Там леший бродит

1. Гости на погосте

– И сколько она уже… такая? – спокойным голосом поинтересовался я у смурного селянина по имени Прохор.

Мы вместе стояли у забора и наблюдали, как одна из коров пытается поднять другую, используя для этого появившиеся на спине отростки. Их было четыре. Черные, с ярко зелеными пульсирующими прожилками, длинные и извивающиеся, словно уродливые лианы или корни.

Но живые. В прямом смысле этого слова.

Остальные жители небольшой деревеньки на северной окраине моего леса занимались своими делами, но то и дело недоверчиво косились на происходящее.

– Ну… – Прохор задумался, – дней пять как. А чего?

Я удрученно вздохнул. Недальновидность жителей этого мира порой поражала.

– И ты позвал меня только сейчас?

– Дык, – простой деревенский мужик в рубахе и лаптях запустил пятерню в нечесаную густую бороду и поскреб скрытый глубоко под ней подбородок. – Думал, авось само пройдет.

– Ага, – я покачал головой, когда одна из лиан выпустила корову, схватила курицу и отчаянно пыталась скормить ее ничего не понимающей больной буренке. – А теперь ты так, значит, не думаешь?

– Не думаю, – пуще прежнего нахмурился мой собеседник.

– А что так? – я вскинул бровь.

Прохор пожал плечами.

– Жена сказала.

Я снова вздохнул.

И так изо дня в день. Почти четыре месяца минуло с тех пор, как я заблудился в подмосковном лесу и вышел из него в совершенно другом мире. А ведь как сейчас помню, середина весны, природа расцветает и…

Корова протяжно и жалобно замычала и замотала головой из стороны в сторону. Она не понимала ровным счетом ничего и курицу есть отказывалась. Пернатая пленница же озадаченно кудахтала и пыталась клюнуть то отросток, то нос несчастной буренки. Мысли животных путались, их голоса в моем сознании звучали неразборчиво. Домашнюю скотину и так хрен поймешь, а уж хворую или напуганную и подавно.

Прохор потоптался на месте и спросил:

– Ну и чего с ней?

Его слова вывели меня из состояния задумчивости. О чем мы говорили-то? О жене Прохора вроде.

– Она вышла замуж за тугодума, – озвучил я очевидный факт.

Крестьянин непонимающе уставился на меня.

– Корова?

– А, так ты о ней, – я сделал шаг вперед.

Забор передо мной начал стремительно увеличиваться в размерах: грубо отесанные потрескавшиеся колышки устремились к небу, тогда как сам я теперь стоял почти по пояс в траве. После уменьшения в размерах мне не составило труда пройти между кривыми досками забора, после чего увеличился обратно и направится к своей рогатой пациентке.

Вообще коровы – не мой профиль. В прошлой жизни, да, как ветеринар я и их лечил. Но тут мы, лешие, занимаемся другими вещами, да и методы используем иные. Но, как ни крути, а животное в беде бросать – последнее дело. Нельзя так.

Отростки почуяли мое приближение. Они выпустили курицу, сжались и задрожали. Корова тоже занервничала и покосилась на меня карим глазом. Из-за ее специфической хвори даже при помощи сил лешего мне не удавалось поговорить с ней и полностью ощутить эмоции. Но они были мне понятны и без магии – животное боялось.

– Тихо, девочка, тихо, – я провел рукой по шее коровы, и та сразу успокоилась, позволяя мне рассмотреть отростки.

Уже третий подобный случай за последние десять дней. Правда, не такой запущенный, как предыдущие. Возможно, это животное еще удастся спасти.

– Ну как? – поинтересовался нетерпеливый Прохор.

Я не ответил.

– Так что с коровой-то? – не унимался нетерпеливый селянин

– Хворь неизвестная.

– Может это… Подорожник приложить?

Я оторвал взгляд от отростков и уставился на Прохора.

– Отличный совет. Сам придумал?

– А то! – с гордостью ответил мужик и расплылся в счастливой, но совершенно идиотской улыбке. – Принести?

О сарказме, как и других благах цивилизации, в этом мире не слышали.

– Неси, – согласился я лишь для того, чтобы избавиться от собеседника.

Подорожника поблизости не растет, нюхом чую, так что Прохору придется побегать, чтобы найти его. Надеюсь, по дороге его задержит еще что-нибудь, и я смогу поработать спокойно.

– Дяденька Белояр! – раздался тонкий писклявый голос.

– Да чтоб вас… – я обернулся и увидел чумазого босоногого парнишку лет восьми-девяти и двух похожих на него девчонок помладше.

– Дяденька Белояр, – повторила одна из них и улыбнулась, демонстрируя прорехи между зубами. – А у тебя детки есть?

– Нет, – я мрачно оскалился и сделал шаг в сторону новых зрителей. – Поэтому… – мои руки поднялись, пальцы изогнулись, будто когти. – Я заберу вас!

Дети убежали с воплями.

Отлично. Минут пять у меня есть. Потом они вернутся, а там и Прохор подоспеет…

Вновь сосредоточившись на корове, я увеличился в размерах, чтобы беспрепятственно осмотреть ее спину сверху. Отростки выходили точно из центра хребта. Они пробили шкуру, и теперь она выглядела так, словно все залили клеем или эпоксидкой.

Вернув привычный рост, я положил руку на морду коровы и та покорно опустилась на землю, после чего тут же заснула. Хорошо, что мои силы на нее пока, пусть и со скрипом, но действуют. Значит, зараза не сильно распространилась.

Но медлить нельзя.

Почуяв неладное, отростки задергались. Они, пусть и походили на растения, воле лешего не подчинялись. И это мне очень не нравилось. Впрочем, пока агрессии они тоже не проявляли. Скорее боялись.

И правильно делали.

Ноготь на моем указательном пальце удлинился и стал острым когтем. Орудуя им, будто скальпелем, я разрезал жуткий сплав плоти животного и неизвестной поросли. Отростки вздрогнули и попытались овить мою руку. Одним движением я оторвал их и отшвырнул прочь. Они немного поизвивались, будто змеи, после чего затихли, а из коровы, тем временем, поползли новые.

Скверно.

А точнее «скверна».

Так я назвал эту неизвестную хворь, от которой кровь зверей становилась зеленой, а они сами теряли не только привычный облик, но и разум, превращаясь в агрессивных то ли мутантов, то ли гибридов.

Действовать следовало быстро.

Несколькими уверенными движениями я разрезал шкуру коровы, поддел ногтем «семя» – источник скверны, из которого и развивались отростки, после чего бросил его на вытоптанную скотом землю и без жалости раздавил ногой. В отличие от обычных семян, это жило лишь в плоти и крови, а в почве погибало.

И мне, и коровке повезло – источник скверны не успел как следует срастись с позвоночником. Иначе было бы поздно. Теперь же дело оставалось за малым – срастить плоть животного, прошептать заговор и готово.

Никаких тебе препаратов, игл, ниток повязок и всего прочего. Удобно! На все про все у меня ушло минуты три, не больше. Будь у меня такая продуктивность в прошлой жизни, озолотился бы. Вот только даже с деньгами от некоторых болезней не вылечишься. Врачи говорили, что и лета не переживу, а тут…

– Дяденька Белояр! – дети вернулись быстрее, чем я предполагал. – А коли червячка на две половинки порвать, они дружить станут?

– С тобой точно нет, – скептическим тоном ответил я первому ребятенку, уже догадываясь, что случится дальше.

Детишки посмеялись, а потом вопросы посыпались один за другим:

– А жена у тебя есть?

– А почему у тебя один глаз зеленый, а другой желтый?

– А клыки острые?

– А правда, что у тебя кровь синяя, как небо?

– Бабушка говорит, что лешие могут ветром становиться! Ты можешь?!

– Моя тятя велел в глаза тебе не смотреть, не то сглазишь… А я глянула. Что со мной станется?

– А медведем обернешься?

– А петушку ты тоже поможешь?

– Стоп! – я вскинул руку и повернулся к самой маленькой девочке лет пяти. – Что ты сказала, зайка?

– Петушок, – она шмыгнула носом и показала пальчиком в сторону курятника, – он тоже захворал.

– И почему я слышу это только сейчас?

Девочка почесала головку и предположила:

– Потому что я только сейчас сказала?

– Ага, – я изобразил улыбку, обнажив клыки.

Ребятня испуганно отпрянула, но тут же вновь прилипла к забору. Отогнать их, не испугав по-настоящему, не выйдет. Но, может и не пригодится. Если петушок в том же состоянии, что и корова, то помочь ему можно и…

…и пациент вышел ко мне сам.

Видать почувствовал, когда семя скверны погибло. Это паршиво. Туша болезного создания раздулась, и оно стало размером с крепкого пса породы среднеазиатская овчарка. Килограмм под шестьдесят, наверное. Лианы обвили петуха и ощетинились острыми шипами. Зрелище жуткое, так что детишек, как ветром сдуло.

Оно и хорошо. Не придется за них беспокоиться.

Петух запрокинул уродливую голову и издал гортанный булькающий звук. Его хищно загнувшийся клюв дважды щелкнул. Повернувшись боком, тварь уставилась на меня красным воспаленным глазом. Взгляд излучал лишь ненависть. Я уже видел нечто подобное. Увы, но этому животному уже не помочь.

Мне оставалось лишь одно...

Петух взмахнул облезлыми крыльями, перескочил забор и бросился в атаку. Несмотря на размер, двигался он довольно быстро. Я закрылся своим плащом из листвы, шкур и перьев, после чего обернулся огромным орлом и взмыл в воздух, чтобы тут же упасть камнем сверху. Шея петуха в моих когтях сломалась сразу же. Он даже не успел понять, что произошло. Удар орлиного клюва проломил противнику череп и уничтожил перенесшееся в мозг семя скверны.

– Кажись, подорожник тут уже не поможет, – пробормотал вернувшийся Прохор. Он переводил взгляд с зажатых в кулаке листочков на бездыханного петуха и обратно.

– Да ну? – я вновь принял человеческий облик. Несколько орлиных перьев закружились в воздухе. Я поднял одно, осмотрел, и отбросил в сторону. – Ты в этом уверен?

Прохор нерешительно кивнул и попятился, когда над ним нависла моя двухметровая фигура.

– Почему про петуха не рассказал?

– У меня еще один есть, – залепетал мужик, – а этого в суп хотел…

– В суп?! Да он же весь в отростках.

Прохор улыбнулся.

– Дык… репы бы поменьше положили.

Не выдержав столь непроходимой тупости, я взвыл волком, причем настолько натурально, что перепугал всех в округе. Бабы повыскакивали из изб, чтобы утащить детей с улицы, мужики схватились за вилы и топоры, псы заголосили на всю деревню.

– Чего не так-то? – искренне изумился Прохор.

– Ты издеваешься?

– И в мыслях не было.

– В мыслях? А у тебя они вообще есть? – меня понесло. – У тебя дома дети малые, а ты зверье больное рядом с ними держишь. Из последнего ума выжил?!

– Ты меня не брани, – густые брови Прохора сошлись на переносице. Он почуял поддержку подоспевших на шум нашего разговора соседей. – Зверье все – твоя забота.

– Да ну? – меня селяне с вилами не пугали. – Так может я его себе и заберу, а?

Прохор упрямо замотал головой, разом став похожим на быка.

– Не дам!

– Тогда сам заботься о тех, кого приручил! – грубо бросил я. – А мне отдай то, что должен.

Мужик поглядел на соседей, насупился и вдруг решил торговаться:

– Получишь токмо половину. – Заявил он. – Ты моего петуха забил.

С моих губ сорвался глухой рык, взор изменился, кожа начала покрываться густым мехом. Не прошло и пары мгновений, как перед крестьянами оказался огромный бурый медведь, одна лапа которого была больше, чем человеческая голова.

– Не гневайся, хозяин леса! – заголосил кто-то из собравшихся и бухнулся на колени.

Его примеру последовали все, включая Прохора.

Заметив выглядывающих из-за двери детишек, я сменил гнев на милость, вновь обратился человеком, но демонстративно отвернулся от селян.

– Пару краюх хлеба, лукошко яиц и крынку молока. Все собери и оставь в лесу под ближайшим дубом.

Прохор, видя, что я смягчился, решил меня задобрить.

– Настойку класть? Ржаную!

Я чуть повернул голову и покосился на человека. Все же не настолько он туп, как кажется. Или хочет еще что-то попросить.

– С хреном?

– С хреном! – Прохор закивал так, что у него чуть голова не закружилась. – Ядреная! Теща делала.

– Тогда класть. – Благосклонно согласился я. – А петуха своего сожги дотла, вместе с отростками, которые в загоне остались. Корова поправится. Но корми ее досыта и воды свежей давай вдоволь. Уяснил?

– Как есть уяснил!

– А ежели кто захворает – сразу меня зови. Не тяни. Не то худо будет. – И вроде не так долго я живу своей новой жизнью, а говор уже стал старомодным. С кем поведешься…

– Уяснил все. – Прохор замялся. – Мне бы…

Я понял, что пришло время отрабатывать настойку.

– Что еще?

– Русалки на реке нашим девкам не дают одежу мыть. На дно утащить грозятся. Приструни их, а?

– Хорошо.

– И еще…

Я вскинул бровь.

– Ты не обнаглел часом?

Прохор переступил с ноги на ногу, но все же продолжил:

– Старшенький мой женится скоро. Надобно избу сладить...

Доступное жилье для новобрачных. Ага.

– Дерево нужно?

– Оно самое. Мы, ежели чего, в долгу не останемся.

– Возьмите. – Разрешил я. – С ближайшей опушки. Но ровно столько, сколько требуется. И молодые деревца не трожьте.

– Благодарствую!

На том и порешили. Я подмигнул детишкам, обернулся орлом и взмыл в летнее небо навстречу заходящему солнцу.

Ветер тут же заиграл в перьях, даря непередаваемое ощущение свободы. Денек сегодня – загляденье! Если бы не эта новая зараза. Причем подвержена ей лишь живность домашняя. По крайней мере, в моем лесу ничего такого нет и, надеюсь, не появится. У меня тут покой и порядок.

Кстати, о порядке!

Заметив среди деревьев серебристую ленту реки и услышав нестройный лягушачий хор, я пошел на снижение. Деревенские барышни одежду стирают выше по течению, стало быть, там их русалки и стращают. Но чтобы эту проблему решить, мне не русалки нужны, а их папаша.

Пролетев низко над водой и побеспокоив ее гладь когтистой лапой, я приметил подходящее дерево – крепкий старый вяз нависал над рекой весьма живописно, а под ним, на самом берегу, лежал большой нагретый солнцем валун. Как раз на нем один мой знакомец любил подремать под закатным солнышком.

Я чуть набрал высоту, сбросил скорость и обратился человеком прямо в воздухе. Ловко ухватившись рукой за толстую ветку, я крутанулся на ней, усевшись верхом, и свистнул. Старый медведь, ловящий рыбу неподалеку, недовольно покосился в мою сторону и зарычал.

– Не ворчи, косолапый, – примирительно велел я.

Медведь не ответил, так как его пасть была занята рыбой, которая сама туда и запрыгнула.

– Да ему вечно что-то не нравится, – вынырнувший из воды грузный мужчина с длинными зелеными волосами и покрытой тиной бородой устроился на валуне и протяжно зевнул. – Ты звал? – небрежным движением рыбьего хвоста он стряхнул с него воду. Чешуя на нем, как и кожа водяного, была зеленоватого оттенка.

– Звал, – я хмуро поглядел на медведя. – Во-первых, кончай его прикармливать, а то у него зад зимой в берлогу не влезет.

– Ладно тебе, Яр, пущай отъедается. Мне рыбы не жалко.

Я недоверчиво прищурился.

– Тогда чего ты мне её не даришь, а меняешь на ягоды?

– Так ты сам о себе позаботишься, а зверушку жалко...

– Жалко у пчёлки. – Назидательным тоном произнес я. – А ты, Богуш, скользкий тип. Причём и в прямом, и в переносном смысле.

Водяной озадаченно моргнул.

– А разве смысл переносить можно?..

– Ага, но только осторожно. Ты мне лучше вот что скажи – чего твои дочки девок на реке стращают?

– Дык они просто шутят, – отмахнулся от меня Богуш, поудобнее устраиваясь на нагретом за день камне. – Знаешь же, что я им запретил людей топить.

– Но профилактическую беседу все же проведи еще разок.

Водяной по слогам повторил новое слово и кивнул.

– Добро, – он выпустил изо рта фонтанчик воды. – А ты откуда летел-то? – как бы между делом спросил водяной.

– Из деревни одной.

– Снова людям помогал?

– Животным.

– Но плату-то с селян взял, так? – взгляд черных глаз Богуша стал хитрющим. Толстые губы растянулись многозначительной в улыбке.

Я понял, к чему он клонит.

– Хреновуху обещали. Как принесут – заходи в гости.

– Вот это дело! – Богуш в предвкушении потер перепончатые ладони. – Ты только водицы свежей мне в бадью набери. А то в прошлый раз в нее ветром пыли да листьев нанесло.

– Обязательно.

– И баньку затопи, – продолжил высказывать свои пожелания мой постоянный гость.

– Не наглей, а? Я и сам с усам. Разберусь уж, как гостей встречать, чай не в первой.

– Да не серчай, Яр, – миролюбиво растянул губы водяной. – Хочешь, кого-нибудь из дочек пришлю, чтобы тебе по хозяйству помогла? Могу и не одну.

Я вспомнил визиты смешливых русалок под ясной луной и невольно улыбнулся. Для прогулок по лесу они даже ножки себе отращивали: длинные и стройные. И все в речных девах было хорошо да ладно. Вот только на утро на губах оставался стойкий привкус тины. А еще они сырость разводили. Везде.

– Не сегодня, – я покачал головой, так как имел на вечер совершенно иные планы.

– Ну, как знаешь, – Богуш нисколько не обиделся. Он хотел сказать что-то еще, но прислушался, после чего прыгнул в воду, плюхнувшись туда без всякого изящества, как мешок с картошкой. Прошло минуты две, прежде чем голова водяного вновь показалась над водой. – Утопцы хулиганить удумали. – Печально сообщил он. – Пора мне.

– Бывай, – я помахал ему рукой, и водяной, ответив тем же, уплыл.

Вот и поговорили. Что ж, у каждого из нас свои заботы. Я, например, собирался весь вечер лежать на завалинке, смотреть на небо, потягивать хмельную брагу и слушать, о чем судачат сороки. Иногда они такое обсуждали, что всякие шоу из прошлого мира и рядом не стояли. А потом, когда птицы наговорятся, можно закрыть глаза и послушать лес.

Здесь он особенный.

Волшебный.

Спрыгнув с ветки, я обратился птицей и полетел домой, в избушку, что досталась мне от прошлого лешего, который неизвестно куда сгинул еще до моего прибытия. Наверное, именно поэтому лес и выбрал себе замену. Нельзя ему без хозяина.

Иначе…

– Так, а это еще что? – уже на подлете к избушке мой зоркий глаз увидел мелькнувшую серди деревьев тень. Она двигалась быстро и ловко, стараясь держаться в тени и избегать угасающего солнечного света.

В сгущающемся мраке сверкнули красные глаза.

Ну, все ясно. Мой персональный сталкер тут как тут. И когда ей надоест?

– Куда так спешишь, Олеся? – спросил я, обращаясь лешим и вставая напротив молодой худощавой и болезненно бледной девушкой в поношенном некогда белом сарафане. Ее очень длинные черные волосы развивались на ветру, словно плащ.

Бегунья резко остановилась, словно ее ноги приросли к земле, после чего недобро взглянула на меня.

– Зачем пугаешь? – строго спросила она.

– Это я-то пугаю? – мой скептический взгляд скользнул по острым клыкам девицы, торчащим из-под бескровных губ.

– Хочешь сказать, что я страшная? – тут же обиделась Олеся.

– Нет, что ты, – я покачал головой. – Очень даже красивая… Для упыря.

– Да будет тебе, – кокетливо пошаркала ножкой Олеся и, исчезнув с глаз, выглянула из-за ближайшего дерева, широко и жутко улыбаясь. – Знаешь, как девушку смутить. Жаль, что не в моем вкусе…

– Это ты сейчас в каком смысле? – на всякий случай поинтересовался я, помня, с кем имею дело.

– Да во всех, – девица пожала острыми худыми плечами. – Мне парни помоложе нравятся. Они и лицом краше, и кровь у них горячее.

– Помоложе? Да тебе ж самой сотня лет.

– А вот и неправда!

– Ладно-ладно, – я примирительно поднял руки. – Ты лучше скажи, куда так спешишь.

– Так к тебе, вестимо.

Как всегда – сначала говорит, что я не в ее вкусе, а потом проходу не дает.

– И зачем же?

– Весть несу. Гуляет по твоему лесу паренек один. Сладенький такой и…

– Давай без гастрономических подробностей, – прервал я плотоядно улыбающуюся нечисть. – Где гуляет?

Олеся демонстративно облизала клыки, но все же перешла к делу.

– Неподалеку от нашего погоста вдоль топей рыскает, будто ищет что-то.

– Видимо, свою смерть, – нахмурился я, гадая, сколько протянет незваный гость на самом глухом и мрачном участке моего леса. Там ведь мало того непролазные болота, так и пара брошенных деревень имеется, а в них, куда ни плюнь, всюду нежить. Упыри, кстати, даром что мертвые – терпеть не могут, когда на них плюют. Они вообще воду не любят.

– Я велела нашим его не трогать, – сообщила мне Олеся. – Пока что. Решила у тебя дозволения спросить, чтобы не было, как в прошлый раз. Мы после того, как ты тогда рассердился, Прохора и Мирошку по частям целую ночь собирали.

– Они это заслужили, – припомнил я свой недавний визит на погост, когда тамошние обитатели решили полакомиться заплутавшим в лесу стариком. Деда мне тогда лишь чудом удалось вырвать из лап упырей, а им самим эти самые лапы поотрывать, чтобы неповадно было.

– А сейчас можно ли мне,.. – начала было девушка.

– Нельзя. – Отрезал я и, нависнув над ней, пригрозил пальцем. – Нельзя есть людей, Олеся. Мы же много раз это обсуждали. Ладно бы разбойники и душегубы, как в прошлый раз, но мирный люд не трожьте.

– У мальчишки лук, стрелы и меч. – Припомнила девушка.

– И он ими пользовался?

– Не пользовался, – делано надула бледные губы упырь. – Но он такой хорошенький. Я только разок укушу и…

– Нет.

– Так и знала, – она показательно скрестила руки на груди. – Иди тогда, спасай парнишку, пока наши еще держатся. Уже на слюну, наверное, изошлись, бедолаги.

Я кивнул и, прежде чем уйти, сказал:

– Спасибо, Олеся.

Вот только никакой Олеси рядом уже не было. Значит, и мне пора. Я сделал шаг вперед, и лес тут же подался мне навстречу…

2. Вести тревожные

Деревья пронеслись мимо. На миг мы с дикой природой стали едины, после чего я, за секунду миновав десятки километров, оказался уже рядом с болотом. И пусть мне больше нравилось передвигаться в облике зверя, но сейчас следовал действовать быстро. Иначе этот любитель странствий сгинет в лесу, обернется нежитью и станет у меня одной заботой больше.

А их и так хватает.

Одних только упырей в под три десятка и почти все безмозглые. Благо, что есть Олеся – она не только эту нечисть приструнить сумела, но и понимала, что такое компромисс. А еще на севере волколаки поселились, южнее ночницы, полудницы, утопцы, кикиморы, даже лихо завелось, а с ним вообще хрен договоришься. Да и черт знает, кто еще тут водится. Ах, да, черти тоже есть. Ну, не совсем они. Здешних анчутками кличут. Ненавижу мелких вредных уродцев!

Но это все лирика.

Сейчас у меня другая цель.

Человеческий дух я учуял сразу же. Костром, вяленым мясом и потом пахло с запада. Обратившись проворным чибисом, я быстро порхнул в нужном направлении, чтобы застать молодого парня в пыльном красном кафтане как раз в тот момент, когда он увяз по колено в трясине.

И, что самое интересное, он продолжал двигаться вглубь болота. За ним по пятам крались упыри. Но, лишь завидев меня, они сделали вид, что вспомнили о неотложных делах и свалили куда подальше. Значит, в их обтянутых серой кожей черепушках все еще сохранились остатки мозгов. Это хорошая новость.

Мне стало любопытно, что будет дальше и, усевшись на сосне, я принялся наблюдать за человеком. Тот же, с упорством достойным лучшего применения, продолжал переть вперед, луком прощупывая почву пред собой. В колчане на бедре юнца лежало несколько стрел. Но никому из зверей он не навредил, иначе я бы давно почуял кровь. Меч он, судя по всему, из ножен и вовсе не вынимал.

Ладно, пускай живет.

Пока.

– Заплутал? – участливо поинтересовался я, обращаясь человеком.

Паренек нахмурился, но даже не обернулся. Мне не оставалось ничего иного, кроме как предупредить его о наиболее вероятном развитии событий:

– Сгинешь ведь.

– Иди ты к лешему! – воскликнул он сердито.

И тут я понял, что парнишка-то – дурак.

Но в этом еще предстояло убедиться. Вокруг да около мне ходить никогда не нравилось, поэтому спросил прямо:

– Ты что, дурачок?

– Откуда знаешь, как меня старшие братья кличут? – юнец все же соизволил посмотреть в мою сторону. На его лице правильной формы начала формироваться редкая пока бородка, а голубые глаза метали молнии.

– Да так, – неопределенно протянул я, глядя, как собеседник добровольно вязнет в болоте. – Есть знаки…

– И какие же? – с вызовом спросил паренек. Судя по добротной одежде, оружию и гонору, происходил он не из простого люда.

Но умнее это его не делало.

– Ты в семье не самый догадливый, да? – деловито поинтересовался я.

– Поиздеваться явился? – отвернувшись, юнец снова пошел вперед, споткнулся и плюхнулся в болотную жижу, перемазав ею и одежду, и лицо. – Лучше бы помог!

Я и бровью не повел.

– Так ты бы попросил для начала.

Упрямый дурачок воинственно засопел, поднялся и сделал еще два шага, чтобы упасть вновь. Дремучие болота – это вам не шутки. Если они какую жертву заполучили, то просто так уже не выпустят. Вон и утопцы промеж деревьев шлепают, за версту слышно. Приперлись все-таки. Но пока не показывались. Меня боялись.

Оно и верно. У меня с нарушителями спокойствия разговор короткий.

Парнишке же следовало отдать должное – силы и настырности ему было не занимать. Мне скоро надоело наблюдать, как он барахтается в грязи, так что я спрыгнул с дерева, увеличился в размерах и, оказавшись рядом с человеком, двумя пальцам поднял его за шкирку, как нашкодившего котенка.

– Пусти! – потребовал он.

– Ты если решил смерти поискать, то ищи ее в другом месте. А если точнее – где угодно, но не в моем лесу.

– Я болотный цветок ищу! – юнец извернулся и попытался меня лягнуть. – Пусти, тебе говорят!

Безразлично передернув плечами, я разжал пальцы. Упрямец вновь плюхнулся в болото и теперь уже увяз в нем почти по бедра. Размазав по лицу жижу, он затравлено огляделся.

– Зачем тебе болотный цветок? – спросил я.

– Не твоего ума дело!

– У меня он хотя бы есть.

– Кто «он»? – тупо заморгал незадачливый пацан. – Цветок?

– Ум, – пояснил я непутевому. Память леса слилась с моей собственной и дала подсказку. – Болотный цветок распускается перед первым снегом, а до него еще долго.

Взгляд голубых глаз стал затравленным.

– Не могу я столько ждать!

На вид парнишке было лет восемнадцать, может чуть больше.

– Чего это? У тебя еще вся жизнь впереди… Если, конечно, прекратишь где не надо шляться.

– У меня – да, а вот Забава, сестрица моя, помереть в любой миг может!

Девушки с таким именем я не знал, да и этого парня видел впервые. Мне пока удалось изучить лишь окрестные деревни, да с местными познакомиться. Но новость, действительно, неприятная. У меня, к сожалению, имелась еще одна, ничем не лучше услышанной.

– Ты же знаешь, что болотный цветок ядовит?

– Знаю!

– Он убьет твою сестру. Одной капли его сока хватит, чтобы она сгинула. Твое счастье, что сейчас не сезон.

Парень схватился за голову руками и присел, рискуя хлебнуть болотной тины.

– Что тогда делать?

Я пожал плечами.

– Лекаря искать.

– Даже заморские ничего сделать не смогли. – Юнец вдруг уставился на меня глазами полными надежды. – А может ты справишься?

– Людские болезни – это не ко мне.

Как повелось в этом мире – многие класть хотели на разумные доводы и на мнение окружающих. Мой собеседник оказался не исключением. Словно не слыша, что ему говорят, он запальчиво продолжил:

– То хворь неведомая…

– Мимо, говорю.

– Не помогает ничего…

– Не моя забота.

– Горячка, беспамятство и…

– Ты глухой что ли, эй?!

– Коренья по всему телу! Она…

– Стоп, – я властно вскинул руку. – А ну повтори.

Юноша озадаченно моргнул.

– С какого места?

– Что ты сказал о корнях?

– Черные, как смоль. – Приободрился парень. – Из спины у Забавы растут, между плеч. В детстве просто пятнышко было, а как ей дважды по десять зим исполнилось, так все хуже стало. Расползлась зараза по телу. И сколько эти корни не руби – заново лезут. – Парнишка шмыгнул носом, на его глаза навернулись слезы. – Сестрица бредит, в себя не приходит, еле дышит. Никто и ничто не помогает ей, вот я и подумал, а что, ежели соком болотного цветка эти корни намазать? Авось засохнут?

Я нахмурился. Выходит, скверна и до людей добралась.

Это паршиво.

– С соком болотного цветка ты хорошо придумал, – похвалил я паренька. – Может сработать. Вот только сейчас его никак не получить.

Парнишка от бессильной злобы запустил луком в сторону и едва не расплакался.

– Кто ты таков и как тебя звать-то? – я аккуратно вытащил его из болота и понес на твердую землю.

Утопцы в кустах недовольно забулькали. Да и хрен с ними. Пусть на диете посидят.

– Царевич я. Иваном кличут, – нехотя отозвался паренек, пряча покрасневшие глаза.

– И как давно твоей сестрице хуже стало? – мне хотелось побольше узнать об этом случае – если у девчонки скверна начала проявляться с детства, а животина стала болеть лишь недавно, уж не нулевой ли она пациент?

– Слегла она весной, в месяц цветень, – Иван принялся старательно загибать пальцы. – Сейчас серпень. Стало быть… Вот! – он показал мне ладонь с растопыренными пальцами.

– Пять месяцев, – протянул я.

– Я так и сказал!

– Ага…

– Так что, ты поможешь?

– Поглядим, – неопределенно отозвался я, опуская парнишку на твердую землю. – Сейчас отправляйся домой. Кстати, откуда ты?

– С Тридесятого царства, – с готовностью отозвался приободрившийся Иван и указал рукой себе за спину, будто это самое царство находилось за ближайшим дубом.

Это, получается, северо-запад. Если, конечно, паренек не ошибся – в моем лесу заплутать несложно.

Нынешней геополитической карты я не знал: после того, как оказался в этом мире, долго лежал без памяти, пока лес мое тело лечил и менял, потом пару недель приходил в себя и рефлексировал, а дальше разбирался с тем, как устроен лес и мои силы. Знакомство с соседями и налаживание контактов с людьми, что жили в деревнях на окраинах леса, тоже заняло время.

Так что до царств, пока, как-то не добрался.

– А что это ты делаешь? – Иван с любопытством смотрел, как я закрыл глаза и прикоснулся к траве.

– Такси тебе вызываю.

– Чего? – не понял царевич.

– Кого, – поправил я и указал на вышедшего из лесу лося.

Большое и сильное животное спокойно приблизилось к нам, позволяя усадить человека себе на спину. Если бы не моя просьба, Иван, скорее всего, получил бы копытом по лбу и закончил свой жизненный путь здесь и сейчас. Но вместо этого он с детской радостью на лице сидел на огромном лосе и держался за его могучие рога.

– Когда тебя ждать? – взволнованно спросил юноша.

– Раньше тебя поспею.

– Тогда отцу и братьям моим скажи, что это я тебя прислал, – Иван снял с запястья браслет с гравировкой и отдал мне. – Так они поверят и препятствий чинить не станут. Хотя, могут и заупрямиться…

– Разберусь.

Повинуясь моей воле, лось помчался прочь.

– Поможешь Забаве – братом тебе стану! – крикнул на прощанье Иван и его звонкий голос эхом разлетелся по лесу.

Я поглядел царевичу в след, повертел в руке полученную побрякушку, после чего подкинул ее вверх. Браслет взлетел высоко над кронами деревьев и сверкнул в закатных солнечных лучах. Миг, и его крепко сжали орлиные когти. Расправив сильные крылья, я полетел на север.

Ночь уже входила в свои права: воздух стал холоднее, в бескрайнем небе начали появляться звезды, а внизу разгорались огни разбросанных по округе поселений. Так далеко я еще не забирался, поэтому принялся выискивать взглядом самое большое скопление ярких пятен. Карканье ворон где-то внизу сообщило, что путь выбран правильно.

Приметив на высоком холме огромный терем, обнесенный частоколом, я пошел на снижение. Стоило мне удариться о землю и обратиться человеком, как двое рослых стражников в броне схватились за копья. Да, можно было просто облететь их и направиться сразу в терем, но чутье мне подсказывало, что к правителям просто так не вламываются.

– Спокойно, граждане военнослужащие, – произнес я, отряхиваясь и легко ловя упавший сверху браслет. – Не подскажите, какое это царство?

Стражники, оба здоровенные и бородатые детины, переглянулись. Один из них, тот, что помоложе, пожал широченными плечами, но копья не опустил. Второй, почесав начавшую седеть голову под остроконечным шлемом, все же сообщил:

– Тридесятое.

– Значит, я по адресу.

Стоило мне сделать шаг вперед, как два копья уперлись мне в грудь. Над воротами показались и другие воины, вооруженные луками.

– Вы бы зубочистки свои опустили, пока никто не поранился, – посоветовал я бойцам, сверкая глазами в свете закрепленных над воротами факелов.

Бойцы немного смутились, но позиций не сдали.

– Ты кто таков будешь? – спросил тот, что постарше.

– Сам-то как думаешь? – в тон человеку отозвался я, разводя руки в стороны и позволяя себя рассмотреть. Листья и ветви на моем плаще пришли в движение, трава под ногами заколосилась и потянулась вверх, а на плечо уселась небольшая ночная птичка, сверкая глазками-бусинками.

– Леший что ли? – предположил воин помоложе.

– Да где ж вас растят-то таких сообразительных? – пробормотал я себе под нос, после чего продолжил уже громче. – Меня ваш царевич Иван просил на его сестрицу Забаву поглядеть.

– А чего на нее глядеть? – не понял младший боец, принимая из моих рук браслет царевича и бестолково вертя его перед глазами.

Я сдержал удрученный вздох и терпеливо пояснил:

– Возможно, у меня получится ей помочь.

– Поздно, – сообщил старший воин. – Теперь можно лишь богов о благости для духа ее просить.

– Эвона как, – теперь голову почесал уже я. – Опоздал, стало быть? Жалко. Но, что поделать: померла, так померла. Мои соболезнования родным и близким. Всего хорошего.

– Да не померла она! – выпалил один из стражников со стены, после чего уже не так решительно добавил. – Наверное. Но никакие лекари помочь не смогли, вот волхв и сказал, что остается только предков о помощи просить…

– Ага, – уже собравшись уходить, я остановился и вновь повернулся к бойцам. – В таком случае передайте вашему начальству, что мне хотелось бы взглянуть на болящую. А еще не забудьте ему показать браслет.

– Ты нам не указывай, – незамедлительно набычился молодой воин, надавливая на копье.

– Послушай, мальчик, – вкрадчиво произнес я, опуская ладонь на древко. Мои пальцы обратились когтями, кожа покрылась густой шерстью. – Мы можем решить все добром или…

Миг, и дерево с сухим хрустом расщепилось.

Воин озадаченно уставился на то, что осталось от его оружия. Прежде чем он сообразил с самоубийственным упрямством взяться за меч, в дело вмешался его старший боевой товарищ.

– Мы царю-батюшке о тебе доложим, а там он сам решит. Пустит – милости просим, погонит – тут уж не обессудь.

– Не буду, – пообещал я, принимая скучающий вид и почесывая сидящую на плече птичку по грудке. Та благодарно защебетала. – Но вы не затягивайте.

– Ага, – старший воин тряхнул младшего за плечо и велел. – Васька, живо найди сотника. Отдай ему браслет и передай, что младший царевич лешего в помощь Забаве прислал. Пусть царю передаст. Запомнил?

Воин пошевелил губами, словно повторяя все услышанное, потом кивнул и, аккуратно прислонив обломок копья к частоколу, прошмыгнул за ворота. Бойцы наверху тоже успокоились, а оставшийся рядом со мной стражник даже решил завязать разговор.

– Ты из какого леса-то?

– Из Белоярского, – назвал я лес, что дал мне новое имя и новую жизнь.

Воин присвистнул.

– Далековато.

– Да, не близко.

– Ну и как лес? Стоит?

– Стоит, – я кивнул.

– Ну, добро…

Повисла неловкая пауза.

– А царевич-то наш – жив-здоров? – снова заговорил воин.

– Моими стараниями.

– Благодарствуем.

– Да не за что.

– Ну как же…

И снова тишина.

– А лешие разве людей лечат?

– Каких-то лечат, каких-то калечат, – философски рассудил я.

– Ты это, – понизил голос стражник, поняв мои слова по-своему, – на Ваську-то шибко не серчай. Он парень молодой еще, ретивый. Не все понимает. Поживет, да наберется уму-разуму.

– Если поживет. – Уточнил я.

– Если поживет, – серьезно кивнул воин и тут же спросил. – Так поживет же, да?

– Коли не станет свое копье, куда не следует пихать, – после недолгих раздумий ответил я.

Один из бойцов на стене заржал, как конь, другой хихикнул, третий же двойного смысла моих слов не уловил. Старший стражник улыбнулся в густые усы и, перехватив копье, упер его пятку в землю в знак мирных намерений.

Я тоже превратил лапу обратно в руку.

Вскоре, гремя броней, вернулся тот самый запыхавшийся Васька, а за ним прибыл и чинно вышагивающий воин в доспехах и одеждах побогаче. Он смерил меня изучающим взглядом и сообщил, что царь готов принять гостя.

Едва ступив во внутренний двор, я сразу сориентировался и пошел по тропинке к высокому крыльцу, на котором стоял суровый седовласый мужчина в богатых одеждах с короной на голове. С этим все понятно – царь. Рядом с правителем Тридесятого царства замерли два парня помоложе. Оба светловолосые и голубоглазые. Судя по воинственным чертам настороженных лиц – сыновья царя и братья Ивана.

– Здрав будь, гость незваный, – седой уверенно шагнул вперед и взвесил в руке браслет, что дал мне Иван. – Ты, значит, леший?

– Он самый, – я остановился у крыльца.

Пришлось смотреть на собеседника снизу вверх, но меня это не беспокоило. Хотя лешему не стоило никаких усилий при необходимости увеличить свой рост, делать этого я не спешил. Зачем оно мне? Я не гордый.

– А где мой нерадивый сын? – царя поглядел за мою спину, словно ожидал увидеть там Ивана.

– Чуть позже будет. Я птицей прилетел, а он на лосе скачет.

– А лошадь этот дурачок куда дел? – удивился один из братьев.

Царь строго посмотрел на сына, и тот сразу же прикусил язык.

– Значит, думаешь, что можешь мою дочку спасти? – местный владыка вновь перевел на меня тяжелый взгляд.

– Для начала нужно ее увидеть. – Спокойно ответил я. – Сегодня мне удалось излечить от схожей хвори корову и…

– Ты мою сестрицу только что со скотиной какой-то сравнил?! – один из царевичей ловко спрыгнул вниз и замахнулся мечом.

Спустя секунду сломанная пополам железка уже летела в одну сторону, а ретивый дуралей в другую. Я поправил одежду и невозмутимо произнес:

– Никого не хотел обидеть, но симптомы схожи и…

– Да я тебя!.. – неугомонный царевич снова вскочил на ноги.

Все они в роду такие упертые что ли?

Вырвавшиеся из-под земли корни обвили руки и ноги молодого мужчины и вдавили его в траву так, что вместо речи раздалось лишь невнятное мычание. Подоспевшие стражники замерли на месте в ожидании приказа царя. Второй царевич не выдержал и повторил судьбу первого, уткнувшись в траву в тот же миг, как только вытащил свой меч.

Как говорится – «все мордой в пол, работает леший».

– Тебе следовало лучше воспитывать сыновей, – сказал я царю.

Тот неожиданно улыбнулся и кивнул.

– Кровь у них горячая, но головы пустые. Даже не пойму, в кого они такие уродились. Ты им хороший урок преподал, а теперь отпусти их. – В словах мужчины не звучало угрозы, скорее лишь давняя привычка отдавать приказы.

Я щелкнул пальцами, и корни скрылись под землей. Царевичи же выпрямились и принялись отплевываться. Теперь они поглядывали на меня с опаской и не решались заступать дорогу.

Царь жестом велел мне следовать за собой и повел в терем. Внутри все было погружено в полутьму, но мое зрение позволило осмотреться: шкуры, доспехи, оружие, тяжелые сундуки и прочие символы достатка имелись здесь в изобилии.

Мы поднялись по деревянным ступеням на третий этаж и остановились перед закрытой дверью. Из-за нее пахло дымом и смесью трав. Мой обостренный слух разобрал частое дыхание, которому вторило быстрое бормотание.

За дверью бились два сердца: одно быстро, буквально на износ, другое медленнее. К ним примешивался и другой шум, словно где-то в углу тихонько пищала мышь. Вот только живности вокруг я не чуял.

– Спасешь Забаву – проси чего хочешь, – сказал мне царь. – Но если худо сделаешь – пеняй на себя.

– Интересное у вас тут отношение к скорой медицинской помощи, – я покачал головой и, не дожидаясь приглашения, толкнул дверь.

В неровном свете горящих лучин виднелась устланная шкурами кровать. На ней в горячке извивалась молодая девушка, чьи волосы, цвета напитавшейся солнечным светом пшеницы, разметались по постели. Под богатыми одеждами угадывались медленно двигающиеся корни…

– Сгинь нечистый! – мне в лицо полетели брызги воды.

– Спасибо, – сухо произнес я, стирая влагу с лица и глядя на справного бородатого мужика, грозящего мне пучком горящих трав. – Но я сегодня уже умывался. Утром.

– Сгинь! – мужичок топнул ногой и воинственно затряс щеками, отчего с дубового венка на его косматой голове упало пара листочков.

Такой волхв в этом мире мне повстречался впервые. Поблизости от леса жил один, но тот выглядел блаженным старичком, по сравнению с этим холеным и грубым типом. Он мне сразу не понравился.

– Вижу, диалога у нас не выйдет. – Я поймал один из листков, повертел между пальцев и бросил на пол.

– Сгинь! – в третий раз завопил мужик и попытался ткнуть мне в лицо пучком горящей травы.

Вот ведь неугомонный.

– Напугал ежа голой жопой, – я накрыл траву рукой и потушил, после чего грубо оттолкнул волхва в сторону.

– Царь-батюшка! – поняв, что он не может меня остановить, волхв бросился к правителю в поисках поддержки. – Что ж такое делается-то?!

– Что надо, то и делается, – строго произнес царь. – Не мешай ему.

– Да как же так?! – мужчина в серых одеждах проявил удивительную для его комплекции прыть и снова встал между мной и больной девушкой. – Коренья, что ее мучают, твоих рук дело?! Молчишь? А я знаю! Все ведаю! – волхв метнулся к царю и затараторил ему в ухо. – Это он всё устроил! Околдовал Забаву. Обдурит нас, царь Всеслав, заберет твою дочь в лес и лешачихой сделает. Станет ему лешачат рожать и ...

Царь зажал волхву рот рукой, заткнув тем самым его словесный фонтан. Всеслав сурово поглядел на меня исподлобья и спросил:

– Это правда?

Я покачал головой.

– Сам-то как думаешь? Стал бы я так морочиться?

– Откуда мне знать? – царь продолжал сверлить меня взглядом. – Я тебя первый раз вижу.

На меня подобное внушение и в прошлой жизни не действовало, а ведь я тогда простым человеком был.

– И не увидел бы, коли не твой младший сын.

Всеслав нахмурился, но потом все же решился.

– Делай, что должен.

– Тебе я ничего не должен.

Царь мои слова проигнорировал. Волхв же извернулся и снова встал между мной и девушкой, растопырив руки. На миг отвернувшись, он сорвал с шеи какой-то пузырек и брызнул из него на Забаву.

– Ты бы отошел, – спокойно посоветовал я.

– И шага не ступлю! – волхв злобно уставился на меня.

– Лучше передумай, – я смотрел собеседнику за спину и видел то, чего он не мог заметить при всем своем желании: корни скверны вытянулись из рукавов платья Забавы и беззвучно заскользили вперед.

3. Ростки злобы

Видимо Скверну спровоцировала неизвестная жижа с нательного флакона волхва. Чем бы он не брызнул в Забаву, но ее хворь решила показать себя во всей красе. Уродливые корни вырывались сквозь одежду несчастной царевны, словно кривые паучьи лапы.

Я мысленно пожалел, что ввязался в эту сомнительную авантюру.

– Батюшки! – тонко пискнул кто-то из-под кровати.

Не прошло и нескольких секунд, как корни расползлись по комнате. Забава болталась в центре, словно безвольная кукла. Красивое лицо девушки стало бесстрастным, лишь тонкая струйка крови вытекла из края рта.

Всеслав выхватил меч и бесстрашно бросился на помощь дочери, не до конца понимая, что делать. Я остановил его на полпути и посоветовал:

– Не вмешивайся.

– Но как же?..

Царь умолк на полуслове, когда один из корней схватил волхва за щиколотку, вздернул в воздух, а потом вышвырнул в окно, словно справный мужик ничего не весил. Целитель с воплем скрылся в темноте. Судя по звуку, он врезался во что-то, возможно в крышу пристройки, после чего скатился вниз, ударился о землю и заорал пуще прежнего.

Выжил-таки.

Повезло.

А повезет ли мне?

Угрожающе дергавшиеся корни красноречиво намекали, что «нет». Если только прямо сейчас обернуться птицей, выпорхнуть в окно, улететь в родной лес, где можно всю ночь смотреть на звезды с крыши дома и пить хреновуху.

И вроде вполне себе вариант. Но я с детства не принимаю удобных для себя решений. Знаю, что не усну, если не помогу тому, кто в том нуждался. Да и обещал, что попробую девушку спасти. А назвался груздем – полезай в кузовок. И лучше не гляди, что там лежало до тебя.

Во что я ввязался? Эх, не было печали…

– Уходи, – шепнул я царю. – Только мешать будешь.

– Но Забава!..

Скверна уже тянулась к нам своими отростками.

– Уходи! – я с силой оттолкнул крепкого мужчину назад.

Царь пролетел через половину комнаты и врезался в сыновей, которые ломились внутрь. Все втроем они вывалились в коридор, и корни скверны захлопнули дверь, намертво зафиксировав ее. Теперь точно никто не войдет.

И не выйдет.

– Ну, спасибо, наверное, – пробормотал я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Корни устремились ко мне, но замерли в нерешительности, когда на месте человека появился медведь. Прежде чем отростки отпрянули, я оторвал несколько из них и отшвырнул прочь. Судя по непроницаемому лицу Забавы, она при этом ничего не почувствовала. На миг мне даже показалось, что девушка мертва. Но обостренный звериный слух различил слабое биение сердца.

Скверна предприняла отчаянную попытку разобраться со мной: ее отростки мгновенно обвились вокруг моих лап и растянули их в стороны. Однако за миг до того, как меня разорвало бы на части, я уменьшился и легко выскользнул из цепких и смертельных объятий. Медведь стал ловкой рысью. Разминувшись с новыми отростками, я прыгнул на подоконник, с него на стену и, оттолкнувшись, оказался сзади Забавы.

Медвежий рев заставил терем вздрогнуть. Острые кривые когти впились в уродливый нарост на спине девушки, из которого торчали безобразные отростки. Один мощный рывок, и корни безвольно упали на пол. Я едва успел подхватить Забаву. Ее изможденное тело казалось совершенно невесомым.

Царевна с трудом открыла затуманенные глаза, слабо улыбнулась и коснулась моей морды. Едва слышно она прошептала:

– Мишка, а ты чего такой смурной?.. – после чего безвольно повисла на моих руках.

Я глухо зарычал, когда заметил, как из спины Забавы снова поползли робкие ростки скверны.

Ничего не кончилось.

– Так ей не поможешь, – раздался голос из-под кровати и тут же предо мной оказался опрятный старичок ростом меньше, чем полметра. Его густая белоснежная борода волочилась по полу, а под кустистыми бровями сияли два пытливых глаза.

Слова домового меня разозлили. Звериный нрав вспыльчив, поэтому во избежание непредвиденных ситуаций, мне пришлось скинуть личину медведя и принять человеческий облик.

– Скажи чего-нибудь, чего я не знаю.

Домовой на мгновение призадумался. После чего выдал:

– Кашу маслом очень даже можно испортить.

– Уже лучше. Но хотелось бы что-нибудь по делу.

– Ишь, какой выискался, – заворчал крохотный старичок. – Явился, терем чуть не разгромил, так еще и указывает. Я, знаешь ли…

Входная дверь слетела с петель, и в комнату вбежал царь с сыновьями. За их спинами замерли воины, между которыми отчаянно старался протиснуться чудом выживший волхв. Я по природе своей не отличаюсь жестокостью, но этого человека предпочел бы больше не видеть.

Домовой тут же испарился: секунду назад стоял рядом, а теперь от него и след простыл.

– Что тут творится? – царь переводил настороженный взгляд со своей дочери на меня и обратно.

– Крадет он Забаву! – заверещал волхв из-за спин бойцов. – Лешачихой хочет…

– Тихо! – рявкнул Всеслав, после чего повторил свой вопрос уже спокойнее. – Что тут творится, леший?

– Сам не видишь? – я взглядом указал царю на корни, что вновь увивали тело его дочери. – Что-то спровоцировало скверну, и это едва не стоило многим жизни. Чем твой колдун плеснул на девушку?

– Это я-то колдун?! – волхв все же протиснулся в комнату и принялся раздувать румяные щеки. – Я Светлан – царский волхв. А ты…

– Спрашивал царя, а не тебя, – прервал я волхва.

Тот чуть не захлебнулся от обиды и злости.

– Чем? – Всеслав повернулся к Светлану и глянул на него так, что грузный мужчина сжался. Теперь он выглядел нашкодившим школьником младших классов, которого в коридоре поймал строгий директор.

– Живой водой, – тихонько пискнул он.

Я закатил глаза – только полный идиот додумался бы брызгать живой водой на злобные и кровожадные растения. Это лишь ускорило их рост.

– Отдел кадров у тебя работает хуже некуда.

– Чего? – царь перевел суровый взгляд на меня.

– Корни, что жизни твоей дочери не дают, от живой воды только сильнее стали.

– Брешет он! – заверещал волхв.

Я рыкнул, и толстяка, как ветром сдуло – он спрятался за спины воинов и теперь злобно зыркал на меня с безопасного, по его мнению, расстояния. Но опасался Светлан зря – мне бы и в голову не пришло марать об него руки. И пусть добрый подзатыльник ему бы не помешал, но у меня других дел хватает.

Царь Всеслав смял лицо широкой ладонью и медленно выдохнул. Жестом он велел воинам уйти. В комнате остались только мы. Два царевича и волхв топтались у порога. Владыка Тридесятого царства поначалу хотел прогнать и их, но потом только махнул рукой и повернулся ко мне.

– Помочь Забаве сможешь?

Я аккуратно положил девушку на кровать и перевернул на живот, чтобы рассмотреть очаг Скверны, находящийся точно между худых лопаток. Место поражения выглядело не так, как у зверей. Да, оно казалось чужеродным и являлось таковым, но кожа по краям корней оставалась целой и не кровоточила.

Однако даже в полутьме я заметил зажившие шрамы.

– Пытались вырезать?

– Один заморский лекарь, – Всеслав кивнул. – Говорил, что у него все получится, да голову потерял.

– Казнили?

– Нет, – царь пригладил бороду. – Что мы, разбойники какие? Корни эти его сгубили. Сначала руки поломали, а потом и того… – он резко провел по шее ребром ладони. – Мы и сделать-то ничего не успели.

– А после этого скверна на кого-то еще напала?

Всеслав покачал головой.

– Нет, но разрослась пуще прежнего, словно кровью напиталась, как рожь дождем.

Мы помолчали.

– По взгляду твоему вижу, что тебе такое не в диковинку, – медленно произнес царь, тяжело опускаясь на кровать рядом с дочерью. Он нежно погладил ее по руке, к которой тут же потянулись отрастающие корни. Пока они были слишком тонкими и слабыми, чтобы навредить человеку, так что Всеслав просто отмахнулся от них, как от мошкары. – Да и сам говорил, что скотину с таким недугом видел.

– А ты нет?

Царь выразительно поглядел на меня и вздохнул.

– Видел. Еще как видел. По моему приказу ее забивают и сжигают. Но за всеми не уследишь. Кто-то вот, – он позволил себе кривую ухмылку, – к лешему за помощью обратился. Ты, как мне сказали, Белояр из Белоярского леса. Это южный край моих владений. Значит, там деревенские отличились?

– Это сейчас важно?

– Не важно, – согласился Всеслав. – Просто от нечисти у нас одни беды, сколько себя помню. Не думал, что кто-то из ваших на помощь придет.

– Времена меняются, – задумчиво протянул я, срезав несколько корней острым когтем. – Лешие тоже.

– Ты значит, новый? – царь не выглядел удивленным. – То-то мне показалось, что на старика Белояра не похож.

– Ты знал моего предшественника?

– Видел разок, когда царствовать начал, – кивнул Всеслав. – Но мы лишь договорились друг к другу не лезть, на том и разошлись. А ты, значит, ученик его?

– Скорее замена, – пробормотал я. – Когда в себя пришел, то прошлого лешего нигде не было, да и другие лесные обитатели не знают, куда он подевался.

– Сгинул небось, окаянный, – брякнул Светлан и тут же прикусил язык, наткнувшись на мой суровый взгляд.

– Так что с этой заразой? – вернулся к теме царь. – Скотина, знаю, хворает, но никого из людей кроме моей дочки эта скверна не коснулась.

– Потому что она ее разносит, – озвучил я то, что знал и сам Всеслав.

– Ты на сестрицу-то не наговаривай! – царевичи одновременно шагнули ко мне, но отец остановил их властным жестом.

– Он все верно говорит, – медленно произнес Всеслав. – Как только Забаве хуже стало, так и животина хворать начала.

– И, возможно, заражение людей лишь дело времени.

Царь нехотя кивнул и печально посмотрел на дочь. Мне не хотелось знать, что за мысли сейчас роятся в его голове. Как правитель, он должен был оберегать свой народ, но как отец – жалел свою дочь.

– Я все испробовал, – глухо произнес Всеслав. Говоря эти слова, он осунулся и будто бы постарел лет на десять. Взгляд светлых глаз уперся в стену. – Не знаю, как и быть…

– Предков молить надобно! – тут же подскочил к владыке Светлан. – Лишь они судьбами людскими ведают. Задобрить их надлежит. Дары поднести и...

– И что? – Всеслав встал и смерил ведуна тяжелым взглядом. – Мы уже делали по-твоему, но ничего не изменилось. Забаве с каждым днем все хуже.

– Делали, – не стал спорить Светлан, но тут же поджал губы и поднял толстый указательный палец. – Но делали без уважения. Надобно…

– Я сам решу, что надобно, а что нет. – Сурово отрезал Всеслав.

– Гнев богов на себя навлечешь, царь-батюшка, – зловеще забормотал Светлан. – Коли так станется, то…

Мне надоело слушать размытые речи волхва. Они мешали думать.

– Ты сам заткнешься или тебе помочь? – учтиво поинтересовался я.

Светлан тут же насупился, но язык прикусил, лишь напоследок бросив:

– Мое дело – тебя предупредить, царь.

– И ты это сделал. Теперь довольно.

Волхв сердито засопел и демонстративно ушел за дверь. Туда же Всеслав выпроводил и своих сыновей, чтобы никто не мешал нашему с ним разговору. Подвинувшись ко мне поближе, он понизил голос до шепота.

– Что думаешь, Белояр?

– А с чего тебя интересуют мои мысли? – хмыкнул я. – Мы же едва знакомы.

– Да я кого угодно послушать рад, если дочку спасти получится.

Я внимательно посмотрел в глаза собеседника. Сейчас передо мной сидел не царь Тридесятого царства, а любящий отец, готовый на все, лишь бы помочь дочери.

Вот только у меня не было ответов, которые ему нужны…

– Возможно, на людей Скверна и не перекинется, – принялся вслух рассуждать я. – Скотина болеет, но с твоей дочерью она при этом никак не контактировала, да и друг с другом тоже. Значит, распространяется не через прямой контакт, а как-то иначе. Или же Забава могла начать разносить хворь еще в детстве. Она много ездила по царству?

– Да какой там, – Всеслав встал и подошел к разбитому окну, чтобы вдохнуть прохладный ночной воздух. – Когда моя жена ее под сердцем носила, то тяжело болела. Но переживала не за себя, а за дочку. Ходила по всяким бабкам, да колдунам, богов молила, что только не делала, лишь бы дитя от гибели отгородить. Как-то она пропала. Искали семь дней и семь ночей. Нигде не было. А потом сама вернулась уже спокойная и довольная. На вопросы не отвечала. Повторяла лишь, что теперь все хорошо будет…

По тяжелому взгляду Всеслава я понял, что хорошо не стало.

– Людмила жизнь Забаве дала ценой своей собственной. Она мне сказать что-то хотела, да так и не смогла. Не успела.

– Соболезную.

Царь слабо кивнул.

– Дочка с рождения слабой была. Думали, не выживет. Но все иначе сложилось. Пусть она из хором наших никуда не выходила, но на ногах стоять могла, прясть, петь и смеяться. А потом вдруг разом хуже ей сделалось.

– Когда ей исполнилось двадцать зим? – припомнил я слова царевича.

– Верно, – кивнул Всеслав. – День в день. Тебе Иван рассказал?

– Он самый.

– Путь он умом и не блещет, но добрый малый. Самый младший у меня, от второй жены. Старшие сыновья его до сих пор не принимают, одна лишь Забава его всегда жалела. Они крепко сдружились. Поэтому-то он ради нее на все и готов.

Мы снова замолчали.

– Судя по тому, что я услышал, на болезнь это не слишком похоже, – признал я, наблюдая, как ростки Скверны извиваются, словно маленькие змеи. – По крайней мере, мне не известны такие хвори, что ровно в день рождения случаются. Разве что совпадение, но уж слишком странное. Да и никто в тереме не заразился…

– Проклятье мы тоже снять пытались, – поведал мне Всеслав. – Но и тут ничего не получилось. Все извелись, да и сама Забава, бедняжка, намучилась. Смотри, как исхудала.

Я вновь опустил взгляд на изможденную девушку. Она напоминала мне прекрасный, но увядающий цветок. Если его не пересадить, то…

– Хм, – я потер подбородок.

– Придумал что? – незамедлительно встрепенулся царь.

– Есть одна идея, – я все еще находился в раздумьях.

– Не тяни! – потребовал Всеслав, вскакивая на ноги. Если бы кто-то ему сказал, что ради спасения дочери нужно бежать за тридевять земель, он бы немедля сорвался с места.

Но бежать никуда не требовалось. По крайней мере, царю.

– В моем лесу звери не болеют, – неспешно произнес я. – Хворый пес у границы крутился, но вглубь не сунулся, будто боялся. Может, там удастся хотя бы замедлить хворь. Но может получиться так, что я сам вместе с твоей дочерью заразу домой перенесу, а может ей самой хуже станет…

Я задумался. С одной стороны – риски имелись, причем значительные. С другой – если Скверна сможет забраться в мой лес, она сделает это сама рано или поздно. Девушка же, судя по истощению, долго не протянет. Но стоит ли форсировать события?

Мои размышления прервал решительный голос Всеслава.

– Ладно. Забирай Забаву.

Прежде чем я успел хоть как-то отреагировать, в комнату буквально влетел Светлан и бухнулся на колени перед Всеславом.

– Царь батюшка, да как же?! – затараторил он. – Обманывает же тебя нелюдь окаянная! Забава наша Лешачихой станет и...

– Да хоть кем! – царь не выдержал и топнул так, что даже пол вздрогнул. – Коли жива будет, мне уже в радость.

– А моего мнения никто не желает спросить? – как бы между делом поинтересовался я.

Всеслав вскинул бровь.

– Ты же сам сказал, что хочешь помочь.

– Да, но…

– Вот и помогай. – Почувствовав слабую надежду, царь вцепился в нее, как утопающий в спасательный круг. – А не то…

– Так, – я тоже поднялся и встал перед Всеславом. – Я все понимаю. Но ультиматумов не потерплю.

– Кого? – одновременно спросили и царь, и волхв.

– Угрожать мне не надо.

– Не царское это дело, угрожать, – не растерялся Всеслав и с достоинством выдержал мой взгляд. – Цари обещают. Так вот, Белояр, слово тебе даю: не поможешь – сожгу твой лес дотла.

Это спорное заявление проверять мне крайне не хотелось.

– Слово «дипломатия» тебе о чем-то говорит? – устало задал я чисто риторический вопрос. Кажется, мой собеседник не учел одну небольшую деталь – он может оказаться в опасной близости от медведя, и тогда все закончится здесь и сейчас.

Всеслав мои слова проигнорировал. Он продолжал стоять столбом и глядеть на меня со смесью отчаяния и надежды. Если прямо сейчас он получит отказ, то точно бросится на меня с кулаками. Шансов у Всеслава попросту нет, но ему на это плевать. А мне вот не плевать – я пришел сюда не проливать кровь, да и ссорится с царем – не лучшая идея.

Забава вдруг закашлялась и кое-как перевернулась на бок. Приподняв дрожащую голову, она обвела всех присутствующих рассеянным взглядом и заплетающимся языком спросила:

– А где мишка?

Никто не ответил.

– Ушел, – произнес я, когда пауза затянулась. – Но звал тебя к себе в гости. Пойдешь?

– Я бы сходила, – Забава устало откинулась на шкуры и рассеянно поглядела на потолок. – Но сил нет.

Не говоря ни слова, я легко поднял ее на руки.

– От тебя вкусно пахнет, – прошептала девушка. – Травой, цветами да ягодами… и медом, липовым, – она не договорила и зашлась надрывным кашлем. В очередной раз согнувшись чуть ли не пополам, царевна потеряла сознание.

– Ничего не обещаю, – с девушкой на руках я прошел мимо Всеслава и остановился у окна. – Но сделаю все, что смогу.

Царь проводил меня суровым взглядом.

– Справишься – озолочу. Нет…

– Слушай, царь, – проникновенно произнес я вполоборота. – Я к тебе с добром пришел и добра в ответ жду. Ты или тон смени, или мы точно не подружимся.

Всеслав немного помолчал и стиснул рукоять висевшего на поясе кинжала так, что побелели костяшки его пальцев. Светлан ехидно улыбнулся, явно ожидая настоящей бури. Но царь оказался куда умнее, чем того хотелось бы волхву.

– Прости мои слова, – сказал Всеслав. – Жду от тебя вестей через десять дней. Хороших или плохих – как получится.

– Другое дело, – удовлетворенно кивнул я и покосился на волхва. – А ты, лучше мне на глаза лишний раз не показывайся.

Выпрыгнув в окно вместе с девушкой, я ловко проскользил по крыше, перемахнул на пристройку, с нее на дерево и легко приземлился прямо перед ошалевшим Иваном. Он как раз только-только вошел в ворота.

– А? Что? Как? – оторопел парнишка.

– Лось мой где?

– Там, – царевич рассеянно указал туда, откуда пришел.

Я кивнул ему, и двинулся к воротам, где меня терпеливо дожидался рогатый скакун.

–Забава поправится? – прокричал мне вслед Иван.

– Время покажет, – ответил я, и тихо повторил, – время покажет.

4. Спящая красавица

Проснулся я с первыми лучами солнца. Поворчал, словно старый медведь, перевернулся на другой бок и благополучно заснул опять. Рабочий день у меня пусть и ненормированный, но начинается тогда, когда я сам решу. Заканчивается, кстати, тоже.

Вчера все немного вышло из-под контроля, так что я собирался отоспаться как следует. И, черт побери, именно это и сделал! Здоровый долгий сон многие недооценивают. А зря. Нет ничего лучше, чем открыть глаза и почувствовать, что выспался, потянуться и принять кружку ароматного киселя из рук крохотной чудаковатой старушки с рожками и зеленоватой кожей.

– Спасибо, Дуся, – поблагодарил я кикимору.

Моя, так называемая домработница, радостно улыбнулась, кивнула и исчезла. Тут же с кухни донесся грохот – снова набедокурила. Но, что поделать, такова уж природа кикимор: даже если хотят помочь, обязательно что-нибудь сделают не так.

Конкретно Дусю очень точно описывала поговорка из моего старого мира: «Глаза боятся, а руки из ж…»

И снова грохот. Судя по звуку, у меня стало одной крынкой меньше. Уже третья за неделю. Но переживать я не собирался – не лучшее начало дня. Сейчас у меня по плану шли минуты созерцания и, хотелось бы сказать «кофе», но его тут не было, так что приходилось ограничиваться киселем.

Его, кстати, Дуся готовила отменно. В этот раз даже мышиных усов не добавила. Вроде бы…

Вдыхая запах ягод из вместительной кружки, я прошелся по своей избе и вышел на улицу. Мое жилище располагалось в лесу на горе и имело обзорную площадку, с которой открывался прекрасный вид на все мои владения. Белоярский лес приветственно зашумел. Он говорил со мной: щебетал птицами, гудел насекомыми, свистел ветром, скрипел деревьями, журчал ручьями. Для обычного человека это просто звуки леса, а для меня – настоящая песня. Слушая ее, я жмурился от ярких лучей осеннего солнца и прихлебывал обжигающе горячий кисель.

Лепота!

Если бы не эта скверна, чтоб её…

Получив с утра долю умиротворения, я вернулся в избу и направился в дальнюю комнату, которую выделил позавчера новой гостье. Забава спала и дышала ровно. Ее сердце билось уже смелее. Мне перестало казаться, что оно вот-вот умолкнет. Даже впалые щеки девушки зарумянились, что свидетельствовало об улучшении самочувствия.

Как я и думал, Скверна в моем лесу замедлила свой рост, но не исчезла. То и дело между плеч царевны появлялись новые ростки. Какие-то чахли и отваливались сами по себе, а какие-то приходилось удалять.

Но в целом динамика сохранялась вроде как положительная. Вот только в сознание Забава так и не приходила. Ну хоть в припадках не металась – и то хорошо.

На кухне вновь что-то упало.

– Да что ж ты криворукая-то какая! – раздался возмущенный голос.

Он принадлежал не Дусе, но был мне знаком. Покинув Забаву, я прошел на кухню, где увидел кикимору и домового, того самого, что прежде сидел в царском тереме у Забавы под кроватью.

Два представителя нелюдей замерли по разным концам помещения и походили на что-то не поделивших котов. Дуся выглядывала из-за печки. Ее темно-зеленые волосы вздыбились, крючковатый нос стал еще острее, а глаза недобро прищурились. Домовой же стоял под столом, даже не касаясь его макушкой. Борода старичка воинственно топорщилась, кулачки были сжаты.

– Где ж это видано, что за одно утро можно столько всякого учинить?! – продолжал возмущаться домовой, тыча коротким пальцем то на разбитую крынку, то на опрокинутую кадушку, то на разбросанные из печи угли. – Как ты так умудрилась-то, дурища нерадивая?

Дуся только сопела, морщилась и шипела. Говорить она не умела, или не хотела, так что эмоции выражала исключительно за счет выразительной мимики и невнятных звуков.

Я не вмешивался и знай себе прихлебывал кисель, наблюдая за разыгравшейся сценой. Не переставая ворчать, домовой взялся за уборку. Дуся попыталась отнять у него веник, но живо получила им же по макушке и ретировалась на печку, откуда злобно зыркала на незваного гостя.

– И как ты тут живешь? – потеряв интерес к кикиморе, обратился ко мне домовой.

– Припеваючи, – беззаботно отозвался я.

– Да ну? – домовой сгреб осколки, исчез, а потом появился уже без них и принялся закидывать угли обратно в печку. – Песенка-то, небось, паршивая выходит, да?

– Нормальная выходит.

– Тебе виднее, – пожал узкими плечами старичок и с непонятным мне упоением продолжил наводить порядок в избе.

Какое-то время я наблюдал за его деловитым и самозабвенным занятием, после чего допил кисель, поставил на стол кружку и поинтересовался:

– А ты чего тут забыл-то?

– Чего надо, то и забыл, – буркнул домовой. Он забрал испачканную кружку, исчез, вернулся уже с чистой, после чего аккуратно поставил ее в шкаф рядом с котелком, который тоже успел отмыть. После этого домовой отправился выметать сор из-под скамьи у окна. – Живешь, как в свинарнике, – продолжал бухтеть он, наводя порядок. – Как так можно-то?

Кикимора зашипела с печки.

– Дуся, кисель вышел замечательный, – подбодрил я ее.

Мгновенно сменив гнев на милость, Дуся заулыбалась, продемонстрировав мне острые кривые клыки, после чего поспешила выдать мне вторую порцию своего фирменного напитка, не забыв при этом сбросить с печи подушку, споткнуться на ровном месте и врезаться в табурет, оставив от того лишь щепки.

– Батюшки… – у домового буквально отвисла челюсть.

Кикимора же, как ни в чем не бывало, с блаженной улыбкой протянула мне кружку киселя, половина которого теперь растекалась на полу мутной лужей.

– Благодарю.

Закружившись в танце, донельзя счастливая Дуся показала домовому фиолетовый язык, после чего юркнула за печку, уронив при этом прихват и оборвав нитку, на которой сушились грибы. Подберезовики тут же рассыпались по полу, чем едва не довели домового до белого каления.

– Да как так-то?! – он даже ногой топнул, после чего с завидной педантичностью принялся ликвидировать устроенный кикиморой беспорядок.

– Да вот как-то так, – я уселся на скамью и привалился спиной к стене.

– Откуда у тебя кикимора взялась? – домовой принялся снова нанизывать грибы на нитку.

Я пожал плечами, поднял с пола один из грибов, сдул с него пыль и отправил в рот.

– К моему приходу она тут уже жила.

– И ты у нее ничего не спросил?

– Она, если ты не заметил, не слишком-то разговорчива. – Я запил гриб сладким напитком и добавил. – В отличие от тебя.

– А ты сам-то что, не болтун часом? – недоверчиво прищурился домовой, протирая пыль с нижней полки.

Помнится, Дуся тоже этим занималась, но в итоге пыль оставалась на месте в целости и сохранности, в отличие от того, что до «уборки» кикиморы стояло на полке.

– Когда как, – неопределенно отозвался я.

– Ясно, – домовой кивнул и перебрался на полку выше.

Мы помолчали. Домовой пыхтел и наводил порядок, а я потягивал кисель и глядел в окно. Когда напиток закончился, старичок успел выхватить из моей руки кружку до того, как ее донышко коснулось дубовой столешницы. В мгновение ока отмыв посуду, домовой аккуратно поставил ее на место и опасливо покосился в сторону печки.

– Не помню, чтобы звал тебя в гости, – отвлек я его от наблюдения за прячущейся кикиморой.

– Не звал, – домовой кивнул. – Но хозяйку мою пригласил, а я за ней увязался. С детства за Забавой приглядываю и прекращать не подумаю.

– Мелкий склочный старик, подглядывающий за молодой девушкой, – протянул я, глядя в потолок. – Знаешь, что в некоторых странах это преследуется законом?

– Чегось? – домовой отвлекся от взбивания набитой сухой соломой подушки.

Я лишь махнул рукой, призывая его не обращать внимания на услышанное.

– Звать-то тебя как?

Этот вопрос поставил домового в тупик. Он озадаченно заморгал, после чего выдал:.

– Домовым и кличут.

– Кто?

– Другие домовые.

– И как вы друг друга различаете?

– Не твоего ума дело!

– А люди как зовут?

– Никак, – насупился старичок. – Мне с ними не положено дружбы водить. Просто помогаю, пока никто не видит.

– Значит, буду звать тебя Кузьмич, – решил я.

– Чего это ты решил, что право имеешь мне имя давать? – подбоченился домовой.

– А кто мне запретит?

Домовой окину мою крепкую фигуру оценивающим взглядом, после чего согласно кивнул.

– Такому дуболому попробуй запрети, – вздохнул он, забрался на подоконник и принялся оттирать ставни.

Мне надоело это мельтешение, так что я двумя пальцами взял домового за шиворот и поднял на уровень своего лица. Поначалу он пытался высвободиться и гневно топорщил усы, но потом сдался и спросил:

– Ну чего тебе?

– Не люблю говорить с тем, кто стоит ко мне спиной, – я поставил старичка на лавку. – Сядь, отдохни. Хочешь, Дуся тебе киселя сварит?

– Нет! – Кузьмич аж вздрогнул. – Не надобно мне этого. Пусть лучше она отдыхает, а я приготовлю, что прикажешь.

– Не стану я тебе приказывать. Если ты с Забавой, то тоже мой гость, а гостям работать не положено.

– Да мне только в радость, – отмахнулся чуть смущенный домовой. – В царском тереме нас слишком много, а тут вот работы непочатый край, – говорил Кузьмич с неподдельным восхищением, даже как-то вдохновенно. – Разрешишь все прибрать?

– До этого тебе мое разрешение не требовалось.

– И то правда, – согласно кивнул домовой и повторил мою же фразу. – В конце-то концов, кто мне запретит? – с этими словами он соскочил с лавки и принялся за уборку.

– Слушай, – окликнул я деловитого старичка. – А ты Забаву давно знаешь?

– С рождения, как и ее матушку, – отозвался Кузьмич, занятый разборкой хлама в углу.

– А о её недуге можешь что-то рассказать?

– Нет, – с неподдельным сожалением домовой покачал косматой головой. – Знаю лишь, что ее матушка в Черный лес ходила, когда на сносях была. Для чего – мне не ведомо. Но оно и к лучшему. От того места добра не жди.

– Черный лес, – задумчиво повторил я. – А где он?

Кузьмич удивленно уставился на меня.

– Ты же леший и не знаешь?

– Я недавно в этой должности.

– Чудно ты балакаешь, – покачал головой Кузьмич.

Занятно, но сейчас я мог сказать о нем то же самое. Впрочем, говор местных обитателей резал мне слух лишь первые пару месяцев, а потом, ничего, привык. Научился воспринимать смысл, а не форму, так сказать.

– Черный лес – далеко на севере, за Тридесятым царством. – Поведал мне Кузьмич. – Место то гиблое, поганое, гнилое насквозь. Нечего там живым существам делать.

Эти слова мне не понравились.

– И как же местный леший такое допустил?

– Это уж ты сам у него спросил, коли увидишь. Но, как по мне, лучше вам с ним не видаться вовсе. А может и нет его, этого лешего Черного леса. Говорят, там даже время иначе течет: можешь войти юношей, а выйти стариком… – домовой затаил дыхание и прошептал. – А то и вовсе не выйдешь.

– Звучит не очень приятно, – признал я.

– Так оно и есть, – важно кивнул домовой. – Да и когда тебе по Черным лесам шляться? У тебя, вон, девица на попечении, да свои угодья, коим хозяин нужен.

– И то правда, – пробормотал я, но для себя мысленно сделал заметку поспрашивать знакомую нелюдь об этом Черном лесе.

Что, если источник Скверны именно там? А если так, смогу и я что-то с этим сделать?

– Буду решать проблемы по мере их поступления.

– Не уверен, что все понял, но звучит разумно, – одобрил Кузьмич. – И что же ты решил с Забавой делать?

Я лишь руками развел.

– Пока что лишь наблюдать, да ростки убирать. Сейчас ей вроде лучше становится.

– Помощник из тебя не ахти, – скептически заключил домовой.

– Уж какой есть, – я нисколько не обиделся, так как прекрасно понимал, что в данном случае это правда. – Ее брат хотел попробовать Скверну соком болотного цветка убить. Мне кажется, что эта идея заслуживает внимания. Если хворь Забавы не будет быстро прогрессировать, то она вполне может дожить до нужного времени года.

– Ты всерьез хочешь прислушаться к совету, который дал тебе парень, коего братья кличут дурачком? – Кузьмич прищурился.

– Справедливости ради, его братья и сами не большого ума. Он на их фоне выглядит сообразительным.

Домовой лишь фыркнул.

– Не велика заслуга – среди дураков умнее них казаться.

– Ты всегда столько ворчишь? – прямо спросил я.

– Только когда требуется.

– И как часто требуется?

– Дык, постоянно же. – Важно заключил Кузьмич.

На этом я оставил его наедине с уборкой, а сам пошел к Забаве. Девушка все так же спала, разве что перевернулась на другой бок и глубже влезла под теплые шкуры, несмотря на то, что температура в избе стояла комфортная.

Или это только для нелюди?

За окном промелькнула синичка и чирикнула о том, что селяне оставили мне гостинцы под деревом. Значит, пора идти, иначе растащит кто-нибудь нерадивый. Велев пернатой помощнице слетать к реке и сказать Богушу, чтобы вечером заходил ко мне в гости, я отправился забирать то, что заработал честным трудом. Глядишь, водяному что о Забаве известно или о ее недуге.

– Кузьмич, – негромко позвал я уже на пороге.

– Чего еще? – домовой вышел из-за двери так, словно всегда прятался там и ждал, когда его позовут.

– Дом на тебя оставляю. Скоро буду.

– На меня? – кустистые брови старичка приподнялись. – А чего не на кикимору?

– Потому что она – болотная, а ты – домовой, Кузьмич, – пояснил я несообразительному помощнику, – вот и приглядывай за домом. Или тебе в тягость?

– В радость.

– Вот и славно. – Я прикрыл дверь и, обратившись птицей, полетел на окраину леса.

По пути получилось заглянуть туда, где мужики устроили вырубки. Как и обещались, свалили столько деревьев, сколько потребовалось, а молодые деревца оставили нетронутыми. Ну хоть где-то послушались.

Да и Прохор не подвел – оставил все, как и условились, включая хреновуху, причем не одну бутыль, а две, да еще и закуску в виде сала, ржаного хлеба, свежего лука и квашеной капусты. Видать, и в этот раз жена подсказала. Надеюсь, детки их в нее пойдут, иначе придется мне еще горя хлебнуть.

Забрав две доверху набитые корзинки, я шагнул навстречу лесу и вышел уже у избушки. Кузьмич тут же принялся разбирать провиант, заодно отгоняя подальше норовящую помочь ему Дусю.

– Да уйди ты! – бурчал домовой, топорща усы и пытаясь лягнуть кикимору короткой ножкой. – Не лезь под руку, говорят тебе.

Глядя, как ручки Дуси тянутся к бутылкам с мутной жидкостью, я тоже всерьез забеспокоился.

– Дуся. Сходи лучше Забаву проведай.

Кикимора на миг задумалась, кивнула, а потом исчезла.

– Тебе чего, выпивка дороже красной девицы? – вскинул бровь Кузьмич, который прекрасно понял истинные причины моего вмешательства.

– Во-первых, не такая уж твоя девица и красная. Бледная пока еще, как поганка. А во-вторых, ко мне сегодня гость придет. Хочу с ним о скверне поговорить и о Черном лесе.

– Гость? – Кузьмич благополучно пропустил мимо ушей все, кроме одного слова. – Нынче?! А хата-то не прибрана! Под потолком, вон, паутина висит, сор в каждом углу, стол скрипит, воды нет, – запричитал он. – Работы непочатый край!

Суетливый домовой быстро разобрал корзинки и исчез. В соседней комнате тут же зашаркал веник. Ему вторило тихое ворчание. А вот Дуся, наоборот, подозрительно притихла. Чуя беду, я поспешил в покои Забавы и поспел как раз в тот момент, когда кикимора превратила ее золотистые локоны в форменное безобразие, которое считала отличной прической.

Благо, сама царевна крепко спала и не видела того, что видел я.

А еще Кузьмич.

– Батюшки… – домовой чуть веник не уронил. Впрочем, он ему пригодился, так как именно веником Кузьмич принялся гонять по всему дому удирающую от него Дусю.

И так как оба существа являлись сверхъестественными, их беготня превратилась в череду молниеносных телепортаций. Кикимора хихикала, а домовой, сопя, как паровоз, сыпал проклятиями направо и налево.

– Так, – сурово произнес я. – Прекратите балаган. У нас тут болящая отдыхает.

И домовой, и кикимора, разом остановились, виновато поглядели в сторону застонавшей Забавы, после чего покинули комнату.

– Это все из-за тебя, дурища! – спустя секунду донеслось из соседней комнаты.

– Ш-ш-ш! – не осталась в долгу Дуся.

Домовой немного помолчал, а потом озадаченно выдал:

– Не пойму, если ты постоянно шипишь, то так и должно быть, али ты шепелявишь?

Судя по звукам, теперь спасался бегством уже Кузьмич. Удрученно вздохнув, я кое-как расчесал спящую девушку, вернув ей человеческий облик. Получилось сомнительно. Опыта у меня в подобных делах не имелось, разве что когда учился на ветеринара, подрабатывал грумером и пару раз вычесывал афганских борзых. Но это же совсем другое дело, и совсем другая история.

Пару мгновений я провел в размышлениях, а не позвать ли лесных птичек? Они клювами ловко гнезда вьют, может, и с волосами управятся? Или пауков попросить? Ребята несговорчивые, но мне не откажут, да и дело свое знают хорошо. Вот только едва ли девушка, если в процессе очнется, обрадуется такой укладке.

Нет. Лучше уж сам.

Когда я наклонился, чтобы убрать упавший на лицо Забавы локон, она на миг открыла глаза, слабо улыбнулась и прошептала:

– Медом пахнет…

После чего вновь провалилась в сон.

Выйдя на крыльцо, я взял один из стоявших на подоконнике горшков и отправился в лес. Пчелы уже к зиме готовятся, но есть несколько ульев, что тянут до начала осени. И если уж царевне так нравится запах меда, то я достану ей свежего. Мне не в тягость.

Поглядим, что из этого выйдет.

5. Любишь медок?

Несмотря на весьма позднее пробуждение, спешить мне было некуда. Пропитанный безмятежностью лес негромко и миролюбиво пел, а я наслаждался прогулкой. Даже облик зверя принимать не спешил, топал на своих двоих.

До ульев было не так далеко. По пути я наелся лесных ягод, попил воды из родника и послушал жалобы белок на ворон, после чего вышел на нужную полянку. Небольшое путешествие заняло часа два, не больше. Но время протекло практически незаметно. Я бы и вовсе не обратил на него внимания, если бы не положение солнца: в дремучем лесу за кронами его почти не видно, а на полянке от светила не скроешься. Именно поэтому тут растет множество цветов, которые и облюбовали пчелы.

Сейчас эти черно-желтые работяги сосредоточенно гудели и летали туда-сюда, проводя последние подготовки перед долгой зимой. Наведайся я на недельку позднее, остался бы без меда. Об этом поведал мне лес. Пчелы же костили на чем свет стоит маленьких медвежат, которые вместе с мамашей повадились в их ульи за сладким лакомством.

Эту семейку я знал. Заходили как-то знакомиться. Вполне себе вежливые создания, даром, что медведи. Мамаша так весьма степенная, а вот малышня, конечно, шкодливая, но какой с них спрос? Все в отца. Его я тоже знал. Соседи, как-никак.

Тем временем пчелы продолжали негодовать от постоянных набегов расхитителей меда.

– И чего в этом такого? – улыбнулся я. – Медвежата, что дети. А все дети сладкое любят.

– Ж-ж-ж! – ответил мне нестройный гудящий хор.

–А я-то здесь причем? Мишки очень любят мед. Почему? Кто поймет? А никто. Испокон веков так заведено. – На деле-то я знал, что медведи мед любят из-за его высокой энергетической ценности. Но пчелам от этого не легче.

Их, кстати, мое объяснение явно не устроило, но медом они все же поделились, хотя и неохотно. Впрочем, их понять можно. Зимовка – дело такое, всё нужно предусмотреть, за всем уследить, от этого жизнь улья зависит, а тут я со своими праздными просьбами.

Об этом они мне и сказали. И о мохнатых гостях снова не забыли.

– Да, да, по весне снова придут медведи. Им нужно силы после спячки восстановить. Да, вашим медом. Тут я ничего поделать не могу.

Жужжание стало куда раздраженнее. Я решил больше не отвлекать готовящийся к зимовке улей, да и надоело мне слушать их жалобы. У каждого в лесу своя роль, каждый важен и каждый нужен. Без этого никак. В последний раз попытавшись донести эту мысль до улья, я плюнул на безуспешные попытки достучаться до пчел и ушел.

Пора домой.

Вот только путь обратно сразу не задался. Поначалу, еще не покинув полянку, я расслышал тревогу в шуме леса. Кто-то крался по нему. Не один. Пахнуло ржавым железом, перегаром и кровью. Таким гостям у нас не рады. Но и их надобно встретить.

По запаху определив нужное направление, я совершил несколько быстрых скачков через лес, прежде чем нашел первый капкан. Старый, ржавый, покрытый давным-давно запекшейся кровью, он был присыпал листвой, сквозь которую и скалился своими стальными челюстями. От капкана тянулась сокрытая в траве цепь. Ее браконьеры обвязали вокруг березы, чтобы попавшееся в ловушку животное не смогло далеко уйти.

Я поставил горшочек с медом под куст папоротника, поднял с земли палку и ткнул ею в жестокую ловушку. Челюсти капкана тут же сомкнулись с грозным мерзким лязгом. Ветку толщиной больше двух пальцев они даже не почуяли и перерубили начисто. А ведь на ее месте могла быть лапа животного, причем неважно какого. Тем, кто ставит капканы, все равно, кто в них попадется – взрослый зверь или малыш.

Чувствуя, как гнев леса становится моим собственным, я скрипнул зубами и, сжав в руках цепь, разорвал ее одним мощным движением. Судя по запаху, в округе разложено еще несколько ловушек. Нужно обезвредить их, пока никто не попался, а потом уже спросить с тех, кто раскидал эту пакость по моему лесу.

Второй капкан обнаружился у реки, третий у ручья, еще один лежал в рощице неподалеку. Как раз когда я обезвредил его и поднял с земли, чтобы выкинуть из лесу, услышал еще один щелчок, следом за которым раздался пронзительный и полный боли крик.

Позабыв обо всем на свете, я бросился на звук.

В ловушку угодил медвежонок, один из тех, что любили полакомиться медом ворчливых пчел. Малыш пытался вырваться и жалобно кричал. Рядом уже суетилась его мать и двое братьев, но никто из них не мог помочь.

– Тихо, тихо, – бросив в траву собранные ранее капканы, я подошел к медвежонку и положил руку ему на голову, чтобы унять боль.

Зверь тут же успокоился и жалобно поглядел на свою лапку.

– Сейчас помогу, – раскрыть капкан мне не составило труда. – Смотреть надо, куда ступаешь.

Мишка виновато засопел и попытался лизнуть свою рану, которая уже затягивалась под моими пальцами. Мать-медведица беспокойно ходила вокруг, пока я лечил ее детеныша, а его братья обнюхивали капканы, благо те уже не могли навредить им.

– Запах запомните, – велел я малышне. – И, если учуете, близко не подходите.

Медведица подтвердила мои слова глухим рычанием, но детишки и ухом не повели.

– За такими бойкими попробуй уследи. Тяжело тебе с ними, да? – сочувственно спросил я многодетную мать, и та устало кивнула. – Ну, ничего, потерпи еще немного, а там и в спячку. Хоть отдохнешь. Уж поверь, не каждый родитель себе может позволить такую роскошь.

Как и любая страдающая от недосыпа мать, медведица мечтательно прикрыла глаза от одной мысли об отдыхе. Но мечты пришлось отложить, потому как вылеченный мной медвежонок принялся бегать вокруг, радуясь тому, что боль ушла. Когда он слишком уж разыгрался, медведица легонько шлепнула его лапой, опрокинув на траву. Два братца принялись хихикать над этим, но мать живо приструнила их грозным рыком, после чего благодарно ткнулась черным носом в мое плечо.

– Всегда пожалуйста, – я потрепал ее по холке и выпрямился. – А теперь идите и держитесь подальше от этой дряни, – подобрав с земли капканы, я угрожающе погремел их цепями, чтобы впечатлить медвежат.

Подействовало: ребятня прижалась к матери и с опаской поглядела на ржавые железки. Будем считать, что урок усвоен. Теперь мне нужно преподать еще один. Тем, кто вздумал охотиться в моем лесу не только без дозволения, но и столь варварским способом.

Они нашлись довольно быстро по запаху костра, самогона и пота. Троица браконьеров в ношеной и штопаной одежде решила устроить привал, дожидаясь, когда кто-нибудь попадется в их капканы. Вот ведь идиоты непуганые. Они сидели у костра, выпивали и обсуждали, как поедут в город сбывать шкуры ещё не убитых медведей. У них уже и покупатель имелся. Охотники называли его просто купцом Берендеем. Но до торгаша мне дела не было, а вот к браконьерам претензии имелись.

– Как отдыхается, господа нехорошие? – я бесшумно вышел из-за раскидистого дуба, под сенью которого и разместились охотники.

Мужики тут же всполошились. Они повскакивали с травы и схватились за оружие: один натянул лук, а двое оставшихся ощетинились копьём и рогатиной.

– Леший! – воскликнул стрелок и, то ли по злому умыслу, то ли от испуга, отпустил тетиву.

Я легко поймал летевшую мне в грудь стрелу, поднёс к глазам и осмотрел хищный наконечник, потрогав ее кончиком ногтя. Острый, зараза. Ничего необычного в стреле не было, кроме того, что она могла оборвать чью-то жизнь.

– Второй раз пробовать будешь? – я без труда сломал древко пальцами и бросил обломки в огонь, глядя при этом в глаза стрелку.

Тот нервно сглотнул, замотал головой и попятился.

– Тебя тут быть не должно, – залепетал он.

– Стреляй, дурак! – крикнул подельнику мужик с грубым копьём и начал медленно обходить меня справа.

Тип с рогатиной, не опуская оружия, сместился влево. Эти недоумки с чего-то решили, что могут вот так просто справится с лешим. Наивные. Но в свой успех они верили. Даже лучник все-таки потянулся за второй стрелой. Первый урок его ничему так и не научил.

– Что заставило вас охотиться в моём лесу? – я поочерёдно посмотрел на каждого из охотников. – Какая нужда?

– А тебе что за печаль? – облизав обрамлённые клочковатой бородой губы, копейщик чуть подогнал ноги, готовясь к рывку.

Я пожал плечами.

– Стараюсь быть учтивым, – капканы с лязгом упали на траву. – Но мне быстро надоедает. Последний шанс даю – скажите, почему без моего дозволения охотится вздумали, или худо будет.

Мужики переглянулись. Они определённо знали, на что способен леший, но отчего-то мешкали, да и оружие не опускали.

Мне оставалось лишь удрученно вздохнуть.

– Вы прямо отряд самоубийц. Откуда явились?

– Не твоё дело! – мужик с рогатиной все же решился и первым пошёл в атаку.

Не успел он сделать и пары шагов, как рухнул, оплетенный ожившей травой. Рогатина упала рядом. Не успела она коснуться земли, как лучник спустил тетиву. Рассерженной осой смертоносная стрела полетела мне в лицо, но я лишь лениво отмахнулся от неё, как от назойливого насекомого. Стоило мне тихонько свистнуть, как выбежавший из лесу кабан сбил стрелка с ног и вновь скрылся в чаще.

Копейщик тоже решил попытать удачу. Его оружие вспороло воздух рядом с моей шеей, но я легко отклонился, превратил руку в лапу и перебил древко пополам. Мужик, хлопая глазами, удивлённо уставился на обломок, отчего потерял равновесие и один зуб – моя увесистая оплеуха уронила его рядом с товарищами.

Трава тут же вцепилась в двух охотников, и распластала их возле костра, как и третьего. Я неспешно прошёлся взад-вперёд, осматривая лагерь. Кровью животных тут не пахло, но проверить всё равно стоило. Впрочем, обоняние меня не обмануло – ничего особенного среди небогатых пожитков браконьеров не имелось.

– Итак, – я вернулся к поверженной троице и уселся на старое поваленное ветром дерево. – Кто вам, дуракам, дал право калечить моих зверей?

Мужики молчали и воинственно сопели. Но храбростью от них и не пахло. Воняло лишь ядреной настойкой и луком, которым они закусывали. Я пригляделся к каждому и убедился, что лица мне не знакомы. Значит, не из окрестных деревень пришли. Может теперь ответят?

– Откуда явились? – для лучшей сговорчивости, я велел траве выпустить лучника и, увеличившись в размерах, поднял его за шкирку одной рукой.

– Из Заречья, – промямлил дрожащий тип, которого я про себя назвал Трясунчиком.

Название мне ни о чем не говорило.

– Далеко это?

– Двое суток пути, – охотно сообщил Трясунчик.

– Двое суток? – я присвистнул. – А ближе леса не нашлось? Или у меня тут звери особенные?

– Не говори с ним! – попробовал поднять голову копейщик. – Сглазит и нпхвфф!.. – договорить он не смог из-за набившейся в рот травы.

– Ещё слово и ты стебли не только изо рта вытаскивать будешь, – предупредил я его.

Мужик жалобно заскулил, но встревать в разговор больше не пытался. Его подельник теперь уже без рогатины благоразумно прикусил язык и уставился в землю, боясь даже пошевелиться.

– Итак, – продолжил я, обращаясь к Трясунчику, – почему именно мой лес?

– Нам сказали, что там... Ну, в смысле тут, лешего нет, – ответил Трясунчик.

– А я тогда кто? – я заглянул ему в глаза и оскалился, отчего Трясунчик затрясся ещё сильнее. Самостоятельно говорить он, видимо, разучился, так что пришлось помочь. Я с силой встряхнул нерадивого. – Кто вас надоумил?

– Калики перехожие, – пискнул Трясунчик. – Ходят по селениям и песни поют, дескать, видели, как здешний леший листвой чёрной обратился и за Тридесятое царство улетел.

– Любопытно, – пробормотал я, сопоставляя чёрную листву и Чёрный же лес, который, по словам домового, тоже находится к северу от моих владений. – И что они ещё пели?

– Много чего, всего и не упомнить, – Трясунчик к этому времени уже протрезвел, но всё равно едва ворочал языком. – Да и давно это было, в начале лета ещё.

– Это время примерно совпадало с тем, когда я пришёл в этот мир.

– А чего вы тогда только сейчас явились?

– Так поля сеять надобно, избы строить, а потом урожай собирать ещё, – Трясунчик посмотрел себе под ноги и лишний раз убедился, что те не касаются земли.

Я продолжал стоять на месте и без видимых усилий удерживать взрослого мужчину на вытянутой руке. Он подкинул мне пищи для размышлений, но пока было не до них.

– То, что вам сказали неправду, не освобождает вас от ответственности, – я разжал пальцы, и Трясунчик свалился на землю.

Не вставая на ноги, он как паук принялся быстро перебирать всеми четырьмя конечностями, пятясь как можно дальше.

– Не губи! Не губи, владыка леса! Мы зла не желали!

– Правда что ли? – я неспешно пошёл за ним. Плащ из листвы шелестел по высокой траве. – В один из этих капканов сегодня попался совсем молодой медвежонок.

Глаза Трясунчик расширились, на них навернулись слезы. Охотник упёрся лопатками в дуб и затравленно посмотрел на меня.

– Мы заработать хотели, чтобы семьи кормить, – выдал он последний свой довод. – Урожай не пошёл, а зимой есть что-то надо. Купец за шкуры медвежьи плату обещал... Мы бы, коли о тебе знали, непременно дозволения бы попросили!

– Да ну? – делано удивился я, угрожающе нависая над человеком. – А из лука в меня ты по ошибке выстрелил?

Трясунчик подобострастно закивал.

– Два раза?

Горе-охотник жалобно заскулил и зажмурился в ожидании смерти. Но я просто стоял и смотрел на него, после чего щелкнул пальцами, веля траве выпустить двух его подельников. Несмотря на свободу, те продолжали лежать без движения и старались даже дышать через раз.

– Ещё раз увижу, что самовольничаете – так просто не отделаетесь, – строго произнёс я. – А если до заката из моих владений не уберетесь - навсегда здесь останетесь. Ясно?

Вся троица послушно закивала.

– И всем в округе скажите, что у леса Белоярского и хозяин есть, и защитник. Любой, кто со злым умыслом сюда явится, обратно уже не воротится.

– Скажем, батюшка леший, скажем, – мужики начали отдаляться от меня ползком. Судя по тому, как дрожали их голоса и колотились сердца, информацию они усвоили хорошо.

Потеряв всякий интерес к незадачливой троице, я забрал капканы и унёс их к реке, где благополучно и притопил на самом дне. Раздался всплеск, а две русалки озадаченно поглядели на меня из зарослей камыша. Обе красавицы, и обе мне знакомы.

– Отцу скажите, пусть капканы на дне лежат, – я весело подмигнул девушкам, и исчез среди листвы.

Вернувшись к тому месту, где оставил мёд, я обнаружил пару шершней, что, разогнав других мелких любителей сладкого, вовсю пытались проникнуть под крышку. Они грозно жужжали и вились вокруг, на чем свет стоит кляня непонятную преграду.

– Вот ведь разбойники, – я с укоризной покачал головой. – Нет, чтобы честно работать и усердным трудом добывать пропитание, вам лишь бы на всё готовенькое.

Шершни поднялись на уровень моих глаз и загудели пуще прежнего.

– Нет, – твёрдо сказал им я. – Это мой мёд. С чего бы мне им с вами делиться? Ну и что, что рядом ваш улей. Вы что, мзду взимать решили?

Не полностью поняв смысл моих слов, гудящая парочка переглянулась и зашевелили усиками. В отличие от других лесных обитателей, эти создания мне не шибко нравились – уж больно были злющие и нетерпимые. Чуть что не по их, так сразу жала в ход. Причем нет бы раз укусить и все, жалят до последнего! Но в этот раз они не на того напали.

– Кыш отсюда! – грозно велел я, и шершней как ветром сдуло.

И пусть лешие – это защитники леса, но и нам без строгости нельзя. Местная живность – страсть какая своевольная: чуть слабину дашь – вмиг на шею сядут и лапки свесят.

Но со мной не забалуешь. Я всё эти фокусы ещё будучи ветеринаром и кинологом выучил. И пусть насилия никогда не одобрял, но мог поставить пушистых бунтарей на место тяжёлым взглядом и суровым голосом.

Именно об этом и принялись истошно голосить кукушки, услышавшие мой с шершнями разговор. Многие люди думают, что эти птицы знают, сколько кому жить осталось, но куда там. Они самые большие сплетницы во всём лесу, вот и не затыкаются временами, только повод дай.

Пригрозив пернатым болтушкам когтистым пальцем, я шагнул через лес и оказался на пороге своего дома. На завалинке сидел Кузьмич и глядел на высокое солнце сквозь сень листвы.

– С возвращением, – сказал он и зажмурился от удовольствия, когда свежий лесной ветер заиграл его густой бородой.

Я кивнул и пошёл в избу.

– Ох и хорошо у тебя здесь, – сообщил домовой.

– Неужто лучше, чем в царских хоромах? – недоверчиво осведомился я, останавливаясь.

– Лучше, – уверенно кивнул Кузьмич. – Там постоянная суета, шум, гам, люд всюду. Все снуют туда-сюда, того и гляди затопчут. Нос высунуть можно только глубокой ночью, да и то, когда воины из царской дружины мимо пройдут. Не то, что здесь.

– Ну, наслаждайся, – я улыбнулся низкорослому бородачу.

Откуда-то из глубины избы донёсся грохот.

– Да куда там, – вздохнул домовой, и был таков: вот он сидел на завалинке, а спустя миг уже вовсю костил Дусю где-то на кухне.

Я вмешиваться в их разборки не стал и сразу пошёл к Забаве. Девушка зарылась в тёплые шкуры по самую макушку, но дышала ровно. Переступив порог, я поставил мёд на небольшой стол под окном и уселся на стул. Он протяжно скрипнул под моим весом, и сердцебиение девушки участилось. Откинув шкуру, она открыла глаза и посмотрела на потолок, после чего резко села.

Увидев меня, красна девица открыла было рот, потом закрыла его обратно. Залившись краской и поспешно прикрыв грудь руками, словно была нагой, она выпалила:

– Ты кто таков?!

– С добрым утром, – я приветливо улыбнулся, запоздало сообразив, что обнажаю клыки. – Как спалось?

Девица захлопала длиннющими ресницами и вновь натянула на себя шкуру чуть ли не до носа.

– Хорошо спалось, – тихо произнесла она и задумчиво добавила. – На удивление. – Поглядев по сторонам, Забава вновь уставилась на меня. – А где это я?

– У меня дома, – я встал на ноги и развёл руками. – В Белоярском лесу. А я, стало быть, его хозяин, леший. Можешь звать меня Яр.

Голубые, словно летнее небо глаза девушки сузились.

– Так ты что, – спросила она севшим голосом, – украл меня у батюшки, чтобы лешачихой сделать?

Я с трудом сдержал разочарованный вздох. И она туда же.

Не дав мне сказать и слова, царевна закричала...

6. Не было печали

Кузьмич и Дуся разом позабыли о своих распрях и буквально влетели в комнату на крик Забавы. Стоило им явиться, как оба застыли с открытыми ртами и уставились на то, как царевна радостно скачет вокруг меня.

Сам я тоже стоял с открытым ртом, абсолютно не понимая, что за чертовщина тут творится. Поначалу мне казалось, что крик отчаяния – вполне нормальная реакция для девушки, которая оказалась непонятно где и непонятно с кем. Ее можно было понять. Как-никак, Забава пришла себя в кровати у незнакомого, огромного заросшего бородой мужика. Я уже готов был успокаивать ее и как-то объясняться, но все пошло совершенно не по плану.

Царевна радостно скакала вокруг меня и заливисто смеялась. А еще она плакала. Но явно не от горя.

– А чего тут творится то? – деловито осведомился Кузьмич, первым придя в себя.

– Дедушка! – Забава резко повернулась к старичку, подскочила к нему, схватила под руки и подняла вверх, принявшись кружить. – Дедушка, я не дома! Не дома!

Быстро сообразив, что добром это едва ли закончится, Дуся проворно шмыгнула под кровать. Оказавшись по ее мнению, в безопасности, кикимора выглянула из своего импровизированного убежища и с сочувствием принялась наблюдать за «веселыми приключениями» домового.

– Забавушка-а-а-а! – выл Кузьмич не своим голосом. Его густая борода развевалась в воздухе, словно хвост кометы, и то и дело норовила ударить меня по макушке. – Отрадно мне, что ты в добром здравии, но опусти старика, будь добра!

Но Забава его не слышала.

– Дедушка, а чего ты такой крохотный и легенький? – царевна продолжала кружиться в нелепом, но радостном танце. Ее дорогой сарафан с красивой вышивкой от этого приподнимался выше колен, но девушку ничего не смущало.

Зато кое-что смущало меня. Вот только это были не стройные девичьи ножки, а воющий волком домовой. Видя, как розоватое морщинистое лицо Кузьмича меняет свой здоровый оттенок на зеленоватый, как у Дуси, я решил вмешаться.

– Царевна, ты бы отпустила домового, а то из него сейчас весь завтрак вылезет, причем на тебя.

– Всем достанется, – хрипло подтвердил Кузьмич, чей взгляд уже собрался в кучу.

Забава, кажется, не слышала нас из-за своего заливистого смеха. Мне даже показалось, что она уже не контролирует себя, и радость девушки перешла в истерику.

Набрав в грудь побольше воздуха, я обратился медведем и взревел так, что вздрогнула вся изба. Дуся мигом скрылась под кроватью, а Забава наконец остановилась и уставилась на меня. Причем без страха, а скорее с любопытством.

– Мишка! – бережно поставив Кузьмича на кровать, девушка подскочила ко мне без всяких опасений быть растерзанной диким огромным зверем. – Вот здорово-то!

– Нет. Не здорово, – пробормотал шатающийся домовой, и рухнул на шкуры, как подкошенный.

Кикимора тут же оказалась рядом и вопросительно посмотрела на старичка сверху вниз, мол, как ты?

– Почему потолок крутится? – пробормотал Кузьмич. – Али это я кружусь? Али ты?

Дуся почесала косматую голову и пожала плечами. Но мне было не до них с домовым, так как на моей шее теперь болталась не в меру бойкая и раскрепощенная для своего времени девица.

– Ты, может, отпустишь меня? – я принял человеческий облики и попытался отстраниться от Забавы, но та прижалась ко мне всем телом.

Оно было горячим. В прямом смысле. Даже слишком.

– Ни-ког-да! – по слогам пропела Забава. – Я теперь… теперь… – ее язык начал заплетаться, взгляд затуманился, а хватка ослабла.

– Царевна?! – я едва успел подхватить обмякшую девушку и уберечь ее от слишком близкого и резкого знакомства с деревянным полом.

– Чего это с ней? – Кузьмич пришел в себя и подскочил ко мне. Подпрыгивая на месте, он пытался посмотреть на скрывшееся в волосах лицо Забавы, но росту и прыти для этого не хватало.

– Спроси чего полегче, – я пересек комнату, осторожно положил девушку обратно на кровать и осмотрел.

Кожа Забавы побледнела, но щеки раскраснелись сильнее. Ее знобило, на лбу выступила испарина, дыхание участилось. Царевна слабо застонала, но даже не открыла глаз. Лишь длинные ресницы затрепетали, словно их тревожил сильный ветер.

– Делай чего-нибудь, леший! – забеспокоился Кузьмич. – Девка же прямо на глазах чахнет! – он принялся бестолково суетится и бегать вокруг, топоча ногами по полу.

– Не мельтеши, – строго велел я, обращаясь к памяти леса.

Шум зверья снаружи стих. Даже стрекозы сложили крылья и уселись кто куда. Листва зашумела за окном нестройным хором, вторя ей, зашелестела трава, а старые скрипучие дубы заскрипели могучими ветвями. Ветер в мгновение ока собрал их слова, пронес между деревьев и передал мне.

– Кузьмич, – я выпрямился. – Тащи облепиху, желуди, полынь, почки березы, сныть, чертополох, мухомор…

– Обожди ты, не тараторь! Так, облепиха, – принялся загибать коротенькие пальцы домовой, – желуди, полынь… что там дальше?

Пока я матерился сквозь зубы, а Кузьмич медленно соображал, Дуся уже метнулась в кладовую и уронила там все, что только можно, после чего притащила мне сушеные листья лопуха и подорожника.

– А облепиха-то где? – почесал седую голову Кузьмич.

– Сам все возьму, – решил я, выходя из комнаты.

– Нам-то что делать? – озадачился домовой.

– Помогите ей и… – я осекся, бросив взгляд через плечо на незадачливую парочку сверхъестественных существ. – Просто постарайтесь не сделать хуже.

То, с каким энтузиазмом они одновременно закивали, меня порядком насторожило. С такими союзниками и враги-то не нужны. И пусть Дуся хочет, как лучше, получится у нее точно как всегда. Да и Кузьмич подсобит. Задушат они своей заботой Забаву, как пить дать.

К счастью, мои слова слушали не только кикимора с домовым. Первым влетевший в распахнутое окно черный ворон притащил стебель полыни, следом прибежали кабаны с желудями, за ними притопали ежи с мухоморами, зашуршавшие в кладовой мыши-полевки притащили облепиху, почки и сушеные травы из запасов прошлого лешего.

– Ступку и пест! – потребовал я.

– Эт можно! – обрадованный простым заданием Кузьмич исчез.

Дуся тоже испарилась.

С кухни раздался грохот и гневный голос домового:

– Дурында!

Спустя секунду парочка вернулась. Кузьмич принес ступку и пестик, а Дуся осколки горшка. Сравнив добычу, она, недолго думая, выбросила осколки, вырвала из рук ошалевшего от такой наглости домового пестик, и протянула мне с самой что ни на есть счастливой улыбкой.

Домовой сердито запыхтел, но я смягчил его праведный гнев простым человеческим:

– Спасибо.

Кузьмич, явно не привыкший слышать похвалу за свою работу, смутился и отвел взгляд, почесывая затылок. Дуся же крутанулась на одной ноге, изобразила неловкое «па» и показала домовому язык. Но тот только рукой на нее махнул и полез на стул смотреть, чем я занимаюсь.

А заняться мне было чем.

Первым делом следовало поблагодарить зверей-помощников. Слова им были не нужны, хватило и доброй мысли, после чего вся живность вернулась к своим делам. Разве что черный ворон задержался на подоконнике – он всегда любил наблюдать за другими, но меня это не смущало. Вложив ингредиенты в ступку, я принялся тщательно разминать их пестиком.

– Кузьмич, в сенях ведро с холодной водой. Намочи ткань, сверни, чуть отожми и положи царевне на лоб.

– Она чего, испачкалась? – озадаченно осведомился домовой.

– Просто сделай.

Пожав плечами, Кузьмич исполнил все в точности, а потом отправился вытирать пол после того, как Дуся тоже попыталась помочь. Мокрую тряпку она, кстати, положила Забаве поперек лица. Но дышать вроде не мешала, да и ладно. Лишним не будет.

Приготовив смесь из ингредиентов, которые сами по себе не обладали чудесными свойствами, и добавив к ней меда, я прошептал короткий наговор, после чего разжал челюсти царевны и влил в них пару ложек лекарства. Ничего подлобного прежде мне делать не приходилось, но я верил в мудрость леса.

– Ну и чего дальше? – закончив прибирать учиненный кикиморой в сенях беспорядок, Кузьмич замер у кровати. Он трогательно сжимал ручками кусочек шкуры и привставал на цыпочки, чтобы получше рассмотреть, как там наша пациентка. – Теперь поправится она?

– Сейчас и узнаем, – я не мог исключать особых обстоятельств в виде скверны в теле девушки – неизвестно, что как та будет взаимодействовать с лекарством.

– Как-то мне боязно, – поделился Кузьмич.

– Так займись чем-нибудь. Ты вроде к приходу гостей хотел порядок навести.

– И правда! – спохватился домовой и был таков.

Кикимора, естественно, устремилась за ним. Вот и ладушки, пусть эта парочка раздражает друг друга. Один ворчливый, другая покладистая, один хозяйственный, другая растяпа – они буквально, как ин и ян. Главное, чтобы не покалечили друг дружку, а то мне и одной больной хватает.

Между тем Забаве полегчало: ее сердцебиение и дыхание выровнялись, жар начал спадать, щеки из красных стали розоватыми. Девушка прекратила метаться в лихорадке и теперь мирно спала. Это хорошо. Сон всегда помогает, а как царевна глаза откроет, еще лекарства ей дам.

Ворон за моей спиной захлопал крыльями и улетел, напоследок предупредив меня, что кто-то крадется к дому. Но меня такое предупреждение не сильно тревожило – пока сам не захочу, никто мою избушку не найдет. Разве что местные обитатели, но с ними у меня добрососедские отношения.

– Кровь у нее хворая, – раздался из окна тонкий голос Олеси. – Отсюда чую.

Как и положено порядочному упырю, она не могла войти в дом без приглашения, поэтому стояла снаружи, постукивая длинными когтями по подоконнику и заглядывая внутрь.

– Что еще чуешь? – я повернулся к незваной гостье.

Та принюхалась. Наморщив острый нос и оскалив клыки, Олеся тряхнула головой, отчего ее черные волосы беспорядочно растрепались по худым плечам.

– Стариком воняет, – сообщила она. – Домового что ли завел?

– Сама ты воняешь! – донесся откуда-то из другой комнаты голос Кузьмича. – Тухлятиной! Только попробуй на порог ступить, нежить, потом костей не соберешь.

Олеся презрительно фыркнула, но дальше не пошла, лишь буркнула:

– Грубиян.

– Зато я людей не жру, – парировал Кузьмич, появляясь в дверях. Вооружившись веником, он рубанул им воздух, словно мечом. – И ты не жри, коли пожить еще хочешь. Хотя, обожди, – он почесал голову. – Коли ты не живая, то и жить и не можешь. Чего ж ты тогда делаешь?

– Слушаю бредни зловредного старика, – услужливо подсказала Олеся, обнажая клыки в абсолютно недоброй улыбке.

– Ах ты, пропащая! – Кузьмич встопорщил бороду и принял боевую стойку, которую, скорее всего, подсмотрел у кого-то из дружинников царя. Выглядел он при этом настолько потешно, что даже мрачная Олеся хихикнула.

– Не пыли, Кузьмич, – остудил я воинственный настрой старичка. – Она не кусается.

– Если только сам не попросишь, – стрельнув в мою сторону красными глазами, Олеся облизала клыки.

– Мерзость. – Вынес свой вердикт наблюдавший за этим делом Кузьмич. – И срамота!

– Согласен, – кивнул я, отходя от кровати Забавы и усаживаясь на стул. – Тебе же вроде молодые да удалые любы, – обратился я к Олесе.

Она развела длинными тощими руками.

– На безрыбье и ты сгодишься. Лешего я еще не пробовала.

– И не попробуешь, коли зубы дороги, – мне показалось нелишним напомнить упырю о моей жизненной позиции касательно ее укусов. – Гостей моих тоже не ешь.

– Да поняла уже, не глупая, – разом поскучнела Олеся и привстала на носочки, заглядывая в избу. – Красивая, – с явной завистью протянула она, разглядывая Забаву. – Знатных кровей поди. Сельские девки-то бледными не бывают.

– На себя посмотри, – буркнул Кузьмич, возвращаясь к своим делам.

Прежде чем Олеся нашлась, что ответить, я переключил ее внимание:

– Ты говорила о скверной крови. Что с ней не так?

– Она… – Олеся задумалась и несколько раз легонько коснулась отросшим когтем узкого подбородка. – Вроде как у мертвеца.

– Так она живая, – я на всякий случай прислушался и уловил, как ровно бьется сердце царевны.

– Вот ты несмышленый, – упырь покачала растрепанной головой. – Знаешь же, что таким, как я, нельзя кровь мертвеца пить. Она для нас, что яд для людей.

Я кивнул.

– Так мы такую кровь за версту чуем, – продолжила пояснять Олеся. Говоря, она недобро щурилась и поглядывала на Забаву. – Вот с ней также. Вроде как живая, но кровь, как у мертвеца. Не прямо такая, но подобная. Теперь уяснил?

– В какой-то мере, – я встал и выглянул на улицу – солнце начинало клониться к закату. Именно поэтому-то Олеся и заявилась – днем она спала на погосте, а, чуть стемнеет, шастала по лесу в поисках приключений и еды. Вот и сейчас учуяла кого-то новенького и пришла посмотреть, насколько он съедобен.

И разу уж любительница сумерек уже здесь, значит, скоро и Богуш явится.

Олеся немного потопталась за окном, а потом спросила:

– И зачем же тебе красна-девица?

– Только не говори, что тоже подумала про лешачиху, – предупредил я.

– Не скажу, – заверила меня Олеся. – Но так и было.

Я тяжело и протяжно вздохнул.

– У нее хворь имеется, которую если победить и можно, то только здесь.

Отнюдь не красная, а бледная девица вскинула бровь.

– Давно ты целителем заделался?

– Недавно. – Серьезно произнес я. – На полставки подрабатываю.

Олеся нахмурилась и мрачно посмотрела на меня исподлобья – она так всегда делала, когда чего-то не понимала.

– Это шутка о том, что лешему тоже могут понадобиться деньги, – пояснил я.

Лицо нежити разгладилось настолько, насколько это было возможно.

– Так чего сразу не сказал? У нас на погосте клад закопан. Могу показать.

– В другой раз, – я решил не вдаваться в детали и не объяснять Олесе то, что она так и не поняла. – Как только нужда возникнет, сразу к тебе.

– Добро, – бледная девушка удовлетворенно кивнула и помахала мне когтистой ручкой. – Ладно, леший, пойду к русалкам. Их батюшка сегодня уходит, так что мы будем песни петь, да на кувшинки смотреть.

– Чур никого не топить и не есть, – сразу предупредил я.

– Вот умеешь ты все веселье испортить, – разом погрустнев, Олеся наградила меня кислой улыбкой, запрыгнула на крышу, а с нее на ближайший ясень, после чего растаяла в сгущающихся тенях дремучего леса.

Прикрыв ставни, чтобы сделавшийся прохладным ночной ветерок не слишком задувал в дом, я еще раз проверил пациентку. Забава спала глубоким сном, а короткие тонкие отростки на ее спине пожухли и почти не шевелились. Я легко отломил один из них и осмотрел – почти лишенный жидкости, он уже не подавал признаков жизни, но все же источал почти ощутимую угрозу.

– Что же это за дрянь такая? – пробормотал я.

– Сам ты дрянь, – тут же заворчал невесть откуда взявшийся Кузьмич, – а это – царевна! Забава Всеславовна!

– Я не про нее, – продемонстрировав отросток домовому, я смял скверну пальцами, обратив в пыль.

– Еще и насорил! – запричитал бородатый старичок, пропадая и возвращаясь с веником.

Оставив домового и дальше ворчать и жаловаться на жизнь, я направился на кухню, но на полпути услышал приближающиеся хлюпающие шаги. Богуш явился раньше времени, причем с подарками: отрастивший ноги водяной притащил мне пару больших рыбин.

– Здрав будь, хозяин леса, – формально приветствовал он меня на крыльце.

– И ты не хворай, водный владыка, – ответил я, пожимая перепончатую руку в области запястья – уж такой тут обычай.

– Бадья моя там, где обычно? – осведомился Богуш, вручая мне скользкие подарки.

– А как же, – я принял рыбу и передал подоспевшему Кузьмичу, а когда вновь повернулся к водяному, от того и след простыл.

С другой стороны дома раздался тихий всплеск – водяной переместился в привычную и подконтрольную ему среду. Он вообще мог нырнуть у себя в реке, а вынырнуть уже здесь. Богуш чаще всего так и делал. Но сегодня вот решил прогуляться. Что ж, его право.

Я собирался было накрыть стол на улице сам, но Кузьмич отправил меня развлекать гостя, а яствами решил заняться лично. Пока мы с Богушем вели непринужденную беседу о погоде и скорой осени, домовой быстро «накрыл поляну» и, в качестве последнего штриха, поставил на изображающий стол пенек бутылку хреновухи.

– Студеная, – мечтательно протянул Богуш, глядя, как на стенках образуется конденсат.

– Я, как узнал, что гости будут, сразу ее в погреб снес, – похвастался Кузьмич.

– Это ты славно придумал! – похвалил его водяной. – Молодец. Просто золото, а не помощник, – он поглядел на меня. – Где такого взял? Мне тоже нужен, но чтобы плавать умел.

– Кузьмич, – обратился я к домовому. – Никто из твоих собратьев не хочет сменить царский терем на дно морское?

– Или речное, – важно добавил Богуш.

– Или речное, – повторил я, откупоривая бутылку и разливая хреновуху по грубым глиняным кружкам.

– Мы, домовые, – гордо выпятил грудь старичок, – пусть таковыми и зовемся, но больше к семьям и людям привязаны, нежели к их обиталищам. Да и плавать мы не обучены.

– А жаль, – без тени печали протянул Богуш и спохватился. – А что ты тогда тут делаешь?

– Дык, за царевной Забавой явился, – просто ответил Кузьмич, будто это все проясняло.

Богуш вопросительно покосился на меня.

– Сейчас все расскажу, – я подвинул ему кружку и чашку с квашеной капустой и краюхой хлеба. – Но давай сначала за встречу.

Мы выпили, после чего я в общих чертах посвятил водяного в суть проблемы. Он внимательно послушал, скривился, когда услышал о скверне, а под конец и вовсе плюнул в траву.

– Вот зачем ты в это ввязываешься, Яр? – прямо спросил меня Богуш.

– Потому что иначе нельзя, – я налил еще по одной. – Чем бы эта погань не являлась, она и сюда доберется. Вопрос лишь, когда именно. Лучше на упреждение действовать.

– Как по мне – лучше наслаждаться жизнью, пока можешь, – Богуш не стал чокаться со мной и залпом влил в себя хреновуху. Шумно втянув ноздрями воздух, он вздрогнул и протянул. – Ух, хороша! – после чего отправил в рот целую пригоршню капусты с клюквой и хреном, зажевав это все солидным куском хлеба. – Забудь об этом деле, – с набитым ртом посоветовал мне Богуш. – Скверна эта к нам не лезет, а люди… не знаю, заслужили ее чем-то.

– И чем же невинная девица могла заслужить подлобное? – хмуро осведомился я.

– Ну, всякое может быть. – Насупился водяной. – Покажи мне ее, авось и отвечу. Может, она котят в речке топила? У меня их знаешь сколько по двору плавает?

– Не знаю, – честно признался я, возвращаясь к нужной мне теме. – А еще не знаю ничего о Черном лесе.

Услышав это название, Богуш открыл рот так, что из него на стол выпал кусок недожеванного хлеба. Он прокатился по столешнице и упал куда-то в траву. Через пару мгновений водяной справился с собой и выпустил длинный, как у лягушки язык, чтобы затянуть еду обратно в рот.

– Не нужно тебе про это гиблое место знать, Яр, – сказал он, прожевав. – Ой не нужно.

– Рассказывай, – настоял я.

– А нечего, – легко отозвался Богуш. – Мне тоже о том ничего знать не нужно, вот и не знаю. Ведомо мне лишь, что всякий, кто под сень Черного леса ступал, обратно уже не возвращался.

Я нахмурился.

– Прошлая жена царя Тридевятого царства Всеслава – мать Забавы, ходила туда и вернулась.

– Правда? – Богуш выглядел искренне удивленным. Получив от Кузьмича подтверждение моих слов, он нахмурился и, понизив голос, прошептал. – А вдруг сталось так, что обратно уже не она вернулась? Али она, но другая?

К моему удивлению, Кузьмич мелко задрожал, забрал у меня кружку хреновухи и залпом осушил ее, занюхав собственной бородой.

– Думал, почудилось мне тогда, – тоже шепотом сообщил он. – Но царица, и правда иной вернулась. Вроде она, а вроде и не она вовсе. Но Забаве жизнь дала, после чего почила. Сам я не видел, но другие домовые говаривали, что тело ее бренное черной листвой обратилось. Ветер в горницу влетел, листву ту собрал, и унес далеко на север. Туда, где к небу голые черные стволы вздымаются…

После этих слов на полянке возле увитой плющом лесной избы воцарилась тишина.

7. Гостинец

Расходиться мы надумали только под утро, когда первые солнечные лучи еще только начали озарять темное небо из-за высоких гор. Серебристые искорки звездочек гасли одна за другой, и день неспешно вступал в свои права. Воздух уже был по-осеннему прохладным, но приятным. Начинало пахнуть желтыми листьями, хотя большинство из них все еще висели на ветках.

Первым сдался Кузьмич. Он просто икнул и завалился спать прямо на пеньке, на котором и сидел. Накрывшись бородой, словно белым пушистым одеялом, старичок шумно захрапел, напугав сидевших на низких ветвях птичек. Возмущенно чирикая, те поднялись в воздух, покружили, а потом, убедившись, что опасности нет, вернулись обратно.

Начавший клевать носом Богуш протяжно зевнул, раскрыв рот настолько широко, что стал похожим на старого огромного сома. Потянувшись, он шмыгнул носом и сообщил:

– Пойду я, друже. Баньку в другой раз затопим.

– Давай.

Мы распрощались, после чего водяной разом проглотил моченое яблоко, довольно крякнул, нырнул в бадью и был таков. Прозрачная вода внутри емкости позволяла видеть деревянное донышко, никакого водяного там не было. Меня же всегда больше интересовало не то, каким образом сосед перемещается от воды к воде, а то, как он умудряется пропихнуть массивное туловище в относительно небольшую бадейку.

Подняв с пенька сопящего Кузьмича, я отнес его в дом, где уложил на лавке, подстелив шкуру, а сам, проверив Забаву, вернулся на улицу. Мне нравилось время от времени дремать на крыше под теплыми лучами восходящего солнца. Пение ветра и шум леса всегда отлично убаюкивали меня. Справились они и сейчас – я сам не заметил, как провалился в сон.

У меня, как у лешего, имелась теперь еще одна сверхъестественная сила – сколько бы я не выпил вечером, на утро просыпался, как стеклышко и совершенно без похмелья. Трезвела, кстати, местная нечисть тоже быстро, поэтому пила зачастую довольно много. Не то, чтобы я с завидной периодичностью злоупотреблял, но факт оставался фактом.

Разбудил меня дятел. Он напомнил мне соседа из прошлой жизни, который вел, казалось бы, круглосуточный ремонт в своей квартире сверху. Мне тогда казалось, что у него вся жилплощадь залита бетоном, и он выдалбливает себе комнаты отбойным молотком.

Но, в отличие от человека, птица совесть имела и за работу принялась, когда солнце поднялось уже высоко над лесом. Да и нужда у дятла имелась – он хотел есть, поэтому колотил клювом по древесному стволу, выдавая затяжные дроби ударов по двадцать в секунду.

– И как у тебя голова-то не болит? – спросил я дятла.

Тот ответил, что не понимает, о чем речь. А я вот понимал, точнее помнил из курса лекций, что мозг у дятла небольшой, плотно прилегает к черепной коробке и вместе с клювом образуют единую систему для смягчения энергии удара. Но, расскажи я все это пернатому, тот решил бы, что леший окончательно рехнулся.

– Может, где в другом месте пропитание поищешь? – предложил я.

Дятел недовольно покосился на меня, но все же улетел.

– Благодарствую, – сказал я ему в след, зная, что ветер донесет мои слова.

Тем временем под заросшей мхом крышей, послужившей мне сегодня мягкой кроватью, уже вовсю кипела работа. Обостренный слух улавливал ворчание Кузьмича и шипение Дуси. Чуть в стороне от них мерно билось сердце царевны Забавы. Кажется, она что-то бормотала во сне. Слов не смог разобрать даже я, но звучали они не тревожно, а скорее миролюбиво. Наверное, девушке снилось что-то приятное.

Легко спрыгнув с крыши и приземлившись бесшумно, словно дикий кот, я перепугал Кузьмича, который как раз вышел на крыльцо, чтобы позвать меня к столу. Держась за область сердца, домовой округлил глаза и плюхнулся на ступеньку, жадно ловя ртом воздух.

– Тебе нехорошо? – всерьез забеспокоился я.

– Сам-то как думаешь? – ворчливо осведомился Кузьмич.

– Честно – не знаю. У домовых бывают проблемы со здоровьем?

– У домовых бывают проблемы с дураками набитыми, которые ни с того ни с сего с крыш падают, – Кузьмич встал и поправил добротную рубаху. – А если бы ты на меня свалился?

– Если бы да кабы, то во рту росли б грибы, – парировал я.

Домовой насупился.

– Вот уж не знаю, – буркнул он, – что у вас, леших, и где растет, но пущай там и остается. А ты есть иди, я на стол зря что ли накрыл.

С кухни донесся звук падения чего-то твердого.

– Зря, – выдохнул домовой и исчез.

Я вошел на кухню как раз в тот момент, когда он принялся гонять по ней Дусю, которая решила добавить мне в тарелку с кашей яблоко. Целое. И, судя по осколкам, она его не удержала и как-то особенно неудачно уронила. На миг мне даже показалось, что где-то рядом шастает Лихо. Обычно такие оказии при его непосредственной близости случаются. Но лес был тих, значит, Дуся справилась без посторонней помощи.

– Она так и хату спалит, – принялся причитать Кузьмич, выгнав кикимору в другую комнату. Он посуетился у котелка и подал мне новую порцию каши с ягодами, положив в нее и не большой, и не маленький кусочек масла. Видимо, чтобы не испортить.

– Не спалит, – успокоил его я. – Она огня боится.

– Вот уж не чаял, что у нее ума хватит хоть чего-то бояться, – домовой уселся на стул рядом и потешно скрестил короткие ручки на груди.

– Сам-то не голодный? – спросил я его, меняя тему.

– Поел уже, – нехотя отозвался домовой. – Уж извини, как-то не подумал тебя подождать. С хозяином дома за одним столом сидеть для меня ново. – Оглядевшись, Кузьмич спрыгнул со стула, дотопал до подоконника, на котором лежали ягоды, взял несколько и вернулся на место. – Вот, – сказал он, отправляя одну ягоду за другой себе в рот, – поем, чтобы тебе одному не сидеть.

Я усмехнулся и принялся за еду. Кашу домовой действительно не испортил. Сам я бы такую сытную и вкусную никогда не сварил. Особенно без интернета, где любой рецепт найти можно было. А тут лишь собственный опыт, мудрость предков, да советы тех, кто на подобные грабли уже наступал. Но даже при таком раскладе я не скучал по прежней жизни и по благам цивилизации. Проведенные в лесу месяцы изменили не только мое тело, но и душу, и склад ума.

– Добавки? – с готовностью осведомился Кузьмич, когда моя тарелка опустела.

– Нет, благодарствую, наелся досыта, – не успел я встать, как домовой тут же всучил мне две кружки с молоком.– Тебе и Забаве. – Пояснил он. – Девка отощала совсем. Одна кожа да кости. Надобно ей хоть что-то поесть, кроме травок твоих, чай не коза.

– Надо дождаться, когда она проснется. – Озвучил я очевидный факт.

– Ну дык я все жду, жду, а она не просыпается, – посетовал Кузьмич. – Может, разбудишь?

– Сама проснется, как отдохнет, – решил я после недолгих раздумий и залпом осушил свою кружку с молоком. Вытерев губы тыльной стороной ладони, я добавил. – Тогда, может, и каши твоей отведает.

– Хорошо бы, – мечтательно прикрыл глаза домовой.

Стоило мне направиться в комнату гостьи, как старичок тут же засеменила за мной. Даже Дуся, робко выглядывающая из-за печки, тоже увязалась следом. Кажется, она всерьез переживала за девушку и всячески хотела помочь. Вот только лучше бы без этого, но разве ей объяснишь, чтобы не вмешивалась? Я как-то пробовал уговорить ее ничего не трогать, но куда там.

Забава тихо и мирно спала даже несмотря на то, что Кузьмич, как бы невзначай, кашлял, кряхтел и топал в три раза больше, чем обычно. Дуся с чего-то решила повторять за ним и даже пару раз упала, но и это не разбудило спящую красавицу.

– Вы ее еще растолкать попробуйте или водой полить, – в шутку посоветовал я.

– Не помогает, – на полном серьезе ответил Кузьмич, и запоздало спохватился. – Кхм, ну, в смысле, не должно помочь такое. У тебя еще мысли какие имеются?

Я лишь руками развел.

Да, в запасе еще имелся поцелуй любви, но это все в западных сказках работает. Может, конечно, и тут эффект какой имеется, но подобный метод я решил приберечь на крайний случай. Ситуация у нас вроде как не безвыходная, так что нечего девку раньше времени стращать. Она, бедная, и без того натерпелась. Да и дурак я что ли, без спросу к царевне с поцелуями лезть? Во-первых – это не этично, а во-вторых, батенька у нее уж очень на расправу скор, а мне только склок тут и не хватало.

Эх, жил ведь не тужил…

Дуся походила вокруг меня с задумчивым видом, а потом метнулась к столу.

– Не трожь, хобяка окаянная! – заорал Кузьмич и метнулся на перехват, но было слишком поздно.

С победоносным видом схватив горшочек с медом, кикимора понесла его мне, но споткнулась, выронила и выронила добычу. Горшочек крутанулся в воздухе и приземлился аккурат на голову домовому.

Кузьмич лишь обреченно вздохнул и опустил руки. Но Дуся, как обычно, не отчаивалась. Она подскочила к домовому, подняла один из валявшихся у его ног черепков, оставшихся от горшочка, после чего соскребла им немного меда с перемазанной им бороды Кузьмича и протянула мне.

– Ну да, конечно, от этого-то она проснется, – домовой потер ладонями лицо и хмуро поглядел, как мед растягивается между его пальцев. – Взяла и измарала меня, дурында, – высказал он кикиморе. – Как теперь отмываться? Вода-то ледяная по утру!

– Могу позвать знакомых медвежат, – предложил я, – они с тебя враз весь мед слижут.

– Не надобно мне никаких медвежат! – тут же замотал головой Кузьмич. – Лучше уж студеной водой обольюсь.

Я настаивать не стал и пожал плечами.

– Как знаешь.

– Знаю, знаю, очень даже хорошо знаю, – закивал Кузьмич и направился в коридор, оставляя за собой липкие следы. – Все и обо всех. Потому-то и… – он вдруг замер на месте. – Слухай! – домовой обернулся и просиял перемазанным медом лицом. – Подарил нашему царю как-то купец одну пташку певчую. У Забавы как раз хворь сильнее стала. И вот заснула она, почти как и сейчас, и добудиться не могли. А вот стоило пташке запеть, как Забавушка глазки-то открыла.

– Могу сюда птиц хоть со всего леса созвать, – тут же предложил я. – Многие славно поют.

– А гадят еще славнее, – скривился домовой. – Ты хоть представляешь, сколько вокруг помёта будет?

– Велю им тут не гадить. – Просто сказал я.

– А лешие и такое умеют? – липкие и кустистые брови Кузьмича поползли вверх.

– Лешие умеют и не такое.

Дуся закивала со знанием дела. Домовой, размазывая мед по бороде, ненадолго задумался, но потом все же покачал головой.

– Нет, лесные не годятся: хоть стайка, хоть все разом, а не то. Нужна одна, но заморская.

Меня уязвляло то, что мои птички, видите ли, хуже иноземных. Вот жил Кузьмич все время в одном тереме за частоколом и не слышал, как соловьи, да зарянки заливаются. А пение черного дрозда так вообще на флейту походит. И это мало кто еще птицу Сирин слышал. Мне самому так всего разок пока довелось.

– Тащи пернатую! – потребовал домовой.

– Неужто она так замечательно поет? – скептически осведомился я.

– Да какой там, – неожиданно махнул рукой Кузьмич. Воет, хуже бешеной собаки, да скрипит, что петля несмазанная.

Услышанное поставило меня в тупик.

– И зачем нам такое счастье?

Дуся снова согласно закивала.

– А затем, – назидательно произнес Кузьмич, обращаясь к нам обоим, – что эта тварь хохлатая и мертвого из могилы подымет, а Забаву и тем паче разбудит. Тащи ее сюды!

– Ты уверен, что сработает? – мой голос пропитывали сомнения.

– А у тебя есть другая мысля? – вопросом на вопрос ответил домовой.

Другой мысли у меня не имелось, да и царю надо бы рассказать, что его ненаглядной дочке стало немного легче. Пусть мужик порадуется.

– Ладно, – решился я. – Постараюсь быстро вернуться. Пока меня нет – Забава на вас. Головой за нее отвечаете.

Кузьмич и Дуся с готовностью одновременно кивнули. Лица у обоих были настолько серьезные, словно я им ядерный чемоданчик поручил, а не попросил за спящей девицей приглядеть. Впрочем, если учитывать особенности Забавы, может, с чемоданчиком бы и попроще получилось.

Выйдя на улицу, я собирался было обратиться птицей, но решил не тратить время на праздные прогулки и шагнул сразу через лес. Стволы, трава и листья метнулись мне навстречу и расступились уже на опушке, пронеся меня сквозь непролазную чащу всего за несколько мгновений. Оставив Белоярский лес за спиной, я принял облик орла и расправил широкие крылья, позволив ветру нести меня к цели.

Добраться до царского терема удалось засветло. Но в этот раз я не стал объясняться со стражей, сразу пролетел над частоколом и устремился к высокой крыше. Прямо над ней мой облик сменился с птичьего на беличий. Небольшим и проворным зверьком я без труда спустился ниже и запрыгнул в распахнутое окно. Сидевший на подоконнике Иван-царевич от неожиданности свалился, к счастью, внутрь терема, а не наружу.

– Ты вроде не из пугливых, – скинув звериную личину, я выпрямился во весь рост и протянул юноше руку.

– Так и есть, – в этот раз он принял помощь и, ухватив меня за запястье, встал на ноги. – Просто… – он почесал затылок и сменил тему. – Как там Забава?

– Давай твоего отца найдем, – предложил я, – чтобы мне два раза рассказывать не пришлось.

– Он с Ратибором и Святославом на охоту уехал, – сообщил мне Иван и грустно поглядел в окно, будто надеялся там увидеть отца и братьев.

– А тебя не взяли?

– Отец сказал, что за старшего остаюсь.

– Тогда чего приуныл?

Царевич посмотрел мне в глаза. Он хотел что-то сказать, но так и не решился.

– Не бери в голову, леший. Расскажи мне лучше о сестре, а я отцу все слово в слово передам, когда он вернется.

Я быстро поведал Ивану о состоянии его сестры. Весть о том, что Забаве пусть и немного, но лучше, несказанно обрадовала царевича: его глаза заблестели, губы растянулись в пусть и глуповатой, но открытой улыбке. Он стиснул мою руку и затряс ею так, будто хотел оторвать.

– Благодарствую! Благодарствую, леший! Уж не чаял я, что Забава поправится, но ты добрую весть принес! Проси, что хочешь!

– Кстати об этом, – я напряг руку. Царевич по инерции попробовал ею еще потрясти, но быстро понял, что это бесполезно и разжал пальцы. – Мне нужна царская певчая птица.

– Зачем тебе эта курица? – искренне удивился Иван. – Неужто в лесу соловьи перевелись?

– Не перевелись. Но есть у меня одна задумка, как Забаву пробудить. Для этого-то птица и нужна. Я ее верну в целости и сохранности…

– А вот это как раз и не обязательно, – Иван улыбнулся и поманил меня за собой. – Тебе тут все только спасибо скажут. Уж больно истошно эта птица орет. Не знаю даже, о чем отец думал, когда ее в дар принимал. Пойдем вниз. Клетка там.

Мы спустились по лестнице под удивленными взглядами охранявших дверь воинов. Они вопросительно поглядели на царевича, но тот властным жестом велел им не переживать по поводу незваного гостя.

– Отец раньше собирал диковинных зверей, – продолжил рассказ Иван. – Но потом перестал. Какие-то сбежали, какие-то издохли, а каких-то… – он осекся, остановившись в дверях просторной горницы.

У окна стояла большая искусно выполненная птичья клетка, внутри которой почему-то сидел пушистый кот крайне бандитской наружности и плотоядно облизывался. Лапы он держал на пушистом хвосте, из-под которого торчало ярко-красное перо.

– Не похож он на птицу, – со смешком сообщил я царевичу.

– Как так-то? – засуетился Иван. Он подбежал к клетке и пальцами оценил расстояние между тонких прутьев. – Кто тебя сюда пустил, зараза?!

Кот не ответил, но особенно недобро покосился на человека. Я уловил его мысли и невольно поморщился – ох и кровожадная же зверюга. Знал бы Иван, о чем этот пушистый мясник сейчас думает, не стоял бы к нему так близко.

– Никто его не пускал, – пояснил я, мысленно веля коту не трогать человека ни одним когтем. – Он выбрался из своего загончика.

– Зачем? – не понял Иван.

– За едой, – вздохнул я, понимая, что стало с птицей. Кот-то только с виду толстый. А на деле это все шерсть, вот этот проныра и протиснулся. – Вкусная хоть была? – спросил я у котяры.

Тот важно кивнул и снова облизнулся, всерьез раздумывая, с какой стороны лучше попробовать царевича на зуб. Пока он остановился на голени.

– Ух, подлец! – сохраняя дистанцию погрозил животному Иван. – Его отец тоже недавно купил. Удумал второй жене, моей матушке, подарить, но слишком уж злобный зверь оказался, даром, что красивый. – Он все же попытался дотянуться до пушистой морды, но быстро отстранился, когда зверь угрожающе замурчал. – Не, ну ты видал? Видал?!

– Видал, – я тоже подошел и посмотрел на кота, который совершенно не боялся людей. Скорее наоборот. Такого социопата еще поискать.

– Погладить даже нельзя, – с досадой пожаловался Иван.

– Почему же нельзя? – я улыбнулся в густые усы, глядя в желтые глаза кота-манула. – Можно. Но только два раза – сначала одной рукой, а потом оставшейся.

Иван насупился было, но вскоре печально вздохнул.

– Погубят теперь тебя, дурака, – доверительно поведал он коту. – Никто не смеет без спросу брать то, что царю принадлежит.

Я передал слова человека животному. Манул презрительно фыркнул, после чего вылез из клетки, разогнув корпусом тонкие прутья. Махнув на прощание пушистым хвостом, он сиганул на подоконник, а с него выпрыгнул на улицу.

– Ловить не будешь? – шутливо спросил я Ивана.

Тот отступил от окна и покачал головой.

– Меня может дураком и кличут, но руки мне еще пригодятся.

– Разумно, – похвалил я юношу и тоже направился к подоконнику. – Ладно, царевич, пора мне. Ежели появятся новости о твоей сестрице – дам знать. Батюшке же передавай от меня привет.

– А где он, этот привет? – не понял Иван.

Но я уже не ответил ему, так как летел обратно домой. Повернув голову, я взглянул на раскинувшийся на севере Чёрный лес. С такого расстояния даже орлиное зрение не могло разобрать деталей. Немного подумав, я решил сделать крюк…

8. Черный лес

С высоты полёта сокола люди внизу казались маленькими суетящимися насекомыми. Они сновали между ярких богатых шатров, каждый занятый своим делом, словно муравьи. Вот только таких «занятых» тут собралось куда больше, чем нужно на охоту. Разве что Иван перепутал царскую забаву с военным походом. Но такое маловероятно.

В том, что на моём пути оказался именно царь со своей свитой, я не сомневался. Уж больно ярко и пышно украшены шатры, да и охотничьи псы то и дело огрызались на людей. Я чувствовал их азарт. Собаки знали, зачем они здесь, и пребывали в нетерпении, от того и нервничали. А местные псари, вместо того чтобы успокоить животных, лишь раззадоривали ярых псов. Те же, видя одобрение хозяев, продолжали распаляться все сильнее и сильнее. Того гляди покусают кого-то раньше времени. Но это не мои проблемы.

Царский шатёр со знаменем в виде красного солнца и трёх стрел под ним, возвышался над остальными на пригорке в самом центре лагеря. Рядом с ним несли дежурство рослые детины в боевых доспехах. Судя по количеству оружия, эти мужики точно собрались тут не за зайцами гоняться. Да и на другого зверя с палицами и топорами не ходят.

Поначалу я не собирался тешить праздное любопытство, выясняя, на кого же охотится царь. Какое мне до этого дело? Лес рядом чужой, там у меня ни силы, ни права нет. Пусть местный леший разбирается. Если он тут, конечно, есть...

Мой взор скользнул от лагеря людей чуть дальше, туда, где замерли голые чёрные деревья. Они стояли недвижимо, и даже сильный ветер как ни старался не мог пошевелить ни одну из ветвей. Каждое дерево изгибалось даже не причудливо, а скорее пугающе, словно ломаная человеческая фигура, застывшая в неестественной позе. И такого уродства полнился просторный и густой лес. Он занимал огромную площадь вокруг высокой острой горы, чья белая снежна шапка резко контрастировала с чёрной острой массой стволов, ветвей и пожухлой травы, устилавшей землю сырым гниющим ковром.

Я подлетел поближе, чтобы послушать этот зловещий лес. Поначалу мне показалось, что он молчит или просто дремлет, а возможно и вовсе давно мёртв. Но, стоило мне приблизиться, как по ушам и внутреннему естеству ударил настоящий разлаженный хор из великого множества голосов. Принадлежащие неясно кому они выли, рычали, орали и скулили от боли и страха. Крики звучали все громче и громче…

Мой разум помутился. Бьющееся в груди сердце замерло. Земля и небо вдруг поменялись местами, потом ещё раз и ещё. Сообразив, что падаю, я кое-как смог взять себя в руки и выровнять полёт. Ветер сменил направление, и со стороны леса пахнуло могильным хладом и тленом так, будто оживший мертвец выдохнул то, что оставалось в разрушенных разложением легких. Тот час с уродливых ветвей поднялась огромная стая чёрных воронов и устремилась ко мне.

– Смерть! – хрипло каркали они, перебивая друг друга. – Прочь! Враг! Погибель!

Из глубины черного леса раздался протяжный стон, от которого вздрогнула даже гора. С ее снежной шапки сошла лавина. Но вороны даже не оглянулись. Хлопая разбухшими крыльями и роняя с них мутные густые и зловонные брызги ихора, он неслись ко мне с горящими ненавистью глазами.

И пусть сокол – птица хищная, но даже ей не справиться с такой стаей. Решив не лезть на рожон, я стал разворачиваться по дуге. Но самые расторопные вороны оказались уже слишком близко. Они вот-вот настигли бы меня, но внизу, на земле тонко запели тетивы луков. В небо взвился рой острых стрел. Волной смерти накрыл он стаю чёрных воронов, лишь чудом не задев меня.

Так быстро, как только мог, я полетел к шатрам, где облачённый в доспехи царь Всеслав наблюдал за смертью воронов. Один из воинов, стоявших рядом с правителем Тридесятого царства, заметил моё приближение и вскинул тугой боевой лук, но царь властным жестом велел ему опустить оружие.

Заложив над лагерем пару кругов и убедившись, что Чёрный лес не послал больше никого по мою душу, я сложил крылья и приземлился неподалёку от царя. Стоило принять свой человеческий облик, как множество колющего и режущего оружия обратилось в мою сторону.

– Хорошо же ты гостей встречаешь, царь, – без страха я отвел направленный мне в грудь наконечник копья кончиками пальцев и улыбнулся хмурому воину с иссеченным шрамами лицом.

– Не припомню, чтобы ждал кого бы то ни было, – ровным тоном ответил Всеслав.

Сыновья царя, что стояли по левую и правую руки от отца согласно кивнули. Оба молодца выглядели весьма решительно, но оружия из ножен не доставали. Видать, усвоили мой недавний урок. Значит, не совсем уж скудоумные. Это хорошо.

– Да я и не собирался заглядывать на огонёк. Другие планы были, – я поглядел через плечо, на лес, что уродливой язвой раскинулся на теле земли.

– Но заглянул, – Всеслав дал знак своим людям, и те расступились. – А раз так, заходи, гостем будешь. Оголодал с дороги?

Есть мне не хотелось, но и отказывать радушному хозяину не стоило. Мало ли, вдруг он обидчивый?

– Попить бы.

– Кваса, браги, молока али наливки? – тут же предложил Всеслав. Сам он, судя по весёлым искоркам в глазах, предпочёл последнее.

– Водицы.

Царь немного поскучнел, но велел принести мне воды, а сам пригласил в свой шатёр.

– Пойдём, – сказал он, – переговорим с глазу на глаз.

Я молча последовал за Всеславом в его временное жилище, которое по роскоши внутреннего убранства не уступало терему. Пол шатра устилали шкуры и пушистые ковры, на царском ложе лежали мягкие шелка и пуховые подушки, а огромный дубовый стол ломился от яств. Еды тут хватило бы на небольшую армию. Впрочем, именно такую царь и притащил с собой.

– Ты не в обиде за?.. – Всеслав взглядом указал на шкуру медведя, на которой я стоял.

Судя по размерам и состоянию меха, зверь во время смерти был уже далеко не молод. На его длинных и страшных когтях оставались следы давным-давно запекшейся крови, один клык оказался обломан, нос рассечен. Простой человек едва ли заметил что-то с такого расстояния, но я видел множество царапин на грубой шкуре. Многие из них медведь получил в разное время. Значит, драться с людьми ему было не в первой.

– Лютый зверь был. По деревням шастал, да люд честной стращал. – Сообщил мне Всеслав. – Кого покалечил, а кого и вовсе насмерть задрал. Насилу выследили и умертвили. И то коня моего убил. Не подоспей тогда Ратибор, мой старший сын, мы бы сейчас не говорили. А этот вот тоже делов натворил, – царь прошёлся по шатру и остановился у другой шкуры. Эта принадлежала матёрому секачу с огромными клыками. Нижние превышали пятнадцать сантиметров в длину и больше походили на страшные хищно изогнутые ножи. – Не из прихоти его убили, а из-за нужды. Житья местным не давал, вот и пришлось… – Всеслав замолчал и вернулся к столу и уселся в его главе на крепкий резной стул.

– Раз нужда была, то и я не в обиде, – спокойно пройдя по шатру, я уселся на стул. Подоспевший молодой парнишка подал мне чашу с водой, и я, благодарно кивнув, утолил жажду.

– Леший и не в обиде за такое? – недоверчиво спросил царь.

– Кабы не хищные звери, то остальные расплодились бы сверх меры, но случается и так, что и медведей, и кабанов, и волков тоже становится слишком много. Моё дело, царь, не слепо защищать горлицу от ястреба, а следить, чтобы всё в лесу и рядом с ним в равновесии находилось. Коли ястреб пищи не добудет, сгинет его потомство.

– Мудрая мысль, – одобрил Всеслав. – И верная. Я, знаешь ли, тоже вроде лешего, но для люда.

И пусть с этим утверждением можно было поспорить, я неспешно и со знанием дела кивнул. Царь немного помолчал, сверля меня пытливым взглядом, а потом спросил:

– Как Забава?

– Ей лучше, – успокоил я собеседника и выпил ещё воды. Судя по вкусу, ее набрали из родника: студеная, сладковатая и освежающая – такую ни с чем не спутаешь. – О выздоровлении пока говорить рано, но скверна не разрастается.

– Добрая весть! – царь тут же встал на ноги, поднял чарку и залпом опустошил её, закусив жареной на углях куриной ногой. – Когда я смогу с дочерью увидеться?

– Я дам знать.

Всеслав, судя по опасно сузившимся глазам, ожидал иного ответа. Но он быстро успокоился и снова опустился на стул.

– Зачем ты здесь? – поинтересовался он, продолжая обгладывать сочное мясо с кости. – Коли не ко мне летел, то по каким делам?

Мне было нечего утаивать.

– Хотел посмотреть на Чёрный лес.

– И что? – Всеслав откинулся на резную спинку и криво усмехнулся. – Насмотрелся?

Я промолчал.

– Гиблое место, – махнул рукой мой собеседник, отправляя кость впустую расписанную чашу. – Ещё и разрастается.

Теперь нахмурился уже я.

– Насколько?

Всеслав призадумался.

– С прошлой охоты две дюжины ночей минуло, – неспешно произнёс он, растягивая слова. – Копье, что я на опушке в старый пень вонзил, теперь саженях в двух от неё. Древко почернело и покрылось черным мхом, сталь заржавела. Доброе оружие было, но в короткие сроки почти сгнило, еле разглядели.

Это мне не понравилось. Царь, меж тем, продолжил:

– Я сказал жителям окрестных деревень глубже в мои земли с окраин уйти. Они пока упрямятся, конечно, места-то эти обжили еще их предки. Но если не мои слова, то нужда упрямцев переселиться заставит. Я велю им помощь оказать. Новые избы сладят, а старые мы разберём и заставы сообразим, дозоры выставим. Сердцем чую, не к добру этот лес тенью зловещей расползается. Рано иль поздно, но придется с ним что-то делать. И пусть пока мне не ведомо, что именно, но ответ я найду.

– Верно мыслишь, – одобрил я.

– Так на то я и царь, – в этот раз улыбка моего собеседника вышла немного печальной. Было видно, что власть для него зачастую становится бременем. Об этом твердил и тяжелый взгляд владыки Тридесятого царства. – Сам-то что об этом гиблом месте думаешь?

– То и думаю, что гиблое оно, – честно признался я.

– Скверна тому виной?

– Не знаю. Возможно, ответы есть в чаще, но мне туда не пробраться.

– А ежели с войском? – предложил Всеслав. – Стоит мне клич кинуть, и такая рать соберется, что бой любому врагу даст. Правда, – царь подпер подбородок кулаком, – вороги из людского рода тогда могут слабиной этой воспользоваться. Увидят, что рать на север ушла, и в раз сами нападут.

– Пока нужды в рати нет, – заверил я царя.

– Но мне нужно знать, что за этой гнилью скрывается, – Всеслав вскочил и указал рукой на выход из шатра. Между неплотно сходящимися краями полога виднелась уродливая масса черных деревьев. – Зверье, что мы на охоте загоняем, само на копья бросается, лишь бы в чащу не идти. Вот ты, леший, скажи мне – что зверя больше верной смерти страшить может?

– Хороший вопрос, – протянул я, прикидывая, отчего может дать сбой один из самых развитых инстинктов в природе – инстинкт самосохранения. Скорее дикие животные побежали бы куда угодно, но как можно дальше от охотничьих псов и толпы людей с оружием. А тут вот как все обернулось. – Думаю, зверь лесной чует что-то зловещее.

– Да тут и зверем быть не надобно, чтобы почуять, – царь пересек шатер, откинул полог и замер, вглядываясь во тьму леса.

Я встал подле него. Обостренное зрение лешего различало метавшиеся промеж уродливых стволов тени. Черным туманом стелились они над оскверненной землей, а под пожухлой гнилой листвой ядовитыми змеями извивались склизкие коренья. Чем дольше я смотрел на это, тем явственнее ощущал присутствие чего-то противоестественного.

Может, мой предшественник – леший Белояр – тоже почувствовал нечто подобное и решил узнать, что же происходит в Черном лесу? Узнал он это или нет – неясно. Ведь обратно Белояр так и не вернулся.

А смогу ли вернуться я?..

– Тяжел твой взгляд, леший, – обратился ко мне Всеслав. – Чуешь, стало быть, скверну эту?

Я медленно кивнул, не сводя глаз с Черного леса.

– Об одном прошу, – рука царя легла на мое плечо. – Помоги моей дочке хворь побороть, а я покамест зло на месте сдержать попытаюсь. А там глядишь, что вдвоем и придумаем.

Предложение Всеслава показалось мне разумным. К тому же – соваться в Черный лес сейчас с высокой вероятностью сулило бы мне лишь смерть, а может и что похуже. Что тогда станется с моими владениями? Найдет Белоярский лес себе нового лешего или нет? Ответов на эти вопросы у меня не было. Но, может, их знал кто-то другой?

– Мне нужно с лешими с окрестных земель переговорить. Авось кто из них что-то знает?

– У моих людей не вышло никого из них найти. Как сгинули все, – сообщил мне царь. – Но ты – другое дело. Глядишь, своих-то и отыщешь. Я же велю волхвам у предков наставления спросить.

И пусть мой настрой в отношении царского волхва Светлана и был скептическим, говорить я об этом не стал. Мало ли, вдруг этому сварливому старику чего и удастся. Сейчас любая помощь будет кстати.

– Если Черный лес как-то себя проявит – не медли, извести меня, – попросил я царя, и тот с готовностью кивнул.

– Сразу же гонца пошлю. Он в рог у опушки три раза подует. Как услышишь – явись немедля.

На том и условились.

– И еще, – мне показалось уместным заранее сообщить Всеславу неприятную новость, чтобы до прибытия домой он успел остыть. – Птицу твою певчую, заморская которая, кот пожрал.

К моему удивлению, царь не то, что не разгневался, а наоборот, широко улыбнулся.

– Вот и славно, – обрадовался он. – А то голова от ее воплей раскалывалась. Я ее и держал-то, потому как она второй жене приглянулась, уж не пойму чем. Кот-то не подавился?

– Нет. Но он сбежал.

– И пускай, – беззаботно ответил правитель Тридесятого царства. – Двумя заботами меньше.

– Твой младший сын думал, что ты разозлишься.

– Ванька зачастую слишком уж много думает, – когда царь говорил о младшем сыне, его лицо немного посветлело, хотя в глазах и затаилась печаль. – Вот только как до дела доходит, весь его ум куда-то деется. Одна затея суматошнее другой. Чего только поход в твой лес за болотным цветком стоит. Один ведь попёрся и никому не сказал.

– Он хотел помочь сестре.

– Он всегда хочет кому-то помочь, – парировал Всеслав. – Желает, как лучше поступить, вот только не всегда выходит, как надо. А еще не понимает он, что всем хорошо не сделать, как бы ты не вертелся. Но все равно пытается. Весь в мать.

– Так разве это плохо?

– Для царского отпрыска – да, – ответил Всеслав и тяжело вздохнул. – Ладно, – сказал он. – Пора мне людей собирать, да обратно возвращаться. Ты как, останешься?

– Нет. Мне тоже нужно домой.

Прощался со мной Всеслав уже куда теплее, чем в первую нашу встречу. Видя это, его сыновья тоже не проявляли никакой агрессии. Наоборот, теперь они поглядывали на меня с неким уважением и любопытством. Я же, в свою очередь, тоже узнал царя Тридесятого царства получше. Он оказался неплохим человеком, и это радовало. Такой союзник в борьбе со скверной мне не помешает. А что-то подсказывало мне, что побороться еще ой как придется.

На обратном пути я выбрал маршрут, пролегавший близ другого леса. В отличие от Черного, этот жил и дышал полной грудью, пусть в его песне и слышались тревожные нотки. Видимо, сказывалось неприятное соседство – проклятый и здоровый леса разделял широкий карьер, на дне которого протекала веселая серебристая речушка. Один ее берег представлял собой выжженную мертвую землю, тогда как другой цвёл и пах.

Опустившись к воде, я позвал водяного. Правил тут, судя по всему, не Богуш. Может, кто-то из его родни, или какой другой знакомец. Но, в любом случае, на мой зов не откликнулся ни он сам, ни его дочки. Даже утопцы не явились, чтобы поглядеть, кто там водой шумит. Лишь поодаль огромный лось вышел на водопой. Держался он настороженно, то и дело поглядывая на противоположный берег. Я заговорил с ним, но благородный зверь тут же убежал, будто испугался чего-то. Одновременно с этим меня начал жечь чужой и крайне недоброжелательный взгляд. Но сколько я не вглядывался в чащу безжизненных деревьев, никого там не увидел.

Мне не осталось ничего иного, кроме как углубиться в чужой лес. Прежде чем делать это, я спросил разрешения у его хозяина, которое осталось без ответа. Но сами деревья одобрительно загудели, приглашая меня под свою сень.

Поблагодарив лес за гостеприимство, я обратился лесной птицей и полетел между деревьев, то и дело призывая местного лешего поговорить. Но тот молчал. То ли ушел куда-то, то ли затаился. Потратив на поиски несколько часов, я принял решение возвращаться домой. Попрощавшись со старыми дубами в тихой роще, я поднялся к самому небу.

Из-за горизонта спешно набегали темные тучи, неся с собой настоящую бурю. Небосвод вдали то и дело озаряли всполохи молний. Где-то далеко натужно гудели раскаты громы. Судя по скорости ветра, я успею добраться домой до грозы, но только если не стану больше терять времени даром.

9. С добрым утром

Домой я вернулся ближе к вечеру и не один, а в сопровождении коричнево-серой птички, именующейся рябинником. Из всех окрестных птиц этот вид дроздов, пожалуй, обладал самым неблагозвучным пением. Даже волки, как они мне сами признавались, пугались тресков и визгов, из которых состояла его причудливая песня. Авось она и для пробуждения царевны сгодится? В любом случае, попытка не пытка.

Стоило мне удариться о землю и стать человеком, как рябинник тут же опустился на моё плечо и деловито потоптался по нему тонкими лапками, шурша листьями на плаще. Ему уже не терпелось продемонстрировать свои вокальные навыки. Оно и не мудрено - молодой дрозд страшно гордился, что сам леший попросил его об услуге. Истинной причины моей просьбы пташка не знала, но ей и незачем.

Мой пернатый гость закудахтал.

– Рано, – спокойно сказал я ему, не желая пусть и временно, но глохнуть на одно ухо. Слух у меня животный, чуткий и ещё мне пригодится.

Например, чтобы услышать, как в избе возмущённо пыхтит Кузьмич. Он был чем-то настолько увлечён, что даже не заметил возвращение хозяина дома.

Толкнув дверь рукой, я переступил порог.

– Чего так долго?! – вместо приветствия завопил домовой. – Уйми её скорей, не то я за себя не ручаюсь.

Уже зная, что увижу внутри, я неспешно вошёл в комнату, где спала царевна. Девушка всё так же безмятежно посапывала под тёплыми шкурами, тогда как стоявший на краю кровати Кузьмич подобным спокойствием похвастаться не мог. Он был помят, всклокочен и дышал так, словно только что пробежал марафон.

У изголовья кровати застыла Дуся. Выглядела она не лучше, дышала часто и отчего-то икала. В руках она держала гребень с обломанными зубчиками, которым, видимо, истово желала расчесать ничего не подозревающую Забаву. Но Кузьмич стойко держал оборону и ценой своих нервов и здоровья не подпускал упрямую кикимору к моей гостье.

– Веселитесь? – я подошёл к окну и выглянул наружу. Вот-вот должна была начаться гроза, что преследовала меня по пятам от самого Тридевятого царства.

– Сам-то не видишь? – заворчал Кузьмич, не сводя глаз с кикиморы. – Уйми еë!

Дуся злобно зашипела, видимо, прося убрать вредного старика с кровати и позволить ей превратить нашу спящую красавицу в чудовище. Иначе кикимора не могла.

Рябинник ловко перескочил с одного моего плеча на другое и, склонив голову набок, принялся с любопытством рассматривать склочных коротышек.

– Не обращай на них внимания, – посоветовал я пташке. – Они всегда такие.

– Вот и не всегда! – заартачился домовой, и кикимора поддержала его чередой уверенных кивков. – Я вообще таким не был, пока сюда не пришел на свою беду.

– Ну а раз сам пришёл, то терпи, – я тяжело опустился на стул. Последние дни выдались уж слишком беспокойными.

– Токмо тем и занят, – скрестил руки на груди Кузьмич. – А это кто с тобой? – он наконец заметил птицу на моём плече.

– Дрозд-рябинник, – представил я гостя. – Прилетел спеть для царевны Забавы.

Птичка важно кивнула и запрыгнула мне на голову.

– Ты же за заморской певчей птицей ходил. – С укором произнёс домовой.

– Ну, извиняй, была только эта.

Рябинник возмущённо затрещал и нахохлился.

– Ну-ну, не серчай, – примирительно сказал я ему.

Дрозд снова закудахтал, словно он курица какая, а потом издал череду щелчков.

– Не ахти, конечно, но может чего и получится, – оценил Кузьмич набор совершенно не мелодичных звуков.

Дуся, в отличие от домового, прониклась пением рябинника настолько, что едва не пустилась в пляс. Кикиморе эта какофония совершенно не иронично слышалась чудесной мелодией.

– Никогда её не пойму, – сокрушенно покачал седой головой Кузьмич. – Как учудит что, так думаешь, ну всё, хуже-то некуда. Ан нет.

– Ты привыкнешь, – успокоил я его.

– Того и страшусь, – домовой ещё раз поглядел на кикимору, поморщился и обратился ко мне:

– Давай уже Забаву будить.

Я мысленно объяснил рябиннику, что от него требуется. Едва заслышав о том, что будить нужно не абы кого, а целую царевну Тридесятого царства, дрозд раздулся от важности. Взмахнув крыльями, он соскочил с моего плеча и уселся на спинку кровати и набрал в грудь побольше воздуха. Не успел я подумать о том, что следовало бы заткнуть уши, как пернатый помощник выдал всё, на что был способен.

У меня задергался глаз, Кузьмич чуть не бухнулся в обморок и только счастливая Дуся пустилась-таки в пляс. Дрозд всё пел и пел, но царевна не просыпалась. Лишь под конец его песни, она приоткрыла сонные глаза, слабо улыбнулась и прошептала:

– Пой, птичка, пой, радуй батюшку и матушку. – Едва договорив, царевна вновь провалилась в сон.

Дрозд вопросительно уставился на меня, дескать, продолжать или нет?

– Ты молодец, – похвалил я пернатого и почесал ему спинку. – Выручил нас.

– И слуха чуть не лишил, – проворчал Кузьмич, прочищая уши короткими тонкими пальцами. – Как тебя в лесу никто не пристукнул ещё?

Рябинник не понял слов старичка, но тон ему явно не понравился. Взлетев с кровати, он клюнул Кузьмича в темечко и вновь угнездился на моём плече.

– Вот же зараза! – домовой остервенело потер затылок и зло поглядел катающуюся по полу от смеха Дусю. – Две заразы, – тут же добавил он.

– Спасибо, – сказал я дрозду, – а теперь лети домой.

– И пой кому другому, – тут же буркнул Кузьмич. – Скатертью дорожка!

Но дрозд не услышал его, так как выпорхнул в окно раньше, чем склочный старичок договорил. Разносящаяся по лесу весёлая песнь рябинника извещала всех и каждого о том, что он оказал услугу лешему и спел для царевны. Помимо этого, дрозд гордился тем, что поставил на место домового, о чем не преминул сообщить всем остальным.

– Во надрывается-то, – покачав головой, Кузьмич залез на край кровати и свесил ноги, которые не дотягивались до пола. Домовой печально посмотрел на Забаву и тяжело вздохнул. – А ведь почти получилось. Может, двух таких птиц позвать али трёх? Только ты прежде скажи, когда они явятся, чтобы я ушёл куда-нибудь.

– И пропустил всё веселье? – я тоже подошёл к кровати.

– Такого веселья мне и даром не надобно. Вон, пусть кикимора радуется, а я лучше чего полезного сделаю. – С этими словами Кузьмич лягнул Дусю, которая снова полезла к царевне с гребнем наперевес.

Горе-помощница зашипела, словно кошка, но отступила. По крайней мере, на какое-то время. За время нашего знакомства я научился определять настрой Дуси по её маленьким вечно бегающим глазкам. Сейчас они искрились охотничьим азартом, а это значило лишь одно – кикимора вернётся, как только её оппонент ослабит бдительность. Но и Кузьмич был не лыком шит. Так что они оба встретили достойных соперников в лице друг друга. Главное, чтобы не бедокурили сверх меры.

– Дуся, сваргань чего перекусить, будь добра, – попросил я кикимору, чтобы ненадолго отвлечь ее от царевны.

Кузьмич обреченно застонал уже предвидя неизбежное. Я тоже знал, чем все закончился и проводил воодушевленную кикимору взглядом. Тут же с кухни раздался грохот. Домовой отправился туда, чтобы наводить порядок. Поругавшись с Дусей, они, спустя какое-то время, вернулись и пригласили меня к столу.

– Все спросить хочу, – Кузьмич застыл на пороге, чтобы видеть и меня и спящую Забаву. – Все лешие мирские яства едят или ты особенный?

– Понятия не имею, – ощутив, насколько голоден, я взялся за деревянную ложку и принялся есть наваристую мясную кашу. Уж что-что, а толк в готовке Кузьмич знал. Уверен, исключительно его стараниями в моей тарелке не оказалось костей, хрящей, камней, сухих листьев и крыльев мух, которыми кикимора, как опытный шеф-повар, любила приправлять свои фирменные блюда.

– Надо бы своих поспрашивать. Вдруг кто с другими лешими дело имел? – запустив пятерню в бороду, Кузьмич поскреб скрывающийся под густыми седыми волосами подбородок. – А то мало ли, вдруг мне какой порченый попался?

Крутящаяся неподалеку Дуся незамедлительно отвесила домовому подзатыльник.

– Поделом, – одобрил я, продолжая с завидной скоростью поедать кашу.

– Чего поделом-то? Чего поделом?! – засуетился Кузьмич.

– Это за клевету.

– За что?!

– За поклеп, – подобрал я синоним. – Нечего на меня наговаривать.

Донельзя возмущенная Дуся ожесточенно закивала.

– Ишь, какой чувствительный, – надулся домовой, забравшись на печку. – Не надо семи пядей во лбу быть, чтобы додуматься, что ты не такой какой-то.

– А может это остальные не такие, а я вполне себе такой? – вопросом на вопрос ответил я, вытирая губы и усы после сытного угощения. Несмотря на человеческий облик, аппетит у меня зачастую просыпался звериный, так что целая миска каши исчезла в мгновение ока.

– Может и так, – согласился домовой. – Но это сейчас значения особого не имеет.

– А что имеет? – закончив с едой, я принял из рук кикиморы чашу со студеной водицей, которая, благостью водяного, всегда оставалась чистой и прохладной внутри колодца, что находился у меня во дворе. Стоило сделать глоток, как по телу растеклась волна свежести и спокойствия.

– То, что я удумал! – торжественно провозгласил Кузьмич и вскочил, уперев палец в потолок. – Появилась у меня мысля, как царевну разбудить.

– А я вот думаю, может и не будить ее вовсе? – пригладив усы, я посмотрел в окно как раз в тот момент, когда первые капли заколотили по подоконнику. – Пусть спит, да сил набирается. Как захочет, так и проснется.

– А ежели не захочет? – теперь пришел черед Кузьмича отвечать вопросом на вопрос. – Мало ли, что ей в голову взбредет? А может она и не в себе вовсе? Надобно все проверить. – Он даже ногой топнул для убедительности.

– И что у тебя за идея? – не отрывая взгляда от темного неба, нехотя спросил я.

– Забавушке одуванчики завсегда нравились. Авось она их аромат учует и пробудится?

Я лишь рукой махнул.

– Одуванчики и им подобные цветут в начале лета. Уже поздно для них.

– Ты леший или кто? – растворившись в воздухе, Кузьмич материализовался уже на столе рядом со мной. Запоздало спохватившись, он спрыгнул на пол, выудил из кармана засаленную тряпку и принялся оттирать столешницу не забывая поплевывать на нее для пущей чистоты. – Одуванчики ей по сердцу всегда были. Их еще ее мать любила. С Забавой под сердцем она постоянно за частокол ходила гулять. Там их в начале лета целое поле. И когда царицы не стало, Забава ее любовь переняла. Она случалось до темна в поле гуляла, плела венки и себе, и братьям и пела песню. Грустная такая…

– Забава или песня? – уточнил я на всякий случай, а сам подумал, что это может сработать. В конце-концов привычными методами скверна не лечилась и как-то подавляла сознание носительницы. Возможно сильный эмоциональный триггер именно то, что нужно.

Чащу за открытыми настежь окнами озарила вспышка молнии, а затем громыхнуло так, что разом притихла вся лесная живность. Дождь припустил с утроенной силой, стремительно превращаясь в настоящий ливень. Поднявшийся ветер подхватил россыпь холодных брызг и швырнул их в дом. Часть попала на Дусю, и та сразу же начала отряхиваться, словно кошка. Домовой покачал головой, подкрутил усы, и ставни сами собой тотчас захлопнулись.

– Обе, – вздохнул Кузьмич и уставился на меня с надеждой. – Ну что, сможешь поле одуванчиков в конце лета устроить?

– Это против законов природы, – начал было я. – В ней же все взаимосвязано и…

– Пустомеля, – брякнул Кузьмич.

Дуся чуть челюсть на пол не уронила.

– Чего? – услышанное изумило и меня. Будто бы не в привычках домового было так откровенно хамить кому бы то ни было. Ну, разве что Дусе…

– Ты и ежа-то голым задом не напугаешь, – продолжал меж тем Кузьмич.

– А вот тут ты ошибаешься, – вставил-таки я. – Ежи весьма ранимые и пугливые. Голым задом их не только напугаешь, но еще и психологическую травму нанесешь.

– Не суть, – отмахнулся домовой. – Какой ты леший, коли простых одуванчиков вырастить не в силах?

– Понял, – я щелкнул пальцами. – Ты меня на слабо берешь, что ли? Мне, по-твоему, сколько лет? Семь?

– Да хоть семь, хоть сто семь, – Кузьмич упер руки в боки. Видимо, Дуся в конец его доконала, сделав слишком уж раздражительным. – Каждый леший такое устроить может окромя тебя.

– Ты же сам недавно дал понять, что раньше с лешими дел не имел.

– Имел не имел, – отмахнулся домовой. – Подавай сюда одуванчики!

Черта с два я бы купился на столь очевидную провокацию, если бы в этот миг Забава не начала метаться на кровати и стонать. Я, Дуся и Кузьмич мигом оказались у ее кровати и озадаченно переглянулись.

– Чего с ней? – засуетился домовой, принявшись бестолково топтаться на месте.

Дуся зачем-то начала за ним повторять.

Я оттеснил их, сел на край кровати и осторожно положил ладонь на лоб девушки. Ее кожа оказалась влажной и очень горячей. О том, чтобы попробовать дать больной отвар или иное лекарство и речи не шло – ее побледневшие губы отказались плотно сжаты, а зубы под ними скрипели так, что перебивали бушевавшую за стенами непогоду. Глаза под сомкнутыми веками бегали из стороны в сторону, руки и ноги мелко дрожали. Грудь ходила ходуном так, что даже шкуры шевелились. Одним движением я отбросил их в сторону.

– Надо ее охладить. Несите воду.

– Поле, – снова взялся за свое домовой. – Из одуванчиков. Последняя наша надежда.

– С чего ты взял?!

– Сердцем чую! – стоял на своем Кузьмич.

– Да чтоб тебя! – я попробовал аккуратно разжать сомкнутые челюсти Забавы, но едва не остался без пальцев. Можно было попытать счастья еще раз, но надавив слишком сильно, я мог бы сломать девушке челюсть. У меня не было иного выхода, кроме как попробовать напоить больную отваром, а для этого…

Стоило мне вновь потянуться к девушке, как отростки выглянули из-за ее спины и угрожающе затрепетали, напоминая ядовитых змей. Я рыкнул на них, но скверна и не подумала отступать. Наоборот, она начала разрастаться.

– Что делается-то, что делается! – заголосил Кузьмич, не зная, то ли спрятаться под кровать, то ли попытаться сделать хоть что-то полезное.

– Воду несите холодную и ткань. Компресс… – краем глаза я заметил, что обычно услужливая Дуся не сдвинулась с места. Как и домовой, она смотрела на меня с мольбой. Всем было понятно, что традиционной медициной тут не отделаешься. Нужна помощь леса.

Я колебался лишь секунду.

– Ладно, – выпрямившись, я легко поднял на руки почти невесомое девичье тело. Лозы скверны тут же оплели мои кисти и впились в кожу острыми жалами. Но я не обращал на них никакого внимания, широко шагая к выходу.

Дуся и Кузьмич одновременно ринулись вперед. Они распахнули предо мною дверь и застыли на пороге в ожидании чуда. Хотел бы я верить в него так же сильно, как эта парочка…

– А почему бы и нет? – спросил я сам себя и шагнул сквозь лес.

Миг, и мы с Забавой оказались на большой поляне. Это место было мне знакомо. Оно находилось на юге моих владений, в нескольких днях пути от избушки. Но это если речь шла об обычном смертном. Такой мог и вовсе не дойти, а вот мне потребовалось всего два удара сердца.

Решительно выйдя на середину поляны, я положил девушку в высокую траву. Терзавшие мои руки отростки скверны поначалу еще цеплялись за кожу, но потом отпустили и затаились. Мне почудилось, что это хороший знак. Опустившись рядом с девушкой на колени, я впился пальцами в мокрую от дождя землю, ее податливые комья расступились под моими пальцами.

– Лес великий, – громко произнес я. – Лес древний. Лес могучий. Внемли своему хранителю. Яви мне чудо, на которое лишь ты способен.

Деревья вокруг поляны принялись раскачиваться на ветру и низко гудеть. Лес откликнулся на мой зов, земля зашевелилась подо мной. Один за другим между травинками прорастали и распускались желтые цветы. Их было великое множество. И вскоре единый желтый ковер устлал всю поляну, чуть приподняв лежавшую на нем девушку. Налетевший вновь ветер наполнил мои легкие чуть горьковатым запахом.

– Благодарю и… – договорить я не успел.

Забава на мгновение замерла, а потом судорожно вдохнула и резко села. Отростки за ее спиной подались следом, но одуванчики обвили их и вырвали, навсегда оставив где-то под желтым покровом.

– Одуванчики, – резко выдохнула девушка, ошарашено озираясь. Ее пальцы судорожно сжались, срывая желтые цветы. Царевна подняла ладони к лицу и глубоко вдохнула, но в этот раз уже куда спокойнее. – Одуванчики, – повторила она с блаженной улыбкой.

10. Цветы жизни

Мы с Забавой вернулись домой. Точнее я вернулся и принес ее на руках. Девушка все еще находилась в чем-то напоминающем состояние «грогги». Она была дезориентирована и словно не полностью осознавала реальность из-за спутанности сознания. Обычно нечто подобное испытывают профессиональные бойцы из-за пропущенного удара в область челюсти, так называемый «стоячий нокдаун». Вот только бойцы находятся в «грогги» считанные секунды, тогда как моя подопечная, кажется, комфортно себя ощущала в нем уже минут десять, если не больше. Несмотря на то, что жар давно прошел, вела себя царевна, словно при температуре тридцать девять градусов.

Забава сидела на кровати подобрав под себя ноги, и увлеченно плела венки из цветов, что принесла с собой. Точнее я принес, так как царевна наотрез отказывалась уходить с поляны без них. Вымокшая до нитки девушка негромко напевала незатейливую песенку, пока суетящийся Кузьмич пытался вытереть ее полотенцем. Дуся топталась поблизости и тоже хотела поучаствовать. Она улучила момент, но оступилась, замоталась в сухую ткань сама и укатилась куда-то под кровать. Доставать ее оттуда не спешил ни я, ни уж тем более домовой.

– Что с ней такое-то? – сокрушался Кузьмич, хлопоча вокруг царевны.

– Хотел бы я знать, – мой плащ тоже намок, но хватило желания и легкого движения плечом, чтобы он рассыпался на травинки и листья, ни один из которых не коснулся пола – налетевший ветер подхватил их и унес прочь.

Домовой вздохнул и обошел Забаву вокруг, после чего принялся промокать куском ткани ее волосы и шею.

– Ну хоть дрянь эта у нее на спине увяла, – бормотал он.

– Это временно, – я тоже подошел поближе и посмотрел туда, где находился источник скверны: между лопаток девушки, ближе к основанию шеи.

– Чего пялишься? – грубо спросил Кузьмич.

– Я не пялюсь, а провожу визуальный осмотр, – отозвался я, аккуратно касаясь пальцами темного сгустка, уродливым пятном выделяющегося на гладкой девичьей коже.

– Знаем мы такие осмотры, – домовой хлопнул меня по руке. – Нечего тут девку лапать!

– Кузьмич, – я посмотрел в глаза старичку, – ты чего, с дуба рухнул? Я помочь пытаюсь.

Домовой потоптался на месте, посопел, после чего в сердцах швырнул мокрое полотенце на пол. Оно угодило точно на голову выбравшейся из-под кровати Дуси, после чего кикимора тут же юркнула обратно.

– Знаю я! – домовой бессильно всплеснул руками и уселся на кровать. Кажется, на его глаза навернулись слезы, которые домовой смахнул рукавом. – Разумом-то понимаю. Сам тоже помочь хочу. Но гнетет меня, что без толку все!

– Не кручинься, дедушка, – Забава повернулась к нам и водрузила на голову домового желтый венок. – Вот, порадуйся!

– Спасибо тебе, солнышко, – пусть и печально, но благодарно и с отеческой теплотой улыбнулся Кузьмич.

Дуся опять выбралась из-под кровати и с завистью поглядела на домового.

– И тебе веночек, бабушка, – с блаженной улыбкой проворковала Забава, украсив макушку кикиморы цветами. – Ой, рожки у тебя такие смешные, – девушка аккуратно, кончиком пальцев потрогала один из коротких рогов, торчащих из спутанной шевелюры Дуси.

Кикимора издала благодарный урчащий звук и довольно зажмурилась.

– А это тебе, добрый молодец, – Забава встала на кровати, чтобы водрузить венок на мою голову. Ее обтянутая мокрой тканью грудь при этом оказалась точно напротив моих глаз.

– Благодарю, – я отвел взгляд и тут же увидел грозящего мне пальцем Кузьмича.

– Мне лишь в радость, – царевна вновь уселась на шкурах и принялась мастерить четвертый венок.

– У тебя что-нибудь болит? – спросил я девушку, усаживаясь напротив нее. Прежде, как ветеринар, я завидовал врачам-терапевтам и другим специалистам, которые помогали людям. Там все было просто: спросил – ответили. А вот мне и коллегам приходилось гадать, что же беспокоило наших мохнатых пациентов. Сейчас же все изменилось: как лешему мне было куда сподручнее иметь дело с лесным зверьем, чем с людьми.

– У меня все хорошо, – Забава даже не посмотрела на меня. Она выбирала из вороха цветов то один, то другой, добавляя их к красивому плотному веночку. – Люблю одуванчики, – улыбнулась девушка.

Я решил зайти с другой стороны.

– Это скерда, а рядом с ней козелец и пазник, – пальцем с когтем я показал на цветы в ладонях девушки. – Еще есть кульбаба, ястребиночка и ястребинка, горлюха, и, конечно, осот. И каждый из этих цветов похож на одуванчик. Но на самом деле все они разные.

– А ведь правда, – Забава подняла на меня горящие любопытством глаза, в которых появилось чуть больше осмысленности. – Расскажи еще про них, – попросила она.

– Ну, – я прочистил горло, издав звук, больше похожий на тихий утробный рык, но моя собеседница совсем не испугалась, а наоборот придвинулась ближе.

– Давай-давай, – Кузьмич, как и всегда, был настороже и протиснулся между нами, – рассказывай про свои цветочки, а мы послушаем.

Наградив сварливого домового недовольным взглядом, я принялся повторять то, что помнил со времен обучения, добавляя к этому и полученные от леса знания:

– У одуванчика стебель внутри полый и на нем только один цветок, а вот у кульбабы стебелёк ветвистый и может нести их несколько. – Мой палец сместился к другим цветам. – У ястребинки и ястребиночки форма листьев иная, у скерды на стебле листва растет.

Забава сосредоточенно кивала, домовой хмурился, Дуся плясала с венком на голове, а я продолжал:

– У осота тоже листья имеются, но на них колючки. Хотя листвой и козелец похвастаться способен. Правда, она у него узкая. Вот так и выходит, что эти цветы все разные, но из одного семейства происходят – астровые. Такие вот дела.

Кузьмич протяжно зевнул, демонстрируя своё отношение к ботанике. Забава же вновь набрала в руки цветов и задумчиво оглядела их:

– Разные, но одинаковые, – заключила она, вплетя все, что осталось в венок и водрузив себе на голову. – Прямо как люди.

Такого умозаключения я не ожидал, но кивнул.

– В какой-то степени.

– Все мы разные, но одинаковые, – Забава зевнула и хотела потереть глаза, но я удержал ее руки, перемазанные соком цветов.

Кузьмич тут же запыхтел.

– Надо помыть, – пояснил я.

Прежде чем мы успели хоть что-то сделать, Дуся метнулась в другую комнату, вернулась с кадушкой, споткнулась и обдала всех троих холодной водой.

Если бы домовые могли убивать взглядом, то незадачливая кикимора перестала бы существовать в эту же секунду. Сам я воды не боялся, поэтому не придал случившемуся значения. А вот Забава, наоборот, улыбнулась.

– Спасибо, бабушка, – сказала она, растирая оставшуюся на ладонях влагу.

Слова царевны буквально осчастливили Дусю, и она снова пустилась в пляс.

Забава же продолжила:

– Я бы поела, да…

– Ни слова больше! – воскликнул Кузьмич. – А то эта дурища снова чего учудит! Сам все сделаю. Сам! – он понесся на кухню, и кикимора тут же припустила за ним.

Мы с Забавой остались наедине. Девушка все еще была не в себе, поэтому просто смотрела на меня с непонятным благоговением. Мне от столь пристального внимания стало неловко. Я поднялся с кровати и сказал:

– Тебе бы переодеться. Женских вещей у меня нет, но могу ветром твой сарафан подсушить. Вот только для этого придется его снять.

Не успел я договорить, как не отдающая себе отчета девушка принялась стягивать с себя мокрую одежду. Я едва успел укутать ее плащом из листьев.

– Лесом пахнут, – оценила Забава и глубже зарылась в шуршащую листву. Свой мокрый сарафан она положила на край кровати.

Я молча взял одежду и вышел на крыльцо. Здесь вовсю бушевала непогода: деревья гнулись под порывами неистового ветра, темное небо рассекали молнии, а дождевые капли колотили по крыше и стенам избушки хуже непрошенных и настырных гостей.

Стоило мне свиснуть, как ветер усилился, устремился на зов и принялся ожесточенно теребить зажатую в моих пальцах ткань. Я то и дело отжимал ее, а потом вновь подставлял ветру. Вскоре эти нехитрые манипуляции привели к тому, что сарафан Забавы почти высох. Мне оставалось лишь вернуться в дом и аккуратно повесить его рядом с горячим очагом. По-хорошему надо бы все постирать – негоже царской дочке в грязной одёже расхаживать. Отдам позже сарафан русалкам, они разберутся.

Поделившись идеей с Забавой, я не услышал ответа и, обернувшись, обнаружил, что она уснула. Над девушкой стояли домовой и кикимора. Первый держал в руках миску с кашей, а вторая крынку с водой. Оба выглядели озадаченными.

– Как птичка клюнула, – пожаловался мне Кузьмич.

Дуся поддержала его кротким кивком и показала пальцами на крынке расстояние в пару сантиметров, обозначая объем выпитого Забавой.

– Все в порядке, – успокоил я взбалмошную парочку. – Сразу ей много есть и пить все равно нельзя. Отдохнет немного, и еще подкрепится.

– Когда? – тут же спросил заботливый домовой. – Я пир горой устрою!

– Пира горой не надо, – остудил я его пыл. – Лучше сварить похлебку. Желательно куриную. У меня в погребе в бочке со льдом лежит пара тушек. Знаешь где?

– Знаю, – Кузьмич быстро закивал. – А может чего еще сварганить? Царская дочка не привыкла одну похлебку откушивать. Она…

– Проснётся – сам ее и спросишь. Нечего зазря продукты переводить. Все равно много не съест.

– Ладно, – нехотя согласился домовой. Он спрыгнул с кровати, доковылял до стула и уселся на него с таким видом, словно собирался просидеть тут всю ночь в ожидании пробуждения Забавы.

А может и собирался, кто его поймет? Хочет – пущай сидит, хоть до посинения. У меня же были другие планы.

– Я спать, – с этими словами я обратился рысью, ловко запрыгнул на печку, перебрался на полати и свернулся там калачиком. Приятное тепло тут же начало растекаться по телу, но насладиться им не дал ворчливый голос.

– Как ты спать можешь, когда дитятку худо?! – возмутился Кузьмич.

Чтобы ответить, мне пришлось на некоторое время вновь принять человеческий облик.

– Во-первых, Забава уже не дитятко. Во-вторых, ей уже лучше. В-третьих, отдых нужен всем, включая меня. А в-четвертых – не бузи, мешаешь.

– Ты мне не указывай! – начал было домовой, но я живо охладил его пыл одним лишь обещанием.

– Ухо отгрызу, – вновь обратившись рысью, я показался из-за края печи и оскалил длинные клыки.

Это подействовало. Кузьмич живо заткнулся и сделал вид, что занимается уборкой. Дуся, тихо и злобно хихикая, удалилась за печку – уж кто-то, а она поспать всегда любила. Домовой еще немного посопел, потоптался, проверил, заперта ли дверь и не скрипят ли ставни, прошуршал чем-то на кухне, после чего тоже притих.

Слушая, как капли дождя стучат по крыше, я сам не заметил, как уснул. В этот раз мне снилась прошлая жизнь: бесконечные очереди в больнице, многочисленные анализы, ворох таблеток и дорогостоящее лечение, не приносящее никаких результатов. Ту прошлую жизнь я не жил, а скорее доживал, снедаемый не только болезнью, но и вязкой тоской. Сон оказался таким реальным, что позабытые, казалось бы, ощущения стиснули сердце стальной хваткой. Воспоминания тянули меня вниз, в бездну кошмаров, хватая за руки и за ноги цепкими и склизкими корнями скверны. Я проваливался в темноту, когда услышал ласковый и нежный голос.

– Котик, просыпайся, солнышко уже высоко. – Одновременно со словами что-то коснулось моей головы между украшенных кисточками ушей.

Открыв глаза, я увидел Забаву. Привстав на цыпочки, она заглядывала на полати, улыбалась и гладила меня. Я не знал, в курсе ли девушка что перед ней не обычный зверь, а леший. Если сейчас приму человеческий облик, то ситуация может стать довольно неловкой. Хотя, можно ли смутить девушку, которая вот так запросто и совершенно бесстрашно наглаживала взрослого самца рыси по мохнатой макушке?

– Стынет все, – раздался откуда-то снизу голос Кузьмича. – Тебя только ждем.

Сладко потянувшись и умилив Забаву, я легко соскочил на пол, встряхнулся и выпрямился уже в человеческом облике. Царевна нисколько не удивилась и приветливо улыбнулась мне, помахав рукой. Она вновь облачилась в свой сарафан, расчесалась и теперь буквально цвела и пахла одуванчиками.

– Кузьмич мне все рассказал, – сообщила царевна. – Спасибо тебе за помощь, добрый леший.

– Не такой уж он и добрый, – буркнул домовой. – Вчерась обещал мне ухо откусить, коли спать ему помешаю.

Забава строго посмотрела на меня. Я только руками развел.

– Ну не откусил же.

– Это потому как я затаился и сидел тихонько, аки мышенька, – продолжил жаловаться девушке Кузьмич. – Всю ночь дышал через раз.

– Так вот, почему мне так хорошо спалось, – я уселся за стол, где меня дожидалась куриная похлебка, овощи, вареные яйца и хлеб. В качестве напитков низкорослый шеф-повар подал квас, воду и простоквашу, а на десерт предлагались пироги, судя по запаху, с яблоками и ягодами.

– Приятного аппетита, – пожелал я, чем заслужил удивленный взгляд Забавы. В отличие от Кузьмича и Дуси, которые провели со мной достаточно времени, она это словосочетание слышала впервые.

– Не бери в голову, – успокоил царевну домовой, – он у нас чудной немного.

Я недовольно покосился на Кузьмича, а тот сделал вид, что это сказал кто-то другой и принялся рассматривать паутинку в углу. Её, кстати, я домовому трогать запретил, так как живущий там паук исправно сокращал популяцию назойливых и наглых мух, которые напрочь отказывались понимать и намёки, и прямой запрет на посещение моего обиталища. Да, помимо паука мух ела еще и Дуся, но она ни разу не отказывалась от помощи нашего восьмилапого соседа.

Забава же приняла слова домового за чистую монету и кивнула. Она уселась напротив меня и потупилась. По виду царевны было ясно, что она не только голодна, но и хочет задать мне несколько вопросов. Однако, несмотря на высокое происхождение, придерживается правил приличия. И как это царь Всеслав умудрился дочь воспитать нормально, а сыновей нет? Или тут дело в характере?

Понимая, что гостья ждет, когда хозяин дома начнёт трапезу, я отломил кусок хлеба и закинул в рот, принявшись меланхолично жевать. Подоспевший Кузьмич тут же разлил похлебку по мискам и отступил от стола.

– А ты не будешь? – я обратил внимание, что порций только две.

– Мы утром поели, пока готовили, – сказал домовой, недовольно покосившись на кикимору, которая пыталась умыкнуть со стола один из дымящихся пирожков. – Поели, я сказал. – С нажимом произнес Кузьмич.

– Пусть кушает, – заступилась за Дусю Забава, но тут же осеклась и виновато взглянула на меня. – Можно ведь?

– Можно, – благодушно разрешил я, с удовольствием поедая наваристую похлёбку. При всем своем склочном характере, готовил Кузьмич просто замечательно.

Обрадованная кикимора тут же показала домовому язык, схватила два пирога и вприпрыжку метнулась за печку. Спустя миг оттуда донеслось довольное чавканье. Да, Дуся могла питаться исключительно мухами или, скажем, мухоморами. Да она и мышь могла проглотить, сам видел, и прекрасно себя при этом чувствовать. Но даже при такой всеядности кикимора все равно никогда не отказывалась от чего-то сладенького.

– Только еду переводит, – заворчал Кузьмич, вооружаясь веником и сметая оставленный кикиморой след из крошек.

– Не брани ее, – примирительно произнесла Забава, не забывая орудовать ложкой. Несмотря на голод, она тщательно следила за тем, чтобы не зачерпывать похлёбку быстрее меня. – Она славная и потешная.

Кузьмич ядовито хмыкнул.

– Ага, славная, как же! Добрая ты слишком, Забавушка. Кикиморе только волю дай, она тут все с ног на голову перевернет, и моргнуть не успеешь. Она!..

Из-за печки вылетел драный лапоть у ударил домового по макушке.

– Ах ты ж! – Кузьмич тут же бросился в бой.

Кикимора выскочила из-за печки, и они принялись гоняться друг за другом по всей избе.

– Часто у тебя так? – спросила Забава, наблюдая за бесконечной чехардой двух нелюдей.

– В последнее время – да, – признался я, не обращая внимания на домового и кикимору.

– Здорово! – искренне обрадовалась Забава. – А чем еще ты занимаешься?

– Да вот… – вопрос застал меня врасплох. Нет, рассказывать о своих занятиях я мог довольно долго, вот только с чего бы начать? Наверное, не со скверны. К этому царевну надо как-то постепенно подводить.

Сама царевна тем временем глядела на меня во все свои огромные глазища, ожидая чего-то интересного и захватывающего. И пусть мне никогда не нравилось хвастаться, но и ударить лицом в грязь тоже не хотелось. Вот и решил впечатлить девушку парой нехитрых фокусов. Для этого мне всего и надо, что ставни раскрыть, да…

…стоило мне подойти к окну, как ноздри защекотал металлический, чуть мускусный запах. Кровь. Причем не человеческая. Точнее и человеческая тоже. Запах приближался очень стремительно и не сулил ничего хорошего. И как я его раньше не учуял? Расслабился, видать.

– Что-то не так? – Забава заметила мое беспокойство.

Я не ответил и быстро встал между гостьей и дверью за миг до того, как та сорвалась с петель.

11. Кровь за кровь

– Яр-р-р-р! – от громогласного рыка стены моей избушки задрожали.

– Батюшки! – пискнул Кузьмич, тут же скрывшись в неизвестном направлении и прихватив с собой еще и Дусю, которая, когда надо, соображала куда медленнее обычного.

Я же сохранил спокойствие и шагнул навстречу огромному антропоморфному волку, чья густая длинная шерсть угрожающе топорщилась в разные стороны, а налитые кровью глаза источали лишь ярость. Однако заботил меня вовсе не вид волколака – их в моем лесу хоть отбавляй, а то, что он принес в мой дом.

Точнее кого.

Невысокий тощий мальчишка лет девяти едва дышал и непрерывно стонал. Он был весь в крови: ярко-алые капли контрастировали с мертвенно-бледной кожей. Одного взгляда на пацана мне хватило, чтобы понять все без слов. Быстрым движением я смахнул со стола кухонную утварь и легко передвинул его на середину комнаты.

– Опять? – я жестом велел волколаку положить мальчишку на столешницу.

– Нер-р-р-радивый он у меня, – печально произнес волколак, аккуратно укладывая ребенка на стол, временно исполнявший роль кушетки.

– Бедняжка, – голос Забавы не выражал страха. В нем звучали искреннее сочувствие и тревога. – Что с ним сталось?

– Кузьмич! – гаркнул я, оттесняя мохнатую просительницу от стола и начиная беглый осмотр пострадавшего. – Тащи родниковую воду, ткань и пучок трав. Тот, в котором крапива, подорожник, репейник и васильки.

– К людям он ходить повадился, – волколак встряхнулся, сбрасывая клоки шерсти прямо на пол и обратился стройной подтянутой женщиной средних лет с длинной и пышной черно-серой косой. Она одернула простую походную одежду и посмотрела на меня необычными ярко-желтыми глазами. – Поможешь братцу, Яр?

– Помогу, – чуть раздраженно бросил я, не желая отвлекаться от пациента. – Только не мешай.

Рядом со мной появился Кузьмич с кадушкой воды и мотком тряпья подмышкой. Рядом с ним встала Дуся, которая в кои-то веки раз не напортачила и дала мне нужный пучок с травами, а вместе с ним и ступку с пестом.

– Спасибо, – быстро поблагодарил я, когтем срезая с мальчишки окровавленную одежду. Под ней обнаружилась куча ссадин, синяков и кровоподтеков. Старых хватало, но новых было куда больше. Но все они оказались незначительными. Основной моей заботой стали два сильных рассечения на голове.

– Он еще не может обращаться. Так бы раны сами зажили, – женщина-волколак выглянула из-за моего плеча. – Антипушка…

– Варвара, не мешай, – теперь рыкнул уже я.

– Пойдем, – царевна взяла сестру Антипа за руку и отвела в сторону, усадив на кровать. – Ты Варвара, да? Меня Забавой зовут. Не переживай, леший поможет твоему брату.

– Куда ж я денусь-то, – буркнул я, энергично измельчая травы в ступке. – Кузьмич, намочи ткань и промой раны. Но аккуратно. Дуся! Ты не лезь. Иди лучше гостье предложи чего-нибудь.

– Не надо! – тут же отказалась Варя, которая не понаслышке знала, на что способна кикимора.

В прошлый раз Дуся обварила ее бедро кипятком. Благо, регенерация у волколаков была сверхбыстрой, так что даже следа не осталось. А вот моя низкорослая помощница в тот день едва не лишилась головы – характер у Вари непростой. Как и всё ее племя, эта женщина вспыльчива и скора на расправу. В тот раз мне пришлось позабыть о принципах не драться с женщинами и как следует наподдать ей, чтобы успокоить. Инцидент вышел неприятный. Но с тех пор Варя поглядывала на меня исключительно с уважением. Хотя виделись мы всего трижды и то по одному и тому же поводу.

– Антипка опять к людям ходил, – поделилась женщина, нервно теребя свою косу.

– Оно и немудрено, – отозвался я, нанося полученную из трав мазь на промытые Кузьмичом раны парнишки. – Среди волколаков у него ровесников нет. Скучно мальчишке, вот и лезет к погодкам. Это они его так?

– Нет, – Варя замотала головой. – Те, что стар-р-р-рше, – в приятном и чуть хрипловатом голосе женщины прорезались кровожадные нотки.

– Тише-тише, – попыталась успокоить волчицу Забава. – Все будет хорошо. Правда же? – этот вопрос предназначался уже мне.

– Да. – Без раздумий отозвался я. – Но только если Антипка наберется уму-разуму раньше, чем ему окончательно голову проломят. Ну или хотя бы впервые обратится волком, чтобы организм полностью перестроился и смог сам раны заживлять. Я – леший, а не лекарь.

– Но ты же поможешь?! – Варя вновь вскочила и подбежала ко мне.

– Помогу, как и в прошлый, и в позапрошлый разы. – Терпеливо ответил я, пробуждая в сознании память леса. Волколаки лишь наполовину волки, а на другую половину они люди, поэтому сила лешего на них не действовала, как на простое зверье. Придется выкручиваться иначе. – Кузьмич, тащи мёд, а еще белую грязь возьми, она на верхней полке в глиняном горшке. И болотную тину прихвати. Она в кувшине рядом.

– За что они так с ребенком? – Забава обошла стол с другой стороны и осторожно взяла дрожащую руку мальчика в свои ладони.

– Ты откуда такая взялась? – Варя будто впервые увидела девушку.

Царевна захлопала длинными ресницами.

– Из отчего дома, что в Тридесятом царстве.

– А что тут делаешь? – глаза волчицы подозрительно сузились. Она подошла к царевне, которая оказалась на голову ниже нее, и поглядела на ту сверху вниз.

– Проходит курс лечения, как и твой брат, – прервал я отвлекавший меня от дела разговор.

Появился Кузьмич и принес мед с глиной. Дуся притащила болотную тину, в которой каким-то чудом умудрилась перемазаться с ног до головы. К счастью, на дне кувшина еще осталось достаточное количество пахучей жижи, чтобы целебная мазь получилась нужной консистенции. Осталось лишь смешать все в нужных пропорциях и нанести на открытые раны. Этим я и занялся.

– И чем хвораешь? – продолжила расспрос царевны Варвара, но уже на полтона тише.

– Даже не знаю, как сказать, – замялась Забава.

– Языком, – подсказала волчица.

– Тишина в палате, – напомнил я. Уж не знаю, почему Варвара начала так себя вести, но сейчас мне точно не до этого. Можно было, конечно, велеть женщинам вообще покинуть помещение, но оставлять царевну наедине с волколаком показалось мне не лучшей идеей.

– Прости, – пискнула Забава.

Варвара лишь фыркнула, но говорить ничего не стала. Немного потоптавшись на месте, она еще раз взглянула на брата, убедилась, что его щеки начали розоветь, а дыхание выровнялось, и вышла из комнаты. Тихо скрипнула входная дверь.

– Она тяжело заводит друзей, – успокоил я Забаву, которая наверняка хотела спросить о поведении гостьи, но не решалась.

– Отчего же так?

– Обычно волколаки живут обособлено. Стаями. – Пояснил я. – Других друзей им не надо. Ну, разве что вот этому неймется. – Убедившись, что мазь остановила кровь, и жизни Антипа больше ничего не угрожает, я, наконец, выдохнул и вытер руки остатками ткани.

– Еще чего-нибудь надобно? – деловито осведомился Кузьмич.

Стоило мне покачать головой, как домовой тут же засуетился, убирая прочь все лишнее. Дуся помогала ему по мере сил: испачкала медом, уронила горшок с грязью, запуталась в испачканной ткани и укатилась в другую комнату с тихим воем.

Проигнорировав суету, я осторожно взял прекратившего стонать мальчишку на руки и отнес на кровать. Забава неотступно следовала за мной.

– Придется тебе сегодня на полатях поспать, – сообщил я ей. – За пареньком присмотр нужен. Сегодня тут ночевать останется.

Царевна кивнула и спросила:

– Он поправится?

Я потрогал лоб Антипки, померил пульс и еще раз осмотрел ссадины. Ничего серьезного. По крайней мере, теперь.

– Куда ж он денется-то, – я оставил мальчишку в покое и накрыл теплыми шкурами. – Уже завтра в себя придет и получит нагоняй от сестры. Кстати, – мой взгляд скользнул по комнате, – где она?

– Дык, ушла ж, – в комнату вернулся Кузьмич с веником и принялся подметать сор и шерсть, которые недавно принесла с собой незваная гостья. Стоило ему собрать небольшую кучку, как влетевшая следом Дуся врезалась в нее, разметала шерсть волколака по комнате и чуть не зарядила выпущенным из рук совком домовому в лоб.

Мне показалось, что совсем недавно я слышал шаги Варвары на крыльце.

– Так пусть вернется. Позови ее.

– Она совсем ушла, – пояснил Кузьмич, вновь принявшись сметать шерсть в одну кучку и отгонять веником жаждущую помочь ему кикимору.

– Что б тебя, Варя! – в сердца бросил я и направился к выходу. – Забава, – обернувшись в дверях произнес я. – Пригляди за Антипкой. Он вряд ли проснется до заката, но если что – объясни ему все и напои чем-нибудь теплым. Кузьмич подсобит.

– Сделаю, – метким броском веника домовой загнал кикимору за печку и кивнул мне.

– А ты скоро обернешься? – спросила Забава.

– Скоро.

Покинув дом, я шумно втянул носом свежий и чистый лесной воздух. Он мгновенно поведал мне о многом: неподалеку бродил молодой лось, стая волков перебиралась с севера чуть южнее, наверное, встревожились из-за запаха Варвары, большой старый уж под пнем рядом с моим домом не наелся дождевыми червями и поймал мышь. А ведь я говорил ей, что она добегается, если не перестанет таскать у меня сушеные грибы. Зря не послушала.

Листва зашелестела, радуясь тому, что скоро снова начнется дождь, а к вечеру распогодится. Ветер, словно решив подразнить деревья, сменил направление и принес с собой новые запахи. Теперь я почуял Варвару. Она стремительно отдалялась от моего жилища и двигалась на опушку леса, а там…

– Никак вы, вашу мать, не научитесь, – пробормотал я, ощущая людской дух, смешанный с запахом железа и пепла. Не хватило сельским дуракам камнями мальчишку закидать, решили найти и еще поглумиться. Идиоты, конечно, заслуживали наказания, но если Варвара доберется до них первой, то крови прольется куда больше.

Я мог бы шагнуть сквозь лес, но тогда рисковал потерять след волчицы. Возможно, следовало сначала поговорить с людьми, но я решил в первую очередь перехватить Варю – нечего селянам видеть, как мы вздорим, а то еще сильнее в себя поверят. Да и сама женщина может сменить курс и побежать к своей стае, чтобы все им рассказать. Тогда уж бойня станет практически неизбежной. Нет, первой надо перехватить Варвару. Это точно.

Обернувшись чеглоком – небольшим и юрким соколом – я полетел в нужном направлении. Варвара была одной из самых сильных волчиц в стае, так еще и могла принимать животное обличие в любое время суток. Лес мой она знала, как свои пять пальцев, и двигалась очень быстро. Догнать ее будет ой как непросто, а придется.

Стоило мне набрать скорость, как несколько стрижей испуганно шарахнулись в сторону. Они не разобрались, что перед ними не настоящая птица, которая не прочь ими закусить, и предпочли скрыться подобру-поздорову. Объяснять им все времени не было, поэтому я пронесся мимо стрижей, слыша за спиной их возмущенные трели.

Ловко маневрируя между деревьями, я несся к цели. У Варвары имелась фора, а мне то и дело приходилось менять форму на человеческую, чтобы сориентироваться и не потерять ее след. Один раз волчица почти смогла меня запутать, когда пересекала широкий ручей. К счастью, охотившаяся неподалеку выдра успела пожаловаться на возмутительницу своего спокойствия и указать сторону, в которую та побежала.

Благодаря этой подсказке мне и удалось настигнуть Варвару до того, как та добралась до людей. Я знал, что она не станет меня слушать, но все равно обогнал, обратился человеком и вскинул руку:

– Стой. Не пори горячку.

Большая черно-серая волчица и не подумала сбавлять хода. Она издала низкий хриплый рык и оскалилась, готовясь к прыжку. Я заметил это за миг до того, как сильное мускулистое тело оторвалось от земли и устремилось ко мне с бешеной скоростью. За миг до удара мне удалось сместиться в сторону. Варвара приземлилась на все четыре лапы и, не оборачиваясь, продолжила бег.

Пришлось снова играть в догонялки. Но в этот раз уже по другим правилам. Набрав скорость соколом, я обратился кабаном и врезался жестким боком в поджарый бок Варвары. Волчица споткнулась и кубарем полетела в заросли папоротника. Не успела она подняться, как я в облике огромного медведя навалился сверху и прижал ее к земле. Варя попыталась огрызнуться, но мои клыки у ее горла все же остудили пыл волчицы.

– Миловаться будем или сразу сожрешь? – дерзко спросила она, возвращая себе человеческое обличие.

Я поступил также, но выпускать запястье женщины из своих рук не спешил.

– Зависит от тебя. Дурить станешь?

– Сам-то как думаешь? – с вызовом спросила Варя.

Вздохнув, я все же выпустил ее и выпрямился, подав женщине руку. Но Варвара лишь презрительно фыркнула, ударила по моей ладони и демонстративно встала сама. Пару мгновений она размышляла, сможет ли удачно атаковать или сбежать, но потом благоразумно оставила эту затею и опустила плечи.

– Ты хоть сама понимаешь, какую глупость чуть не совершила? – спросил я ее.

– Они моего брата чуть не убили! – огрызнулась Варя.

– И ответят за это. Не сомневайся. Но сделаю я все сам. Ты возвращайся в мой дом и будь рядом с Антипкой.

Женщина вскинула соболиную бровь.

– А что, твоя невеста сама не справится? – ехидная улыбка волчицы обнажила ее ярко выраженные белые клыки.

– Тебе же сказано было – лечу я ее.

– Ага, – покачивая тугой косой, Варя обошла меня вокруг.

– Какое тебе вообще до этого дело?

Женщина стерла улыбку с лица и помрачнела.

– Никакого. Делай, что знаешь, но людям передай – еще хоть один волос с головы брата упадет, и мы всей стаей явимся, чтобы поквитаться. – С этими словами Варвара вновь приняла обличие волка и убежала, к счастью, в обратном направлении.

Ожидая подвоха, я постоял несколько минут неподвижно, жадно ловя каждый звук. И запахи, и шорохи, и сам лес говорили, что Варвара прислушалась к моему совету. Это хорошо. Но оставалась еще одна нерешенная проблема. Люди.

Не тратя времени впустую, я шагнул через лес и оказался перед целой толпой молодых парней. Каждый из них был вооружен тем, что нашел: луки, вилы, топоры, ножи, факела и рогатины вмиг обратились в мою сторону.

– Не многовато ли вас за мальчонкой гоняется? – хмуро спросил я и медленно двинулся на застывших в нерешительности молодых мужчин. Всего их было восемь. Восемь безбородых идиотов, которые чуть не убили молодого паренька, чем до кучи подписали бы смертные приговоры всему своему поселению. Стая волколаков не прощает убийство своего. Кровная месть для них священна. Тут даже я бы ничем помочь не смог ни одним, ни другим.

– Не мешай! – выпалил самый бойкий и упер в мою грудь массивную рогатину.

– А не то что? – я сжал рукой грубо обструганную деревяшку, и та мгновенно расщепилась. Это поубавило пыл юнцов. – Вы же понимаете, в чей лес с оружием сунулись, олухи?

– Нам токмо волчонок нужон! – произнес второй молодой парень. У него, в отличие от остальных, начали пробиваться реденькие усики, коими он, несомненно, страшно гордился.

– И зачем же? – стоя неподвижно, я неспешно переводил взгляд с одного юнца на другого.

– Он моего брата поколотил! – запальчиво ответил первый, так и не опустивший обломка рогатины.

– Правда? – пусть Антипку я знал мало времени, но был уверен, что этот дружелюбный мальчишка и мухи не обидит. В отличие от его кровожадной сестрицы. – И за что же?

Как я и думал, юнцы переглянулись и потупились один за другим.

– За что? – повторил я свой вопрос уже с нажимом.

– За то, что он камнем в него кинул, – признался усатый.

– Стало быть, Антипка не первый начал.

– Какая разница?! – щеки самого бойкого вспыхнули. – Нам что, терпеть, чтобы всякая нечисть на добрый люд руку поднимала?

– Он бы и не поднял, коли бы твой братец первым не начал. Парень защищался, а вы его камнями закидали, да еще и добивать пришли. Не совестно?

Юнцы смутились еще сильнее. Только брат пострадавшего продолжал сжимать в руках обломок рогатины. Не сдержавшись, он замахнулся им на меня, но тут же оказался на земле после увесистой оплеухи.

– Добавить? – участливо поинтересовался я, не спеша опускать руку.

– Чего застыли? Бейте его! – заорал придурок, которому одной затрещины оказалось мало.

К счастью, большинству его приятелей хватило ума отступить. Лишь пара самых скудоумных бросилась в атаку. Первый полетел в сторону, врезался спиной в дуб и свалился в траву, как мешок не скажу с чем, а второго я поймал рукой за шею и поднял в воздух так, чтобы его ноги беспомощно задергались.

– По законам волколаков, – неспешно произнес я, продолжая без труда удерживать парня в воздухе. – За пролитую кровь надлежит платить лишь кровью. Чью мне взять?

Отбросив сломанную рогатину, все тот же дурак выхватил нож и бросился на меня. Я отшвырнул начавшего задыхаться юнца, перехватил руку другого с ножом и одним быстрым ударом разбил ему нос. Завладев оружием, я протащил его упирающегося обладателя к тому самому дубу, в который недавно врезался его подельник.

– Стой тут, – сказал я и одним быстрым движением пригвоздил ладонь придурка в дереву. Кора у дуба толстая, так что он ничего и не почувствовал, а вот человек принялся оглашать мой лес истошными воплями. Это хорошо. Пусть волколаки услышат.

Да и людям у меня имелось, что сказать.

– Не голоси, чай не красна девица, – одернул я юнца, что пытался левой рукой вырвать из дерева нож и высвободиться. – Лучше слушай и запоминай. И вы все тоже, – мой взгляд поочередно обжег каждого из людей. – Каждый, кто в моем лесу живет, – под моей защитой. Если набедокурят – сам с них спрошу по всей строгости. Но самосуд вершить никому больше не позволю. Это ясно?

Парни поспешно закивали. Я же продолжил:

– Вы хоть понимаете, сколько людей могло пострадать из-за вашей глупости?

– Один волчок и…

Моя затрещина прервала речь раненного дурака.

– Вы чуть ребенка не сгубили!

– Он волколак!

– Он ребенок! – мне пришлось сделать усилие, чтобы не покалечить упрямого придурка. – Ребенок, который искал друзей, а нашел лишь жестокость. После такого, как думаете, станет он или его стая ваш род любить? Молчите? Тогда я сам скажу: не станут. А если волколаки придут за своего мстить, никто из вас их не остановит. Вся деревня в крови утонет из-за вас, дураков.

Так оно и было, но, глядя на толпу идиотов, что с оружием преследовали мелкого пацана, я всерьез задумался, кто же все таки кровожаднее: стая волколаков или же свора обычных людей? Вопрос оказался риторическим.

В лесу повисло гробовое молчание. Даже до пришпиленного собственным ножом к дереву дурака начала доходить опасность ситуации. Но он все равно буркнул:

– Ты нам не указ. И без тебя разберемся.

– Правда? – я щелкнул пальцами и ветви дуба потянулись к парню. Они обвивали его плечи и руки, тогда как поднявшиеся из-под земли коренья стягивали ноги крепче канатов. – Вы не забыли, из чьего леса деревья берете на избы и где хворост на зиму заготавливаете? А по ягоды и грибы куда ходите? А на охоту? Разозлите меня – тогда узнаете, какие опасности могут поджидать в чаще, – повинуясь моей воле, ветви и корни дуба стиснули тело юнца так, что тот не выдержал и заголосил:

– Прости, прости леший! Больше не случится такого! Слово даю!

– А вы? – я уставился на других непрошенных гостей.

Все, как один, закивали.

– Хорошо, коли так, – я велел дубу отпустить дурака, а сам вырвал нож из коры и провел рукой по оставшемуся от клинка отверстию, восстанавливая древо. Дуб благодарно зашелестели листьями, а я похлопал его по коре, как старого друга по плечу.

– К ране приложи, – сорвав со своего плаща пару листьев, я бросил их раненному. Тот рассеянно, но благодарно кивнул, только сейчас осознавая, что легко отделался.

Деревенская молодежь подхватила своего друга, который, пока всем живым тварям раздавали мозги, лузгал семечки подсолнуха, и была такова. Я же посмотрел им вслед, взвесил в руке окровавленный нож и шагнул сквозь лес прямиком к своей избушке.

– Уже? – Варвара только подбежала к порогу, сбросила волчий облик и уставилась на сталь в моей руке. – Не думала, что ты настолько суров, леший.

– Не настолько, – я вложил нож в ее руки. – Просто преподал юнцам урок. Но долг крови уплачен сполна. И твой брат жив, и его обидчик тоже сегодня не умрет. Ну, разве что без нашей помощи справится. Это ясно?

– Ясно, – женщина понюхала нож и криво усмехнулась. – Воняет страхом. Ты их как следует припугнул?

Я кивнул.

– Больше не должны чудить. Но и ты за братом приглядывай.

Варвара тяжело вздохнула.

– Приглядишь за ним, как же…

– Давай так – у меня завтра дела будут в одной деревне. Там народ сговорчивый, да и ребятишек много. Спрошу, вдруг кто захочет дружбу с твоим братом водить?

Судя по выражению лица, Варваре такая идея не слишком понравилась, но она, как и я, понимала, что ребенку нужно общение со сверстниками. Кивнув, женщина посмотрела мне в глаза:

– Сможешь договориться – век буду тебе должна.

– Не за награду я обитателям своего леса помогаю, а потому что могу.

– И все же, – женщина подступила ближе, и от нее пахнуло свежей хвоей. Их с Антипкой стая обитала в затерянной деревне в густом бору, отсюда и запах.

Дверь избушки открылась, и на пороге появились Забава и Кузьмич. Сзади них в стену врезалась кикимора, чье зрение было ограниченным из-за котелка на голове.

– Все хорошо? – осторожно спросила царевна.

– Могло и лучше быть, – пробормотала Варвара и, оттеснив девушку, вошла в избу.

– Все хорошо, – заверил я растерявшуюся Забаву. – Не обращай на нее внимания.

Царская дочка посмотрела Варваре вслед, а потом перевела взгляд на меня.

– И часто у тебя тут такое?

Я кисло улыбнулся:

– Куда чаще, чем хотелось бы.

12. Заботы лешего

Мое утро уже которую неделю начиналось не с кофе. Не то чтобы я сильно переживал по этому поводу, а уж когда открыл для себя горячий сбитень, так и вовсе успокоился. Ничего так не бодрило с утра, как густой насыщенный напиток из воды, меда и пряных трав. Как-то раз Дуся при готовке случайно уронила в мою кружку небольшую еловую лапу, но вышло даже лучше. Теперь я всегда добавлял в сбитень несколько свежих зеленых иголок для пущего аромата хвои.

Кстати, о хвое. После того, как у меня переночевали Варя и ее брат, весь дом пропах елями. Но я был не против. Не возражал и я после того, как воодушевленный Антип попросил разрешения иногда приходить в гости, чтобы поиграть со «смешным бородатым мужичком» и поглазеть, как тот гоняется за кикиморой. Кузьмич поначалу артачился и ворчал, но позже проникся к улыбчивому пареньку.

Забаве он тоже понравился – все утро она рассказывала Антипу сказки и пела песни. Варвара по этому поводу особых восторгов не выражала, но, когда они с братом собирались домой, я услышал, как она мурлыкала подхваченный от царевны незатейливый мотивчик. Поймав мой взгляд, волчица тут же нахмурилась и сделала вид, что ей тут надоело и вообще надо спешить, так что взяла братца в охапку и была такова.

И вот я сидел на крыше своей избы, пил ароматный горячий сбитень, вдыхал прохладный лесной воздух и смотрел вслед удаляющимся волколакам. Варвара не оборачивалась, а вот Антипка, прежде чем скрыться в роще, с улыбкой помахал мне на прощание. Я ответил тем же, искренне надеясь, что когда мы встретимся в следующий раз, он не будет истекать кровью.

– Чем сегодня займемся? – спросила снизу Забава, которая тоже вышла на крыльцо проводить гостей.

– У меня по расписанию созерцание природы и наслаждение сбитнем, – меланхолично отозвался я, глядя как внизу под холмом деловито семенит куда-то целое семейство кабанчиков. Отец – уже преклонных лет матёрый секач – предпочитал одиночество и, насколько я знал, в это время дрых без задних ног на мху неподалеку от реки. А вот мамаша перла по лесу с уверенностью паровоза (сопела она при этом также) и вела за собой любознательных поросят, которые без устали вертели розовыми пятачками из стороны в сторону.

– И долго будешь созерцать? – Забава отошла от избы и задрала голову, чтобы выжидающе глядеть на меня снизу вверх.

– Ровно столько, сколько нужно, – терпеливо отозвался я и глубоко вдохнул. С запада пахнуло костром. – Или сколько получится, – уже менее умиротворенно добавил я. Суетится пока не следовало: возможно, ветер принес запах из-за леса. Но и расслабляться нельзя – огонь штука опасная, особенно в неумелых руках, коих, как выяснилось, вокруг было в избытке.

– А если получится, ты вот так вот можешь целый день просидеть? – не унималась царевна, которая, судя по всему, стала чувствовать себя намного лучше. Меня это, конечно, радовало, но лишь в определенной степени.

– Могу, – спокойно отозвался я. – Но с перерывом на подремать.

Забава поглядела по сторонам и вздохнула.

– И не скучно тебе?

– Ни капли.

– А вот мне скучно. – Призналась девушка, пиная ногой оказавшуюся поблизости шишку. – Нет, ты не подумай чего, у тебя тут красиво и хорошо, но девице попросту дел нет: вышивать нечем, прясть тоже…

– В следующий раз попроси у Вари немного шерсти, – посоветовал я.

Царевна подарила мне кислую улыбку и продолжила жаловаться на жизнь:

– Даже в доме и то домовой все убирает, да яства готовит.

– Попробуй просто лечь и лежать, – посоветовал я. – Тебе полезно.

– Пока хворала, все бока себе отлежала, – тут же парировала Забава. – Надоело. – Она скрестила руки на груди и свела брови, явно ожидая от меня решения своей проблемы.

Эх, не было печали…

Я допил сбитень, соскочил с крыши и, поставив пустую кружку на подоконник, спросил:

– А дома ты чем обычно занималась?

Забава ненадолго задумалась, а потом принялась перечислять, загибая пальцы:

– Рукоделием, играми, прогулками, посиделками.

– С рукоделием вопрос решим, – пообещал я. – Гулять тоже можешь, но пока далеко от дома не отходи. Игры… с этим сложнее. Я в них не силен. А что до посиделок – хочешь, с русалками познакомлю? Купаться любишь?

Последний вопрос поставил царевну в тупик. Услышав про русалок, она даже невольно отступила на шаг, но тут же с плохо скрываемым любопытством спросила:

– А они меня на дно не утащат?

– Нет. Им водяной запретил.

– Водяной? – Забава нахмурилась. – А он меня русалкой не сделает?

– Нет. Ему без тебя дочек хватает – уже не знает, куда их девать. Ну так что, проводить тебя к реке?

Немного подумав, Забава покачала головой.

– Пока не хочу. Лучше скажи, чем ты занимаешься.

Я пожал плечами:

– Слушаю лес. Гуляю и…

– Пойдем! – разом оживилась царевна.

– Куда? – опешил я.

– Так гулять же! Я с роду в лесу не бывала. Только на опушке, а дальше отец не пускал. – Забава запнулась и робко спросила:

– А домой можно?

– Нельзя, – я с сожалением покачал головой. – Пока нет. Боюсь, что твой недуг за пределами моего леса разрастется. Никто не знает, что случится, если скверна силу в человеке наберет.

– Понимаю, – взгляд девушки потускнел, плечи сникли.

– Но могу в гости позвать отца твоего или Ивана, коли соскучилась.

– Хорошо бы! Но давай сначала погуляем, – попросила Забава и посмотрела на меня взглядом столь молящим и печальным, что я не смог отказать.

– Ладно, пошли.

Рука об руку по узкой извилистой тропинке мы спустились с холма, на котором стояла моя изба. Почва тут была размыта дождями так, что из нее там и тут торчали куски мощных корней окрестных деревьев. Ежели ступать неосторожно, то можно и упасть, и шею свернуть. Но сейчас корни, будто змеи, извивались и расползались в стороны, очищая дорогу, чем невероятно впечатлили Забаву.

– Ух ты! – восторженно, словно маленький ребёнок, восклицала она каждый раз, когда очередной корень выскальзывал из-под ее ножки.

И это она еще не видела, на что способны отростки из ее спины. Но лучше Забаве о том никогда бы и не узнать. Мне оставалось лишь надеяться, что получится избавить девушку от него прежде, чем она полностью осознает, в кого или даже во что может превратиться.

Словно каким-то образом уловив мои мрачные мысли, Забава замолчала. Наша неспешная прогулка длилась почти час, за который с губ царевны не слетело ни слова. Зато на них появились следы от нервных покусываний. Кроме них царевна беспокойно наматывала локоны на палец и то и дело теребила край сарафана. Но я решил не лезть с расспросами. Захочет – сама расскажет.

Пройдя по стелящейся перед нами траве, мы вышли к ручью, что брал своё начало из чистого родника недалече. Над тихо и мелодично журчащей водой мельтешили стрекозы. Они то зависали на месте, то стремительно мчались прочь, чтобы чуть позже вернуться уже с другой стороны, а после повторить все заново. Видать, хотели налетаться вдоволь, пока погода позволяет. Когда воды ручья понесут вдаль жёлтые листья, тут станет заметно тише. Потом ручей скует лед, и все вокруг будто бы замрет в ожидании новой весны. Но это случится еще не скоро. В этой жизни мне ещё не приходилось видеть нечто подобное. Но память леса могла сливаться с моей собственной и дарить не только знания, но и ощущения.

Забава подошла к воде, набрала её в ладони и поглядела на незадачливую водомерку, что при всëм своëм проворстве замешкалась и теперь оказалась в ловушке. Насекомое сновало туда-сюда, но каждый раз натыкалось на преграду в виде человеческих пальцев.

– Ну что же ты, копуша, – посетовала царевна, вновь осторожно опуская руки в ручей и позволяя водомерке юркнуть в сторону.

Во второй раз Забава зачерпнула воду уже без случайных пассажиров, выпрямилась, и с задумчивым видом вылила обратно. Во все стороны полетели холодные брызги. Поглядев, на вновь ставшую ровной водную гладь, девушка закусила губу.

– Знаешь, – тихо произнесла она, – я, как хворь усилилась, стала думать о том, чтобы сгинуть бесследно. Как эти вот капли. Пропасть и всё, лишь бы никому худо не сделать.

Я вопросительно вскинул бровь.

– С чего такие мысли?

– Сама не ведаю, – призналась девушка, продолжая смотреть на воду. – Меня тревоги одолевают. Что если с недугом моим нельзя сладить?

– Этого никто точно не знает. В моём лесу тебе лучше.

– Всë так, – не стала спорить с очевидным фактом царевна, и снова закусила губу. – У тебя тут славно, – продолжила она после недолгой паузы. – Безмятежно, тихо, мирно. Но что, если я всё испорчу?

– Разве что своей кислой миной, – я тайком подмигнул одной из сидевших на берегу жаб, и та шумно плюхнулась в воду, обдав Забаву россыпью серебристых брызг.

– Эй! – воскликнула девушка. – Ты нарочно?!

Я улыбнулся и посоветовал:

– Не забивай голову ерундой, царевна. В том, что захворала, твоей вины нет. Не ты эту судьбу выбрала, но таков уж твой удел. – Я хорошо знал, о чем говорю, так как в прошлой жизни сам смирился со смертельной болезнью. Но у моей нынешней пациентки шансов выкарабкаться было куда больше. По крайней мере, я очень на это надеялся. – Просто живи и делай, что скажу. Остальное – моя забота.

– И всё же, – заупрямилась Забава, – лучше мне помереть и...

В воду спрыгнули сразу две жабы. Рассмеявшись, царевна ловко отскочила в сторону, избегая брызг. Но тут её настигли сойки, сбросившие девушке на голову несколько цветков вереска. Царевна ловко поймала одну веточку, поднесла к лицу и с улыбкой вдохнула нежный аромат. Я посмотрел в её искрящиеся жизнью глаза и покачал головой.

– Нет, царевна, рано тебе помирать.

– А коли моя жизнь на других беду накличет? – в голосе девушки звучала едва уловимая надежда.

– Такое с каждым может случиться. Знаешь, как говорят, волков бояться – в лес не ходить. А ты уже в лесу, так что и бояться теперь поздно.

Пусть и робко, но девушка улыбнулась.

– У тебя на словах всё легко, – прошептала она.

Я развёл руками.

– А что толку усложнять? Судьбу загадывать – только себя изматывать. Никто из нас не ведает, куда через миг ветер подует, а ты себя наперед во вредители всему сущему записала. Радуйся каждому дню, а там видно будет.

Забава кивнула и хотела что-то сказать, но я предостерегающе вскинул руку. Ветер донёс до меня тихий плач попавшего в беду зверя. Этот голос я знал, как и те, что ему вторили.

– Случилось что? – озадачилась царевна.

– В некотором роде, – я прикрыл глаза и позвал верного друга, что расхаживал неподалёку. Тот сразу же откликнулся.

– Ой, – выдохнула Забава, когда между деревьями показался могучий рогатый силуэт лося.

– Не бойся, он тебя уже катал, – я пошёл к зверю и поманил девушку за собой.

– Когда это? – недоверчиво поглядывая на лося, Забава всё же приблизилась к нему и осторожно протянула руку, позволяя тому себя понюхать.

– Когда я тебя из отчего дома сюда забрал. – Увеличившись в размерах, я легко подхватил взвизгнувшую от неожиданности царевну и опустил на широкую спину зверя, а сам уселся сзади, приняв обычный облик. – Вперед, друг. – Я погладил зверя по сильной шее, и тот начал набирать скорость.

– А куда мы? – Забава не рискнула схватиться за раскидистые лосиные рога, и предпочла, развернувшись в пол-оборота держаться за меня.

– Скоро увидишь, – просто ответил я, придерживая девушку за гибкую талию.

Лось разогнался и побежал вперёд. Он всегда любил лихачить и сейчас нёсся так, что деревья едва успевали поднимать ветви, чтобы не хлестать нас по лицам. Тяжёлые копыта гулко стучали по земле, отбрасывая в стороны её комья и траву.

Любопытные сороки тут же послетали с насиженных мест, чтобы поглядеть, кто, куда и зачем так спешит, чтобы потом растрепать об этом всему лесу. Этих сплетниц хлебом не корми, дай только повод узнать что-нибудь первыми. Такие вот они, местные репортёры – жадные до новостей, любящие приврать и всюду сующие свой нос, то есть клюв. Впрочем, кроме клюва и перьев, они от обычных журналистов жёлтой прессы мало чем отличались. Такие же дотошные, надоедливые и беспринципные.

Вскоре лось принёс нас в сосновый бор. Теперь и Забава смогла услышать печальный рёв медведей. Перед нами раскинулась настоящая картина маслом: обломанное минувшей грозой дерево, на котором сидели два медвежонка. Их третий братец решил забраться выше всех и вскарабкался на толстую сосну, а вот как спуститься – не знал. Обеспокоенная мамаша наматывала вокруг дерева круги и давала нерадивому детёнышу советы, но тот был слишком напуган, чтобы к ним прислушаться. Медвежонок лишь сильнее стискивал ветви и ревел белугой на весь бор.

– Бедненький, – Забава сама спрыгнула с лося. Она посмотрела на медвежонка и хотела пойти к дереву, но наткнулась на суровый взгляд медведицы. – Я с лешим! – тут же выпалила царевна, тыча в меня пальцем. – Так что не надо меня есть.

Медведица дождалась моего утвердительного кивка, проворчала для вида, но отошла в сторону.

– И как его снять? – царевна задрала голову. – Он высоко и...

Я обратился птицей, несколько раз взмахнул крыльями и, спустя пару мгновений уже сидел на ветке рядом с пушистым любителем приключений. Как я и думал – это оказался тот самый непоседливый медвежонок, который не так давно попадал в капкан.

– Не сидится тебе на месте, да? – я с укором покачал головой. – Пожалел бы мать, а то у неё уже шерсть с вами, оболтусами, седеет.

Медведица снизу согласно рыкнула. Забава осторожно подступила к ней и успокаивающе погладила по голове.

– Тяжело быть мамой? – участливо спросила она.

Медведица выразительно поглядела на царевну и проворчала нечто в духе – «сама как-нибудь узнаешь». Забава, конечно же, ничего не поняла, а вот я криво усмехнулся в усы. В прошлой жизни мне отцом стать не довелось, но вот у коллеги по смене была двойня. Я часто захаживал к его семье в гости и видел, на что способны неуёмные детишки. И всё равно, что бы они ни учудили, родители в них души не чаяли, точно также, как и эта медведица в своих сорванцах.

– Ну что, давай спускаться, – сказал я медвежонку и, взяв его под мышку, обратил свободную руку и ноги в когтистые лапы. С их помощью мне не составило труда соскользнуть по стволу и оказаться на земле. – Подержи, – я передал медвежонка Забаве, а сам прикоснулся ладонями к дереву, исцеляя его.

За спиной у меня раздался мелодичный девичий смех: обрадованный спасением медвежонок принялся облизывать Забаву, да так, что той пришлось поставить его на землю, где детёныша тут же настигла воспитательная оплеуха строгой мамаши. Приложила она его не больно, так что сорванец, совершив пару совершенно не грациозных кувырков, вскочил на все четыре лапы и пустился играть с братьями, как ни в чем ни бывало. Правда, в этот раз он решил, как и они, ограничиться сломанным деревом.

Медведица благодарно ткнулась мне в руку мокрым носом, а потом снова заворчала на разыгравшихся детишек. Меланхолично жующий траву лось лишь фыркнул и тряхнул головой. Сороки же слетели с веток и понеслись прочь, крича на весь лес о последних событиях.

Забава смотрела на всё это горящими глазами и с широкой радостной улыбкой. Но она воодушевилась ещё больше, когда услышала от меня, что у нас есть ещё одно дело. Лось тут же с готовностью ударил копытом по земле.

Теперь он понес нас на запад, откуда все еще пахло горящей травой. И вроде лесное зверье не нервничало, да и сами деревья не шептались об огне, но проверить все равно стоило. К тому же, мне сегодня спешить было некуда, да и у Забавы никаких важных дел, насколько я знал, не имелось.

Спустя какое-то время мы неспешно выехали на опушку леса. Отсюда открывался вид на окрестные поля и пару деревень, что стояли в низине у реки. В стороне же, на высоком холме возвышался отдельный домик, рядом с которым и горел большой костер. Следил за ним старый волхв Добромил. Вот только на моей памяти он никогда не позволял пламени подняться на такую высоту и разрастись – оно того и гляди перекинется на траву, и тогда жди беды.

– Постой здесь, – велел я Забаве.

– А ты? – тут же заволновалась она.

– Проверю, как там волхв.

– Так я с тобой, – вызвалась царевна.

– Нет. – Жестко отрезал я. – Тебе нельзя покидать границы моего леса, иначе хворь снова даст о себе знать. Просто постой тут и подожди меня. Я скоро вернусь.

– Хорошо, – нехотя согласилась Забава, вглядываясь вдаль. – Кажется, у волхва сегодня гости, – неуверенно произнесла она, показывая пальцем на холм, где показались две фигуры. Хорошо все рассмотреть с такого расстояния разобрать не получилось.

В тот же миг ветер изменился и донес до меня запах пота, кожи, стали и лошадей. Воины Всеслава так не пахли. Да, от местных ратников иногда разило брагой или медом, но не чем-то кислым, как от тех, кто сейчас находился на холме.

Мне все это совершенно не понравилось, но я посмотрел на Забаву и ободряюще улыбнулся.

– Если у него гости, то я не стану задерживаться. Гляну одним глазком и сразу обратно.

Девушка кивнула, а я, обратившись соколом, взвился в небо. С высоты полета обостренное зрение хищной птицы сразу же выхватило из общей картины детали, недоступные человеческому взгляду.

Мои худшие опасения подтвердились…

13. Кто к нам с мечом придет

У небольшой избушки волхва горел огонь, а рядом с ним стояли два незнакомых мне человека. Оба были одеты не так, как деревенские жители или ратники царя, да и бороды они брили, оставляя длинные усы. А еще эта темноволосая парочка носила какое-то подобие кожаной брони и пахла совершенно не так, как кто-то из местных.

Один из незнакомцев раскалял в пламени длинный кривой нож, тогда как другой оглядывал окрестности, держа наготове короткий кривой лук. Заложив небольшой круг над холмом, я приметил с другой его стороны четырех лошадей, спрятанных в высоком кустарнике. Гости бы так поступать точно не стали.

Но, тем не менее, я решил не рубить с плеча и дать непонятным типам возможность все объяснить. Вот только стоило мне обратиться человеком, как пришлось ловить в воздухе выпущенную одним из усачей стрелу. Второй тут же направил на меня нож с раскалившимся до красна клинком.

– Вы бы нервы подлечить, – посоветовал я, рассматривая пойманную стрелу: искусно выполненная, вытянутая, узкая, с овальным сечением. Местные мастера таких не делали. Значит, гости приезжие.

Моя догадка подтвердилась тут же, когда один из усачей затараторил какую-то тарабарщину, тыча в мою сторону ножом. Судя по тону и воинственному виду, он явно что-то требовал. Вот только что?

– Извиняй, по-вашему не понимаю, – я бросил стрелу в огонь, только для того, чтобы спустя миг поймать еще одну. – Заканчивай, – со всей серьезностью сказал я лучнику, но тот снова вскинул свое оружие.

Разговор у нас как-то не задался.

Стрела просвистела между появившихся на моих удлинившихся ушах кисточек. Ловкой рысью я бросился вперед, сбил воина с ног, после чего принял обычный, но чуть увеличенный облик и поднял усача за грудки.

– Мама тебя не учила в незнакомых людей из лука не стрелять? – осведомился я, как следует встряхивая лучника.

Он что-то злобно зашипел в ответ, а потом полетел навстречу своему товарищу, который не придумал ничего умнее, кроме как пырнуть меня ножом. Ударившись лбами, два воина чуть не угодили в костер, но по счастью свалились рядом. Тот, что с ножом, проворно вскочил, а вот лучник уставился в небо расфокусированным взглядом.

– Убери свою железку, а то поранишься, – я взглядом указал на нож в руках противника. – Ну или пораню. Выбирай.

Выбор усач сделал неправильный, за что потерял пару зубов и уткнулся лицом в траву пыхтеть и думать над своим поведением. Я наступил ему на спину, сильнее вдавливая в землю и лишая способности ползать, а сам поглядел на лучника.

– Тебе тоже добавить?

Выхватив такой же, как у первого, нож, лучник бросился на меня.

– Что ж вы такие упертые-то? – я сместился в сторону, схватил жилистого мужчину за руку и швырнул в стену.

Перевернувшись в воздухе и смешно дернув ногами, тот ударился спиной о бревна и свалился вниз, замерев без движения. В тот же миг дверь избы волхва резко распахнулась, и на порог выбежал третий усач. Из избы за его спиной пахнуло кровью. Там быстро билось одно сердце, уже немолодое. А еще смердело смертью.

– Враг! Умрешь! – змеей зашипел вооруженный саблей незнакомец.

– Когда-нибудь – определенно, – не стал спорить я. – Раз ты по-нашему говоришь, может, расскажешь, что вы тут устроили? А жизнь, смерть и баланс в природе обсудим уже позже.

Говорить усач не захотел и бросился в атаку. С яростным шипением изогнутая сабля вспорола воздух прямо перед моим носом. Но я успел отклониться. Судя по всему, эти темноволосые ребята понимали лишь один язык. Язык силы. Что ж, пусть я и не любил это, но вполне мог общаться и на нем.

Сабля упала сверху вниз. Ее обладатель торжествующе взревел, когда клинок впился мне в руку. Но радость быстро исчезла из глаз воина, когда он понял, что оружие намертво застряло в толстой коре и дереве, которыми стала моя плоть. Усач дернул саблю за рукоять, но не смог высвободить клинок.

– Никак, да? – сочувственно поинтересовался я, отправляя агрессивного типа в глухой нокаут. – Полежи, отдохни, наберись сил.

Переступив через распростертое на земле тело, я вошел в избу, на ходу извлекая из одеревеневшей руки саблю. Оружие бестолково звякнуло, упав на деревянный пол, а моя плоть почти мгновенно затянула оставшийся после нее след.

– Интересные у вас тут игры, Добромил, – сказал я давно не молодому мужчине, который сидел в углу собственного дома связанный по рукам и ногам. Неподалеку от волхва лежал его меч, который Добромил давным-давно не извлекал из ножен. Но сегодня вот сделал исключение и, как следствие, добавил четвертому усачу новое нефункциональное отверстие в области груди. – Один вот и вовсе доигрался, – мне хватило лишь взгляда, чтобы понять, что четвертый воин мертвее остальных. Его тело уже начало остывать.

Добромил сурово поглядел на меня из-под седых бровей, но ничего не сказал – мешала торчащая во рту тряпка. Ее, судя по всему, оторвали от простой белой рубахи волхва, на которой алыми лепестками расползлись многочисленные кровоподтеки.

– Досталось тебе? – я склонился над Добромилом и отросшим когтем распорол связывающие его веревки. Кляп он вытащил сам.

– Ерунда, – отмахнулся волхв. – Когда по молодости с дружиной ходил – и хуже бывало. Он поднялся и размял плечи.

– Гляжу, навыков ты не растерял, – я снова покосился на мертвого усача.

– Лета уже не те, – с тоской произнес волхв, потирая правый локоть. – Раньше бы они со мной вчетвером не сдюжили. А сейчас уже и рука не так тяжела, и глаз не так остер. Благо хоть старый друг не подвел. – Волхв тяжело наклонился, поднял с пола меч и любовно погладил верное оружие.

– Рад за вас, – сухо произнес я. – А чего ты с этими типами не поделил-то?

Добромил поглядел на меня так, будто видел впервые.

– Это же печенеги, – произнес он, справившись с удивлением. – Они сами ни с кем ничего не делят. Убийцы и разбойники все, как один.

– Ну, я уже понял, что это не добрые самаритяне. Чего они тут забыли?

– Рыскают в поисках добычи, – с нескрываемым презрением произнес Добромил. – С ними толмач был, по-нашему говорить научен. Выспрашивал у меня, где тут наживы больше. Но я ничего не сказал. Они… – глаза волхва вдруг расширились. – Ах ты ж погань! – он сделал короткий шаг и швырнул свой меч в дверной проем.

Раздался короткий вскрик. Один из усачей замер у костра с мечом вошедшим точно между лопаток. Мужчина покачнулся, уронил в костер какой-то мешочек, и завалился на бок. Пламя тотчас всколыхнулось еще выше, и в небо ударил столп черного дыма.

– Беда, беда, – принялся причитать Добромил, ковыляя к костру. – Сейчас нагрянут, окаянные. Надо люд предупредить, пока поздно не стало.

– Поблизости есть, где укрыться? – я вышел из избы следом за стариком.

– До заставы далече, – Добромил указал рукой в противоположную от леса сторону. Одна надежда – схорониться, покамест бойцы там дым не увидят. Или навстречу им бежать.

– Лес ближе, – сказал я. – Иди туда. Людей я сам предупрежу. И еще. Там внизу в кустах лошади. Возьми одну, быстрее будет и…

Добромил вытащил меч из мертвого тела и одним выверенным ударом отсек голову тому печенегу, что недавно лишился сабли. Четвертый тоже вскочил и взялся за нож. Он хотел ударить волхва в спину, но мой удар настиг его раньше. Хребет человека с противным треском надломился, и безвольное тело рухнуло в траву.

Впервые человек пал от моей руки.

– Благодарствую, – коротко кивнул Добромил и, перехватив мой задумчивый взгляд, положил руку на плечо. – Не кручинься по нему. – Мягко, по-отечески произнес он. – Ворога жалеть нельзя, ибо он бы тебя ни за что не пожалел. Ни тебя, ни баб, ни детей, ни стариков. Печенеги, кого не убивают, того в полон гонят, а это, почитай, хуже смерти.

Я вздохнул – содеянного не воротишь. Да и стоит ли? Даже зверь свой род защищает, значит, и мне нужно. Что же до того, что человеческого сейчас во мне куда меньше, чем раньше – это ничего не меняло. Если кто-то обращает оружие на мирный люд, пусть сам к погибели готовится.

– Скачи в лес, – мрачно повторил я Добромилу и, обратившись соколом, полетел к ближайшей деревне.

Некоторые селяне уже заметили черный дым, поднимавшийся от холма. Люди выходили на улицу, смотрела в небо и непонимающе переговаривались. Мое появление застало их врасплох. Стоило мне удариться о землю и принять человеческий облик, как я тут же крикнул:

– Печенеги идут! Бегите в лес!

Люди всполошились, но никто не последовал моему совету.

– Быстро! – рыкнул я не своим голосом.

Это сработало. Женщины похватали детей и первыми рванулись в указанном мной направлении. Некоторые мужики выводили из дворов телеги, на которые сажали пожилых родичей и соседей, но нашлись и те, кто подбежали ко мне с топорами и вилами наперевес.

– Биться с ворогом будем! – решительно заявил здоровенный детина с кузнечным молотом в огромных ручищах.

Я окинул разношерстное воинство скептическим взглядом: бледные, но полные решимости они были готовы умереть за свою землю. Скорее всего так бы все и случилось, ведь эти люди привыкли охотиться и возделывать землю, а не драться с воинственными кочевниками.

– Лучше идите в лес и займите там оборону, – посоветовал я. – И пусть кто-то один поскачет к заставе и позовет на помощь воинов.

– Быстрее ветра помчусь! – молодой парень с готовностью вышел вперед. – Но сначала к соседям. Они ниже по реке. Их тоже предупредить о беде надо.

– Хорошо, – одобрил я. – Остальные – в лес.

Мужики замялись.

– Никто не сомневается в вашей доблести, но я справлюсь сам. А вы матерям, женам и деткам живыми нужны. Идите же, ну!

Наконец, мужики решились и побежали следом за своими. Все, кроме мальчишки-гонца. Он ловко вскочил на белую лошадь и помчался вдаль. Я вновь стал соколом и взлетел в небо как раз вовремя, чтобы увидеть приближавшийся отряд всадников. В кожаной броне, с луками и копьями, они черной тучей надвигались на деревню, к которой поскакал парень. По моим прикидкам, они успели бы его перехватить. Но я не позволил.

Набрав высоту, сокол несколько раз взмахнул крыльями, потом сложил их и пущенной стрелой устремился к отряду врагов. Их было не больше пяти десятков. Маловато, чтобы тягаться с воинами из заставы. Скорее всего, печенеги рассчитывали на быстрый набег. Но сегодня их планам не суждено сбыться. И, как бы мне не хотелось проливать кровь, она бы пролилась сегодня в любом случае. Но чья именно – решать мне.

И я свой выбор сделал без раздумий.

Набрав скорость на подлете к ничего не подозревающим всадникам, я обратился огромным медведем и буквально смял около десятка человек и лошадей. Животных было жалко, но иначе я не мог. К счастью, ни одно из лошадиных сердец не замерло. Они лишь забились еще быстрее. Напуганные животные попытались броситься в рассыпную, но умелые всадники не оставляли попыток их успокоить.

Пока печенеги поняли, что к чему, я прикончил еще нескольких. По толстой медвежьей шкуре застучали стрелы. Некоторые попали под нужным углом и вонзились в тело, но боль лишь привела мой ставший звериным разум в ярость. Ударом лапы я сломал направленное в грудь копье, ухватил всадника за ногу и повалил на землю, где страшные медвежьи когти довершили начатое.

Ударившись мохнатым боком в лошадь, я опрокинул ее набок. Не успевший выпрыгнуть из седла печенег заорал и замолк, когда упавшее животное перекатилось прямо через него. Оставшиеся в живых выпустили стрелы, но те вонзились в землю, так как я уже поднялся в небо ястребом. Когти впились в лицо ближайшего лучника, потом вспороли лоб и щеку другому, а спустя миг третьего опрокинула на землю рысь.

Меняя одну звериную форму другой, я метался между врагами до тех пор, пока вокруг не остались лишь изувеченные тела и перепуганные лошади. Животные шарахались в стороны, утаскивая застрявших в стременах мертвецов, а я смотрел им в след, унимая кипящую от гнева кровь.

Но расслабляться было рано. Сменивший направление ветер принес со стороны леса новые запахи. Они терялись на залитом кровью поле битвы, но все равно оставались узнаваемы: все те же пот, кислота, сталь и кожа.

И снова сокол взмыл в небо. На короткий бой я потратил много сил, но, если грядет новая битва, то близость родного леса откроет у меня второе дыхание и исцелит полученные раны. Главное – успеть, пока не пострадали люди.

Но я не успел…

С высоты полета мне открылась страшная картина – еще один отряд печенегов настигал отступающих к лесу местных жителей. Мужики, что стремились помочь мне, встали стеной. Они не дрогнули от вида надвигающегося врага, но были обречены. Едва ли кто-то из них доживет до того момента, когда я успею вмешаться.

А ведь лес был так близко…

Внезапно из зарослей выскочил огромный лось с хрупкой девичьей фигуркой на спине. Забава неслась вперед, а следом за ней скакал Добромил с обнаженным мечом. И если старый волхв в прошлом был воином, то что творилось в голове у царевны оставалось для меня загадкой. Скорее всего, ее добрая душа не позволила сидеть и смотреть, как страдают другие. Но что она могла?

Лось пронесся мимо оторопевших мужиков и готов был врезаться во вражеских всадников. Но тут даже до меня дошла волна ужаса, что испытал лесной гигант. Он поднялся на дыбы и сбросил с себя Забаву, после чего понесся обратно в лес. Добромил хотел помочь девушке, но его конь тоже стал неуправляем, как и лошади печенегов.

И тут я понял, в чем дело. У меня внутри все похолодело, когда Забава неловким ломаным движением поднялась из травы так, будто ее тело кто-то поднял на невидимых нитях. Но то были не нити, а пульсирующие ростки скверны, что мигом окрепли за границей моих владений. Они обвили тело девушки в черный кокон и, словно ужасный паук, устремились к ближайшей жертве. К счастью селян и Добромила, этими жертвами оказались печенеги.

То, что происходило дальше, можно было назвать не иначе как бойней. За считанные секунды, что я стремглав несся на помощь, сотканное из скверны существо буквально разорвало на части с дюжину воинов. Их стрелы и копья вязли в пульсирующем теле существа, тогда как его усеянные шипами щупальца сминали людей, словно сухие листья.

Я сориентировался мгновенно и вместо того, чтобы подключиться к бою с печенегами, полетел к застывшим в ужасе селянам. Ударившись о землю, я принял свой облик и крикнул:

– В лес! Все в лес!

– Дык, красна девица же… – кузнец, все еще сжимавший в руках свой молот, круглыми глазами смотрел на то, что совсем недавно было Забавой.

– Царевна, – выдохнул Добромил. – Что с ней сталось?

– Долгая история. Расскажу в другой раз. Если он, конечно, будет. – Я посмотрел через плечо и отметил, что печенеги стремительно подходят к концу. Еще секунд тридцать, и скверна переключится на новые цели. – В лес все. Быстро!

К счастью, Добромил даром что бы самым старым из всех присутствующих, но соображал куда быстрее, чем его молодые и не очень соседи. Он быстро организовал людей и повел их к лесу. А я остался лицом к лицу со скверной. Существо как раз брезгливо стряхнуло с одного из щупалец-корней обмякшее тело последнего печенега.

– Что ты такое? – спросил я, не двигаясь с места.

Существо не ответило. Насколько мне было видно, у него и рта-то не имелось, лишь раздутое конвульсивно сокращающееся черное тело и торчащие из него в разные стороны окровавленные шипастые отростки. Но где-то внутри, под непрерывно извивающейся все еще слабо билось сердце бедной девушки.

– Отпусти ее, – велел я, делая шаг вперед.

Скверна вздрогнула и потянулась ко мне своими отростками. Но на полпути они замерли, ощутив за моей спиной пульсирующую и живую энергию леса. Со стороны он кажется просто скоплением деревьев, но на деле это единая экосистема или, как в моем случае, скорее организм, живое существо с единой волей, что собранна из множества других. И мы с этим существом тоже были едины: как я защищал лес, так и лес защищал меня. Внутри него моя сила была практически безграничной.

И скверна это знала. Еще раз дернувшись, она вдруг бросилась прочь. Но я не мешкал. Хищной птицей я настиг убегающее существо и, приняв человеческий облик, вцепился в отростки. Склизкие и непрерывно извивающиеся, они пытались высвободиться, но я держал крепко. Скверна рвалась так, что мои ноги начали зарываться в землю, но я не разжимал пальцев и начал увеличиваться в размерах, призывая на помощь силу леса.

Несколько мгновений никто не мог взять верх. Но тут земная твердь под моими ногами завибрировала. Лес пустил под ней свои корни и дотянулся до меня, обвив ими лодыжки и поднявшись выше. Ощутив в себе небывалую силу, я начал медленно подтягивать к себе извивающуюся скверну. Поняв, что не сможет убежать, та резко развернулась и накинулась на меня, словно огромный осьминог. В едином порыве щупальца чуть не разорвали меня на куски, но ожившие корни, повинуясь моей воле, со всей возможной скоростью потянули меня обратно в лес. Скверна забилась, но я вцепился в нее изо всех сил.

Стоило нам оказаться под сенью деревьев, как существо начало слабнуть. Оно дрожало, дергалось и пыталось ускользнуть, уже не пытаясь сражаться. Но я лишь утаскивал его глубже в своё царство.

– Подсобить? – осторожно спросил наблюдавший за всем этим со стороны Добромил. Остальной люд столпился за его спиной и хранил тревожное молчание.

Я покачал головой.

– Сам справлюсь. А вы идите по домам. Печенегов больше нет.

Дважды мне просить не пришлось: люди были только рады оказаться подальше от непонятного черного сгустка. Сама же скверна трепетала в моих руках. Она все еще пыталась сопротивляться. Бросив ее в траву, я сковал скверну корнями, а сам, обратив руки в когтистые лапы, принялся слой за слоем снимать скользкую дрожащую плоть, пока не отыскал под ее толщей свернувшуюся клубочком и дрожащую девушку. Она находилась в забытьи.

Пожалуй, так было даже лучше.

– Тихо, тихо, – я коснулся пальцами плеча Забавы и потянул ее на себе. – Все закончилось.

Царевна не реагировала. Лишь когда я выпрямился с ней на руках, она инстинктивно прижалась к моей груди, пытаясь поглубже зарыться в листву плаща. Девушка прекратила дрожать, но все еще часто дышала. Храброе и отчаянное сердце в ее груди колотилось быстро и гулко. Пусть все едва не закончилось трагедией, Забава действовала из лучших побуждений. Не у каждого хватило бы духа на подобное.

– Пойдем домой, – прошептал я девушке.

Забава на миг открыла глаза, взглянула на меня, слабо кивнула, и вновь провалилась в беспамятство.