ещё через полчаса, так что скорость, с которой его выдернули к вождю, впечатляла! Насколько плотный график у Сталина Павел имел неплохое представление, а тут он уже минут двадцать бездельничает – и ничего.

Наконец, когда все бутерброды были съедены, а чая остался один стакан из четырёх, хозяин кабинета отодвинул в сторону тетрадь:

— Товарищ Судоплатов, — негромко позвал он. – Как вам кажется, какому уровню образования соответствуют эти материалы?

Вопрос показался Павлу несколько неожиданным, так что пришлось потратить несколько секунд на обдумывание:

— Мне сложно судить, товарищ Сталин, но при прочтении мне показалось, что пишущий неплохо разбирается в вопросе, о котором пишет, — Судоплатов встал с кресла и подошел к столу.

Вождь выдержал паузу, словно несколько раз прокручивал в голове ответ начальника Особой группы:

— А вас не смутило, товарищ Судоплатов, что о разных темах пишут разные люди? Вот часть о медицине – она врачом написана. – Видя некоторое замешательство Павла, Сталин пояснил: — Там латыни много, но написаны эти слова… Как бы это сказать? Привычно! – подобрал, наконец, слово глава государства. И, словно не желая, что бы собеседник воспринял его заявление как голословное, хотя вряд ли у последнего возникла даже тень подобной мысли, взял со стола тетрадь, и открыл её на одной из закладок: — Вот, видите как слово Penicillium написано? Что это такое я, право, не знаю, но то, что это слово писавшему знакомо и привычно, даже я заметил. И, то же самое повторяется в любой теме! Если бы всё написано было одной рукой – я бы понял. Донесение от источников переписано агентом, но, вы знаете, Павел Анатольевич, — Сталин взял со стола трубку, — у меня сложилось впечатление, что каждый писал о своём! – высказавшись, вождь принялся потрошить папиросу, изредка бросая вопросительные взгляды на Судоплатова.

«На это мы внимания как-то не обратили, — сокрушенно подумал Павел. – Хотя… С другой стороны это первый раз, когда мы получили подлинное сообщение «Странников». Шифровки, как ни крути, — документ обезличенный. Эх, что ж это я? А ведь Новиков упоминает, что большинство тех, с кем он «беседы» вел, говорили, что наши фигуранты – кладезь знаний! А ты, дорогой друг, замотался и не сообразил, что из твоих знакомых, к примеру, далеко не каждый знает о существовании страны Вьетнам, не говоря уже о том, чтобы сопоставить её с известным из сообщений в газетах Французским Индокитаем…»

— Что же вы молчите, товарищ Судоплатов? – Сталин уже раскурил трубку.

— Да, на такие тонкости мы внимание не обратили.

— А должны были… — несмотря на упрёк, голос главы государства звучал ровно. – Ваши коллеги из ИНО, товарищ Судоплатов, сообщили, что у них в кадрах подходящие люди не значатся.

— Они могут не только по их линии проходить, — попытался парировать старший майор.

— Давайте смотреть правде в глаза, Павел Анатольевич! – строго сказал Верховный. – Эти ваши «Странники» целиком соответствуют своему названию. Группа боевиков-террористов со знаниями, позволяющими их хоть завтра направить на преподавательскую работу в один из вузов Москвы, о которых, к тому же, в вашем ведомстве никто ничего не знает! Не странная ли ситуация? Может быть, пора вам с ними лично познакомиться? Тем более что опыт такого общения мы получили… — и Сталин похлопал рукой по тетради.

— Боюсь, что в настоящий момент мы такой возможности лишены, товарищ Сталин! Последнее сообщение от них пришло из района Бобруйска, причём они вызывали удар авиации практически на себя.

Сталин поморщился, а потом подошёл к огромной карте европейской части СССР:

— Вы хотите убедить себя или меня, товарищ Судоплатов?

— В чём? – не понял Павел.

— В том, что такая, я не побоюсь этого слова, профессиональная группа, не способна спрятаться в этих лесах? – и ладонь Верховного опустилась на крупное зелёное пятно западнее Могилёва.

После некоторой заминки Судоплатов всё-таки решился спросить:

— У нас сейчас большие проблемы с заброской агентуры, товарищ Сталин...

— Я отлично понимаю ваши проблемы товарищ Судоплатов, но, может быть вы поможете мне с моими? Например – объясните доказательно нашим английским друзьям, что это ваши «специалисты» ликвидировали Гиммлера, а? Ведь группа сообщала, что операция заснята? А то Черчилль интересуется, а мне и ответить нечего… — и Сталин улыбнулся.

***

Берлин, Тирпиц Уфер 74/76, 19 августа 1941. 23:10

Обычно в этом кабинете было не принято засиживаться допоздна. Естественно, служба военная, а, тем более – разведки, не предполагает нормированного рабочего дня, но, в случае проведения важной операции действие, как правило, переносилось в другие места – на конспиративные квартиры, радиоцентры или в помещения соответствующих отделов. Сегодня всё было не так. В кабинете начальника в этот совершенно неурочный час собрались все его заместители, кроме того рядом с Пикенброком стоял высокий молодой человек, левая рука которого была перевязана и висела на повязке из чёрного платка. Судя по тому, с каким интересом юноша разглядывал обстановку кабинета, задерживая взгляд то на разгневанном демоне с японской картины, то на знаменитом пресс-папье с бронзовыми обезьянами, то на модели старого бронепалубного крейсера, на котором хозяин кабинета служил в молодости, было понятно, что человек попал сюда в первый раз в жизни.

— Господин адмирал, позвольте вам представить обер-лейтенанта Плюкера, — Пикенброк отступил в сторону, давая возможность Канарису хорошенько рассмотреть гостя. – Клаус служит в абверштелле, работающем при корпусе Форстера[1]. «Кибиц»[2], господин адмирал. Обер-лейтенант как раз получил отпуск по ранению и, я думаю, сможет поделиться с нами некоторыми деталями, которые на бумаге сложно передать.

— Как поживает гауптман Коцерчук? Где вас ранили, обер-лейтенант?

— Гауптман жив и здоров. А я… Поехал допрашивать русского из свежего подкрепления, господин адмирал, и попал под обстрел. Три осколка в руку. Приехал для обследования в центре профессора Каллера.

— Присаживайтесь, обер-лейтенант, — Канарис гостеприимно указал гостю на стул у своего стола. – И поделитесь с нами своим взглядом на происходящее в России. А то мы тут, в тылу, не очень представляем, каково вам, фронтовикам приходится.

— Обстановка, господа, очень напряжённая, — кивком поблагодарив Пикенброка за чашку чая, начал рассказывать фронтовик. – Первичная обработка документации, брошенной русскими, проводилась кое-как, поэтому, несмотря на богатую добычу, пользы от неё оперативным подразделениям пока немного. Но главный фактор, мешающий вдумчивой работе, это, всё-таки, большая засорённость тылов остатками войск противника. Вы не поверите, господа, но обстрелы машины или колонны стали такой обыденностью, что о них зачастую даже не докладывают!

— Это остатки разбитых частей или специально организованные группы? – как обычно негромко спросил Лахузен.

— И то, и то… В дивизионных тылах много специальных групп, организованных НКВД. Я как раз ехал допрашивать одного из членов такого отряда. Надо сказать, господа, что захват члена такой «банды» живьём – большая удача. Эти «ночные воры», как прозвали их наши солдаты, крайне редко попадают в плен.

— Неужели они настолько фанатичны, что сами лишают себя жизни? – снова поинтересовался Лахузен.

— Нет, Эрвин, — ответил вместо лейтенанта фон Бентивеньи, руководитель контрразведывательной службы, — Насколько мне известно, они так «достают» нашу солдатню, что те особо не церемонятся. Час назад, к примеру, пришло сообщение, что эти «бандиты» разгромили хлебопекарную роту севернее Смоленска. Минимум сутки целой дивизии теперь сидеть без хлеба.

— Совершенно верно, господин оберст-лейтенант! – подтвердил слова начальства фронтовик.

— Но хоть что-то о структуре и способах действий этих возмутителей спокойствия вы знаете? – адмирал машинально почесал кончик длинного носа.

— Да, господин адмирал! – лейтенант чуть не вскочил с кресла, и Канарису пришлось жестом показать ему, что тянуться перед начальством не надо. – К сожалению, документальных подтверждений попадает нам в руки немного, да и то приходится отправлять их в штаб армии или передавать СД, но я могу, если требуется, изложить свои наблюдения.

— За тем вас и позвали, обер-лейтенант.

— Агентура большевиков, оставленная в тылу, и так называемые партизаны пока не представляют серьёзной угрозы. По крайней мере – для крупных воинских частей. Большое количество агентов и убеждённых коммунистов крайне непрофессиональны, вдобавок местные жители охотно сообщают нам и службе безопасности о таких элементах.

Остатки разбитых войск противника могут доставить определённые неприятности, но в массе своей состоят из деморализованных солдат, основной целью которых является добраться до линии фронта или затеряться среди сельских жителей. Хотя случаются и казусы вроде того случая, когда колонна снабжения северо-западнее столицы Вайсрутении была расстреляна из пушек.

— Это две недели назад, да? – уточнил Бентивеньи.

— Совершенно верно.

— Адмирал, я докладывал вам об этом эпизоде. Дело забрала Служба Безопасности.

— Диверсионные же группы, господа, — продолжил подбодренный взмахом руки начальника абвера лейтенант, — это – доложу я вам, совершенно другая история. Большинство членов таких отрядов – кадровые офицеры русской тайной полиции или пограничных войск, хорошо умеющие действовать в условиях диких лесов. К тому же их тактика не подразумевает прямого боя с нашими частями. Их действия очень сложно предсказать, поскольку они варьируются от нападений на военнослужащих до обрыва линий связи и от обстрела воинских частей и колонн до поджога хозяйственных построек.

— А разведдеятельность? – спросил Пикенброк, внимательно конспектировавший всё, что говорил обер-лейтенант.

— Визуальная разведка, безусловно, ведётся. Агентурная – вполне вероятно. Однако эти группы очень плохо обеспечены средствами связи. Функабвер пока зафиксировал всего восемь передатчиков в наших тылах, и эти случаи расследуются с особой тщательностью. Единственное – это не входит в зону нашей ответственности, а СД, как я уже сказал, крайне неохотно делится информацией. Да и на поверку оказывается, что эти передатчики принадлежат группам второго рода и их ликвидация сопряжена с определёнными трудностями.

— Какими же? – Канарис до этого момента рассматривавший висевший на стене фотографический портрет Франко, на котором испанский диктатор собственноручно написал посвящение ему, перевёл взгляд на лейтенанта.

- Насколько мне известно, несколько раз, при попытке выехать на захват рации, полицейские группы попадали в хорошо подготовленные засады или подрвались на минах и фугасах.

— Это вы, обер-лейтенант, многого не знаете, — оберст усмехнулся. – Ребята из Учебного полка[3] делали такие же вещи – взводом захватывали мост, который охраняла рота, а то и две, русских!

— Господин оберст, я не стал бы сравнивать русских с нашими парнями, — немного запальчиво начал Плюкер, но продолжить не успел…

— А вот этого, обер-лейтенант, мне не хотелось бы видеть у моих сотрудников! – говорил Канарис негромко, но с отчётливыми приказными нотками в голосе. – Одна из основных причин ошибок в работе разведчика – недооценка противника! И, если мне память не изменяет, не далее как неделю назад группа вот таких вот, как вы изволили выразиться, «бандитов», совершила успешное покушение на рейхсфюрера. Да и действия группы, известной под кодовым названием «Медведь» ничем не уступают приключениям ребят из «Бранденбурга». Или вы не согласны, Эрвин?

На несколько мгновений в комнате установилась тишина: обер-лейтенант после отповеди столь высокого начальства просто застыл, Лахузен явно пытался понять, в чём причина лестной оценки действий противника адмиралом, обычно крайне скептически относившегося к диверсионным операциям, а Бентивеньи с Пикенброком молчали, если так можно сказать, за компанию.

— Господин адмирал, насколько мне известно, эта самая группа «Медведь» — не больше, чем выдумка безопасников, охранявших тот район! – Лахузен, наконец, нашёлся, чем ответить. – Они пытались связать инциденты, произошедшие практически одновременно, но в разных местах.

— Напомните мне, Эрвин, какое было расстояние между этими точками?

— Где двадцать, а где и пятьдесят километров. И это, при том, что средняя скорость передвижения по так называемым «русским дорогам» равна хорошо, если двадцати километрам в час. Не так ли, обер-лейтенант? Вы только что оттуда и, надеюсь, уже успели оценить состояние тамошней дорожной сети.

— Совершенно верно, господин оберст! – фронтовик уже вышел из ступора. – На основных магистралях, конечно, можно постараться ехать быстрее, но там такие заторы из войсковых колонн, что иной раз можно простоять пару часов, вообще не двигаясь. А ехать по лесным дорогам быстрее тридцати километров в час сможет или самоубийца или профессиональный гонщик. Правда, можно принять как допущение, что русские более привычны к своим дорогам, а потому способны перемещаться по ним быстрее… — обер-лейтенант позволил себе улыбнуться. – Но водителей у них значительно меньше, чем в нашей армии.

— Будем считать, что вам удалось меня убедить, — согласился Канарис. – Однако как вы объясните то, что многие вражеские диверсанты носят нашу форму? И владение немецким языком? Это, кажется, как раз входит в задачи контрразведки?

[1]VI армейский корпус вермахта.

[2] Позывной Абвергруппы-309 ведшей контрразведывательную работу в Смоленской, Брянской, Бобруйской, Орловской областях, а также на территории Польши и Германии. До ноября 1941 г. группа двигалась в московском направлении по маршруту: Брест — Слоним — Слуцк — Орша — Шклов — Великие Луки — Велиж — Вязьма.

[3] Имеется в виду полк специального назначения «Бранденбург».

Глава 8

Глава 8.

Деревня Загатье, Кличевский район Могилёвской области БССР, 20 августа 1941. 09:03

Поскольку совместить гигиенические процедуры с косметическими вчера не удалось – банально из-за отсутствия подходящего освещения, стрижку перенесли на сегодняшнее утро. И сейчас Алик учил нашего старшину как создавать правильную уставную стрижку немецкого солдата. На моей, кстати, многострадальной голове. Определённая логика в этом была – если что-то пойдёт не так, криво обкоцаные патлы всё равно скроются под повязкой, но оптимизма роль подопытного кролика мне всё равно не доставляла. К тому же бинты уже не являлись необходимой деталью моего туалета, а, скорее, страховкой – рана практически не кровила, и в самом скором времени я собирался от них избавиться. С унылостью жизни примиряли разве что чистое бельё, качественная вымотость и хорошая погода.

— Затылок покороче… Вот так… — бормотал над ухом Тотен, часто щёлкая машинкой.

— Дак, почти как у нас. – Бухтел с другого бока Емельян

— Так, да не так. У немцев коротко только затылок стригут, и над ушами выбривают, а чуб я оставлю.

— Командиры так стригутся, с чубом-то. А рядовому гоголем ходить устав не велит.

— А у фрицев велит, так что готовься, Емеля – и тебя по последней берлинской моде постригу. Будешь, точь-в-точь, как в европах ходят! – видеть лицо друга я, естественно, не мог, но отчего-то показалось, что Дёмин широко улыбается. Стоявший чуть в стороне Сёма Приходько хохотнул. Сам он действительно в юности работал у парикмахера, и с немецким «волосяным уставняком», по определению Дока, уже разобрался. Но два парикмахера лучше, чем один – тем более, что клиентов больше дюжины.

— А оно мне надо, товарищ сержант госбезопасности? – Несвидов относился к Алику с плохо скрываемым пиететом, поскольку, как он сам как-то проговорился, «так по-вражески балакать и сам Гитлер не сумел бы», и практически всегда при личном общении называл нашего лингвиста по званию или по фамилии. Впрочем, в боевой обстановке Емельян правил конспирации не нарушал и пользовался позывным. Сам старшина совсем недавно сам обзавёлся прозвищем. Тут, как всегда, постарался Док, в припадке креативизма обозвавший завхоза «Щукой». На вопрос командира: «С какого бодуна?», Серёжка объяснил свой нехитрый ассоциативный ряд, после чего все вопросы отпали.

— Надо будет – и причёску в индейском стиле у тебя на голове соорудим, старшина! – командир подошёл как всегда бесшумно.

— Так точно, Александр Викторович! – спорить с Фермером – последнее на что, по моему мнению, Емельян бы решился. – Разрешите спросить, товарищ майор, а индийская – это какая?

— Не «индийская», а «индейская»! Пока стрижёте, старший лейтенант тебе подробно расскажет, — отмазался Саша. – А как расскажешь, — он тронул меня за плечо, — вместе с Тотеном на второй этаж поднимитесь – дело есть.

— Раньше чем через пятнадцать минут не закончим, командир. Руку пока набиваем, — сообщил Алик.

— Главное – чтобы не многострадальную морду! Как придёте – так придёте. Я не тороплю, — и Саша пошёл к машинам, аккуратно припаркованным в тени деревьев, что росли около школы. Меня, кстати, здание учебного заведения ещё вчера изумило – оно было самым большим не только в Загатье, но и, по словам Люка, во всех деревнях в округе. Хотя удивлялся я не долго – в двухэтажной школе было всего восемь классных комнат, и, учитывая, что она единственная в радиусе километров пятнадцати, этого должно было едва-едва хватать на окрестную ребятню.

— Товарищ Окунев, так какая она индийская стрижка, а?

— А? Что? – я не ожидал, что шутка Фермера так зацепит Емелю.

— Ну, стрижка, про которую товарищ командир говорил…

— А, это… Тебе точняк не пойдёт, старшина, — вдаваться в подробности не хотелось, но решение пришло само собой: — Прутик дай! Вон, из метлы выдерни, да подлиннее, чтобы мне наклоняться не пришлось.

Алик на время перестал щёлкать машинкой и с интересом следил за тем, как Несвидов потрошит хозинвентарь. Не то чтобы нам нравилось глумиться над предками, но иногда их непосредственная, в чём-то даже детская реакция на многие кажущиеся нам привычными вещи поднимала настроение. Впрочем, у них тоже получалось иногда отплачивать той же монетой, особенно в вопросах географии и быта. И только «высокое» положение спасало меня и друзей от конфузов. Хотя это мы так думаем, ведь местные вряд ли обсуждают проколы при нас. И от этого иной раз я лично испытываю нешуточный дискомфорт – «фильтровать» всё, что говоришь, тяжко. Тем более что мужики уже давно стали своими, второй месяц пошёл, как по немецким тылам вместе мотаемся.

Взяв прутик, я изобразил на утоптанной земле профиль человеческой головы, кое-как нацарапал глаза и уши, а потом штриховкой нарисовал качественный панковский «ирокез»:

— Ну как, Емеля, соорудить тебе такое на башне? – ехидно поинтересовался Алик.

— Да ну вас, к едрене маме, товарищи командиры! – надулся старшина. – Это где ж такую херню на башке носят-то?

— В Америке, брат. Индейцы.

— Ещё в Канаде, — добавил Тотен, стирая сапогом мои художества.

— Ну, Америка далеко, — с глубокомысленным видом заявил Емельян, — никто и не узнает что это за… — определение он явственно подобрал куда хлеще первого, но в последний момент сдержался., — чудо у меня на голове. Еще за сбежавшего из «жёлтого дома» примут, так что я, товарищи командиры, категорицки отказываюсь.

Воспользовавшись тем, что Тотен меня не стриг, и потому непоправимого ущерба моей внешности нанесено быть не могло, я повернулся к старшине – Емеля улыбался во весь рот!

— Молодцом! – показав ему большой палец, я уселся обратно на табурет.

Под шуршание машинки и щёлканье ножниц наших «цирюльников» да ещё на ярком летнем солнышке я обмяк настолько, что чуть не задремал. Ещё в «прошлой» жизни была у меня такая привычка – прийти в парикмахерскую к хорошему мастеру и, как говорится, обмякнуть душой, отстранившись от безумной сутолоки трудовых будней. Сработало и тут – вот только кривоватая табуретка – это вам не модерновое кресло в салоне и я чуть не навернулся. Хорошо ещё Алик за плечо удержал!

— Эй, ты чего? – встревоженно спросил он.

— Да сморило на солнышке-то, — сказал я ему и, тут же, чтобы успокоить и отвлечь, добавил: — Дай зеркало! Твою работу заценю! И смотри, криво чёлку сделал или «уши оставил» — пинать буду нещадно!

— Ага, — Тотен отскочил и принял подобие боевой стойки, — теперь тебе, чудовище, со мной не совладать! Клешня-то одна осталась!

— А при чем здесь клешня? – стянув не первой свежести простыню, я встал. – Я же пинать буду… Сапогами… — прыжком сблизившись с Аликом, последние слова я выкрикнул другу практически в лицо: — Кованными!

Дёмин от неожиданности отшатнулся, запутался в ногах (впрочем, тут я ему несколько помог) и растянулся на земле. Я прыснул, через секунду засмеялся уже он, а чуть позже к нашему гоготу добавились и раскатистые смешки старшины. Ржали мы долго, так что даже бойцы, отрабатывавшие под руководством Люка приёмы отлова немцев, остановились, а их грозный инструктор громко спросил, что у нас стряслось.

— Да товарищ старший лейтенант в очередной раз показал, как выучка важна! – к моему удивлению первым ответил Емельян.

Сашка в ответ махнул рукой, мол, ну вас, весельчаков, а я протянул здоровую руку Тотену:

— Будет тебе зеркало, убивец проклятый! – отсмеявшись, заявил он мне и принялся отряхиваться.

По общей атмосфере беззаботности сценка напомнила мне лучшие моменты пребывания на пасеке в то время как мы готовились к засаде на Гиммлера. Правда, чтобы не спалиться, в этот раз нам пришлось также выставить посты и намалевать на заборе школы грозные надписи: «Verboten!»

И теперь мы не только отдыхали от безумной гонки последних дней, но и продолжали подтягивать новичков. Мельком глянув в протянутое Аликом зеркало, и удостоверившись, что ни краше, ни уродливее от его стрижки я не стал, потопал к занимающимся. Глянуть на всякий случай, что они там творят.

Ребята сейчас отрабатывали захват перемещающегося противника. Один боец выбегал из-за угла школы, неся винтовку на уставной немецкий манер – в опущенной правой руке, а второй должен был напасть на него, обезоружить и, по возможности, взять в плен.

Честно говоря, нам с командирами невероятно повезло, Фермер уже после второй стычки засёк некоторые особенности и привычки фрицев, а потом мы уже все вместе стали придумывать, как ими можно воспользоваться. А потом и Люк помог, выложив всю информацию, что помнил со времён участия в реконструкторских забавах. А там попадались и весьма упёртые идивидумы, учившие немецкие уставы и наставления.

В некоторых моментах качество тренировки среднего немецкого пехотинца напрямую работало против него. Вот как с правой рукой, например. При перебегании вражеский устав требовал нести винтовку в правой руке, держа её примерно за середину. Так удобнее залегать после пробежки. А уж что-что, а уходить от огня фрицев учили на совесть. Причём снова для броска поднимались не там же, где легли, а отползя чуть в сторону. Ну прям как мы во время той демонстрации боевых возможностей два месяца назад! А вот стрелять во время перемещений ребята из вермахта не очень любили и, соответственно – умели. Когда бросок заканчивался и они, умело выбрав позиции, залегали, и раздавалась знакомая многим любителям рока команда «Feuer Frei»[1], тогда – да, только держись! С точностью даже у обычных солдат было нормально. Но при этом сами немцы, если они не обозники, а нормальная пехота, все одно, больше на пулемёт полагались. Ну и мы, как только эту фишку просекли, стали пользоваться контрмерами в полный рост – ведь где эмгач, там рядом и фрицевский командир отделения, а как раз он и подаёт команды своим архаровцам. Так что если засёк пулемёт, сразу ищи их унтера с его биноклем и эмпешником, ну а там – как получится.

И колышки здорово помогали пару раз. Не нам, правда, а «смежникам», с которыми опытом поделились. Нам честно доложили, что при организации засады по совету истыкали обочины тропинки мелкими, в палец толщиной, колышками, так что когда после первых выстрелов фрицы принялись исполнять команду “Hinlegen!”[2], парочка на отточенные деревяшки напоролась. Мелочь, а приятно!

…Из-за угла выскочил взмыленный Дед Никто, но и пары шагов сделать не успел, как Юрин, изображавший зловредного партизана, резким толчком руки направил ствол «вражеской» винтовки в землю, а когда она воткнулась, доработал рукой, выворачивая Кудряшову правую руку и одновременно заваливая его на землю.

«Чисто сработал!» – я улыбнулся, всё-таки приятно, когда приём, придуманный тобой, красиво исполняет твой же подчинённый! Я показал Коле большой палец. Он в ответ смущенно поклонился.

А вот Люк стоит нахмурясь, видимо, недоволен, что его «хвостик» даже сгруппироваться не сумел. Но тут ничего не попишешь, у Кольки всяческие рукомашества неплохо выходят, к тому же он килограммов на двадцать тяжелее Дениса. Надо только намекнуть сержанту, чтобы на одной форме не зацикливался, ведь приём этот двумя способами можно сделать – хлопнуть по «передней» части винтовки, как Коля, или, наоборот — приподнять приклад, как предпочитаю делать я. Так мягче выходит. И тогда «пациент» точно не успевает бросить оружие, как часто бывает в случае с хлопком.

Понаблюдав за ещё одной «пробежкой», которую теперь исполняли «трофейные», я отправился к командиру.

***

Москва, улица Дзержинского, дом 2. 20 августа. 11:34

Секретарь устроил побудку буквально полчаса назад и сейчас «граждане очень старшие командиры», как шутливо называл всех присутствующих Яков, потихоньку приводили себя в порядок. Пока Павел умывался в туалете на этаже, в голове родилась шальная мысль, что можно спуститься в цокольный этаж и принять душ. «Да, пусть предназначенный для обработки задержанных, пусть с холодной водой, но душ! Третьи сутки не получается вырваться домой и только заранее припасённый в кабинете комплект формы выручил вчера при визите к Верховному. Ну, дома спать не сильно комфортнее сейчас…» — вспомнил он про «гостивших» в его квартире недавно вышедших из заключения сотрудниках. Жить им пока было негде и он, посоветовавшись с женой, оставил их у себя. Всё равно оба супруга целыми днями на службе пропадают. После недолгих колебаний он решил, что может потерпеть и, доскоблив лицо бритвой, вытер остатки пены полотенцем и еще раз тщательно умылся.

…В кабинете завтракали: Наум и Яков устроились у стола для совещаний и задумчиво поглощали принесённые из буфета бутерброды. Вздохнув, Павел взял с тарелки парочку, ухватил другой рукой стакан с чаем и расположился во главе стола.

— Что делать будем, селяне? – наскоро прожевав хлеб с докторской колбасой и торопливо запив импровизированный завтрак чаем, спросил он соратников.

— Яша пока не в курсе, — Эйтингон отодвинул ото рта бутерброд с сыром.

— Про что? – Серебрянский после тюрьмы воспринимал творящиеся бытовые неурядицы чуть ли не как поездку на курорт и выглядел как бы не бодрее своих более молодых коллег.

— Вчера Пашу выдернули наверх, — палец Эйтингона показал на потолок. – И задали пару вопросов…

— А ты что? – Серебрянский повернулся к начальнику группы.

— Вот я и спрашиваю, что делать будем? Наверху требуют эвакуировать группу, но при этом не перестают сомневаться в их благонадёжности.

— Что на этот раз?

— Меня носом ткнули в их образованность и в то, что подобный профессионализм плохо сочетается с навыками террора.

— Серьёзно копнули, ничего не скажешь, — Яков всплеснул руками. Вот только как, например, с умными быть? С Лизой Вардо[3] или кто там у нас образованный? Ильк[4]? – А если мы сейчас, друзья мои, ещё раз с самого начала разматывать начнём? Только давайте без домыслов, на голых фактах!

— Илька в тридцать седьмом расстреляли! – мрачно ответил Эйтингон, но Павел пессимистичное замечание проигнорировал:

— Давайте играть!

— А Маклярского позвать не хотите? – Наум взял со стола очередной стакан с чаем.

— Он скоро сам появится, так что можно пока без него. Или начало отложим и будем пока отрабатывать по донесениям. Яша, ты ведёшь! – и он протянул Серебрянскому папку с шифрограммами «Странников».

— Итак… — Яков пролистнул несколько страниц, — первое, с чего начнём – это донесение, касающееся Юго-Западного фронта. Вопрос: Откуда группа, сидящая в полосе Западного могла получить информацию о том, как и какими силами осуществляется окружение?

— Там указано, что они допросили пленного лётчика, а у немцев, как мы знаем, авиачасти постоянно перебрасывают с одного направления на другое, — Эйтингон в группе был одним из немногих сотрудников с серьёзным военным образованием, а потому разбирался в этих вопросах профессионально.

— Хорошо, допустим, это так. А откуда лётчик может знать, кто и куда по земле наступает?

— Яша, не крохоборничай! Если этот летун был хотя бы помощником комэска, то вполне мог разбираться в обстановке. А у них указано, что пленный – из штаба эскадры.

— Ладно, идём дальше. В донесении указано об «асимметричности» предполагаемого окружения, то есть подвижные части с одной стороны, а пехота или, как в данном случае, горные стрелки с другой. В то же время, я специально проверял, товарищи, в сообщениях с фронта упоминаются немецкие танки на тех направлениях, где по информации «Странников» их быть не должно. Что на это скажете, начальнички?

— А то, Яша, что в отличие от долбаков с Юго-Западного, наши конфиденты знают гораздо больше! Посмотри на страницах двадцать три и двадцать четыре, — и Судоплатов толкнул в сторону Серебрянского папку с машинописной копией «синей тетради». – Про германские «боевые группы».

— Ага, — найдя нужное место, пробормотал «ведущий», — действительно есть. Но почему они это раньше не передали?

— От того, Яша, что они умные люди и банальщину, которую, по идее, наши командиры должны были понять на второй неделе войны, не посчитали нужным шифровать и пересылать.

— Принимается! А как командование Юго-Западного отреагировало?

— Вначале как убогие – то есть никак. Но потом из Москвы надавили и, по крайней мере, авиация отработала хорошо. Стрелков горных потрепала весьма существенно, я доклады читал. И знаешь что интересно?

— Ну?

— В полном соответствии с нашей шифрограммой у дивизий сорок девятого горного корпуса немцев оказалось плохо с противовоздушной обороной.

— То есть это донесение в актив однозначно? – Серебрянский сделал пометку в блокноте.

— Конечно, — подтвердил Павел. – И, кстати, почему ты начал с донесения по Украине. Я в маразм ещё не впал, и первое сообщение на интересующую нас тему было про канистры на танках.

— Извини, начальник, — Яков развёл руками, — но это несчитово! Канистры на танках любой дурак увидеть может.

— А анализ провести и выйти с дельным предложением? – Эйтингон подойдя, забрал папку с шифровками из-под руки Серебрянского. – А выводы сформулировать и так изложить, что не только нас, но и высокое начальство заинтересовать? Нет, мужики, вы как знаете, но эти люди мне симпатичны! Если честно, то сам бы за ними слетал и в уголке вот этого самого кабинета посадил, чтоб с умными людями поговорить хоть иногда.

— С умными я и сам не прочь, — улыбнулся Яков. – А пока давайте следующую маляву заценим. – Павел уже давно обратил внимание, насколько лексикон старого друга и учителя изменился после пребывания в тюрьме. «Впрочем, может это Яша рисуется так? Слова-то он и до этого знал…»

— Доброе утро, товарищи! — дверь открылась, и на пороге появился Маклярский, державший в руках несколько листов желтоватой бумаги. — Похоже — один из фигурантов нарисовался. Вот – от Цанавы справка пришла.

— Кто? – немедленно отреагировал Павел, моментом забыв про свои лингвистические изыскания.

— Их главный – Куропаткин.

— Ну-ка, ну-ка… — Серебрянский даже привстал с кресла, которое закрепил за собой в качестве рабочего места.

— Куропаткин Андрей Владимирович…, девятисотого года рождения, старший лейтенант РКМ. Последняя должность – начальник линейного отделения РКМ НКВД на станции «Минск». Участвовал в революционных боях в семнадцатом в Ленинграде. Предположительно погиб во время бомбёжки в конце июня.

— С чего ты решил, что это – наш? – лицо Судоплатова скривилось в недовольной гримасе. – Ни звание, ни место службы не подходят! Даже имя не то…

— Со званием я думаю, произошла следующая история. Что в петлицах у милицейского старлейта?

— Две «шпалы», — по-прежнему недовольно ответил Павел, уже начавший понимать, что сейчас услышит.

— Вот! – торжествующе воскликнул Маклярский. – Майор! Человек решил для пользы дела «перекраситься». Удостоверение НКВД есть, майорские знаки различия – тоже…

— Из пальца, капитан, высасываешь, — оборвал его Серебрянский, усаживаясь на своё место. – Во-первых, есть чёткие сообщения, что у него четыре «шпалы», во-вторых, по личным впечатлениям тех, кто имел счастье с ним общаться, он вполне своему званию соответствует по возрасту и поведению. Если, конечно, вы агентуре на слово верите. Ну, а в-третьих – по почерку видно, что работает профессиональный диверсант. Ты, Борис, много начальников отделений встречал, особенно из линейщиков, кто так может, а?

— Линейщики как раз могут. Они на железной дороге живут и специфику знают, — не сдавался Маклярский. – И почему четыре «шпалы», а не ромб?

— Хоть одно упоминание о железке в их донесениях было? – «срезал» младшего коллегу Яков. – Что до петлиц… Я тебе сейчас могу тысячу и одну причину привести, почему! Начиная от того, что он по линии особых отделов проходит и под войсковика «красится» и, заканчивая такой элементарной вещью, как утеря формы. Не цепляйся за соломинку – это не наш. И вообще, граждане начальнички, сдаётся мне, что они все под псевдо ходят. А так можно и Окуня[5] нашего приплести, благо за ним далеко ходить не надо – всего на один этаж спуститься.

— Но Цанава… — договорить капитану не дали.

— Что, ты, Лаврентия не знаешь? Политик, мать его через коленку! У него в столице республики, пусть и захваченной врагом, Гиммлера убили, а он – ни сном, ни духом! Вот и мечется… Он же в оперработе пока новичок – всю жизнь в руководителях. А с немцем воевать – это не невест воровать! – и Серебрянский хихикнул, вспомнив известный в узких кругах случай, когда Лаврентия Цанаву, только год как поступившего на службу в Закавказскую ЧК, исключили из партии по обвинению в похищении невесты. Разбирались почти два года, но потом всё-таки восстановили. — Это ещё Пономаренко не подключился! Этому волю дай – так он из партархива полный состав группы подберёт и скажет, шо так и було!

— Яков Исаакович, что ж ты на меня так накинулся? Я-то тут причём?

— Верно, Яша, — подключился к разговору Эйтингон, — лучше продолжим в «угадайку» играть.

— Извините, но это ещё не всё, — Маклярский отложил в сторону справку на милиционера. – Я по нашему вопросу с Парпаровым[6] переговорил, а он, вы знаете, много с кем в Европе общался, да и почти всех стариков из ИНО знает… То есть, знал… Опять же, образованием у него получше многих будет…

— Ну да, гимназия, юридический окончил, — подтвердил Павел. — Да и с дипломатами немецкими тёрся. Что сказал?

— Я без указания источника дал ему некоторые сообщения, так он сказал, что во многих случаях очень похожи на те, что он от «Роберта» получал. А тот, если вы помните, бывший профессиональный разведчик, причём европеец.

— Стоп! – Судоплатов поднял руку, прося подчинённого остановиться. – Он считает, что донесения составлены разведчиком из Европы? – по спине начальника Особой группы пробежал холодок. Парпаров был сотрудником авторитетным, уже одно то, что, несмотря на арест в тридцать восьмом, его освободили и позволили спокойно служить дальше, о многом говорило. Вдобавок он был именно «иношником», то есть разбирался в европейских заскоках и делах явно лучше самого Павла. А заявление, что «Странники» — чужие, не как раньше – «жили за рубежом и владеют иностранными языками», а именно в таком виде — «похоже на написанное разведчиком-профессионалом одной из европейских стран», убивало всю работу с этой группой на корню. Вспомнился недавний разговор с Эммой, когда им, наконец, удалось встретиться и спокойно пообщаться дома. Жена даже сказала: «Паша, если это игра немцев – то выкарабкаться будет очень сложно!» Хотя именно она первой сформулировала, когда он дал ей на «проверку» некоторые послания «Странников»: «Очень интересные и необычные люди! Но знаешь, Паша, есть в них что-то чужое…»

— Нет, он немного по-другому выразился, — скороговоркой – видимо, на лице Судоплатова что-то такое всё-таки отразилось, ответил Маклярский. – Да вот, Павел Анатольевич, сам взгляни, — он протянул начальнику три листка, исписанных аккуратным мелким почерком.

Павел облегчённо выдохнул — сумрачная тень «задушевных бесед» в КРО на время отступила. Но эмоциональная встряска натолкнула его на один довольно своеобразный способ решения возникшей проблемы.

***

Деревня Загатье, Кличевский район Могилёвской области БССР, 20 августа 1941. 09:47

Смешно, но до начала совещания Саша тоже успел постричься, и теперь командир демонстрировал не менее стильную причёску, чем та, что украшала мою голову. К моему удивлению в классе сельской школы собрались все наши! Можно сказать – слёт «людей из будущего».

Несколько минут ушло на рассаживание: кто устроился на полу на ковриках, вроде меня и Бродяги, кто втиснулся за парты, как Тотен и Ваня, а кто и верхом на эти антикварные устройства взгромоздился, как Люк.

— Ну что же, — командир откашлялся. – Начнём, пожалуй!

— Что начнём? – чем занимался Док после бани я не в курсе, но сейчас был он злым и невыспавшимся.

— Отчётно-выборное, так сказать, собрание.

— Кого отчитывать будешь, командир? – снова буркнул Серёга, но Саша его тон в очередной раз проигнорировал и ответил спокойно, и даже весело:

— Не отчитывать, а отчитываться! О результатах боевой работы за месяц, оглоеды вы мои! Сергеич, давай!

Бродяга поднялся с «пенки» и, встав рядом с командиром, достал из сумки «Журнал боевых действий».

— Ребята, я коротенечко, только цифры, — старый чекист вытащил из «журнала» небольшой листок: — «Группой «Рысь» во время проведения специальных операций за период с пятнадцатого июля по шестнадцатое августа сего года уничтожено: один рейхсфюрер СС, три генерала СС, шестьдесят семь офицеров вермахта, СС и полиции, и двести сорок семь солдат и унтер-офицеров». Да, Серёга, что хотел? – отвлёкся он на поднявшего руку Дока.

— Что-то маловато фрицев выходит, по моим прикидкам полтыщу мы точно нарубали. Или в целях борьбы с приписками подсократили?

— Именно, — вместо Бродяги ответил командир. – Не записаны вероятные потери. Точнее – они отнесены в отдельную графу. Следовательно, тех, кого немцы потеряли на мостах, складе или ещё где – сейчас не считаем.

По знаку Фермера докладчик продолжил:

— «Уничтожено и захвачено: тридцать три грузовых и восемнадцать легковых автомобилей, сорок два мотоцикла. Взорваны или сожжены восемь мостов, склад ГСМ, ремонтная мастерская, пять складов лесоматериалов. Захвачено и роздано населению семь тонн продовольствия. Выведены из строя девять километров проводных линий связи и четыре километра линий электропередач. Захвачено у врага около пяти тысяч единиц оружия и две тонны боеприпасов».

— А это как считали? – не унимался Кураев.

— Каком кверху, дорогой ты наш человек! Считается по погонным метрам для восстановления, так что если в трёх местах на отрезке в три километра мы кабель на цветмет стырили и столбы завалили, так и пишем – три километра. Ясенько?

— Конечно, Саш – теперь мне всё ясно. А сколько, по твоим подсчётам, мы ещё набили?

— Ну, ты и кровожадный! – улыбнулся командир. – Если совсем примерно – то можешь честно ещё три сотни гансов накинуть. – Александр посерьёзнел: — Теперь о мелочах. Тотен, прошу! – до этого, как я понял, Бродяга зачитывал официальное донесение, а вот «малозначительные детали» предстояло рассказать Алику.

— С моей стороны, мужики, добычи тоже порядком набралось. Одних удостоверений личности у меня в загашнике больше трёх сотен лежит. Карт чуть поменьше, но тоже хватает. Четыре шифровальные книги. А уж приказов и ведомостей всяких! – Дёмин развёл руки в стороны, показывая, сколько упомянутой «макулатуры» набралось. – Ну и денег скоробчили немало.

— Скоки-скоки? – кривляясь, Док, хищно потёр ладони.

— Восемь тысяч триста сорок две рейхсмарки.

— Ну, даже до «червонца» не дотянули, — Серёга изобразил на лице «вселенскую печаль».

— А это много или как? – подал голос Казачина.

— Если по ведомостям судить, то денежное довольствие рядового марок сто пятьдесят, гауптман получает четыреста с копейками, а майор – шесть сотен. Ну а про покупательную способность могу сказать, что часики твои, — и Алик показал на неплохие трофейные часы на запястье у Вани, — стоят марок двадцать.

— А, тогда нормально, — протянул минёр. – Но деньги-то нам в лесу зачем?

— Ваня, жвачку дать? – ехидно поинтересовался Фермер.

— Зачем?

— Шоб жевал, а не идиотизмы говорил!

— А что такого-то? – надулся Казак.

— Сергеич, ты почему работу с личным составом не ведёшь? – строго спросил командир, но продолжение было несколько неожиданным: — А то ведь смотри, официально назначу замполитом, парторгом и массовиком-затейником, и будешь каждую свободную минуту Уроки Мира проводить!

Наш чекист нахмурился, наверное, прикидывал, потянет ли дополнительную нагрузку, но потом рассмеялся. Вслед за ним, видимо припомнив детство, засмеялись и остальные. Мне, скорее всего из-за окружающей обстановки в виде парт, грифельной доски и глобуса, представилось как мы сидим, а Шура-Два ходит между рядами вещая что-нибудь вроде: «Сущность агрессивной политики империалистического блока НАТО…», а то и про Леонарда Пелтиера с Анджелой Дэвис… Для полной сюрреализации картины я представил, как мы все будем выглядеть в синей школьной форме с пионерскими галстуками!

— И будем мы тебе, Сергеич, пышные букеты георгинов приносить! На первое сентября! А на двадцать третье февраля – поллитру!– сквозь смех радостно заявил Люк. – Как трудовику.

Дальше комментарии соответствующего содержания посыпались как из мешка.

«И так всегда – стоит нам собраться без посторонних, как минимум на четверть часа гогот и нездоровое ржание. Видимо, лишь в кругу своих, когда можно не фильтровать каждое слово, мы, наконец, расслабляемся. А делать это надо обязательно, иначе пробки повышибает.»

Новенькие, конечно, этим феноменом не на шутку заинтригованы – ещё бы, ржач, доносящийся из штаба, не может не заинтересовать личный состав. Но смелости спросить набрался только Приходько. Пришлось ответить в том смысле, что мужики мы по жизни весёлые, а, как известно «строить и жить помогает» не только песня, но и хорошая шутка. Поскольку Семёну по роду его деятельности приходилось постоянно контактировать с Доком, то моё объяснение его вполне удовлетворило.

— Ну, всё! Посмеялись, и хватит! – словно по взмаху волшебной палочки улыбка исчезла с лица командира. – Если есть вопросы, можете их задавать сейчас.

Первым руку поднял Кураев:

— Саш, а как нашу информацию в Москве принимают, а? – на лице Серёги в настоящий момент не было ни тени веселья.

Надо отдать должное, с секретностью в отряде всё было на уровне – даже несмотря на то, что меня что ни день привлекали к составлению «маляв в Центр» и проверке уже написанных на соответствие той истории, что я помнил, о точном содержании донесений иногда можно было только догадываться. И командир с его опытом разведчика-войсковика и поседевший на оперативной работе Бродяга с упорством паровоза придерживались принципа «все яйца в одну корзину не кладут».

— Честно? Сообщения получают. Читают. А вот что дальше – одному богу известно, — развёл руками Фермер.

— Но почему?

— Серёг, ты пойми – это только в кино после телеграммы, отбитой радисткой Кэт, все на уши встают, а в жизни без проверки редко когда обходится. А многие наши сведения без настоящего Штирлица и не проверишь. А он, да будет тебе известно, персонаж сказочный, как честный гаишник.

— И ещё, парни, учтите, — подал голос Бродяга, — в высоких кабинетах сейчас вовсю пытаются понять, кто виноват во всех пролётах последних двух месяцев. Генералов с полковниками пачками к стенке ставят прямо во дворе. Так что не всё так радужно, как нам бы хотелось.

— Ладно, вести из «берлинского далёка» под сомнением, но мы же не только их передаём! – не сдавался Док.

— Не, Серёж, а ты чего хотел? Поясни. – Командир остановился рядом с нашим врачом.

— Ну, мы сообщили об этом… как его? «Повороте на юг», так? Значит, Гудериану должны накостылять, верно?

— Неправильно формулируешь, дорогой! «Могут», а не «должны».

— Сань, ты же сам говорил, что если знаешь где, когда и сколько противников будет – это не война, а сказка! Вон, Гиммлера мы как отработали!

— Мы, ты уж меня извини, случай крайний.

— В смысле? – перебил командира Казачина.

— А ты сам подумай! Мы ни перед кем не отчитываемся и ничьих приказов не выполняем. Не получается – уходим, устали – отдыхаем. Нас, по большому счёту, никто в расклады местные не ставит. Вернее – не ставили, до того момента, как мы главного эсэсовца не исполнили. Мы с Сергеичем, собственно, на это и рассчитывали, — Куропаткин повернулся к Бродяге, словно ища поддержки своим словам, но тут в разговор вмешался молчавший до сего момента Люк:

— Ребят, а вы часом не забыли про то, кто с кем воюет, а? На наших бойцов посмотрите – Зельц девятилетку окончил и шандец, каким образованным считается! У остальных по три, хорошо, если четыре класса за плечами. Я с Мишкой-танкистом недавно потрепался за жизнь – у него четырёхлетка и курсы трактористов. Да в наше время таких орлов не то что за рычаги, а в военкомат с трудом бы пустили. Верно, Саня?

— Угу, — чуть ли не хором ответили Фермер и Бродяга.

— А причём здесь школа? – Иван даже встал.

— А при том! – рубанул рукой воздух Люк. – Смотри, командир наш десять классов отучился, в армию сходил, а потом четыре годика в училище, хоть и без отрыва от производства. Так, Саш? А потом до конца службы что ни год – так семинары и курсы всякие. Верно?

— Ну да… — пожал плечами Фермер. – Ещё и в Автомоторный заочником отправили.

— А тут у маршалов два класса и три коридора. Идея ясна?

— Нет, — честно признался Ваня. — И потом, при чём тут образование? Они же в Гражданскую воевали и в Финскую…

— Никто не спорит, воевали. Причём многие ещё при царе-Горохе начали. Но что делать с тем, что вот мы, — Саша-Три широким жестом обвёл сидевших в комнате, — на их ошибках учились? И не только на ошибках, но и на достижениях. – И мы, даже ты, Ванечка, в отличие от наших дедушек, знаем, что «ганомаг» в кустах – это ещё не вся танковая группа Гота, а «штука» ничуть не страшнее «крокодила» на боевом курсе. И, Вань, что важнее мы знаем, пусть и теоретически, как на всё это реагировать. Теперь моя мысль ясна?

— Теперь – да! Но, неужели ты хочешь сказать, что всё это так весомо?

— Да. Ещё как! Ты только пойми, что мы не умнее и не талантливее, чем Зельц или Денис. Просто ты в детстве кино про снайперов смотрел, а Дед Никто, к примеру, нет. Так что ты про чучела на верёвочках уже знаешь, и костюм-лохматушка тебе не в новинку, а ему эти приколы за откровения канают. Или Кольку Юрина возьми. Ему ещё месяц назад никто даже в порядке бреда не рассказывал про удар ногой в голову стоящему человеку. Про пьяного в канаве, понятное дело, речь никто не ведёт… А как с Брюсом нашим одноруким закорешился, — Сашка подмигнул мне, — так откуда что взялось? Такими темпами, я полагаю, к сорок пятому он самураев голыми руками на части разрывать в Маньчжурии будет.

Казачина поднял перед собой руки, словно защищался от напора Саши:

— Всё, всё, всё! Убедили, покорили, поработили! Рта больше не открою!

— Конечно, не откроешь – тут вместо жвачки с мятным вкусом только смола сосновая, — ввернул Док. – Кстати, для зубов она гораздо полезнее «Дирола»…

— Про жвачку ты нам потом расскажешь! – командир припечатал ладонью столешницу ближайшей парты. – Сейчас меня все слушают, пока чем смолу жевать осталось.

Как это ни странно, несмотря на полное внешнее разгильдяйство, каждый член команды отлично знал, когда для шуток не время. И в настоящий момент все присутствующие стёрли с лица ухмылки, проглотили заготовленные ернические реплики и застыли в полном внимании.

— С оружием у нас полный порядок – одних пулемётов шесть штук имеется. Причём один – крупнокалиберный. Патронов хватает. И, всё, что до роты — нам по барабану. С продовольствием, вроде, выход нашёлся – если местных тряхнуть аккуратно, то на пару недель запасёмся. Взрывчатки практически не осталось, но и тут есть варианты… Проблема, друзья мои, в другом. Что дальше делать будем?

— Огласите весь список, пжалста, – и, хотя Док использовал бородатую цитату из старой комедии, никакого шутовства в его вопросе не было. Схохмил он, скорее, по привычке.

— По нашим со Старым прикидкам, за два радиуса оцепления мы выскочили. А, может даже, и за три. Вот только двигаться ни в какую сторону мы сейчас не можем. На востоке – линия фронта, о которой мы в настоящее время не имеем ни малейшего понятия. О немецких гарнизонах, впрочем, тоже. Да, Алик, — командир заметил движение руки Тотена, — про карту я помню, но там обстановка на двенадцатое число нанесена. На севере посвободнее, но о тех краях информации мизер. Можно на юг попробовать рвануть, однако там свой затык – со дня на день наш «любимый» Гудериан может «прободать» оборону и покатить к Киеву. И, соответственно, можно в такой замес попасть, что костей не соберём. Поэтому в ближайшие несколько дней мы отдыхаем, чистим пёрышки, а затем начинаем со страшной силой добывать сведения об окружающей обстановке. Кто, где, и, главное – как!

— Сань, а самолётом на Большую землю – не вариант?

— Нет, Тоха, пока не вариант. Если Сергеичу склероз не изменяет, то регулярно летать в тыл к немцам наши начнут только в следующем году.

— Командир, гиммлеров тоже не каждый день мочат, могут и расстараться по такому случаю.

— Антон, ты что, по уютной камере скучаешь, как тот старый вор?

— А может я на жилплощадь на Тверской, то есть на улице Горького, конечно, рассчитываю?

— Губозакатывательную машинку дать? Или у тебя после контузии наивность распухла?

— Моё дело, как говорится, предложить… — спорить с Сашей я не собирался.

— Можешь мне поверить – и твоё предложение будет рассмотрено. А пока будешь Тотену помогать разведданные обрабатывать.

— Есть, товарищ командир! А наших вы перехватывать не начали?

— В смысле?

— Радиообмен советских штабов писать. Наша рация это легко позволяет, а про обстановку на фронте узнаем, всё-таки не Информбюро…

— Сань, — обратился к Фермеру Бродяга, — я думаю, надо Тохе раз в неделю по башке стучать! Мозги у него переворачиваются, и мысли дельные сами собой выскакивают. А то мы с тобой зациклились по старой привычке и немцев, как новогоднее выступление президента слушаем, а про своих забыли..

— Стучать – это мы завсегда! Но точно по расписанию. А пока расклад такой: те, кто в божеский вид, как мы с Антошкой, — он погладил свежевыбритый затылок, — не приведён, поступают в распоряжение Алика. Ты, — он показал на меня, — заступаешь начкаром, а то Зельц там, наверное, зашился. Сергеич, до стрижки перенастрой шарманку на другую тему. Разойдись!

— Один вопрос есть, командир. И он, кстати, всех касается, — Люк вышел к доске.

— Давай, мочи! – разрешил Фермер.

— Нужно решить, будем ли мы учить местных? И, если будем, то чему?

— Что ты имеешь в виду?

— Про чисто военные вещи речь не идёт – с этим всё и так понятно. А вот всяческие бытовые, научные и прочие дела, с этим как быть?

— Стыдно не знать, кто такая Селин Дион, — буркнул под нос себе Док, но услышали реплику все.

— Что? – командир, в раздумьях мерявший шагами комнату, даже сбился с шага.

— Да было у нас Тохой мероприятие в своё время… — и каждый присутствующий смог полюбоваться редким зрелищем смущённого Серёги.

Дело в том, что несколько лет назад мы с ним, тогда молодые и неженатые, активно общались с молодыми, симпатичными и незакомплексоваными девчонками. И на одной из таких вечеринок случился небольшой казус. Одна из барышень, которой Серёга как раз и оказывал знаки внимания, ворвалась тогда на кухню и принялась вопить о том, что в Москву на гастроли приезжает сама(!) Селин Дион, и что она, в смысле – девушка, просто жаждет пойти на это мероприятие. А Кураев, пребывавший в состоянии промежуточном между «уже похмелился» и «уже нажрался» и спросил, кто такая эта «сама»? После чего был одарен презрительным взглядом, припечатан вышеупомянутой фразой и навеки отлучён от нежного девичьего тела. Так что я, в ожидании того как Док будет выкручиваться, обратился в слух

— Да так – был культурологический спор в своё время… — нашёлся наш врач.

— Ладно, потом расскажешь, — тактичности Фермера можно было только позавидовать! А тебе, Саня, я пока ничего не отвечу. Думать буду. А вы все, чтоб к отбою своё мнение выработали! Тогда и проголосуем.

[1] «Огонь!» — если дословно, то «Огонь по способности». Также название известной песни и клипа группы Rammstein.

[2] «Ложись!» (нем.)

[3] Оперативный псевдоним Елизаветы Юльевны Зарубиной (Розенцвейг Лиза Иоэльевна) – известной советской разведчицы и жены легендарного Василия Зарубина. В 1919 г. окончила школу в Хотине, поступила на историко-филологический факультет Черновицкого университета. Примкнула к социалистическому движению. С 1921 г. училась в Парижском, с октября 1922 г. — в Венском университете, который окончила в 1924 г. по специальности «переводчик французского, немецкого и английского языков». Также свободно владела идиш, русским, румынским языками. Во время работы в Германии Зарубина завербовала многих агентов из высших слоёв общества. Умная, скромная женщина, обладавшая привлекательной, но не бросающейся в глаза внешностью, «Вардо» быстро завоевывала доверие людей, свободно могла выдавать себя за американку, француженку, немку, а когда требовалось, и активистку сионистского движения.

[4] Ильк (наст. фам. Гюнзберг) Бертольд Карлович (1896–19.6.1937). Старший лейтенант ГБ (1935). Родился в г. Подволочиск в Галиции (Австро-Венгрия). Окончил гимназию, затем Экспортную академию в Вене. Владел немецким, польским, английским языками. Брат советского разведчика М. Уманского.

[5] Окунь Саул Львович (4.01.1915-1995). Полковник. Член партии. Родился в городе Рогачев Гомельской губ. в семье аптекаря. С 1931 г. учился в Московском институте инженеров транспорта, с третьего курса по комсомольскому набору мобилизован в органы НКВД. С 1936 г. работал в легальных резидентурах ИНО в Прибалтийских государствах. За работу в Прибалтике был награжден знаком «Почетный работник ВЧК-ГПУ». С 1939 по 1941 г. работал консулом в Венгрии. С начала войны работал в 4-м управлении НКВД, был заместителем начальника 4-го отделения, подотдела, курировал из центра партизанское движение на Западной Украине. Участвовал в разведподготовке Н.И. Кузнецова. После войны работал в Вене по линии Бюро №1. Руководил подготовкой операции по убийству лидера НТС Г.С. Околовича, после предательства Н Хохлова (1954) и своего отказа выехать в составе опергруппы в Венгрию (1956) уволен из органов КГБ. Работал до конца жизни в ресторане «Прага» -1-й зам директора, директор

[6] Фёдор Карпович (Файвель Калманович) Парпаров (1893—1959) — советский разведчик, майор ГБ (полковник). В 1918 году был принят в РКП(б), в 1919 году добровольцем пошёл в Красную армию и во время Гражданской войны служил в 5-й армии в качестве комиссара штаба. В 1924 году окончил юридический факультет Московского государственного университета. Был привлечен к сотрудничеству с ГПУ и в феврале 1925 года выехал по линии экономической разведки в Германию для работы в советском Торговом представительстве. В 1929 году был отозван в Москву для переподготовки и последующей переправки в Германию уже для нелегальной разведки.

В начале 1930-х годов Фёдор Карпович возглавлял нелегальную резидентуру в Германии. Имел выход на людей, имевших доступ к документам Министерства иностранных дел и руководства Национал-социалистской партии Германии. Для легализации в этой стране у Парпарова сначала был румынский паспорт, который впоследствии он обменял на документы Коста-Рики. Жена Раиса Иосифовна и сын Лев тоже получили документы Коста-Рики. В начале 1938 года, в связи с предательством В. Кривицкого, был отозван на Родину и 27 мая этого же года был арестован и находился под следствием до июня 1939 года. Был освобожден из-за отсутствия состава преступления и в течение нескольких месяцев добивался восстановления на работе в иностранный отдел (ИНО) НКВД. В результате ходатайства нового начальника разведки П. Фитина — был зачислен в штаты ИНО с присвоением звания майора государственной безопасности, соответствующее армейскому полковнику. В начале 1940 года выехал в Эстонию, выполняя накануне Великой Отечественной войны задания в Прибалтике.

В июне 1941 года Парпаров был зачислен в состав Особой группы 4-го управления при НКВД, но в октябре возвращен во внешнюю разведку и через Иран был направлен нелегальным резидентом в Швейцарию. Не имея возможности получить швейцарскую въездную визу, был отозван в Москву и снова работал в 4-м управлении НКГБ СССР. В 1944 году, как специалист по Германии, был переведен в Главное управление по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР. После войны принимал участие в подготовке Потсдамской конференции, Нюрнбергского процесса и других мероприятиях по организации деятельности советских военных властей в Германии.

Был уволен в отставку летом 1950 года и некоторое время возглавлял военную кафедру в МГУ. Умер в Москве 9 апреля 1959 года. Урна с прахом захоронена в колумбарии Донского кладбища.

Глава 9

Глава 9.

Минск, Соборная площадь. 20 августа 1941 года. 10.07

– Что ж, Артур, мне действительно жалко Бойке, но это война… – Однако никакого сожаления на мрачном лице Мюллера Небе не наблюдал. – Но идея о поиске «медведей» была его собственная, если ты помнишь. Кстати, что там конкретно случилось? Я тут, знаешь ли, был несколько занят.

– При переправе через реку оперативная группа попала в засаду. Надо отметить – очень грамотную засаду, поскольку переправившийся на другой берег головной дозор в составе десяти полицейских никого не заметил. Я разговаривал с уцелевшими офицерами. Правда, только по телефону.

– И что тебе сказали эти перепуганные крысы?

– А почему ты решил, что перепуганные?

– Это очевидно, Артур! Их страх заметен даже в твоем изложении. – Мюллер усмехнулся: – Наверняка русских были тысячи, их поддерживали артиллерия и авиация, а командовал всем этим безобразием сам Сталин!

Улыбнувшись шутке коллеги, Небе продолжил, тем не менее, сухим деловым тоном:

– Да, у парочки такое ощущение сложилось, это точно, но большинство из тех, с кем я общался, указывают на то, что огонь велся как минимум из четырех пулеметов. И минометы тоже присутствовали…

– Два кофе. По-венски, – сделав начальнику 5-го Управления знак подождать, попросил Мюллер адъютанта, заглянувшего в дверь. – Минометы, говоришь? – продолжил он после того, как помощник скрылся. – А это значит, что группа «Медведь», если, конечно, покойный Бойке был прав, никакого отношения к покушению на Рейхсгейни не имела.

– Поясни, Генрих.

– Артур, стал бы ты на месте людей, исполнивших такую виртуозную акцию, подставляться, оставаясь там, где тебя могут легко найти, вступать в открытый бой с полицией, причем, прошу заметить, не прорываясь в «тихую гавань», а просто так, по велению сердца, если можно так выразиться?

– Вряд ли… – пробормотал Небе.

– И я о том же! Далее… – Шеф гестапо выбрался из-за стола и принялся ходить кругами по кабинету: – Группа, которую мы называем «Медведь», скорее всего, существует на самом деле, и вполне возможно, что унтерштурмфюрер действительно напоролся на нее в лесах под Борисовом, но он же сам говорил мне не далее как сегодня утром, что вектор движения этой группы он рассчитал чуть ли не месяц назад. Следовательно… – Мюллер остановился в двух шагах от сидевшего в кресле начальника криминальной полиции.

– Следовательно, к нашим преступникам они не имеют никакого отношения! – закончил за него Небе.

– Именно, Артур, именно! После покушения прошла уже неделя, леса в радиусе пятидесяти километров от нужного нам района прочесаны, а ни на кого, хоть сколько-нибудь соответствующего нашим ожиданиям, мы так и не вышли… – В дверь постучали, и Мюллер остановился на полуслове.

Вошел адъютант, быстро поставил поднос с кофе на стол и исчез, прикрыв за собой дверь.

– …А между тем уже арестовано более двух тысяч подозреваемых, – как ни в чем не бывало продолжил Мюллер.

– Две тысячи семьсот тридцать четыре человека, – перебил Небе. – Это если не учитывать тех, с кем разобрались на месте, и погибших в боях. Но, как я понимаю, дело тут не только в цифрах?

– Правильно понимаешь. Фактически Бойке своим визитом в леса подтвердил нашу версию. – Начальник специальной следственной группы сделал пару шагов к карте, которая была утыкана маленькими флажками. Для обозначения разных эпизодов сотрудники использовали уже привычную цветовую кодировку: красные флажки обозначали выявленных коммунистов или подпольные группы, а коричневые – вооруженные столкновения. По мнению Мюллера, последних было излишне много. – Вот смотри, – рука бригадефюрера описала широкий круг вокруг белого флажка, отмечавшего место покушения на Гиммлера, – пятьдесят километров, а это, – рука описала еще один круг, – сто. Первую зону, которая включает и окрестности Минска, и сам Слуцк, прочесали плотно, вторую, по крайней мере в направлении на восток и юго-восток, – достаточно… И о чем нам говорит подобный результат?

– Что мы не там ищем! Это азбучные правила сыска, Генрих, – поморщился Небе. – Если усилия, приложенные в правильном направлении, не приносят результата, то либо усилия недостаточны, либо направление неправильное.

Его гримаса не ускользнула от Мюллера.

– Ты не мог бы не кривиться? Насколько известно мне, – шеф гестапо подошел к карте вплотную и постучал по ней пальцем, – в сторону Барановичей и Слонима прочесывание лесных массивов практически не велось.

– Отчего же? – Начальник Крипо отхлебнул кофе и, поставив чашку на журнальный столик, встал с кресла и подошел к Мюллеру. – Армейское командование выделило для этого два пехотных полка, а все без исключения посты в этом районе были усилены. Хотя ты прав, западное и северо-западное направления обрабатывали слабее. Но позволю напомнить тебе, что в эти чащобы нужно две дивизии, а не полка загонять, – его палец уперся в Налибокскую пущу. – Да и кто в здравом уме будет ловить диверсантов, едущих к нам, а не от нас...

– То есть, если они просто поехали в рейх или генерал-губернаторство, то их мог никто вообще не проверять?

Несколько мгновений оба молча рассматривали карту, словно никто не решался снова озвучить возникшие у них несколько дней назад мысли, пока Мюллер не повернулся к Небе и тихо, почти шепотом, не спросил:

– Ты до сих пор ответственный за поставку персонала в заведение на Гизебрехтштрассе?

Не ожидавший такого вопроса начальник V Управления РСХА даже отшатнулся, но все-таки быстро пришел в себя и так же тихо ответил:

– Практически нет. Профессионалок сменили идейные любительницы, а их подбирает сам Скрипач.

– Как подбирает? – все так же негромко спросил шеф гестапо.

Небе собирался сказать, что не знает, как проходит отбор в специальный бордель, больше известный посвященным как «Заведение госпожи Шмидт», или коротко, по имени номинальной владелицы, «Салон Китти», но за то короткое время, пока он собирался с мыслями, Мюллер сместился всего на один шаг, и бригадефюрер оказался в буквальном смысле слова приперт к стенке.

– Ну, он не совсем подбирает, – промямлил начальник криминальной полиции, глядя на начальника полиции тайной снизу вверх. Мюллер хоть и не отличался внушительным телосложением, но был выше Артура почти на полголовы. – Скорее – инспектирует.

– Я знаю. Мне нужны имена девушек из второй книги! И еще, друг мой, запомни – сейчас от того, насколько точно мы с тобой сыграем, зависят, возможно, наши жизни! – И он, быстро отойдя на пару шагов, спросил уже громко: – Так чем там закончилась история с убийцами Бойке?

***

1941 год. ФРОНТ РЕЗЕРВНЫХ АРМИЙУКАЗАНИЯ О ВЗАИМОДЕЙСТВИИ АРТИЛЛЕРИИ С ПЕХОТОЙ В НАСТУПЛЕНИИ

(август 1941 г.)

Летом 1941 г. наши войска вели напряженные бои на ельнинском направлении. В ходе этих боев было выявлено много недочетов в использовании артиллерии.

Приводимая ниже директива командующего войсками фронта, составленная на основе обобщения опыта предыдущих операций, дает ряд практических указаний по боевому использованию артиллерии.

*****

Командующим армиями резервного фронта

Только................................................................................................................................

Опыт боев на ельнинском направлении показал решающую роль артиллерии при поддержке наступления пехоты. Вместе с тем ряд недочетов в использовании артиллерии в боях 8 и 9 августа 1941 г. снижал эффективность воздействия огня артиллерии. Основные недочеты:

1. В бою отсутствует взаимодействие между артиллерией поддержки пехоты (ПП), артиллерией сопровождения (полковая и батальонная артиллерия и минометы) и пехотой.

Задачи между артиллерией поддержки пехоты и артиллерией сопровождения в ходе боя распределяются неправильно.

Артиллерии поддержки пехоты ставятся, как правило, слишком общие задачи, объекты поражения в ходе боя не указываются.

Артиллерия сопровождения используется недостаточно, пехотные командиры во всех случаях предпочитают обращаться к дивизионной артиллерии, забывая о необходимости увязки огня последней с огнем полковой и батальонной артиллерии и минометов.

В ходе боя следует:

– артиллерии поддержки пехоты ставить задачи поражения огневых средств противника с окаймляющим огнем на 200 м в глубину и на флангах цели, чтобы изолировать ближайший объект атаки пехоты от общей системы обороны противника;

– под прикрытием этого огня выдвигать орудия сопровождения и минометы для «обработки» ближайшего объекта атаки;

– под прикрытием огня орудий сопровождения и минометов атакующую пехоту подводить непосредственно к объекту атаки и атаковать последний.

Последовательное применение приведенной[1] ниже схемы взаимодействия (приложение 1) обеспечивает высокие темпы продвижения пехоты в бою.

2. Вновь наблюдаются случаи разрыва между концом артиллерийской подготовки и началом атаки пехоты, вследствие чего пехота лишается всех преимуществ артиллерийской подготовки.

В тех случаях, когда наступление ведется несколько дней и возобновляется из положения непосредственного соприкосновения, достигнутого в результате боя накануне, нет необходимости каждый день проводить артиллерийскую подготовку атаки заранее установленной продолжительности.

В этом случае артиллерия прикрывает наступление, поражая огневые средства переднего края и в ближайшей глубине обороны противника до момента готовности пехоты к атаке.

Выдвижение орудий сопровождения и наступление пехоты начинаются одновременно с открытием огня артиллерии на поражение.

Огонь по переднему краю и ближайшей глубине ведется в течение такого времени, которое необходимо для выдвижения артиллерии сопровождения и пехоты с целью занятия исходного положения для атаки.

При этом для обеспечения выхода пехоты непосредственно к объекту применять приведенную ниже схему взаимодействия артиллерии поддержки пехоты и артиллерии сопровождения (приложение 2).

3. Наблюдаются случаи, когда при организации наступления заблаговременно подготавливается большое число участков сосредоточения огня (СО) в полосе наступления и не уделяется внимания подготовке внепланового маневра огнем, целеуказаниям и разведке в ходе боя. В результате этого с развитием наступления производится механическое открытие огня по подготовленным участкам, вследствие чего объекты, более важные в тактическом отношении, не поражаются только потому, что огонь по ним не был заблаговременно подготовлен.

Не следует увлекаться подготовкой большого числа плановых сосредоточений, лучше пристрелять на ряде рубежей несколько ориентиров, организовать целеуказание и разведку, что обеспечит в ходе боя своевременное открытие огня по наиболее важным объектам.

Наблюдаются случаи, когда вследствие плохого знания обороны противника ведется огонь по площади.

Огонь по площади является действительным огнем, но его можно применять только в том случае, если он накладывается точно на группу обнаруженных целей или на район вероятного расположения их, для чего необходимо хорошо знать систему обороны противника; последнее может быть достигнуто путем правильной организации разведки.

Командующий фронтом

резервных армий

генерал армии ЖУКОВЧлен Военного Совета

БУЛГАНИННачальник артиллерии фронта

генерал-майор артиллерии ГОВОРОВ

…[Далее следует «Приложение 1. Схема увязки огня и взаимодействия артиллерии поддержки пехоты и артиллерии сопровождения.» со следующими комментариями «I. Огонь дивизионной и корпусной артиллерия для изоляции объекта атаки, обеспечения выдвижения и действия орудий сопровождения и минометов.» и «II. Огонь артиллерии сопровождения и минометов для обеспечения выхода пехоты непосредственно к объекту атаки, после переноса с него огня дивизионной артиллерии.» ]…

…[Далее следует «Приложение 2. Схема организации прикрытия пехоты, находящейся в исходном положении для атаки» со следующими комментариями «1. Дивизионная артиллерия и артиллерия сопровождения поражают передний край (1), пока пехота не выйдет на рубеж атаки.» и «2. Дивизионная артиллерия изолирует район атаки (2), а артиллерия сопровождения и минометы обеспечивают подход пехоты непосредственно к объектам атаки своим огнем по целям, уцелевшим после переноса огня дивизионной артиллерии.» ]…

***

Дом Правительства, Площадь Ленина, Минск, БССР. 20 августа 1941, 12:02.

— Если вам, Мюльберг, кажется, что сил недостаточно, то почему вы сами не связались с местной комендатурой? Почему вы считаете себя вправе перекладывать даже такую малость на меня?

— Господин генерал, разрешите объясниться? — не ожидавший такого разноса офицер как застыл по стойке смирно несколько минут назад, так и стоял, боясь пошевелиться.

— Я предоставлю вам такую возможность, криминальинспектор. Но учтите – если ваши аргументы покажутся мне неубедительными, то уже сегодня вечером вы отправитесь куда-нибудь в генерал-губернаторство – ловить конокрадов под Позеном, к примеру! С соответствующим понижением в звании, конечно. – Вызверившись на подчинённого, Небе откинулся в кресле.

— Господин генерал, я пробовал договориться с армейцами, но даже командир двести первой охранной дивизии мне отказал, сославшись на невозможность выделить хотя бы одну роту. Затем я вышел на начальника тыла Девятой армии, но и там мне отказали.

— И на каком же основании, позвольте узнать?

— Оберст Вильке сообщил, что почти все тыловые подразделения заняты сейчас в связи со спецмероприятиями, а на корпусном уровне очень велика нагрузка из-за ликвидации прорывающихся окружённых частей русских. В некоторых районах даже колонны снабжения приходится сопровождать пехотой.

— Я слышал про это. А обращались ли вы к абверовцам? Нет? Вам это даже в голову не пришло? Ну что же, конокрады ждут вас! Но вначале вы доставите мне этих русских. Живых! Иначе я, пожалуй, пересмотрю своё решение, и вы станете постовым.

Смерив презрительным взглядом нерадивого подчинённого, генерал полиции взялся за телефон:

— Соедините меня с оберст-лейтенантом Торбуком. Да, «Геер». Оберст-лейтенант Торбук? – после недолгого ожидания спросил Артур. – Это командир Специальной оперативной группы «Б», генерал полиции Небе. Добрый день. Хочу договориться с вами о взаимодействии. Мы вычислили одну серьёзную, — он выделил это слово голосом, — разведывательную группу русских. Но для успешной операции по её захвату не хватает буквально малости – пары пехотных батальонов. Нет, уничтожить её мы можем, но, вам, верно, хотелось бы порасспросить её членов, не так ли? К сожалению, господин оберст-лейтенант, все силы моей команды сейчас заняты по известным вам причинам, и я, в порядке дружеского жеста, готов предоставить вам информацию об этих русских. Нет, лично в руки. Да. Жду. Всего хорошего.

— Можете расслабиться, Мюльберг. Как видите, одну из ваших проблем я уже решил.

— Господин бригадефюрер, — начальник зондеркоманды 7а Блюме, по совместительству заведовавший в РСХА рефератом со скромным номером IA, занимавшимся таким «неважным» делом, как кадры СС, всегда обращался к Артуру по эсэсовскому званию, впрочем, добавлять «господин» не забывал, — а вам не жалко передавать столь ценный контакт людям Канариса?

— Доктор, — начальник Пятого управления наоборот, почти никогда не называл своего подчинённого по званию, как бы напоминая о его адвокатском прошлом, — напомните мне, если вас не затруднит, — голос Небе прямо таки сочился показным елеем, — сколько сотрудников потеряла ваша команда за последнюю неделю?

— Если брать только штатных сотрудников, то девять. А если считать ещё и приданных, то тридцать два.

— А в том месте, куда я сейчас пошлю армейцев, сидит отряд русских, ухитрившийся меньше чем за четверть часа уничтожить роту моторизованной полиции. Причём практически целиком. Сколько останется от вашей команды, если я направлю вас сейчас в тот лес под Борисовым, а? Запомните, мы – ищейки! Наша задача – найти врага, а грубую работу пусть делают «парни с большими кулаками».

— А что вы скажете по специальным операциям? – Блюме так внимательно смотрел на Небе, что Артур подумал о возможной проверке. Всё-таки кроме руководства рефератом Вальтер командовал и отделом, отвечавшим за партийные кадры. Да и находившийся в комнате Бредфиш, командир Восьмой айнзацкоманды и бывший начальник гестапо в Нойштадте, доверия не вызывал. «Не зря его Генрих ко мне засунул, ой, не зря… — в который раз за последние несколько дней подумал начальник криминальной полиции. – Уж больно много «Папаше» известно сверх того, что я докладываю наверх».

— В соответствии с приказами фюрера и рейхсфюрера, мы для того и собраны в специальную группу! – контролировать свои эмоции и играть голосом за долгие годы полицейской службы бригадефюрер научился просто замечательно. – К тому же, до меня дошли слухи, что армейское командование не очень довольно ужесточённым режимом и постоянными проверками транспорта, так почему бы не подсластить пилюлю?

***

Деревня Петрищево, Духовщинский район Смоленской области РСФСР, 20 августа 1941 года. 12:40

— Клаус! Клаус! – зычный голос старого служаки разнёсся над фермой. – Ты где?!

— Здесь я, господин штабс-фельдфебель! – фон Шойбнер вышел из сарая, так и держа в руках матерчатую ленту для русского пулемёта. – Вот, господин штабс-фельдфебель, боезапас пополняю – ребята несколько новых лент раздобыли.

— Бросай, к чертям собачьим, потом забьёшь. Там общее построение. Сам «старый мельник» с вами, недотёпами, говорить будет.

— Слушаюсь, господин штабс-фельдфебель! – в последнее время начальник службы снабжения дивизии, в чьём ведении находилась их колонна, нечасто «радовал» подчинённых своим появлением. А когда такое случалось, ничего хорошего их, как правило, не ждало. Майора Шварцмюллера словно совершенно не заботило ни то, сколько километров в сутки им приходится проходить по так называемым дорогам, ни русские, что ни день, стреляющие из кустов. Зато за неопрятность или небрежение взыскания сыпались как горох из дырявого мешка. Многие сослуживцы Клауса, особенно из старослужащих, поговаривали, что это оттого, что их динафу[2] не кадровый офицер, точнее – кадровый интендант, всю жизнь заведовавший разнообразными складами и практически не служивший в линейных частях. – Я только в порядок себя приведу! – и фон Штойбнер бросился назад в сарай.

Уже через минуту он вернулся, и, на ходу оправляя китель, зашагал к калитке.

— Эй, Клаус, — окликнул его так никуда и не ушедший фельдфебель, которого оберфарер в спешке не заметил – не беги так – подмётки отвалятся, а я тебя за такое расточительство не похвалю! Пойдём вместе.

— Так точно! – рявкнул в ответ солдат, совершив за секунду сразу несколько действий: во-первых, он остановился, в нарушение всех законов физики, мгновенно погасив инерцию, во-вторых, останавливаясь, ухитрился развернуться лицом к начальству, а в третьих, принял практически идеальную стойку «смирно».

— Расслабься, Штойбнер! Я знаю, ты – хороший солдат. – Старший ездовой отреагировал переходом из стойки «смирно» в позицию «вольно». – Вот-вот, об этом я и говорю, — ухмыльнулся фельдфебель, получивший почётное в армии прозвище «двенадцатилетник»[3] ещё восемь лет назад. – Можешь нормально разговаривать…

— Слушаюсь!

— Как у тебя с русской железякой? Освоил? – спросил Борнер, когда они зашагали по пыльной улице.

— Вполне. Восьмёрку, конечно, на мишени не напишу, но в человека на трёхстах метрах попаду.

— Это хорошо… — не оборачиваясь к идущему чуть сзади (всё по уставу) подчинённому буркнул фельдфебель. – В этом рейсе пулемёт – твоя основная задача. На козлах вместо тебя Дарн поедет.

— Разрешите спросить, господин штабс-фельдфебель? – и, углядев кивок начальника, Клаус продолжил: — Далеко в этот раз топать придётся?

— Это герр майор вам скажет, — в голосе «папы» фон Штойбнер явственно различил недовольство и, даже злость. – Но, если честно, то полезете прямо в задницу к дьяволу. Потому ты мне, как пулемётчик и нужен. Постарайся помочь мне сохранить парней! Есть у меня подозрения, что нам предстоит командировка в небесную штаб-квартиру. А в таких путешествиях на старые «погремушки» надежды мало.

«Что? – изумился Клаус. – Старый брюзга едет с нами?! И, похоже, он сам не свой…»

— Что, неужели всё так плохо? – он сам не заметил, что спросил это вслух.

— Нет, всё ещё хуже! – резко остановившись и повернувшись лицом к Клаусу, ответил Борнер. – Ты, Штойбнер, парень умный, так что тебе я, пожалуй, скажу. У соседей русские разнесли к чертям пекарей, да так, что от всей роты человек пятнадцать осталось. Соответственно ребята сидят на сухарях. Получен приказ завезти им хоть немного хлеба. Но это не страшно, вам не впервой. Хуже другое. Во-первых, на замену нам прислали «убийц лошадей»! – Услышав эту новость, Клаус поморщился – этим прозвищем все, сколь-нибудь связанные с транспортом называли «стандартные армейские повозки модель номер 7». В отличие от старых, эти были сделаны не из дерева, а из металла и, нагруженные, весили почти три тонны. И, если на дорогах Европы пара лошадей тянула их относительно легко, то здесь, в России, несчастные животные выбивались из сил уже через десяток километров. Клаус лично не помнил ни одного случая, когда паре лошадей удалось вывезти эту махину на сколько-нибудь стоящую горку без помощи людей. И хорошо, если толкали вчетвером, а то иногда требовалось участие сразу шестерых.

— Во-вторых, по приказу начальника тыла армии, никаких пленных Иванов с собой брать вам будет нельзя. И в-третьих, — фельдфебель зло сплюнул, — из сопровождения у вас будет только отделение шлюмпфов[4] под командованием унтера-дебила. Я их видел, так что поверь, знаю, о чём говорю. А потому, забивай все патроны, сколько сможешь и держи нос по ветру, Клаус! – выплеснув накопившееся, штабс-фельдфебель отвернулся и, по привычке печатая шаг, зашагал к главной площади русской деревни.

***

Деревня Загатье, Кличевский район Могилёвской области БССР, 20 августа 1941. 14:02

«Две минуты как сменился с поста начальника караула, а делать, по большому счёту, нечего. В принципе, работы полно, но только не для меня – однорукого! Спать? Да вроде не хочется… Может, по окрестностям погулять? Глядишь, чего в голову и придёт…» — рассуждая в таком духе, я вышел из здания школы на улицу.

— Лёшка, ты не занят часом? – Зельц, устроившись на лавке в тенёчке, листал какие-то казённого вида бумажки.

Судя по тому, как «наш ментёныш» оживился, канцелярщина его не слишком увлекала.

— Не хочешь до сельсовета прошвырнуться? Или на станцию сходить? – немцами, по нашим наблюдениям, в радиусе десяти километров и не пахло, но порядок есть порядок, сказано «По одному не ходить!» — мы и не ходим.

— Тебе сопровождение нужно? – с надеждой спросил Дымов.

— Угу.

— А? – сержант мотнул головой в сторону возившегося с машиной командира.

— Будь спок! – сделав зигзаг, я направился к Фермеру, до половины залезшему под капот «блица». Так уж вышло, что в автомобильном смысле Саша был на голову выше всех нас, а если принять во внимание, что карьеру механика он начал ещё в школе и, соответственно, был на ты со всей этой архаикой вроде карбюраторов, ленточных тормозов, и коробок без синхронизаторов, то не удивительно, что забота об отрядном автопарке также легла на его широкие плечи. В последнее время ему здорово помогал Мишка-танкист, ставший под чутким руководством Куропаткина виртуозом полевого ремонта трофейной техники. А до того нам с Бродягой приходилось ассистировать в особо сложных моментах.

— Саш, ты не против, если мы с Зельцем по селу пройдёмся.

— За каким? – продолжая копаться в недрах грузовика, спросил командир.

— Я со старостой поболтать хочу… ну и так – послушать о чём люди судачат. Они ж не знают, что мы русские и всё понимаем, вот и будут свободно друг с другом разговаривать… Да и на железку сходить не мешает, глянуть, что к чему…

— Резон в этом есть, не спорю… — он выбрался из моторного отсека. — Только рацию возьми, и не больше, чем на пару часов, а то волноваться буду. Кстати, — Саня принялся оттирать руки от масла, — а в своём немецком ты уверен?

— Конечно! На шоссе с природными гансами общался без особых проблем, а тут какая-то тварь продажная! – с жаром заверил я его в своей лингвистической состоятельности.

— Как скажешь, как скажешь… На рации у нас Док сейчас, так?

— Угу.

— Докладывайся ему каждые полчаса, а то опять тебя по лесу искать у меня ни малейшего желания нет.

— Да когда… — договорить я не успел:

— Тогда, блин! Ты забыл, что за полтора месяца три раза в плен попадал? Или это меня три раза дырявили, а?

— Не три, а два, — я попробовал огрызнуться.

— А в сарай кого на второй день по приезде законопатили? Пушкина? Так что доклад раз в тридцать минут, иначе никуда не пойдёшь! Или ты себя Рэмбой в смеси со Штирлицем ощутил?! – «Вот теперь Саша конкретно завёлся – по тону понятно. Но и я тоже хорош – в полный и, к тому же неуправляемый, занос пошёл…»

— Всё понял, тащ командир! Доклад каждые тридцать минут! – козырнув, я даже встал по стойке смирно – ведь известно, что ничто так не успокаивает военного человека, как устав.

— Иди уж, вояка! – приём сработал и в этот раз — Саша сразу подобрел.

Быстренько вернувшись в школу забрать рацию, я доложился Серёге и, настроившись на рабочий канал и сунув на всякий случай в карман гранату, выбежал во двор.

Пока мы с Лёшкой топали до сельсовета, я в который раз отметил, что, несмотря на бушующую вокруг войну, в глухих уголках вроде этого практически ничего не изменилось. Если только забыть о немецком флаге над сельсоветом и полном отсутствии мужчин на улице. Правда, надо думать, и в мирное время днём их в деревне тяжело было застать – в страдную пору на селе работа всегда найдётся. А пока кроме стайки ребятишек промчавшейся мимо да нескольких женщин нам никто не попался. Занятно то, что если я разглядывал встречных девушек с неподдельным интересом, Дымов даже голову в их сторону не поворачивал. Такое поведение для молодого симпатичного парня показалось мне более чем странным, так что я даже тихонечко спросил:

— Слышь, Зельц, а как тебе та блондиночка?

— Какая? – вздрогнув, спросил в ответ Лёшка.

— Ну, такая… — и я жестами изобразил пышные формы одной из встреченных селянок, чья фигура, надо это признать, произвела на меня впечатление.

Лицо боевого товарища на миг дрогнуло, а появившееся на нём выражение напомнило мне физиономию президента Клинтона, когда он давал объяснения сенатской комиссии по поводу своих приключений с Моникой. «Ха! Маскируетесь, товарищ сержант милиции! Ну-ка, а если так?»

— Может пойдём, познакомимся? – как можно более нейтрально предложил я.

— Да ты что! – взвился Алексей. – На нас же немецкая форма! Они с нами даже разговаривать не станут!

«Действительно косячок! С другой стороны некоторые из барышень нас разглядывали с ясно различимым интересом… Или это мне показалось? Сколько уже по лесам бегаю, мог и отвыкнуть от куртуазий.»

— Пожалуй, ты прав! А вот представь, что мы в своё переоденемся, деревню захватим, бургомистра на осине подвесим… И ты, такой красивый, шпалами сверкая… А?

— Антон, ты чего? Война же!

— А что война? Жрёшь ты, как и я, невзирая ни на какую войну, разве не так?

— Сравнил тоже… Без еды как воевать-то?

— Без женской ласки тоже сложно. Помнишь, как Славка Трошин поменялся, когда с Мариной зазнакомился? То-то же! Тебе же сам бог велел – молодой, неженатый! – однако развивать тему я всё-таки перестал, отчасти потому, что Дымов особо не повёлся, отчасти – из-за того, что впереди показался сельсовет. Не то, чтобы я испугался местной власти, но административное здание – это вам всё-таки не пустынная деревенская улица и, поскольку говорили-то мы по-русски, то шанс, что кто-нибудь это услышит, возрастал.

На лавочке возле входа сидел молодой парень в хорошем двубортном пиджаке, не подходившем ему как минимум на два размера. Левый рукав был перехвачен белой повязкой, отчего казалось, что бицепс этой руки уродливо перекачан. Ансамбль дополнялся засаленой кепкой и парой глубоких царапин на щеке. На коленях «суровый боец» держал обрез трёхлинейки, из-за чего напомнил мне одного из персонажей одной из первых серий знаменитого сериала «Рождённая революцией». Той, где главный герой приезжает в деревню бороться с кулацким подпольем. Увидев нас, парень вскочил:

— Добренького утречка, панове официры!

— Guten Tag! – пока я размышлял, реагировать на приветствие или нет, ответил Дымов. — Sprechen Sie Deutsch?[5]

«Если судить по квадратным глазам и бараньему выражению на лице, парнишка ничего не понял! Надо Лёшке наколку дать»:

— Burgmeister! Schnelle! Schnelle!

Парень осклабился, попутно продемонстрировав рот – «мечту жадного стоматолога», и затараторил:

— Так нет его! Нету! На лесопилку уехал! Да, на лесопилку! – при этом он стащил с головы кепку, руками показывал направление на этот объект лесного хозяйства, демонстрировал нам своё уважение, ежесекундно кланяясь и вообще – вёл себя как Марсель Марсо на стимуляторах!

«Ого, какая буря чувств!» — подумав это, я просто обошёл его, словно он был неодушевлённым предметом, столбом там или клумбой, и направился к крыльцу. Зельц врубился с полоборота и, обогнав меня, почтительно распахнул дверь.

Не знаю, насколько подобное поведение соответствовало представлениям охранника, но он даже не дернулся, просто ещё несколько раз повторил, что бургомистр в отъезде.

«Мне же это только на руку, дорогой! Вдруг бумажку какую интересную этот ваш бургомистр на столе забыл, да и в целом, неплохо посмотреть, как новая власть живёт».

Пока Лёшка весьма грамотно заблокировал сунувшегося вслед за нами сторожа, я быстро прошёл по короткому коридору и толкнул дверь с пришпиленным листом бумаги, на котором было плакатным пером аккуратно выведено «Бургомистр». На двух языках, причём надпись латиницей была сделана готическим шрифтом и превосходила размерами русскую раза в два.

«Да уж, Чувство Собственной Важности у гражданина Акункина зашкаливает. Впрочем, это и из рассказов Тотена было понятно, надпись – лишь подтверждение… — рассуждая таким образом, я быстро осматривал «кабинет». – Портрет фюрера он где, интересно, раздобыл? О, и даже бюст! — названный предмет стоял на столе «градоначальника», единственное, заметить его сразу было сложно, поскольку голова гипсового Гитлера едва ли превосходила размеры детского кулака. – Наверное, у кого-нибудь из солдат сменял на поллитру – не думаю, что оккупационные власти уже начали выдавать местным предметы наглядной агитации. Хотя с этого германофила станется».

— Herr oberlieutenant komm zu mir![6] – сохраняя конспирацию, позвал Зельц. Конечно, выговор у него недотягивал не то, что до тотеновского, но и даже до моего, да и без «bitte» фраза звучала несколько невежливо, тем не менее, в отсутствии людей понимающих, должно вполне проканать.

А позвал он меня потому, что нашел на втором столе весьма интересную штукенцию:

«До особого распоряжения запрещается частным лицам:

а) ездить по железной дороге;

б) находиться на железнодорожных путях;

в) впрыгивать в поезд на ходу;

г) влезать в поезд во время стоянки.

В случае нарушения этого запрета Германской охране дано распоряжение пользоваться огнестрельным оружием»:

— было написано на большом, примерно шестьдесят на сорок, листе фанеры. Причём перед тем, как нанести всё тем же плакатным пером текст, неизвестный художник-оформитель не поленился загрунтовать деревяшку белилами.

«Интересный заход – если ориентироваться на эту надпись, на ближайшей станции, до которой от нашего нынешнего расположения всего пятнадцать минут пёхом, должны быть немцы. Отчего же тогда никто из наших никого на станции не засёк? С другой стороны – это может быть не больше, чем голословная страшилка, рассчитанная на местных крестьян. Надо проверить!»

Ещё немного порывшись в вещичках Акункина, и не обнаружив ничего ценного, если не считать списка находящихся в ведении бывшего совхоза «промпредприятий», который я аккуратненько переписал, на что ушло минуты две, не больше, мы покинули «мэрию».

Что интересно, за ту четверть часа, что мы провели внутри, народу на площади прибавилось. Нет, никто не толпился перед крыльцом и шпалерами не строился, но полицаев было уже три, да и по палисадникам соседних с сельсоветом домов стояло с десяток женщин. По двое и по трое, делая вид, что заняты разговором, но то одна, то другая кидали любопытные взгляды на «обитель власти». Голову на отсечение даю, уже через час Акункин будет знать про наш визит.

Для закрепления эффекта я остановился, и вперил грозный взгляд в сидевших на лавочке полицаев. Те тут же вскочили. Двое «новеньких» не сильно отличались от давешнего «стража» - та же неопрятная но хорошая одежда с чужого плеча, да разномастное оружие. У одного была двустволка, а второй нацепил на ремень, которым был подпоясан его пиджак, кобуру с «наганом».

- Stellen Sie Ihre Ausrüstung ein![7]– буркнул я.

- Равнайс! Смирна! – перевёл им на «ломанорусский» Зельц.

С выправкой у полицаев, понятно, было не очень.

- Gib mir die Pistole[8]. – Приказал я мужичку с наганом и требовательно протянул руку.

Перевода не потребовалось. Торопливо и неуклюже открыв клапан, этот тип вытащил оружие и как настоящий деревенский недотёпа ткнул стволом в направлении меня. Не знаю, что сработало первым – привычка или тихо зревшая во мне брезгливая ненависть, но тело сработало почти без участия мозга. Уйдя с линии огня, я одним движением вырвал револьвер из руки полицая и тут же врезал наотмашь им же ему по лицу.

- Schwein! Wer geht denn so mit einer Waffe um?[9]

Не обращая внимания на сидящего в пыли и размазывающего по лицу кровь «помощника шерифа», я быстро проинспектировал трофей. «Хм, «солдатский», без самовзвода. И патроны только в четырёх каморах из семи… Небогато». После чего бросил ствол тому, с кем мы встретились с самого начала:

- Fangen! Es muss gereinigt werden.[10]

Оружие тот, естественно, не поймал.

- Komm, Alex, komm! – скомандовал я Дымову и, не обращая больше внимания на местных, чётко повернулся и зашагал по улице к нашему ПВД.

***

Директивное указание

Орловского обкома ВКП(б) и УНКВД по Орловской области секретарям ГК и PK ВКП(б), начальникам ГО и РО НКВД о создании межрайонной школы по подготовке партизанских кадров для борьбы в тылу противника

20 августа 1941 г.]

Решением областного комитета ВКП(б) на территории вашего района в ближайшие 3-4 дня должна быть создана школа для подготовки партизанских кадров и диверсантов для проведения подрывной работы в тылу противника.

Школа должна быть межрайонной, секретной и официально числиться как школа по подготовке противопожарных кадров.

Ответственность за организацию школы и ее дальнейшую деятельность, подбор руководящего и обслуживающего состава возлагается на вас.

Задачи школы: обучение людей, изучение их во время обучения, разработка и постановка задач перед окончившими школу, вооружение их специальной техникой и взрыввеществами, обеспечение связи с людьми, производство техники и ВВ на месте.

Штат школы: подбор людей, проверка и назначение по прилагаемому при этом штату.

Место школы: нужно сейчас же отобрать место и помещение и соответственно подготовить его к проживанию в нем 80-100 человек. Обеспечить помещение кроватями, постельными принадлежностями.

Желательно для этой цели использовать дачи, дома отдыха, санатории, расположенные в 10-12 км от центра района.

Продовольственная база: курсанты будут находиться на полном бесплатном пансионе, поэтому одновременно с организационной работой нужно будет создать при школе необходимую продбазу, могущую бесперебойно питать весь личный состав школы.

Остальные практические указания по работе школы будут даны устно товарищам, кои будут командированы к вам на место.

Секретарь Орловского обкома ВКП(б) Бойцов[11]

Начальник Управления НКВД по Орловской области

капитан госбезопасности Фирсанов[12]

***

Взгляд со стороны. Бродяга.

Бравурненько мы сегодня пообщались, прямо молодость вспомнилась. С вахтами «навстречу Октябрю», «повышенными соцобязательствами» и прочими вещами, которые тогда раздражали, а сейчас вызывают скорее чувство ностальгического умиления. Вроде как изрисованные двухлетним сыном обои двадцать лет спустя. Плохо, что ничего мы так по большому счёту и не решили. Нервяки у всех во время операции и недельного бегства сказались. Только выдохнули и почувствовали себя в относительной безопасности, как на всех апатия навалилась. Даже на меня с Саней, несмотря на весь богатый опыт. А тут ещё и здоровьишко, службой траченое, свинью подложило – третий день давление такое, что еле ноги таскаю, чёрт бы его побрал! Спасибо Серёжке – он в теме и кое-какими пилюлями подкармливает, помогая на плаву держаться. Эх, где ж мои, ну, хотя бы, сорок лет? Ладно, хватит ныть, а то стыдно станет. Да и кто хотел умереть на бегу со стволом в руке? Пушкин, что ли? А ведь, грешным делом, когда на покой ушел, думал, что не доведётся уже. Даже когда на частников работал и во всяких наблюдательных советах заседал, не надеялся – полковники на пулемёты сами не ходят. Оттого, может, и в шаромёт подался – хоть краешком вернуть те ощущения и не дать себе смрадным жиром заплыть и на даче киснуть, смачно попёрдывая. Но игра, как ни крути – суррогат. Про Шуру нашего рассказывали, что когда он в команду только пришёл, так его двухметровую тушку хрен кто разглядеть мог – так ныкался, а потом осознание пришло, что шариком не убьёт. Да он и сам мне здесь уже шепнул, что от многих вещей отвыкать начал. А тут, считай, сбылась мечта идиота – на войне снова. К тому же на носу вторая, совсем уж несбыточная в прошлом нарисовалась – та, которая выскажи её кому постороннему, в «желтый дом» с вероятностью в девяносто процентов привести могла. Ещё в середине восьмидесятых родилась, когда по службе в архивах копаться пришлось. Очень мне тогда Лаврентия Павловича о некоторых вещах спросить хотелось. Даже сон несколько раз один и тот же снился:

Типа, захожу я в кабинет его на Лубянке и с порога, без подготовки: «Что ж ты, товарищ Берия, сук таких проморгал, а? Как козлин не опередил?»

А он руками виновато разводит и говорит, что, мол, прости, Александр Сергеевич, откуда мне знать было, что это вражины подколодные, на всё ради своего гузна пойти готовые, а не просто товарищи, слегка в некоторых вопросах заблуждающиеся или умишком обиженные?

А тут шанс с любимым наркомом поручкаться есть, и не хилый. Тем более, если вспомнить, с какой скоростью наш запрос на авиаподдержку выполнили. Саня тогда здорово придумал – считай, одним камнем не двух, а даже трёх зайцев пришибли. И немцам дерьмеца полное лукошко поднесли, и следы спутали, ну и, самое главное – отношение Москвы к себе проверили. Скорость, с которой Центр на наш вброс прореагировал, реально впечатлила. Со скидкой, понятно, на местные особенности вроде никакой связи и порядочный бюрократизм. И, даже если нас для пущей безопасности и секретности и прислонят чистым лицом к грязной стенке, уверен — перед этим внимательно выслушают. Впрочем, пришить нам можно столько, что волосы дыбом встают. И самозванцы мы, и шпионы всех возможных и невозможных стран, вплоть до Мозамбика! Хотя нет – его как раз ещё нет, а на колонию португальскую уважающий себя шпион работать не будет…

— Командир, кончай красоту наводить — разговор есть! – обтянутая мышастыми галифе задница Куропаткина торчала из-под капота «опеля».

Глухие матюки, раздавшиеся из железного нутра «блица», подсказали, что, похоже, я не совсем вовремя.

— Не, я и потом могу подойти, — однако «соскочить» не удалось – командир уже выбрался:

— И чего вам всем неймётся? – с хрустом выпрямившись, спросил он. – Только жиклера собрался почистить, так толпа как в собесе в день пенсии.

— Я ж не знал.

— Говори лучше быстрее, а то до обеда не закончу…

— Да я всё о будущем нашем думаю.

— А кто ж не думает? Ты лучше к конкретным вещам переходи, Сергеич! – подхватив стоявшее у колеса ведро, Шура опрокинул его на себя. Мне аж завидно стало – по такой жаре да холодной водичкой! Но на мне китель, а на нём только грязная майка – так что сейчас это для меня не вариант.

— Вот, думаю, а не заказать ли нам эвакуацию воздухом? Как считаешь?

— Откуда в зобе алмазы? – после ухода на гражданку Саня всячески старался смягчить свою речь, что иногда приводило к забавным результатам – одним из наиболее памятных моментов был случай, когда отчитывая провинившихся страйкболистов, он разразился матерной конструкцией минут на восемь, на фоне которой финальные слова звучали немного необычно: «А то будете, как, простите меня, идиоты какие!» С другой стороны – а у кого специфических речевых оборотов нет? Тошка, вон, местоимения личные обожает, Док, чуть что – на местечковый акцент сбивается, хотя ни разу не еврей, а меня на фирменном «охреносоветь» не ловил только ленивый.

— А в чём проблема? Площадку подготовить – не проблема.

— Не в площадке дело, а в опыте. Предки, как мне маразм подсказывает, ещё в тыл летать не начали, а подопытным кроликом становиться, у меня что-то желания нет.

— Ох-хо-хо! Можно подумать это я на вертушке больше, чем на автобусе в своё время ездил. Ты смотри, Сань, у парней краешек уже виден. А как перескочит кто, что делать будешь?

— У кого это ты краешек усмотрел, старый? Окунев, вроде, в колею вошёл.

— С Антоном как раз всё в норме. Он пулю в результате, как говорится, «неизбежной на войне случайности», выхватил. Ты, кстати, там рядом ошивался, так что и тебе прилететь могло. И у Серёги всё путём – сам понимаешь, ему кровь не в новинку. А вот Ванька наш, что-то приуныл. Перемариновали мы его, похоже.

— Не боись, Сергеич. Будет ему завтра дело – всю тоску из него повытрясу.

— Чего придумал?

— Партизанские клины завтра на железке будем ставить. Он сейчас их как раз строгать будет. Прикинь, Тотен местных озадачил, и они их на лесопилке для нас сделают.

— А за каким ему строгать, если сделают? – от жары я что-то плохо соображал. Надо сходить на речку, макнуться.

— Сделают-то на пилораме, так что пригонка по-любому нужна. Ну и сам помнишь, как «в рядах» принято: «наши руки – не для скуки!»

— Эт верно! Но про вертушку… Тьфу! Про самолёт, то есть, подумай, командир!

[1] Схемы и рисунки не приводятся..

[2] Dinafu. Divisions-Nachschubfuhrer (нем) – начальник службы снабжения дивизии.

[3] Zwölfender (нем.) – прозвище профессионального солдата, прослужившего как минимум 12 лет.

[4] Schlumpfschütze – солдат-смурф, «шланг», прозвище для плохого, недотёпистого солдата.

[5] Добрый день! Вы говорите по-немецки? (нем.)

[6] Господин обер-лейтенант, подойдите сюда! (нем.)

[7] Поправьте снаряжение!(нем.)

[8] Дай сюда пистолет. (нем.)

[9] Свинья! Кто так обращается с оружием?

[10] Лови! Почистить надо

[11] Бойцов Василий Иванович (1907-?) — в 1938-1942 гг. — 1-й секретарь Орловского обкома ВКП(б). В послевоенные годы работал в Госплане РСФСР

[12] Фирсанов Кондратий Филиппович (1902-1993) — генерал-лейтенант (1945). С января 1939 г. — начальник УНКВД по Орловской области. С февраля 1941 г. — начальник УНКГБ по Орловской области. С июля 1941 г. — начальник УНКВД по Орловской области. С июля 1944 г. — начальник УНКВД по Брянской области. С мая 1949 г. по март 1954 г. — министр внутренних дел Башкирской АССР. С июля 1952 г. — исполняющий обязанности начальника Управления «Башспецнефтестрой» МВД СССР по совместительству. С апреля 1954 г. — заместитель начальника Куневского ИТЛ ГУЛАГа МВД СССР.

Глава 10

Глава 10

Совхоз Веселово, Борисовский район, Минской области БССР, 20 августа 1941, 18:23

«А ведь не зря Александр Сергеевич с Александром Викторовичем про силу привычки говорили! Немцы нас не только у озера не поймали, но и, если судить по здешней безмятежности, о возможности подобного финта даже не задумывались!» — Слава осторожно сполз с поросшего густой травой бугра обратно в неглубокую ложбинку, где его дожидались остальные члены боевой группы.

А трюк действительно заслуживал внимания. Ведь вместо натужного блуждания с тяжёлым грузом по лесам отряд или, что точнее - боевые группы просто сплавились ночью по Березине прямо к шоссе. Десять лодок, не привлекая постороннего внимания, прошли по петляющей по заболоченным лугам реке. Их группа высадилась у устья Гайны часа за два до рассвета. От Палика досюда места глухие, так что гребли всю дорогу. Лодки спрятали в густом ивняке неподалёку от заброшенной барской усадьбы. Место хорошее – его присмотрели заранее. До моста километра полтора и подходы отлично просматриваются.

А две команды подрывников проскочили ниже по течению. Часовые на мостах на воду даже не смотрели, впрочем, сам этого Слава не видел, но ни стрельбы, ни переполоха не было, хоть и прошло уже несколько часов. Значит – проскочили!

Причём, если группе Митрофанова была поставлена задача выдвинуться всего лишь на пять километров к югу и затем совершить обратный, то есть с юга на север, сплав, но уже по Гайне, то «нечаевцам» придётся проделать значительно более долгое путешествие. Целью для них были мосты практически у самого Борисова! Один у Малого Стахова, который отделяло от городской окраины километра три и второй – у Стахова Большого. По прямой чуть больше десяти километров, но река петляет, словно серпантин в новогоднюю ночь, и получается, что пограничникам плыть вдвое дальше. По расчётам, на место им едва-едва удастся добраться к завтрашнему утру.

«Если удастся подорвать их, то, движение на Борисов будет парализовано сразу по обоим берегам Березины! И ведь есть информация, что в городе какой-то крупный штаб стоит – чуть ли не группы армий. Соответственно – и снабжение для всех, кто против Западного фронта воюют. А в случае удачи здесь, у Веселова, дорога вообще встанет на неделю, не меньше. Долины Гайны и Березины в этих краях – сплошное болото, а ширина в сумме – с десяток километров, так что при взгляде на карту получается, что деревня Костюки на острове стоит. Ну а машины-фугасы в данной ситуации просто приятным приложением станут. Бонусом, как Антон говорил.

Да, кстати, надо выяснить, что позавчера в Зембине случилось! – вспомнил Трошин, о не относящихся к текущему моменту делах. – Слухи были, что там евреев убивали. Причём много… А ведь предупреждали их – уходите в леса. Да без толку всё! «У нас дети, старики… Куда ж мы пойдём?» Хоть кол им на голове теши! Да и хрен с ними! Насильно никого спасать не будем. А с бургомистром им конкретно не повезло – этот немец из-под Саратова, Эгоф, в городской школе несколько лет до войны проработал, так что всю подноготную почти всех местных знает. Хотел разведку туда послать, да полицейские эти так некстати свалились. Надо будет с документами, захваченными, внимательно посидеть, покопаться. Хотя, то, что это не армейцы по нашу душу приходили, ясно – слишком много эсдэшных нашивок на убитых попадалось. Видимо, радио таки засекли». – Оторвавшись от размышлений, он поманил одного из бойцов.

— Да, товарищ командир?

— Слушай сюда, Червяков! Возьми Бутова, и сползайте вон к тем развалинам! – Слава показал в сторону видневшейся на круче усадьбе. – НП под крышей устройте – оттуда обзор хороший должен быть.

— А чего Бутова-то? Можа Мавренкова Витьку возьму.

— А Витька что, азбуку Морзе выучил? Нет? Ну, так о чём разговор?! Бутова — и никак иначе!

Козырнув, боец ужом ввинтился в заросли аира.

«Эх, как-то там у Нечаева дела? За рацию спецгрупповскую сейчас ногу, кажется, отдал бы!»

Волновала Трошина не только судьба подрывников. С основными силами отряда была сейчас Марина, а два взвода первой роты изо всех сил «изображали бурную деятельность», как любил говорить товарищ Куропаткин, в старом районе базирования отряда – у Палика. Ещё когда уходили, по донесениям разведчиков Слава с комиссаром и Новиковым прикинули – получалось, что немцы что-то около полка в ближайших деревнях сосредоточили. «Пущай побегают – им полезно» - мелькнула в голове издевательская мысль, и Слава снова достал бинокль.

***

Село Кищина Слобода, Борисовский район, Минская область. 20 августа, 19:30

- Ну что, Михель, даём команду ночевать? – невысокий обер-лейтенант, остановил своего коня перед домом, крытым нехарактерным для данной страны и местности, железом.

Ехавший рядом гауптманн, повернулся к шедшим за ним в колонну «по четыре» солдатам, потом обвёл взглядам окрестности.

- Да, Вилли, давай команду, - и направил лошадь к ближайшему забору.

- Рота, стой! Давайте, на ночлег ребята! – под крики командира первого взвода, ротный слез с лошади, привычно завязал поводья на нетолстом столбике и потрепал верного Меркурия по холке.

Комвзвода слез со своей гнедой поодаль и «деревянной» (а что вы хотели – десять часов в седле?) походкой зашагал к соседнему дому. Привязав лошадь, он подошёл к начальнику:

- Ну что, здесь?

- Угу, - буркнул гауптман.

Обер-лейтенант взмахом руки позвал солдат – два месяца в России отучили офицеров первыми входить в дом. Ну, только если перед ним не стоит немецкий часовой. Подошли трое, и, повинуясь указующему жесту, пошли в дом.

Сельцо постепенно превращалось в бивуак – у колодца выстроилась очередь солдат с вёдрами, полевая кухня остановилась у дома напротив, и ротный кашевар с довольной улыбкой на ставшем похожим на гипсовую маску из-за дорожной пыли лице, оглядывал длинную, метра в три поленницу. Готовые дрова – это подарок. Никому не придется браться за пилу. И экстренный запас из передка тратить не придётся. Местных жителей на улице было раз-два и обчёлся и общаться с солдатами никто не спешил.

Из двери облюбованного офицерами дома выглянул унтер и замахал рукой, мол, проходите.

В большой и светлой комнате оба офицера первым делом сняли пропылённые насквозь кителя и бросили их на лавку у двери.

- Ну что, Михель, может объяснишь, куда мы попали на этот раз? – спросил младший по званию, после того, как зачерпнув маленьким ковшиком из большой кадки воды, утолил жажду.

Гауптман приземлился на хозяйскую кровать, и лёг, закинув ноги в сапогах на невысокую спинку.

- Видишь ли в чем дело, Вилли… - сделав паузу, он выудил из кармана галифе портсигар и зажигалку. – У этого, как его… Зембина… - пауза на извлечение из портсигара сигареты и её раскуривание, - мне дали приказ аж из самого штаба армии, что мы поступаем в распоряжение оберста Кнауфа, из штаба этой самой армии. Вот мы и отправились сюда.

- Но зачем? Мы же должны идти к фронту. Сам знаешь, «солдатский телеграф» доносит, что ребятам из передовых частей очень нужна передышка.

- Тебе в Бресте развлечений не хватило? – напомнил командир роты младшему товарищу. – Сколько мы там должны были по планам воевать? Две недели, так? А проволандались сколько? Почти месяц, так?

- Ну и что? Причём тут это?

- А при том! Ты ещё не понял, что здесь не Голландия? За то время что мы с нашими солдатами дошагали сюда, где бы мы были, если бы вышли из Утрехта на юг?

- Ты про что, Михель?

- Про мозги, друг мой. Про мозги.

- Обидеть хочешь?

- Нет, конечно. Учу. - Гауптман глубоко затянулся, потом стряхнул пепел прямо на пол. – Так вот, если вернуться к моему вопросу… Если просто приложить линейку к карте, то из Утрехта мы с парнями уже дошагали бы до Парижа. А если посчитать часы и дни… Думаю – в Бордо. Но мы здесь. И до фронта нам шагать дней пять при самом удачном раскладе.

- Можно же запрос в штаб послать…

- Вилли, ты в армии сколько? Три года? Четыре?

- Скоро уже четыре.

- А я начинал ещё в тридцать шестом. Не мне спорить с оберстом. И не мне задавать ему вопросы. Так что лучше воспользуйся хоть таким комфортом. Завтра утром… Ну, я на это сильно надеюсь. Ночью было бы хуже… Завтра утром нам все объяснят. А сейчас я, пожалуй, вздремну. Разбуди, как будет готов обед.

… Никто в селе не заметил, как с высокой ольхи на опушке недалёкого леса спустился человек в мешковатом комбинезоне и, присев у корней дерева быстро накарябал на листочке: «Кищино Слобода. Рота. Пехота. Издалека». По взмаху его руки из подлеска выскочил мальчишка лет двенадцати.

- На, беги к нашим, - сложенная в крошечный квадратик записка перешла из руки в руку.

***

Москва, улица Горького, дом 41, 20 августа, 23:47

Тяжёлая дверь лифта солидно лязгнула за спиной, и свет в кабине погас.

«Чёрт! Как на звук тюремной решётки похоже! — подумал Павел. – А может, ну его? Всего-то на два этажа спуститься – и всё, я дома! Сделаю вид, что от усталости не ту кнопку нажал. Нет! Так не пойдёт! Достало в одиночку болтаться, как известная субстанция в проруби!»

Палец вдавил кнопку новомодного электрического звонка, и из-за усиленного полотна новенькой (дом сдали всего два года назад) двери еле слышно долетела бодрая трель, так не похожая на вялое треньканье привычного механического звонка, что был установлен в его собственной квартире.

Ждать пришлось недолго, и, к удивлению позднего гостя, дверь открыл не охранник, а сам хозяин квартиры.

— Пал Анатолич, чего это ты на ночь глядя? Или стряслось чего? – форменные галифе соседствовали на выглянувшем с домашним халатом.

— Извините, Всеволод Николаевич, что без предупреждения. Посоветоваться с вами хочу.

— А чего не в наркомате? Хотя ладно, проходи. Всё одно – ложиться я не собирался ещё. Да и рано сегодня уехал, — первый зам Берии шагнул в сторону, пропуская Судоплатова в квартиру.

В просторной прихожей Павел остановился, не зная, в какую сторону идти:

— На кухню проходи, туда – до конца коридора. Чаем угощу, — подсказал комиссар госбезопасности. – Лидия в отъезде, а домработницу я уже отпустил.

Длинный, метров десять, коридор больше походил на музей – шесть картин насчитал Павел, пока вслед за хозяином шёл на кухню.

— Ну, говори, с чем пожаловал? – поставив чайник на плиту, спросил Меркулов.

— Посоветоваться надо.

— Это я уже слышал. Ты, Павел, не мнись, а говори прямо. Раз уж пришёл, так чего кота за известное место тянуть?

— Вы, Всеволод Николаевич, «синюю тетрадь» читали?

— Не успел ещё, только пролистал, — достав из коробки папиросу, начальник ГУГБ присел на подоконник и, открыв форточку, закурил.

— У вас, насколько я знаю, образование университетское, да и гимназию вы окончили. Не то, что я – от сохи...

— Не прибедняйся, товарищ Судоплатов, не идёт тебе! – махнул рукой Меркулов.

— Есть мнение, что члены группы «Странники» — люди тоже образованные, вот и подумалось мне, что, как известно, рыбак рыбака видит издалека…

— Понял я тебя! Давай сюда эту волшебную тетрадку! – усмехнулся замнаркома. – А ты чаю нам пока сообрази, чашки в буфете… — и Меркулов погрузился в чтение.

«Чёрт! Дурака я свалял или наоборот – выход из сложившийся ситуации нашёл? — Думал Павел, наливая кипяток в красивые, китайского фарфора, чашки. – Ведь я фактически «запряг» замнаркома на меня работать!»

Поставив чашки на стол и опустив в меркуловскую заварку в изящном ситечке, Судоплатов устроился на стуле – судя по всему, ждать предстояло долго. Однако вышло иначе – не успел он допить первую чашку, как Меркулов соскочил с подоконника и подошёл к столу:

— Мне кажется, что ничего нового я тебе, Павел, не скажу, – он бросил тетрадь на стол и, взяв чашку, сделал большой глоток. – Наши спецы наверняка это уже говорили, так что на откровения не рассчитывай. Люди писали разные. Один – точно с химией хорошо знаком, да и инженерному делу обучался, обороты специальные уж больно легко использует. Врач у них тоже не из фельдшеров. Языками владеют – это тоже сомнению не подлежит. Все вставки на иностранных языках скорописью сделаны, без разрыва.

— То есть?

— Ну, у тебя, как я помню, с иностранным не очень, так?

— Учу потихоньку, — нехотя согласился Павел.

— Так вот, — замнаркома пододвинул к нему пустую чашку – обнови, мол, — если тебя заставить писать донесение, основанное на чужой и непонятной информации, да ещё со вставками на немецком или английском, то по почерку будет заметно, где ты писал гладко, а где останавливался и усилия прилагал. А у них ровненько так, без затыков. Ясно?

— Вполне.

— Соответственно, на мой взгляд, возможны два варианта: или для составления этого донесения они привлекали специалистов, или сами члены этой группы компетентны в соответствующих отраслях. Что скажешь?

— Некоторые почерки в тетради сходны с имеющимися у нас образцами.

— Значит – второе… — начальник Главного управления госбезопасности внезапно замолчал, словно не мог решить, стоит ли говорить дальше. Он глубоко вздохнул, вытащил из пачки ещё одну папиросу, раскурил и, наконец, сказал: Но это не главное, Паша, — клубы табачного дыма окутали голову Всеволода. — Пришла мне тут кое-какая информация о твоих подопечных. В обход известных тебе каналов. От Зайцева, — услышав эту фамилию, Судоплатов напрягся. – Из-за того, что кругалями она шла, немного припозднилась. Но завтра в приёмную ко мне человека пришли – ему передам.

— А что там? – не выдержал начальник Особой группы.

— Песни, — и Меркулов улыбнулся.

— Песни? – недоумение, очевидно, так сильно нарисовалось на лице Павла, что Всеволод не выдержал и расхохотался:

— Эх, чего до завтра тянуть! Сейчас покажу. Жильцы-то твои потерпят?

— Конечно, потерпят! – желание узнать что-то ещё о личностях «Странников» было так сильно, что Судоплатов вначале ответил, а лишь потом сообразил о каких «жильцах» идёт речь.

— Ты ещё чайку попей, а я сейчас попробую специалиста разыскать. – Меркулов вышел в коридор. – Виктор? – донеслось спустя некоторое время. – Меркулов это. Не спишь? Зайди ко мне домой, дело есть! Да, важное! Жду.

«Интересно, кого ж это он в такое время из постели поднял, кто в стихах хорошо разбирается? – часы на буфете показывали уже четверть первого. – Впрочем, с его должностью, кто хочешь в гости прибежит…»

— На, — вернувшийся на кухню пару минут спустя Меркулов протягивал Павлу… тетрадь. Эта, правда, была в коричневой обложке, а не в синей. – Добрые люди записали… Репертуарчик…

Судоплатов осторожно, словно тетрадка могла рассыпаться от грубого прикосновения, взял её.

— Не бойся, майор – это не шоколадные конфеты, — подколол его глава госбезопасности.

— Ну и шуточки у вас, Всеволод Николаевич.

— Уж какие есть. Кушать будешь? Эксперт минут через двадцать только придёт, так что червячка заморить всяко успеем. Я лично с обеда нежрамши.

— А давайте! – с бесшабашной решимостью согласился Павел, подумав, что раз уж сам товарищ Сталин его давеча бутербродами кормил, то отчего же замнаркома отказывать-то?

— Тогда помогай! Хлеб порежь, а колбасу мы так съедим.

Пока Судоплатов доставал из буфета завёрнутый в сиреневую бумагу батон, Меркулов вытащил из холодильного шкафа полкруга краковской колбасы, фарфоровую маслёнку, и маленькую баночку паюсной икры.

— Рыбу доставать? Сиг копчёный? Эй, ты чего творишь?!

— А что? – Павел как раз отрезал два ломтя.

— Ты чего скибками кромсаешь?! Тоньше режь – чего одним хлебом живот набивать? Подвинься – покажу как надо.

Из-под ножа падали тонкие, в пол-мизинца толщиной, ломтики, а заместитель наркома пояснял:

— Отучайся от крестьянских привычек, майор. Как тебя только в Европе не спалили на этой любви к толстым коврижкам?

— Так мы же сейчас не в Европе, — парировал Павел.

— А привычка? Так нельзя – дома одно, а на задании другое! – сложив стопку ломтей в изящную соломенную хлебницу, Меркулов отнёс её на стол. – Чтобы правильно играть легенду без привычки не обойтись! Мне легче – я с детства так рос, а вам, молодёжи, всему этому надо учиться. А без практики, какая учёба, а? Ну-ка, масло намажь! – последнее прозвучало как приказ.

Вспомнив кое-какие вещи, которые ему старалась привить жена, Павел осторожно провёл ножом по брикету и стряхнул стружку на хлеб.

— Нормально! – похвалил Всеволод. – А теперь икорочки, а?! Хоть и не по-европейски, но зато вкусно!

Минут десять они ели, обмениваясь ничего не значащими репликами, пока, наконец Меркулов не сказал:

— Ладно, смотри! Что я не вижу, как ты на тетрадку как гимназист на голую женщину косишься?

Однако заняться изучением документа Павлу не удалось – стоило ему открыть «песенник», как звонко задребезжал звонок.

— Что-то быстро Виктор пришёл… — сказал Меркулов и пошел открывать гостю.

«Если судить по тому, как весело они здороваются, то Меркулов и «эксперт в области поэзии» хорошо знакомы. Может, и не друзья, но хорошие приятели – это точно. И Всеволод не боится показать ему секретные бумаги… Хм, неужели Ильин?»

Как оказалось, он не ошибся – вслед за хозяином квартиры в кухню действительно вошёл старший майор Ильин, бывший начальником второго отдела в третьем главке, и курировавший оперчекистскую работу среди деятелей искусства.

— Добрый вечер, Павел Анатольевич, — манерами он всегда напоминал Судоплатову профессора-гуманитария или писателя из маститых, может от проскальзывавшей иной раз некоторой вальяжности. – Впрочем, на дворе уже ночь. Как там Исидор мой? Прижился?

- Да. Втянулся. Хороший сотрудник. – Ответил Павел, поняв, что речь идет о Маклярском. Хоть у него в Группе называли его все Михаилом.

— Не причитай, Витя, — усмехнулся Меркулов. – Судя по скорости, с которой ты явился и галстуку – ты явно собирался на какую-нибудь писательскую вечеринку.

— Не писательскую, — отмахнулся эксперт, поправляя упомянутый галстук, повязанный красивым бантом. – Актёрскую.

— Что сути дела не меняет, — лукаво улыбнулся Всеволод. – Богемная пьянка, она пьянка и есть, как ни назови. Ничего – завтра наверстаешь. А сейчас взгляни-ка опытным глазом на кое-какие вирши, – восприняв последние слова как сигнал, Судоплатов протянул Ильину тетрадь.

— Всеволод, читать стихи ночью и без коньяка?!

— Будет тебе коньяк, будет. Начни читать пока, а я уж принесу.

— А сам, что уже не способен? Между прочим, Павел Анатольевич, — Ильин с улыбкой повернулся к Судоплатову, — наш начальник сам не чужд изящной словесности. И, даже, популярен в определённых кругах. Сколько твоих пьес уже поставили, товарищ комиссар госбезопасности?

— Тьфу, трепло ты, всё-таки, Витя! – буркнул Меркулов, заторопившись к выходу из кухни.

Впрочем, Павлу показалось, что заместитель наркома смутился – может оттого и вышел.

Усевшись на стул верхом, Виктор начал бегло просматривать сборник:

— Хм, кабатчина какая-то… О, а это Есенин! Но тоже, по большому счёту, кабатчина. А вот это неплохо! – страницы он перелистывал настолько быстро, что Павел вначале подумал, что тот вообще не читает!

— И каково твоё мнение, Витя? – шагов Меркулова, обутого в мягкие домашние тапочки они не услышали: Ильин, был слишком занят чтением, а Судоплатов – наблюдением за ним. Даже не столько наблюдением, сколько попытками угадать по редким замечаниям и междометиям, что же там в тетради такое.

— А? Винегрет какой-то на злободневные темы!

— А кто писал, сказать можешь? – замнаркома поставил на стол бутылку армянского конька и три серебряных стопочки.

— Нет, большинство этих творений мне до этого не попадались, если не считать Есенина, конечно.

— Есенин? А что?

— Да! Теперь решено. Без возврата

Я покинул родные поля.

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя.

Низкий дом без меня ссутулится,

Старый пес мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне бог.

А когда ночью светит месяц, Когда светит... черт знает как! Я иду, головою свесясь, Переулком в знакомый кабак.

— с выражением прочитал Ильин. Чувствовалось, что искусством декламации он владеет.

— Витя, а ты не знаешь случайно, на музыку это кто-нибудь не клал? – задумчиво спросил Меркулов.

— Нет. По крайней мере, я песню на эти стихи не слышал. А мелодия у неё какая?

— Вообще-то то, что ты держишь сейчас в руках – именно что сборник песен. Мелодии, к сожалению, наши источники записывать не обучены.

— Действительно жаль, — Ильин закрыл тетрадь.

— Если вам интересно, то и мелодии можно добыть! – Судоплатов пододвинул к себе песенник.

И хозяин дома и «искусствовед» с удивлением уставились на него.

— Мой человек сейчас находится в отряде, с которым много контактировали авторы вот этого, — он поднял тетрадь. – И говорит, что многие песни среди тамошних бойцов популярны. Так что можно постараться.

— Это хорошо, — Меркулов откупорил бутылку. – Виктор, я так пока и не услышал твоего мнения. Стоящие песни?

— Ты налей вначале, товарищ комиссар третьего ранга. Как в сказках заведено? Накорми, напои, а потом уж и в печку суй!

Вместо ответа начальник ГУГБ разлил по рюмкам коньяк, поставил бутылку:

— Ты тоже бери, Павел, не отставай от компании, — рюмка оказалась в руке начальника Особой группы.

— Я не по этой части, Всеволод Николаевич, — попытался отказаться Судоплатов, плохо переносивший алкоголь.

— А мы, стало быть, по этой? – с шутливой угрозой в голосе спросил Меркулов. – И потом, мы же не стакан самогона в тебя вливаем, а маленькую рюмочку благородного напитка. Так что не кочевряжься, будь так любезен.

— За что выпьем, товарищи? – спросил Ильин, взяв свою.

— Я предлагаю – за поэзию!

— Поддержу! – тоненько дзынькнули стопки.

— Ну, так каково всё же твоё мнение, Витя?

— Некоторым песням я бы уже сейчас дал ход – очень хороши и своевременны.

— А вы же говорили, кабатчина и хулиганство, Виктор Николаевич?

— А с этими пока обождать, Павел Анатольевич. Но многие хоть завтра на радио! Вот, к примеру…

— Здесь птицы не поют,Деревья не растут,И только мы, к плечу плечо,Врастаем в землю тут.Горит и кружится планета,Над нашей родиною — дым,И, значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех — мы за ценой не постоим.

Читал майор звонко, отрывисто, рубя фразы:

Нас ждет огонь смертельный, И все ж бессилен он:Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный Десятый наш десантный батальон…

— Хорошо ведь, а? – спросил он, закончив.

Глава 11

Глава 11

Сообщение Советского Информбюро за 21 августа 1941 года

В течение ночи на 21 августа наши войска вели упорные бои с противником на новгородском, гомельском и одесском направлениях.

Взвод лейтенанта Данько держал под обстрелом дорогу между деревнями В. и Т. На рассвете из леса вышла механизированная колонна противника. Пропустив передовые бронемашины, лейтенант приказал противотанковым орудиям ударить прямой наводкой в середину и хвост колонны. Первыми выстрелами были подбиты 8 вражеских броневиков. Ошеломленные внезапным нападением фашисты выскакивали из машин и попадали под красноармейский огонь. Наши бойцы перешли в атаку. Немцы не выдержали штыкового удара и бросились бежать, оставив на поле боя машины и несколько десятков убитых и раненых. В двух бронемашинах обнаружен большой запас водки.

***

Приказ по XXXXVII танковому корпусу (XXXXVII. Panzerkorps) от 26.06.1941

«1. В последние дни вновь повторяются случаи, когда на сообщения о приближении неприятельских танков (сообщения эти часто оказываются ложными) в войсках, особенно в обозах и службах снабжения, отмечаются панические проявления. Целые подразделения поворачивают назад и бегут, создавая тем самым заторы на дорогах. Такое поведение недостойно немецкого солдата. Я обязываю командиров подразделений впредь не допускать таких проявлений паники. Пример командира должен быть образцом для подчиненных. Но особенно безответственным и недостойным является тот факт, когда офицеры и командиры сами дают сигнал к панике. Впредь о поведении таких офицеров, проявляющих трусость перед лицом противника, следует немедленно сообщать находящимся вблизи старшим начальникам, а самих офицеров – задерживать. В указанных случаях связные подъезжали к подразделениям и криками «Русские танки идут» и «Все назад в Рожаны» вносили полную сумятицу среди солдат. Это наводит на мысли, что в данном случае действовали русские, переодетые в немецкую форму. Такие лица должны немедленно задерживаться. Если будет установлено, что панику распространяют немецкие солдаты, то они должны немедленно передаваться военному суду.

Генерал танковых войск

Лемельзен»

***

Борисов, Борисовский район Минской области, БССР. 21 августа 1941 года. 10.19

Всю недолгую дорогу от аэродрома до штаба генерал-оберст Гудериан провел в тягостных раздумьях: несмотря на феноменальные успехи первых двух месяцев кампании, русским удалось не только закрепиться на рубеже Днепра, но даже на некоторых участках заставить части вермахта перейти к обороне! «Впрочем, Хайнц, будь честен с самим собой! Какие, к чертям, «некоторые участки»? Вся группа армий стоит, упершись лбом в оборону Тимошенко, у которого к тому же хватает сил и наглости еще и постоянно контратаковать! Причем, если бы на месте моих испытанных солдат были англичане или французы, то, скорее всего, русские дотолкали бы обороняющихся как минимум до Березины, а возможно, и до границы. Радует только то, что иваны пока не научились действовать согласованно и постоянно распыляют силы и вместо удара «тяжелым кулаком» атакуют отдельными дивизиями и даже полками. Хотя, и это надо признать, потери они нашим войскам все-таки наносят. Опять перед самим собой лицедействуешь?! – Ведя внутренний диалог, генерал-оберст не стеснялся. – «Все-таки» – слово совершенно неправильное! Мы стоим на месте, но потери по-прежнему несем. И в людях, и в материальной части, которую сейчас даже не пополнишь. Обещанные командованием танки заказывались с расчетом компенсировать то, что было утрачено во время беспрецедентного рывка от границы, на нарастающие потери никто не рассчитывал. Собственно, если не кривить душой, «ножницы» у русских получились хорошо – пока темпы вывода из строя живой силы и техники превосходят темпы подхода пополнений. Нет, потерь мы им наносим неизмеримо больше, и инициатива все еще принадлежит нам, но бесконечно так продолжаться не может – мы можем переиграть их, только если будем использовать свое преимущество в выучке и маневре!

Как неправы некоторые мои коллеги, благодушно относящиеся к до сих пор существующим плацдармам и не торопящиеся их ликвидировать! Русские плацдармы, какими бы маленькими и безвредными они ни казались, могут в короткое время стать мощными и опасными очагами сопротивления, а затем превратиться в неприступные укрепленные районы. Любой русский плацдарм, захваченный вечером ротой, утром уже обязательно удерживается по меньшей мере полком, а за следующую ночь превращается в грозную крепость, хорошо обеспеченную тяжелым оружием и всем необходимым для того, чтобы сделать ее почти неприступной. Никакой, даже ураганный, артиллерийский огонь не вынудит русских оставить созданный за ночь плацдарм. Успех может принести лишь хорошо подготовленное наступление. Давление – вот ключ к успеху. Неизвестность пугает русских больше, нежели тяжелое сражение. За последние месяцы я сам видел, как они сражались тогда, когда любой разумный человек уже давно бы прекратил бессмысленное сопротивление, и сдавались в плен в тот момент, когда их пути отступления были перекрыты всего лишь батальоном разведчиков. Но многое тут зависит и от того, кто командует ими. Смелый и инициативный начальник, которых, по счастью, нам попадалось среди противостоящих войск немного, иной раз помогает иванам больше, чем полк танков. И именно такие командиры наиболее рьяно осуществляют принцип русских «иметь повсюду плацдармы». Тот принцип, что представляет очень серьезную опасность и который просто нельзя недооценивать.

И опять-таки против него есть лишь одно радикальное средство, которое должно применяться во всех случаях обязательно: если русские создают плацдарм или оборудуют выдвинутую вперед позицию, необходимо атаковать, атаковать немедленно и решительно. Отсутствие решительности всегда сказывается самым пагубным образом. Опоздание на один час может привести к неудаче любой атаки, опоздание на несколько часов обязательно приведет к такой неудаче, опоздание на день может повлечь за собой серьезную катастрофу. Даже если у вас всего один взвод пехоты и один-единственный танк, все равно нужно атаковать! Атаковать, пока русские еще не зарылись в землю, пока их еще можно видеть, пока они не имеют времени для организации своей обороны, пока они не располагают тяжелым оружием. Через несколько часов будет уже слишком поздно. Задержка ведет к поражению, решительные и немедленные действия приносят успех! К маневру наши войска приспособлены несравненно лучше. Тут творческий склад ума германских офицеров и умения рядового состава дают нам такое преимущество, не использовать которое было бы преступлением!

Разбить по частям, а то и просто проломить оборону ударом моей и Гота групп – вот выход из намечающегося пата. Эх, если бы Верховное командование наконец-то приняло решение! Кстати, а не для этого ли меня ночью вызвали?»

В зале для совещаний Гудериан увидел только командиров соединений, несколько непривычным было отсутствие офицеров авиационных и тыловых подразделений, которые обычно всегда присутствовали на подобных собраниях у командующего группой армий.

Гот о чем-то негромко беседовал со Штраусом, а командующий группой армий и фон Вайкс молча пили кофе. Поприветствовав присутствующих, Гудериан решил последовать примеру последних и, взяв с сервировочного столика чашку, пристроился у большого стола. Без семи одиннадцать дверь распахнулась, и вошел сам начальник Генерального штаба генерал-оберст Гальдер.

– Доброе утро, господа! – Несмотря на бодрое приветствие, он выглядел больным и подавленным. Гальдер за руку поздоровался с Клюге и, не садясь, объявил: – Фюрер решил, что мы не будем, как он предполагал ранее, наступать на Ленинград и Москву, как предлагал Генеральный штаб сухопутных войск, а для начала овладеем Украиной и Крымом.

Все окаменели. Гудериан, так и не севший после приветствия, замер, вытянувшись точно проглотил шомпол.

– Не может быть! – непроизвольно вырвалось у него.

Гальдер мрачно посмотрел на него:

– Может, Хайнц, может. Мы спорили с ним пять недель, убеждая, что надо наступать на Москву. Восемнадцатого августа мы представили план наступления. А вот его ответ. – Гальдер достал из переданного адъютантом бювара несколько листков. – Предлагаю вам самим ознакомиться с его решением. И он пододвинул бумаги:

«Фюрер и Верховный главнокомандующий

вооруженных сил

Ставка фюрера, 11.08.1941.

Совершенно секретно

Только для командования

№ 441298/41.

Развитие событий за последние дни, появление крупных сил противника перед фронтом и на флангах группы армий «Центр», положение со снабжением и необходимость предоставить 2-й и 3-й танковым группам для восстановления и пополнения их соединений около десяти дней вынудили временно отложить выполнение целей и задач, поставленных в директиве № 33 от 19.07 и в дополнении к ней от 23.07. Исходя из этого, я приказываю.

1) На северном участке Восточного фронта продолжать наступление в направлении Ленинграда, нанося главный удар между озером Ильмень и Нарвой с целью окружить Ленинград и установить связь с финской армией.

Это наступление должно быть ограничено к северу до озера Ильмень волховским участком, а к югу от этого озера – продолжаться так глубоко на северо-восток, как потребуется для прикрытия правого фланга войск, наступающих к северу от озера Ильмень. Предварительно следует восстановить положение в районе Великих Лук. Все силы, которые не привлекаются для наступления южнее озера Ильмень, должны быть переданы в состав войск, наступающих на северном фланге. Намечавшееся ранее наступление 3-й танковой группы на Валдайской возвышенности не предпринимать до тех пор, пока не будет полностью восстановлена боеспособность и готовность к действиям танковых соединений.

Вместо этого войска левого фланга группы армий «Центр» должны продвинуться в северо-восточном направлении на такую глубину, которая была бы достаточной для обеспечения правого фланга группы армий «Север».

Первоочередной задачей всех сил 18-й армии является очищение от противника Эстонии. Лишь после этого ее дивизии начнут выдвигаться в направлении на Ленинград.

2) Группа армий «Центр» переходит к обороне, используя наиболее удобные для этого участки местности.

В интересах проведения последующих наступательных операций против 21-й советской армии следует занять выгодные исходные позиции, для чего можно осуществить наступательные действия с ограниченными целями.

2-я и 3-я танковые группы должны быть, как только позволит обстановка, выведены из боя и ускоренно пополнены и восстановлены.

3) На южном участке фронта пока продолжить операции силами только группы армий «Юг».

Цель этих операций состоит в том, чтобы уничтожить крупные силы противника западнее Днепра и посредством захвата плацдармов в районе Киева и южнее его создать условия для последующей переправы 1-й танковой группы на восточный берег Днепра.

Навязать западнее Днепра бой 5-й советской армии, действующей в болотистой местности северо-западнее Киева, и уничтожить ее. Своевременно предотвратить опасность прорыва войск этой армии через Припять в северном направлении.

Центральный участок фронта.

Задача военно-воздушных сил, остающихся при группе армий «Центр», состоит в том, чтобы надежно обеспечить противовоздушную оборону на фронте 2-й и 9-й армий и поддерживать наступление их войск. Продолжать воздушное наступление на Москву.

Адольф Гитлер»

«Бог мой! Все-таки не Москва!» – содрогнулся Гудериан, прочитав и передав бумаги с приказом фюрера своему соседу слева.

– Есть вероятность, что мы сможем хоть как-нибудь повлиять на это решение? – спросил фон Клюге.

Гальдер покачал головой:

– Оно окончательное, господа.

– Мы должны добиться его отмены! – молчать Гудериан не мог. – Если мы ударим на Киев, зима наступит раньше, чем мы дойдем до Москвы. Мне страшно подумать, во что превратятся дороги и с какими трудностями мы столкнемся при организации снабжения войск всем необходимым. Я сомневаюсь, что наши танки выдержат такую нагрузку. У моих танковых корпусов, особенно у 24-го, не было и дня передышки с начала кампании. Нельзя разменивать стратегические цели на оперативные!

К удивлению командира Второй танковой группы, так изводивший его своей осторожностью генерал-фельдмаршал фон Клюге поддержал его:

– Сейчас у нас еще есть силы для стремительного рывка от Смоленска, генерал-оберст. Тем более что служба тыла обещает открыть железнодорожное сообщение с этим городом со дня на день! – заявил он, повернувшись к сидящему рядом Гальдеру. – Соответственно, если пополнения, которые вы обещали, прибудут вовремя, у нас есть шанс начать охват сил Тимошенко уже через неделю. Подчеркну – всех сил Западного фронта русских! И прошу учесть: пока мы топчемся на этих рубежах, Советы активно перебрасывают войска и технику в полосу нашей группы армий. Я могу предоставить данные разведки. Только за последнюю неделю…

– Я пробовал убедить фюрера, господа, – перебил командующего Гальдер. – Но он считает положение ваших войск при наличии на флангах группировок Буденного и Ворошилова шатким. И не будете же вы отрицать, что даже здесь во многих местах не закончена ликвидация окруженных частей противника?

– Господин генерал-оберст, – слово взял Штраус, – мне кажется, что вы несколько преувеличиваете проблему! Исходя из банальной логики, мелкие группы, остающиеся в тылу, гораздо проще ликвидировать при попытках преодолеть линию фронта, нежели отлавливать по здешним лесам. К тому же буквально вчера я имел разговор с фон дем Бахом, который сообщил мне, что в самое ближайшее время в район Минска и Смоленска будут переброшены дополнительные полицейские подразделения, которые и займутся очисткой наших тылов. Так, на прибалтийских территориях уже готовы к отправке четыре батальона вспомогательной полиции!

– Господа! – Гудериан встал со своего места. – Прошу вашего разрешения отправиться к фюреру и от лица всех нас убедить его в необходимости изменить это роковое решение!

Очевидно, горячность «Быстроногого Хайнца» произвела на присутствующих должное впечатление.

– Мне кажется, это стоит сделать, – буркнул Гот, в котором интересы дела все-таки перевесили зависть к более удачливому и известному коллеге.

– Да, я согласен! – райхсфрайхерр[1] фон Вайкс, командир Второй армии, даже улыбнулся.

Следующим был Штраус:

– Не уверен, что это выгорит, но попробовать можно.

Все обратили свои взоры на фон Клюге – как бы то ни было, но последнее слово оставалось все равно за ним.

Командующий группой армий сидел, прикрыв рукой лицо. Все замерли – именно сейчас решалось, как будут впредь взаимодействовать новый командующий и его генералы. После примерно минутных раздумий «Умный Ханс» опустил руку и обвел взглядом своих водянистых, чуть навыкате, глаз присутствующих.

– Хорошо, Хайнц. Я согласен! – четко и раздельно сказал он.

Гальдер встал:

– Вы можете полететь в Ставку вместе со мной, генерал-оберст! Я полагаю, что нам следует отправиться туда немедленно.

– Господин генерал-фельдмаршал, – обратился Гудериан к Клюге, – за себя я оставляю Лемельзена[2]. Он лучше других разбирается в обстановке.

– Да, конечно!

– Одно «но», господа, – Гальдер остановился на полпути к дверям. – Кое-какие действия вам придется предпринять, несмотря на результаты нашего путешествия. Необходимо отправить поддержку Леебу. Ситуация в районе Великих Лук требует немедленного разрешения! Генерал Гот, какой из ваших подвижных корпусов имеет наивысшую боеспособность?

– Пожалуй, у Шмидта[3], – после недолгого раздумья ответил командующий 3-й танковой группой. – До «единицы»[4] чуть-чуть не хватает.

– Шмидт? Тридцать девятый, если не ошибаюсь?

– Так точно.

– Немедленно подготовьте его к переброске под Лугу. Русские оказывают там очень сильное давление на наши войска. Фактически можно говорить о попытке контрнаступления. Фронт на северном фасе вашей группы армий удержит пехота, а вот если противник остановит продвижение Лееба, то в этом случае директива фюрера должна будет выполняться без малейших возражений.

С того момента, когда Гальдер и Гудериан покинули штаб, прошло едва ли больше получаса, и совещание только входило в рабочую колею. Командир 3-й танковой группы отбыл к связистам, чтобы отдать распоряжение о передислокации одного из своих корпусов, а остальные, дождавшись прихода работников штаба и начальников служб, занялись обсуждением текущих вопросов.

– Если говорить о подкреплениях, господа, – Штраус обвел присутствующих взглядом, – то хотелось бы более тесного взаимодействия между родами войск. В связи со срочным отбытием генерала Гудериана я, пожалуй, выступлю его адвокатом.

– А он в этом нуждается? – удивился фон Клюге.

– В данной ситуации – да! Правда, скорее всего, эти претензии следует обращать к нашим летчикам, – и командир Второй армии повернулся к сидевшим за дальним концом стола офицерам люфтваффе. – Несколько дней назад, например, из следовавших для пополнения Второй танковой группы двенадцати танков в результате налета русской авиации один уничтожен, два подлежат заводскому ремонту и еще два можно отремонтировать на месте. И это если не считать более ста убитых и примерно такого же количества раненых! Согласно рапортам, ни истребители, ни зенитные средства не оказали никакого противодействия этому налету. Что вы на это скажете, господа?

Начальник штаба Второго воздушного флота оберст Зейдман буквально вскочил со своего места:

– Этот удар русских был совершенно непредсказуем! До их ближайшего аэродрома больше трехсот километров! Я лично вообще не понимаю, почему они провели бомбардировку в этом месте? Крупных складов или транспортных узлов в этом районе нет, соответственно, и истребительного патрулирования там не велось.

– Ну, чтобы получить ответ на ваш вопрос, оберст, достаточно внимательно взглянуть на карту, – парировал начальник штаба группы армий фон Грайфенберг. – Это единственная магистраль, ведущая на наш правый фланг. И бомбардировка в окрестностях Могилева должна была послужить вам предупреждением, не так ли? Хочу также отметить, что ни одной стационарной позиции зенитной артиллерии от Кировска до станции Солтановка нет. А это, хочу напомнить, более пятидесяти километров!

– Первая и вторая группы пятьдесят первой истребительной эскадры в настоящий момент только закончили перебазирование на аэродром в Шаталовке, к тому же в ее зону ответственности входит только район Смоленска! – На язвительный тон фон Грайфенберга авиационный начальник ответил, не скрывая своего раздражения. – И прошу вас учесть, что мои ребята ежедневно подвергались бомбардировкам и обстрелам! Потери материальной части также неоправданно высоки…

– От себя могу добавить, – поднялся со своего места командир Второго авиакорпуса генерал-лейтенант Лерцер, во время Великой войны лично сбивший сорок четыре самолета противника, – что солдаты сухопутных частей регулярно нарушают приказ о передаче всего захваченного русского авиабензина люфтваффе. И это при том, что после того, как неделю назад красные разрушили мост в Черноводах[5], поставки топлива под вопросом!

– Извините, что перебиваю вас, – молча сидевший до этого момента сухопарый оберст-лейтенант поднял руку. – Мне кажется, я могу объяснить причину этого налета.

– Мы с удовольствием выслушаем вас, оберст-лейтенант Торбук, – начальник штаба группы армий слыл человеком неконфликтным и потому воспользовался возможностью прекратить перепалку с летчиками. – Господа, оберст-лейтенант руководит контрразведывательной группой «Ева».[6]

– Господа, сегодня ночью от криптографов поступили данные радиоперехвата. Восемнадцатого августа в пятнадцать часов тридцать две минуты из района, впоследствии подвергшегося бомбардировке, была передана радиограмма с просьбой как можно скорее нанести авиационный удар по квадратам «девяносто пять-сорок пять» и «девяносто три-сорок три». При анализе текста мы выяснили, что разведывательная группа противника напрямую подчиняется Москве, а не штабу Тимошенко или нижестоящих соединений. Передача велась открытым текстом. Вероятно, разведгруппа заметила перемещение танковой колонны, уже упоминавшейся господином генералом, – докладчик бросил взгляд на Штрауса. – Буквально за день до этого в том же районе пропала пеленгационная команда…

– А почему мы узнаем об этом только спустя пять дней? – возмущенно спросил Зейдман. – Если бы штаб люфтваффе получил эту информацию немедленно, то самолеты противника были бы перехвачены.

– Господин оберст, – спокойно ответил контрразведчик, – радиограмма была очень короткой, и на нее просто не обратили внимания. Не думаете же вы, что на всех станциях функабвера сидят люди, в совершенстве владеющие русским? Безусловно, это было бы великолепно, не скрою, но будем реалистами, господа. Один из постов контроля эфира записал ее, и она поступила на дешифровку и перевод обычным порядком.

– А как же режим усиленного патрулирования? – не унимался летчик. – На каждом посту мою машину останавливали!

– Вы ведь из Минска ехали, господин оберст? А он как раз и находится в зоне с чрезвычайным режимом. А Бобруйск, из окрестностей которого русские выходили в эфир, и уж тем более Могилев - этой «милости» лишены.

– То есть вы, оберст-лейтенант, полагаете, что столь неприятный для нас налет – дело рук русской разведгруппы? – Фон Клюге задумчиво покрутил между пальцами карандаш.

– Так точно, господин фельдмаршал!

– Как вы считаете, господа, не следует ли целиком переложить охрану тыловых районов на плечи полиции вместе со Службой Безопасности и использовать высвободившийся личный состав для борьбы с диверсантами непосредственно в прифронтовой полосе? Заодно это поможет решить проблему «ночных воров», как мне кажется. Оберст-лейтенант, какие силы заняты сейчас поисками этой разведгруппы?

– Насколько мне известно, задействованы две роты из маршевых пополнений. Но в том районе очень «тяжелая» местность, и, на мой взгляд, силы совершенно недостаточны.

– Фон Тресков, – обратился Клюге к офицеру-генштабисту, – проработайте варианты и найдите для решения этой проблемы пару батальонов. Мы не можем позволить себе нести подобные потери в глубоком тылу!

***

Секретно.

ТОЛЬКО ДЛЯ КОМАНДОВАНИЯ.

СТАВКА ВЕРХОВНОГО

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

20 августа 1941 года

1. Настоящим приказом управление всей структурой Охранных отрядов и войсками СС переходит ко мне.

2. Руководство Главным штабом СС возлагается на рейхсляйтера Бормана.

3. Главное управление администрации и хозяйства СС[7] реорганизуется с передачей управлений C и W в ведение Министерства вооружений и боеприпасов на правах самостоятельного управления под руководством обергруппенфюрера СС и генерала войск СС Освальда Поля.

4. Управление D Главного управления администрации и хозяйства СС выделяется и становится самостоятельным Главным управлением при Штабе СС. Руководитель – группенфюрер СС и генерал-лейтенант войск СС Рихард Глюкс.

Адольф Гитлер

[1] Титул «райхсфрайхерр» – имперский барон – присваивался только во времена Священной Римской империи.

[2] Иоахим Лемельзен (нем. Joachim Lemelsen; 26 сентября 1898, Берлин – 30 марта 1954, Геттинген) – немецкий военный деятель. Генерал артиллерии (1940), с 4 июля 1941 г. – генерал танковых войск. Кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями. 1 июля 1907 г. поступил на военную службу фанен-юнкером (кандидат в офицеры) в артиллерийский полк. С ноября 1908 г. – лейтенант. С августа 1940 г. – в звании генерал артиллерии. С 25 ноября 1940 г. – командир 47-го моторизованного корпуса. 4 июля 1941 г. звание изменено на «генерал танковых войск». С 22 июня 1941 г. участвовал в германо-советской войне. Бои в Белоруссии. 27 июля 1941 г. награжден Рыцарским крестом.

[3] Рудольф Шмидт (нем.Rudolf Schmidt; 12 мая 1886, Берлин – 7 апреля 1957, Крефельд) – немецкий военный деятель, генерал-полковник, кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями. Начал карьеру в 1908 г. с присвоением звания лейтенанта, направлен в 83-й пехотный полк. Участник Первой мировой войны. После войны служил в рейхсвере, с 1931 г. – подполковник. В 1933 г., после прихода Гитлера к власти, произведен в полковники, с 1937 г. – генерал-майор и командир 1-й танковой дивизии, с 1938 г. – генерал-лейтенант, участвовал в оккупации Судетской области Чехословакии. В 1939 г. командовал 1-й танковой дивизией в Польской кампании, в 1940 г. назначен командующим XXXIX моторизованным корпусом, с которым участвовал в оккупации Франции и Нидерландов.

С началом войны с СССР командовал XXXIX мотокорпусом в составе 3-й танковой группы группы армий «Центр», прошел через Литву, Минск, Витебск и Смоленск, за успехи 10 июля 1941 г. получил Дубовые листья к Рыцарскому кресту Железного креста. С августа 1941 г. его мотокорпус действовал в районе Ленинграда. В октябре 1941 г. исполнял обязанности командующего 2-й армией вместо заболевшего М. фон Вейхса. С 1 января 1942 г. – командующий 2-й танковой армией. Накануне советского контрнаступления на Курской дуге 10 июля 1943 г. отстранен от командования и отчислен в резерв фюрера. После неоднократных скептических высказываний о национал-социализме 30 сентября 1943 г. отправлен в отставку.

[4] В германской армии использовался такой термин, как «боеспособность» – Kampfwert. Его градация предусматривала значения от I (готовность к любым наступательным задачам) до IV (готовность к ограниченным оборонительным задачам). Этот параметр определялся многими факторами, включая состояние личного состава, наличие вооружения, боеприпасов и транспорта.

[5] 11 и 12 августа 1941 г. ВВС Южного фронта совместно с ВВС Черноморского флота повредили, а затем разрушили большой мост в румынском городе Черноводы, по которому проходил также и трубопровод от румынских нефтеперерабатывающих заводов. Интересно, что наибольшие повреждения нанесли истребители И-16 с 250-килограммовыми бомбами, доставлявшиеся к цели подвешенными под крылом бомбардировщиков ТБ-3

[6] Позывной «Абверкоммандо-ЗВ», с июля 1942 г. переименованной в «Абверкоммандо-303». Была придана группе армий «Центр» и подчинялась непосредственно штабу ГА. Позывные – «Геер» и «Ева». Начальниками команды были оберст-лейтенанты Торбук и Готерер Георг. В составе АК-303 находились абвергруппы 307, 308, 309, 310, 315, 316, 317, 318, 325.

[7] Структуру управления см. в Приложениях.