Там, где живут верблюды

Кусочек 1

Мне нравится этот шрифт – Times New Roman, 14. Мне нравится то, какие красивые выходят буквы. Только поэтому я начала писать, даже не зная, что хочу сказать этому миру.

Чёрный-чёрный паук – мохнатые лапы, зелёные глаза – бегает, бегает, бегает многогранником вкруг покойного древа. Бумага моя сделана из клёна с примесью паутины и жёлудя, что хранит тайну всей природы. Жёлудь перемолот, спрессован, секреты забыты, но где-то над кострами древнего Константинополя выросла гречка – прямо в скале. Девять зёрен, сваришь – расти тебе на Венере сквозь сброшенный скафандр и глядеть, глядеть, глядеть. Только береги себя, коль босой пойдёшь, да не тронь мизинцем левой ноги клыка белой рыси, что в траве запрятался. Коснёшься клыка – потечёт река, да прямо из рта, нарекут речку твоим именем, станешь ей истоком. Если всё же случилось – смотри, парус на ветер да в сторону Невы. Впадёшь в Волгу – добра не жди: ходит там бык чугунный. Полною пастью выпьет да не напьётся, а не напьётся – в лес убежит, будет бегать, бегать, бегать, и треснет Земля по экватору. С дуба упадёт жёлудь, что хранит тайну всей природы, упадёт в карман лесорубу да попадёт в мою бумагу, и дорога тебе в Константинополь…

А пока ты ещё здесь – слушай мой рассказ.

***

Они встретились 31го октября, как раз в ночь Самайна, когда духи вышли из-под черепичных крыш и собрались в стаю, чтобы вместе встретить День Безвременья. Духи спускались по карнизам и танцевали в огоньках фонарей и окон до самого рассвета, пока первые сонные прохожие не спугивали их назад в темноту и сырость чердаков. В такие ночи совершаются многие чудеса, и эта встреча – одно из них.

Арахна читала стихи, а Лисица слушала, притихнув, словно Безвременье целого мира сконцентрировалось между этими двумя, окружило стуком собачьих когтей и чьим-то горячим дыханием. Там, в пустом гулком зале, особенно громким казались лай Самайна и звонкий голос Арахны, гулявший из угла в угол:

За тобою, голубка, посолонь,

Противу солони – за ладаном…

Лисица сидела в первом ряду, и сцена бросала на неё свою тень. Когда очередная строчка, заплутавшая между стенами, добегала до неё, Арахна уже заканчивала следующую. Когда она кончила читать, последние слова ещё висели где-то в темноте, укутавшись в тихое перешёптывание волшебных псов Самайна.

Арахна спустилась со сцены – осторожно, чтобы ненароком не наступить на одного из четвероногих ночных духов. Она чувствовала ладонями их влажное дыхание и временами случайно задевала чью-то свалявшуюся на спине и боках шерсть. Воздух потрескивал и тихонько свистел в предчувствии чего-то очень важного.

- Арахна. Можно просто Анна.

- Овечка. Можно просто Женя.

Паучьи сказки. Овечка

Паучьи сказки

Сказка первая. Овечка

Лес открывался счастливым.

Врывался однажды тринадцатым Арканом в жизнь счастливца, когда грудь его наливалась хмельным теплом, и наполнял выжженное собой. Своим запахом, привкусом хвои и звоном бубенцов над Морем.

Счастье – как взрыв кассетной бомбы; его осколки напоминают плавящееся стекло, и пространство вокруг дрожит тысячами костров. Лес приходит, когда от Войны остаётся дымное послевкусие копчёной рыбы и разреженный воздух, испещрённый следами снарядов. Лес заполняет пробелы, и там, где прижился его росток, навсегда остаётся след дальних прибоев. Самых же пропащих счастливцев Лес знакомит с Морем.

Море редко подпускает к себе людей, но света, который оно отражает, хватает на всю краткую человечью жизнь. Море разливается, щиплет кончики пальцев и иногда приносит остатки древней легенды.

Море живёт в Лесу. Лес живёт в Тагиле. Тагил дышит копотью и трамвайным звоном.

***

Весенними вечерами, когда небо тяжелеет лиловым и дышит на людей инеем со своей высоты, я любила садиться у берега и слушать. Когда Море было в настроении, оно со смехом выбрасывало мне под ноги обрывки парусов и лоскутки сказок. Если набраться терпения и не задавать вопросов, то, быть может, оно вздохнёт, поиграет флейтами и тихонько начнёт рассказывать. И уж тогда нельзя упустить ни слова. Море знает лишь три закона: оно не терпит вопросов, не повторяет дважды и никогда не говорит о себе.

Однако, пожалуй, всегда есть исключения из правил…

В тот предлунный час я припозднилась; солнца уже почти не было видно на горизонте востока. Море перекатывало свои переливы по круглым камушкам и словно чего-то ожидало. Когда я села на привычное место, оно таинственно блеснуло парой бликов и придвинулось. Я замерла: что-то в этом изгибе было особенное, непохожее на обычное Море. По хребту пробежали сотни острых снежинок, и всё замерло от предвкушения чего-то грандиозного.

На шоссе горизонта разгорался пожар, волны дымились брызгами, но сердце стучало ровно. Шторм был далеко за моими рамками, и со стороны было даже

интересно наблюдать, как бушует эта масса. Где-то в пике этого ада, возможно, гибли яхточки и шхуны, урки и ладьи, а я была в безопасности, на твёрдом берегу лесного Моря.

Море молчало, только задумчиво играло каким-то голубым клочком ткани. Кажется, это была органза. Лёгкая, прозрачная, помнящая белые девичьи ножки под подолом. Приливы тихо шелестели что-то на древних языках, чертили руны на песке и выкладывали из раковин имена Богов. Я ждала. Буря вдалеке звенела колоколами гибнущих судов.

Заговорило оно, когда совсем стемнело. Веки уже опускались, а на голову словно надели свинцовый венок, и в отголосках далёких битв уже слышалось дыхание моего сна. Именно тогда до слуха долетел тихий голос прибоя, и видения, наполнявшие лунную дымку, разбились разом о грани Вселенной, что открылась мне в эту минуту. Сразу стало ясно: сегодня я услышу то, чего другие никогда не слышали.

И Море говорило, резонируя и замолкая временами, и мачты ломались к западу от заката…

***

Знаешь, у меня тоже есть начало… Короткой людской судьбе трудно это понять, но у всех морей оно есть: в подземельях, сочащихся влагой грунтах и солёных почвах рождается новое море, и всякий раз над ним собираются Боги, чтобы дать имя и начертать в бурунах святой Альгиз, оберегающий море от самой большой беды – от человека. Так было и будет, пока жив хоть один из Богов. Только одному морю так и не дали имени; Боги отвернулись от него – и теперь оно просто Море.

И Лес тоже был не всегда; он появился здесь парой столетий раньше меня, и из его недр вышла первая моя волна. Только Тагил, кажется, существовал ещё до рождения Вселенной. Но в те времена это был просто бетонный Тагил, не принадлежавший государству и области. Он был самостоятельным хрипло дышащим организмом, гонял клубки дыма от неба до Космоса и думал о чём-то своём. И почему-то именно здесь по воле Богов появился из семени росточек первого молодого Клёна…

Клён был прекрасен. Каждый десяток лет наполнял его силой, и к своему расцвету он стал крепким молодым деревом с гибкими ветвями и резными листьями, освещавшими дорогу счастливым путникам осенними ночами. Это было то живое время, когда молодость приносит к корням венки чувств, а ветви жаждут жизни – полной, каждой гранью отточенной жизни – и соки закипают с каждой прочтённой книгой сильнее. В этот период Клён с вдохновенной тоской слушал сказы странников, искавших тепла под сенью его листвы, о нордах и кующих медь византийцах, о древних чудесах и маленьких колибри. Пряными ночами на небо взбиралась луна, и все девять её лепестков освещали улицы; тогда Клён тянул ветви к ней и просил об одном: дай мне воздуха в перья; я облечу весь свет, и в сказочных битвах мои Боги возгордятся мною; я увижу сталь и олово, выпью эля – и тогда только смогу сказать тебе в лицо, что я жив!

Луна молчала; молчало и солнце, лишь сочувственно обнимало его лучами…

Как-то ночью, когда листва у Клёна воспылала особенно ярко – или ему так казалось потом, сквозь призму впечатлительной памяти – появилась Она. Возникла, как возникают обычно самые судьбоносные из женщин – из-за поворота, стуча каблучками и играя подолом платья голубой органзы (тут Море на миг притихло, и я глянула туда, где недавно дрожал небесный лоскут – но его уже унесло навстречу флагам). Льняные волосы сплетались с шёлковыми лентами в косу, а смелые зеленовато-синие глаза весело цепляли в ночном пейзаже самые тёмные его кусочки, складывая из них мозаику Её мира, дышащего полынью и дорогами.

Девушка присела в корнях Клёна и глянула вверх. Над нею была лишь густая рыжая крона, и чёрные пятнышки неба меж листьями казались бабочками на фоне раскалённой печи. Проливной огонь бросал на них свет, и они тихо хлопали крыльями на ветру. Клён подрагивал и наблюдал. Обычно тут появлялись высокие вечно пьяные древляне с медовыми волосами; они сразу начинали говорить так, будто годами скучали по речи – взахлёб, размахивая горячими руками и изредка замолкая, чтобы глотнуть эля. Она была другая. Она чувствовала его, знала, что он слышит, и не торопилась распахнуть ставни.

Клён протянул ей ветвь, и девушка с улыбкой прижалась к чешуйчатой коре щекой. Она поняла. Клён вдыхал Космос и выдыхал его нежностью, трепал светлые волосы и расплетал косу. Она улыбалась и говорила.

Девушка искала Овечку. Никто до Неё не упоминал о ней напрямую, но каждый из путников по-своему намекал на некую цель. Это и была Чёрная Овечка. Ни один из них не знал, где её искать, лишь эта девушка, так и не назвавшая своего имени, говорила о Море, в чьих водах она ходила. Она и не ведала, что Море родится только спустя века. Она так и не дожила…

Женщины исчезают быстрее, чем тает льдинка на горячей ладони ребёнка; Она растворилась в рассвете кубиком сахара, а Клёну остались лишь белая ленточка на кончике ветви и два слова: «Я вернусь».

Шли месяцы. На горячих листьях таял снег, капель играла на клавесинах крылечек, зной высасывал из сухой листвы жизнь. Клён считал Её шаги, укрывал белый шёлк от ветров и ждал. Осень догорала походными кострами, руны твердели на стволе, и всё меньше людей заглядывало в его уголок Тагила. Только луна, хохоча, каталась под куполом атмосферы, и лепестки её с издёвкой сыпали вокруг блёстками; они застревали в молоке и оставались в вышине до самого утра, пока солнце не отпугивало их от кленовых листьев. Был ноябрь – белеющий, кровоточащий, почти зимний. И ветры дули уже по-зимнему – норд-остами сжимали холодеющие огоньки листвы. Клён растерял всё бурление молодости и постепенно становился добычей морозов, что были моложе и шустрее. Мечты о сражениях и порогах далёких рек позабылись, а крона потухла и ночами отливала синим – кроме одной-единственной веточки с белой лентой на конце. Эта ветвь всё так же пылала; то, что раньше можно было принять за лесной пожар, теперь сжалось до лампады. Этим светом Клён согревал свою надежду.

Ленточка темнела. Ноябрь убегал. Она не появлялась.

В конце месяца, когда снежок уже щедро покрывал потускневшую траву, выдался один солнечный день – последний, когда тепло, уходящее в спячку, машет на прощание облачками. Людские дети выскакивали из бетонных громадин, как будто кто-то разбрасывал конфетти с обрыва; ветер прибивал их к трещинам, и скалы шумно чихали мириадами цветных точек. Дети играли в прятки и бегали наперегонки. Клён улыбался, укрываясь от студёного ветра.

К нему подбежала запыхавшаяся девчушка в жёлтой шапочке и укрылась за толстым стволом. Откуда-то донеслось: «Я иду искать!» Девчонка прижалась к коре всем телом, как будто старалась слиться с Клёном воедино. Как хамелеон – кто-то из прохожих рассказывал дереву об этих животных, которые, кажется, жили далеко за океаном.

Девочка слушала биение кленовых артерий и глядела куда-то вниз. Вдруг она присела и восторженно проговорила – словно скрипка запела в нетвёрдых детских руках: «Цветочек!» Действительно, у самого подножия Клёна устало клонила головку книзу ромашка, каким-то чудом пережившая холода. Девочка уселась на холодную окаменевшую землю и стала обрывать мятые лепесточки, приговаривая: «Любит… Не любит… Любит…» Клён слушал с интересом исследователя в незнакомых землях. Эти диковинные заговоры казались ему волшебством. Когда девчонка закричала «Любит, любит!», послышался топот, и вокруг клёна возникли другие маленькие фигурки. «Ася, выходи, я тебя нашёл!»

Когда ребята уходили, Клён тихо окликнул:

- Ася…

- Что? – та обернулась и со всей детской ясностью глянула на Клён.

- А если ромашка сказала, что любит – это взаправду?

- Конечно! – и, улыбнувшись во весь рот, она скрылась в гуще города.

Ночь была ясная, и луна, как обычно, дразнилась своим светом. Клён не спал, всё вспоминал… Асю, ту девушку, Овечку. Нашла ли Она свою беду? В какой стороне теперь ветер дышит в голубом подоле? И вернётся ли?..

Самая длинная и крепкая ветвь протянулась вверх, ухватилась за лепесток и дёрнула – тот оторвался и упал в траву: «Не любит».

Второй лепесток затерялся в корнях: «Любит».

Третий заблудился в листве: «Не любит».

Четвёртый ветер унёс на восток: «Любит».

Пятый закружился в воздухе и опустился на крыльцо одной из ближайших пятиэтажек: «Не любит».

Шестой лёг на провода, спугнув сонную пичужку: «Любит».

Седьмой скользнул вдоль по улочке, меж горящих окон: «Не любит».

Восьмой прочертил путь к северу, куда звали его песни молодых валькирий: «Любит».

Девятый укрыл собою ветку, на которой трепетала потемневшая шёлковая ленточка: «Не любит».

Лепестки кончились. Луна тихонько плакала; её круглые бока побледнели, а слёзы падали росой и индевели в полёте. Клён пересчитывал лепестки. Не любит.

Порыв ветра сорвал белую ленту, растрепал копну кленовых листьев и унёс его надежду к не потухшему закату востока.

Наступил декабрь, Клён окаменел в его льдах, замер истуканом, и соки его превратились в лёд. Пробежали январь и февраль, весна растопила снега, а Клён так и стоял, закованный стужей. Он не слышал рассказов и летнего смеха детей. Клён плакал, и его листва больше не меняла синеватого оттенка…

А спустя годы юная дева, обойдя весь мир и не отыскав своего Моря, нашла на месте старого друга плакучую иву, а рядом – сияющий алый лепесток. Она укрыла корни ивы своими волосами и уснула, оплакивая несчастного, не дождавшегося свою Чёрную Овечку…

Там, куда упали лепестки луны, вырос Лес. Позже белая шёлковая лента прочертила мой берег и родился я. Но Боги, разочарованные концом своего Клёна, не пришли ко мне. И теперь Лес освещает счастливых, как делал это молодой Клён, а я рассказываю им тёплые сказки.

А луна – так и осталась круглой и бледной. И всё скорбит о девяти гранатовых лепестках…

***

Море притихло, и я не смела разрушить ту струнку откровенности, что протянулась между нами. В воздухе ещё висело послевкусие легенды, а в паре десятков метров от берега неистовствовал шторм. Огромные волны поднимались и бились друг о друга, подходя ближе и ближе. Это было неважно. Луна выглядывала из-за обрывков туч, а мне всё мерещились огненные лепестки…

Воды, словно в бешенстве, пенились, и на горизонте кто-то, ухватившись за меридиан, поднимал их полотно, и роковая волна раскатом покатилась к сухому песку. За цунами запела одинокая виолончель, подгоняя низкими нотами страшную стихию.

Смешалось всё. Море подхватило, закрутило – бережно, даже любя – и повлекло за собой на восток. В глотку ударяла соль, и я исступлённо кашляла, всё поглядывая вверх, на луну. Я знала: Море не причинит зла…

Я брожу между бурей и штилем уже полвека, вожу за собою песни Моря и теряюсь из виду к ночи. Я нашла свою Овечку – Море, и теперь мне быть чьей-то Овечкой. В чёрной шерсти запутываются брызги и иногда – сны. Когда-нибудь меня найдут, и этот бесконечный круг замкнётся. Уже совсем скоро.

Если услышите топот босых ног по трамвайным путям и разглядите рваную тельняшку сквозь гущу Леса – пожалуйста, скажите ей, что я жду. Передайте мои координаты:

98 градусов северной широты. 189 градусов западной долготы. Четвёртый лунный лепесток.

Кусочек 2

***

Он пробирался сквозь пыльный липкий снег, и душа его, прятавшаяся где-то в пятках, насквозь промокла вместе с носками. Носки были красивые, с верблюдами. Мужчина глотал пар собственного дыхания и резкую боль в голени. Одежда намокла и сделалась хрустальной: щёлкнешь пальцем – и она рассыплется тысячей осколков. Было так похоже на витражи древних храмов; мужчина сам была таким витражом – несобранной мозаикой, растерявшей самые важные свои детали: паруса ладей, верхушки сосен, дивные облачка и молнии; мозаикой без контуров, в которой оставили прорехи снаряды, ядра и стрелы всей юной истории человечества.

Кажется, его звали Антоном. И, кажется, нога была сломана. Но он не мог быть уверен, а люди, проходившие мимо, стеснялись посмотреть ему в глаза – ведь, если посмотришь, придётся помочь, а так можно сделать вид, что никого и не видел. Даже забор рядом – ветвистый, израненный своей долгой уличной жизнью – перестал поскрипывать, предостерегая: никаких вопросов. Этот забор, думал Антон, знает куда больше, чем и он, и пешеходы с их сутулыми тенями. Но сегодня ему хочется помолчать. Каждому, думалось ему, нужно иногда помолчать.

Антон вытер щёки и огляделся. Всё тот же забор слева, всё те же люди-атлеты и не поспевающие за ними тени… Но что-то было не так, как прежде. То ли фонарь стал ярче, то ли где-то на Земле зажгли ещё один.

В полусне он услышал два голоса: один из них явно куда-то спешил, а другой, ниже и нежнее, отчаянно спорил:

- Ему нужно в больницу, ты же видишь! – он был мужской и, кажется, говорил о нём.

- Сдался тебе какой-то сумасшедший! Он, верно, сбежал из дурки, - возражал второй, женский.

Небритое, но искрящееся какой-то особенной чистотой лицо приблизилось. Это была оболочка того доброго голоса, его большой улыбчивый сосуд. Антон глянул в серо-зелёные глаза. Голоса совершенно точно обсуждали его.

Так он узнал сразу две вещи: он сошёл с ума и ему нужно в больницу.

А что такое «дурка», спросить он не успел: лицо мужского голоса стало светлеть и покрываться пятнами неживого больничного света…

Кусочек 3

***

Он проснулся в полутёмной палате, куда ещё не добрались первые лучи мягкого весеннего рассвета.

Снова кошмарный сон. Добрые глаза глядели вокруг беспомощно и напугано, а в голове снаряды и огни плясали джигу.

Ему снился пожар.

Огромный, хрустящий пожар – и маленькая Овечка в самом центре огня. Один сон и один день – почти каждую ночь. Он привык просыпаться в холодном поту и привык не кричать, чтоб не пугать медсестёр и избегать лишних вопросов. Он помнил тот-самый-день: сны не давали забыть. За свою жизнь он вынес много людей из огня, это была его работа. Люди умирали у него на руках, и до того момента это было для него чем-то обыденным. Да, тяжело. Да, страшно. Но их было много, слишком много, чтобы оплакивать всех.

Только вот в тот день всё поменялось, смешалось, перепуталось. На конверте, который дала ему перед смертью одна из тех, кого хоронят целыми семьями, было аккуратно выведено: Овечке.

И он стал искать. Что-то в голове пожарного щёлкнуло, издало нетерпеливый скрежет и понеслось в другую сторону, стирая зубчики шестерёнок и бьющее в колокола каждые полдень и полночь…

Медсестра – усталая, но всё ещё очень живая – заглянула в палату и вздохнула. Ей часто приходилось слушать рассказы об Овечках. Однажды она чуть было не поверила, что это не сказки – но всего на одну секунду.

Всё как обычно. Сейчас он встанет и, волоча тяжёлый гипс на ноге, пойдёт умываться. После ещё раз заглянет в палату медсестра: время завтракать. А потом снова лежать, глядя в потолок и изучая трещинки на нём.

Больничная жизнь стала для него привычной, более того – единственной. Других он не помнил и помнить не хотел. Весь его мир, с его странностями и сказками, с его непотушенным пожаром и далёкими Овечками, ограждал мужчину от страшного «вне» и давал силы жить и искать. Он сам не знал, кого ищет, но этот кто-то должен был найтись. «Все Овечки когда-нибудь находятся», - любил повторять он перед сном, а медсёстры лишь качали головами…

Умылся. Позавтракал. Вернулся в палату.

В книгах, которые ему приносили заботливые медсёстры, не было ни слова о важном. Он прочитал их все по нескольку раз, но так и не нашёл хоть какого-то намёка на Овечку. Ему нужно было знать, в какую сторону идти, когда кости срастутся. Но, кажется, никто не знал – а если и знал, то молчал и прятался в потолковых трещинах и запахе утренней каши.

Антон поднял усталые глаза и посмотрел в окно. Весна, которая сновала в это время между деревьями и щекотала их, чтобы разбудить, в тот день особенно разбушевалась. Маленькие зелёные листики обсыпали лес, кусочек которого виднелся из окна. Обещали дождь. В дождь Антону совсем не хотелось подниматься и куда-то идти – даже на поиски Овечки, которую он так ждал…

Кусочек 4

***

В дворцовых коридорах стояла холодная, сырая тишина. Она медленно шла по влажному камню и разглядывала галерею. Цветные картины, висевшие на стенах, привлекали внимание каждого, кто входил в полутёмный коридор. Они словно бы искрились – пёстрые, стреляющие в глаза и неизменно непонятные.

Со всех полотен без исключения на неё смотрели рыбьи глаза. На некоторых яркими пятнами выделялись целые рыбьи головы – красные, оранжевые, живые. Видно было, что художник работал над каждой картиной не меньше месяца – каждый штришок, каждая чешуйка были прорисованы с огромной бережностью.

- Думаешь, она была такой всегда? – голос из конца коридора заставил Анну вздрогнуть и обернуться.

- Разве нет?

Во времена настолько древние, что немногие на Земле их помнят, в отсыревшем ныне дворце жили особы королевской крови и их прислуга. Художница тогда была очень дружна со старшей дочерью королевы. Ей доверяли настолько, что стричь и заплетать принцессины роскошные волосы было позволено только ей – и у неё получалось прекрасно.

Но в один день, когда дочь королевы бежала наперегонки с художницей по крутым дворцовым лестницам, случилось несчастье: девочка, запутавшись в собственных длинных волосах, упала и ударилась коленками о каменный пол. Травма была несерьёзная, привычная всем детям по ту сторону замковых стен, всем, кто хоть раз взбирался на дерево или бегал босиком по тёплому щебню – но принцесса, воспитанная в изоляции от других детей, испугалась. И, как любой ребёнок 11ти лет, побежала к матери.

Королева была в ярости. Она посчитала это оскорблением всей королевской четы. Она решила, что художница специально так подстригла её дочь, чтобы посмеяться над древним родом королей.

Так художница оказалась под арестом в маленькой комнатке, рисуя рыбьи глаза и головы. Говорят, она всё ещё жива.

В самом конце коридора висела единственная картина, на которой не было рыб.

Анна толкнула тяжёлую дверь, которая вела из коридора в недра замка. Ещё одна дверь, слева от неё, была приоткрыта. Анна вошла. На сыром холодном полу лежала девушка. Остатки белых-белых волос, такая же белая кожа, обтягивающая кости… В комнатке стоял запах красок и разложения.

- Я не виновата, я ни в чём не виновата! – она смотрела на Анну кукольными голубыми глазами, полными безумия и страха.

С полотна рядом глядела на них рыбья голова. Анна присела, взяла руку художницы и стала говорить, медленно пробираясь к двери:

- Ну, ну… Всё хорошо. Тебя никто не обидит. Засыпай.

Под страшный вопль Анна выскочила из комнаты и закрыла дверь. В голове всё не утихал этот отчаянный крик: «Я не виновата!..»

«А ведь я, скорее всего, последняя из людей, кто здесь был», - подумалось ей.

А в конце коридора висела картина без рыб.

В конце коридора висела Чёрная Овечка.

Кусочек 5

***

Антон не любил смотреть в зеркало, но оно висело прямо над раковиной – сложно не глянуть пару раз. Он давно не мылся и ещё дольше не ел чего-либо, кроме чёрного хлеба. Медсёстры качали головами, но поделать с этим ничего не могли.

Он снова проснулся, снова умылся и снова поковылял завтракать. За окнами снова была весна. Ему начинало казаться, что это всё – долгий сон, в котором раз за разом ничего не меняется, кроме него самого.

А он менялся. Позавчера он пропустил завтрак. Медсёстры, уже уставшие от него, не стали настаивать и махнули на это руками: пусть сам говорит с врачом. Впрочем, на обеде Антон тоже не появился, как и на ужине. Он лежал, закрыв глаза, и прислушивался к тихой боли в потрескавшихся губах, изредка облизывал их, будто это могло помочь. Он был Никем и Ничем.

А сегодня он полон идей, готов бросить костыли и лететь на поиски Овечки, готов даже, если потребуется, разрезать этот чёртов гипс и бежать, бежать, бе-жать…

Эти перемены пугали. Антон не любил смотреть в зеркало. Оно никогда не показывало ничего хорошего. Оно шипело и потрескивало, как старый телевизор, а внутри был он – вернее, один из двух Антонов, смотря кто в этот день правил бал.

Письмо к Овечке лежало в кармане рабочей куртки, слегка испачканное пеплом и пахнущее гарью. Он ни на минуту не забывал о нём. Несмотря на любопытство, он не позволил себе вскрыть конверт. Он просто разглаживал пальцами помятые уголки, отчего те становились потёртыми и сероватыми, как дым того страшного пожара…

В больнице было тоскливо, и Антон решил вести дневник. Эта идея сперва казалась какой-то слишком детской, но скоро он вошёл во вкус. Толстую тетрадку пришлось долго выпрашивать у соседа по палате, но это стоило того: у него появился собеседник и друг – первый и единственный. Теперь он мог видеть все свои перемены…

«21.04

Дорогой дневник

Нет, «дорогой дневник» звучит банально и по-детски…

Давай просто – Дневник.

Итак, Дневник,

Сегодня прекрасный день, чтобы начать записывать происходящее. На улице весна, пахнет дождём и солнцем, а ещё я сегодня видел бабочку за окном.

Настроение прекрасное, кажется, я почти готов к выписке… как только отпустят – я пойду искать Чёрную Овечку. Я тебе расскажу о ней.

Месяц назад мы тушили пожар в жилом доме, и одна девочка, которая погибла в этом пожаре, дала мне письмо и попросила передать его Овечке. Говорят, эту девочку звали Анной – я спрашивал у коллег. Но это всё не важно. Важно, что я хочу обойти весь свет и найти её, эту Овечку.

Только вот у меня, кажется, сломана нога, а в гипсе далеко не уйдёшь…

Медсёстры говорят, что я сошёл с ума. И врач тоже так говорит. Кажется, я тут самый здоровый из всех. Они просто не понимают.

Нога, думаю, уже в порядке. Не знаю, почему меня держат тут. Я рассказал врачу про Овечку, и он сказал, что я обязательно её найду. Вот и я так же думаю.

Я полон сил, хочу скорей пуститься в путь. Надеюсь, так будет и завтра, потому что завтра я пойду к врачу и попрошу, чтоб меня выписали. Мне очень надо найти её.

Подумать только, у меня теперь есть цель… может, когда найду ту Овечку, пойду свою искать. Или это и есть моя Овечка, раз именно я её ищу…

До завтра, Дневник».

Паучьи сказки. Космонавт-полярник

***

Анна жила в Тагиле – маленьком уральском городке, где трубы источали яд и зиму. Она была почти обычной девочкой: гадала на картах и знала много историй, которые хранила бережно, как переворачивают страницы самой любимой книги.

Анна любила называть себя Арахной, и в какой-то момент Арахна стала отдельным организмом. Об этом мало кто знал, но Анна частенько проводила с Арахной-сказочницей целые вечера, сидя на кухне за чашкой кофе и слушая одну из бредовых паучьих историй.

Анне было 16, и она была ещё достаточно маленькой, чтобы без труда верить в сказки.

Девочка любила коричневый цвет и приключения. Шаталась по лесам, плела из ниток тетиву для большого ивового лука, немножко колдовала и иногда даже помогала Арахне выдумывать подробности её невыдуманных сказок.

Была у них одна сказка, которую они выдумали – или вспомнили? – вместе – от начала и до конца…

Паучьи сказки

Сказка вторая. Космонавт-полярник

Один космонавт-полярник решил как-то отправиться на Плутон - искать там северный полюс. Флаг СССР воткнуть, вигвам поставить и не возвращаться, пока не кончится еда. Воображал он, как будет у костра сидеть да Егора Летова слушать, и всё больше мечтал о севере... Да только не пускали космонавта-полярника на Плутон, смеялись все. Никто не верил бедолаге. Поэтому, наверно, он так хотел от них сбежать: нельзя же ни во что не верить!

Жил космонавт в своей квартире, было у него всё, чего можно желать: работа приличная, крыша над головой, пара приятелей... А друзей не было. И на северном полюсе никогда не бывал, хотя хранил в шкафу тёплый свитер на случай, если позовут.

Я жил как раз в том шкафу и каждый вечер глядел в щёлочку, как он перед сном смотрит в окно, тыкает в небо пальцем (да так, что небо хохочет: оно щекотки жуть как боится) и говорит: "Вон он ты, мой Плутон..." Но я-то знал, что он случайно тыкает, а на самом деле знать не знает, в какой стороне этот его Плутон с полюсами.

Жаль мне было космонавта-полярника, вылез я из шкафа и говорю ему, мол, тащи скафандр - доставлю. А он радуется, как дитя - странный такой, даже не удивился, что с ним пауки разговаривают. А может, подумал, что с ума сошёл? Сумасшедшие, говорят, народ весёлый.

Так вот, спёр мой родной с работы скафандр, свитер под него нацепил, сверху - валенки. И шарфик намотал синий. Всё, говорит, готов в путь, во славу Советского народа. Я тайком лапой у виска покрутил и начал паутину плести.

Сплёл длиннющую толстую нить и спрашиваю космонавта:

- Ну что, где тут твой Плутон? - и в небо указываю. Он лицо умное сделал и отвечает:

- Вон он, пятый справа.

Прицелился я и метнул прямо в космос паутину свою. Подёргал - вроде хорошо зацепилась, крепко.

- Ну, вперёд. По нити доползёшь. Только фото пришли, как на месте будешь, я волнуюсь.

Так и ушёл мой космонавт полюса покорять, а я смотрел ему вслед и немножко печалился. "Всё-таки хороший он был, хоть и псих", - думал.

А космонавт-полярник тем временем до цели добрался. Лёг передохнуть под камушек да и уснул. Снится ему океан, медведи на льдине. Проснулся - уже светло совсем было, подскочил и двинулся прямиком на север. Правда, вскоре остановился и задумался: а тот ли это север?.. Компас-то дома оставил. Ну да не возвращаться же теперь. Пошёл наугад.

Ходит день, второй... Вот уже неделя прошла. Шлёт мне три карточки, а там он на фоне трёх разных булыжников. Тут я совсем загрустил: всё, пропал парень.

Через год я перебрался к его соседу и почти что забыл о космонавте-полярнике. Только доставал из-за плинтуса изредка фотокарточки и вздыхал.

А он в это время уже обошёл весь Плутон вдоль и поперёк, но ни медведей, ни даже льдин не встретил. Совсем потерял надежду, бродит по Плутону уже без цели, а возвращаться всё равно не желает. Вокруг камни одни, он уже со всеми сфотографировался и пауку послал, только не знает, получил ли тот.

И вот плетётся космонавт по пустыне, под ноги глядит, и тут вдруг - банка стоит. Стекло зелёное, крышечка сверху с цветочком и ленточка голубая привязана - красота! Поднял он сосуд, а внутри что-то зашевелилось и стало громко возмущаться, аж через стекло слышно. Космонавт открыл баночку, а там девочка сидит. Грустная - ужас просто, никогда полярник таких грустных не видал. И кричит всё: молодой человек, обратно поставьте и идите, куда шли! Поставил космонавт банку с грустной девочкой и спрашивает:

- Вас как звать-то, мадам?

- Дева я прекрасная, о как.

- И чего ж ты тут делаешь, если прекрасная?

- Грущу, не видно что ли? Вот от таких, как Вы, и улетела сюда. Да, видно, нигде не скрыться.

- Тоже мне, - улыбнулся полярник. - Нашла занятие. Вот я тут по важному делу - северный полюс открываю!

- Ну и как, открыл?

Полярник смутился. Думал соврать, но посмотрел в светлые глазки девочки и подумал: а ведь и правда прекрасная, таким врать нельзя... Впрочем, по его смущённому молчанию всё было понятно.

- Давно ты тут? - задумчиво спросила леди.

- Год и четырнадцать часов.

- А домой не хочется?

- Да мне не с кем домой... И не к кому.

Помолчали немного, а потом дева продолжила:

- Я потому и грустить пошла, что не с кем радоваться. А одной как-то скучно. Присоединяйся, места хватит.

- Глупая ты.

И вернулся космонавт-полярник домой, да не один, а с девой прекрасной. Так и живут вдвоём, а банку для грусти на Плутоне оставили. Только свитера всё равно в шкафу хранят, мало ли...

Я это к чему рассказал-то... Любого человека, даже очень грустного, где бы он ни спрятался - хоть на северном полюсе, хоть в космосе - однажды найдёт какой-нибудь слегка сумасшедший космонавт-полярник. И вернёт домой.

Кусочек 6

***

«22.04

Здравствуй, Дневник.

Я сегодня случайно посмотрел в зеркало. Кажется, пора бы начать следить за собой, вот только сил совсем нет. Перечитал вчерашнюю запись. Удивительно, ещё вчера я был полон энергии, а теперь – ничего.

Нога почти не болит.

Мне начинает казаться, что я схожу с ума.

Все вокруг смотрят так, будто я безумен. Никто давно не слушает моих рассказов. Мне кажется, я и правда болен.

У меня нет галлюцинаций. Я не вижу дерева, которого нет. Но в то время, как люди смотрят на обычное существующее дерево снизу вверх, твёрдо стоя на земле, я вижу его совсем иначе, потому что сижу на ветке.

И так везде. Я единственный здесь, кто верит в Овечку. Я, наверное, единственный, кому не кажутся чушью рассказы о космонавтах-полярниках. И единственный, кто верит в сказки о Лососе Мудрости.

Только бы не сойти с ума.

Мой мир красивый, в нём всегда живёт какая-нибудь история. В моём мире все Овечки и верблюды находятся.

В моём мире реальнее, чем тут.

И дай Бог мне вынести мой мир из огня».

Верблюжьи истории. История 1

***

В сказочном городе Нижний Тагил (там, где суровые орки плавят железо) жила Арахна с верблюдами в голове. Верблюды плакали варёной сгущёнкой и источали дым. Жили они в тесных камерах, где на стенах висели фотографии живых в траурных рамках. Питались солью для ран и имбирём. В общем, дурная голова была.

Арахна ткала слова. Это была непростая работа, но она любила своё дело. Слова Арахна дарила близким – и иногда неслучайным прохожим. Обычно они были из органзы.

Так Арахна находила людей. Бывало, что её слова вытаскивали из конверта и, пожав плечами, выбрасывали, а Арахна залечивала мозоли на пальцах и пыталась вновь. И в итоге находила Человека.

Верблюды Арахны очень любили сказки - обязательно грустные. Они в них очень верили. В дымящихся горбах варилась сгущёнка, выходившая наружу слезами.

Иногда верблюды собирались в кружок и рассказывали сказки самой Арахне. Она знала их все наизусть, но всякий раз по новой боялась. В основном верблюды рассказывали про девочку Аню из Тагила. Эти истории были самыми страшными в жизни Арахны; она даже пыталась найти эту девочку, но почему-то их дороги никогда не пересекались – возможно, они взаимно исключали друг друга…

Но что-то я ушла далеко. Никакой Ани, конечно, не было. Были только Арахна, верблюды и истории, и истории эти были совсем не сказочные…

Верблюжьи истории

Часть 1

Мать Ани была женщиной властной – другого слова не подобрать. Резкая, экспрессивная и переменчивая, она могла ударить Аню, а через минуту ворковать: «Тише, милая, всё хорошо, давай намажем кремом, чтобы не было синяка». Она даже не скрывала, что главным для неё было не здоровье дочери, а то, что подумают люди. В холодильнике всегда была мазь против синяков – чтобы никто не увидел, что творится у Ани в семье.

Аня не соответствовала идеалам матери во всём: у неё не было друзей, она была изгоем в детском саду (его Аня ненавидела больше всего) и бросала все кружки, куда бы мать её ни привела. В глубине души Аня всегда хотела, чтобы нашёлся человек, который заменит ей мать. В начальной школе она донимала родителей расспросами: «А я точно ваша дочь? Может, я из детдома?..»

Аня часто дралась. С ней никто не хотел дружить, потому что она при любой возможности норовила вцепиться в волосы или ударить. В детском саду она большую часть времени проводила в углу – и воспитателям было уже неважно, за что её наказывать. Наказывали за то, что била мальчиков, за то, что медленно одевалась, потому что отвлекалась на придумывание сказок, за то, что мало ела или просто так.

Воспитатели жаловались матери. Мать била. Аня плакала, когда в очередной раз оказывалась в углу: не от раскаяния, просто знала, что дома ждёт разъярённая мать со скакалкой в руках…

Матери Аня не доверяла и старалась поменьше рассказывать; впрочем, матери и не нужно было её доверие, она сама находила дневники дочери и знала обо всех её мыслях. Когда Аня подросла, она перестала вести дневники. Тогда мать стала читать её переписки. Как-то получалось, что мать всегда добивалась желаемого, и ей было неважно, какой ценой. А цена была огромна: постоянно нарушая личные границы дочери, она с самого детства научила её, что каждый может стереть границы, а значит – их не существует.

Аня росла, менялась. Мать оставалась такой же: все в доме жили по её законам. Было негласное правило: мать всегда права, а если нет, то виноват в этом всё равно ты.

Мать ревновала отца к Ане. Ей казалось, что дома дочь носит слишком открытую одежду. Отец же, будучи человеком мягким и добрым, часто вставал на сторону дочери, что очень не нравилось матери. В ярости она кричала, что ненавидит Аню, что все в доме против неё. «Я запрещаю, а она сразу к отцу, конечно, он сразу разрешит, лишь бы позлить меня!» - часто повторяла мать.

Когда побои перестали действовать на Аню, мать придумала новое наказание. Теперь провинившуюся дочь она лишала еды. Это случалось, когда Аня, тогда уже больная тяжёлой депрессией, не могла встать с кровати, чтобы вымыть пол или посуду. Мать говорила, что есть Аня будет только из той посуды, которую вымоет сама, и только ту еду, которую сама приготовит. Доходило до абсурда: девочке иногда запрещалось ходить по полу, потому что она не вымыла его.

Мать, наверное, любила Аню – своей особенной, психопатической любовью. Но она сама научила Аню не чувствовать любви. Каждым ударом она выбивала из девочки ощущение уюта и безопасности в доме, где она жила.

Став старше, девочка перестала называть мать «мама» - только сурово и официально – «мать».

Так Аня росла и с детства познавала, что когда бьют – нужно максимально съёжиться, уменьшиться – или, наоборот, увеличиться до такого размера, чтобы удар показался крошечным, как и всё вокруг.

Кусочек 7

***

Гипс вскоре сняли, но из больницы Антона почему-то не выписали. Каждую неделю, по понедельникам, всегда в одно и то же время, как по застывшим на отметке девяти утра часам, приходил молодой белокурый врач и неопределённо говорил: «Пока лежим…» Антон рвался на свободу и иногда писал врачу записки, но никогда не знал, доходили ли они до получателя – возможно, медсёстры читали их и выбрасывали, чтобы не отвлекать врача очередным рассказом об Овечке, которая ждёт, чтоб её поскорее нашли. А мужчина засыпал и просыпался с мыслями только о ней.

В палате, кроме него, находилось ещё 10 человек. Он мало с ними разговаривал, но в первый его день в больнице один их его соседей, плотного сложения грузин Алексий, сам обратился к Антону:

- С чем положили?

Антон удивился. Он озадаченно поглядел на ногу в гипсе и ответил:

- Да вот… ногу сломал. В пожаре.

Сосед как-то странно на него посмотрел (от этого взгляда Антон снова почувствовал себя немного сумасшедшим), но вопросов больше не задавал.

Многие в отделении смотрели на Антона с неподдельным интересом. Он искренне не понимал, в чём дело, ведь выглядел он совершенно обычно: невысокий, худой и сутулый, с острыми плечами и большими серо-зелёными глазами. Может, немного небритый и неухоженный, но в этом месте многие были такие. Возможно, внимание привлекали его русые с рыжеватым отливом волосы: они были длинные, до плеч, а чёлка закрывала правый глаз, отчего он частенько поправлял её рукой.

Но главная странность этой больницы была в другом. В отделении было человек пятьдесят, но Антон был единственным, кто носил гипс. Зато некоторые пациенты кричали, некоторые бормотали что-то несвязное, а некоторые лежали, привязанные к койкам толстыми белыми верёвками.

Врач каждую неделю (по расписанию, хоть бы разок опоздал!) спрашивал Антона: «Вы знаете, где находитесь?», и каждый раз Антон устало отвечал: «В больнице». Доктор уточнял: «В какой именно больнице Вы находитесь?» Антон, чувствуя себя амёбой, жмущейся от стыда под микроскопом, сухо отвечал: «В травматологической». Врач глядел на него как-то сочувствующе, отчего Антону становилось ещё более не по себе, и повторял своё: «Пока лежим…»

Кусочек 8

***

Анна сидела в тесной кухоньке. Напротив неё, поправляя одной из своих шести рук большие круглые очки в серебряной оправе, расположилась Арахна. Она с тоской поглядывала в приоткрытое окно, будто хотела поскорее выползти наружу, но ей мешали москитная сетка и оконная рама.

Арахна не очень любила зелёный чай, но кофе, как назло, кончился. Зато Анна с удовольствием хлебала горячую прозрачно-зеленоватую жидкость, предварительно щедро насыпав в неё сахара. Она давно заметила, что Арахна заскучала, но продолжала умолять:

- Расскажи ещё разок про Овечку.

- Я уже тысячу раз рассказывала, ты должна была выучить эту историю наизусть, - утомлённо отвечала паучиха.

И правда, Анна хорошо знала сказку о Чёрной Овечке. Но Арахна была умелой рассказчицей и каждый раз добавляла к истории новую детальку, и Анна всё старалась ухватиться за неё, чтобы понять главное: где прячется Овечка.

Вот и теперь Арахна, отпив чаю и скривившись, будто в нём был яд десятка гремучих змей (которых она жутко не любила после одной истории со знакомой змеёй), вздохнула и стала рассказывать.

Она, как обычно, говорила про Лес, про новорождённое Море… но в какой-то момент Анна остановила её. Арахна как раз заканчивала говорить о земле Шести лунных лепестков, лежащей далеко за Морем. Этого раньше не было в её историях.

- Постой, а где это – земля Шести лунных лепестков?

- Говорю же: за Морем. Примерно в 1145 милях от границы Тагила, - рассердилась Арахна, которая жутко не любила, когда её истории прерывали.

- И ты только теперь мне о ней говоришь? - возмутилась Анна. – А вдруг там Овечка?!

Арахна вздохнула: ну как объяснить глупому ребёнку, что сказки, хоть и никогда не врут, не всегда договаривают, и даже Овечки, бывает, не находятся вовсе, а если и находятся, то становятся страшней бубонной чумы в разгар средневекового лета.

Но у Анны уже вовсю горели глаза. Она вскочила с места и побежала в комнату.

Вернулась девочка с маленькой дорожной сумкой. Арахна вздохнула: она поняла, что её ждёт большое приключение, так как отпустить Анну одну в такую даль она никак не могла. Ответственность всё-таки. Тем более что сама надоумила…

В сумке оказалась толстенная тетрадка, сборник стихов Марины Цветаевой, пара носков с верблюдами (подарок Арахны на Новый Год) и плащ на случай дождя. Арахна усмехнулась и отправила девочку переодеваться: не в пижаме же за 1145 миль ехать…

Анна была готова. Арахна ещё раз удручённо вздохнула: она знала конец этой истории. Также она знала, что Анна должна пройти этот путь сама – или почти сама. Поэтому она решила притвориться, что отпускает девочку одну на все восемь сторон, а сама проследить издалека, чтобы та не наделала глупостей в дороге.

- К земле Шести лунных лепестков ходит трамвай № 1145. Ходит он только в одну сторону и всегда ровно в 11:45 – утром и вечером. На вечерний ты уже опоздала, поэтому поедешь на утреннем, а сейчас, пожалуйста, ложись спать. Тебе рано вставать и очень далеко ехать. Когда будешь на месте, тебе покажется, что прошла всего минута с момента, когда ты села в трамвай, но на деле ты постареешь ровно на девять дней и девять секунд. Знаешь, сколько всего может произойти в голове у человека за девять дней и девять секунд? Там может быть подписан мир или, наоборот, развязана война; там может погибнуть 130 верблюдов в теракте, может начаться революция или карнавал, фестиваль авторской песни или премьера новой рок-оперы… поэтому главное, что ты должна запомнить – это то, что тебе 16. Хочешь найти Овечку – постарайся не повзрослеть в дороге. Овечки не любят взрослых – они любят верблюдов.

Анне не терпелось отправиться в путь, но глупо было спешить, зная, что трамвай ещё нескоро… Поэтому она решила послушать совета Арахны – всё-таки та была самым мудрым существом из всех, кого Анна знала.

А на следующее утро, ровно в 11:43, она стояла на остановке у края Моря, где начинались трамвайные пути, на которых мирно посапывал ещё не проснувшийся для дальней дороги трамвай…

Верблюжьи истории. История 2

Верблюжьи истории

Часть 2

Аня была шумным ребёнком, слишком шумным, чтобы с ней общались сверстники. Да они и не были ей нужны. Друзья не задерживались надолго, это были "игры на один раз". Но в некоторых обстоятельствах ей приходилось уживаться с людьми, чтобы не остаться совсем одной.

Она ненавидела детский сад и ни с кем там не общалась. Воспитатели так привыкли к её характеру, что ставили в угол сразу, для профилактики. Иногда Ане всё же удавалось ввязаться в драку. Иногда она просто медленно одевалась, чем жутко всех раздражала - все стоят в пуховиках, жарко, а Аня одна на скамейке медленно и задумчиво натягивает ботинок... она, конечно, делала это не специально, но в глубине души ей нравилось, когда её оставляли в группе вместо прогулки. Она оставалась с самой нелюбимой воспитательницей и аккуратно вырывала - не вырезала, а вырывала - картинки по контуру. Это занятие хоть и было очень тихое, но нравилось Ане. А однажды, когда та воспитательница пошла куда-то и ударилась головой об косяк, Аня сказала: "Так тебе и надо!" Вслух. Конечно, её наказали, но она была довольна собой.

Шумная Аня любила летом отдыхать у бабушки в саду. Там её шумность никому не мешала, и она могла носиться по заброшенным участкам, где иногда можно было найти старые грязные книжки в мягких обложках, делать луки и стрелы, стрелять ягодами картофеля, насадив их на острую палку, и играть в прятки со старшим братом, который прятался всегда слишком высоко, на крышах, чтоб Аня не смогла залезть и найти.

Но в саду было не так много ребят, и приходилось с ними не ссориться - потому что брат приезжает редко, а одной всё-таки немного скучно. Да и мальчики, с которыми она дружила, знали много интересных мест и игр. Просто игр. Или не совсем.

У них был небольшой "штаб" в кустах напротив Аниного участка, где они собирались, по дороге набрав полные рты облепихи, и решали, во что играть. Там же была рябина, с которой Анин дед срезал большие ветки для луков. Луки были для Ани очень большие, а проволочная тетива очень тугая, но это не мешало ей стрелять.

Мальчикам было лет по 14, и она даже не помнила их имён, кроме одного - Костя. Костя жаловался, что мама называет его Косточкой, а ему не нравится. Поэтому Аня и запомнила его имя, наверное.

В тот день... не скажу, было ли жарко или холодно, облачно или ясно - это всё стёрлось. Да и сам день стёрся до того времени, когда пришла пора его вспомнить. Аня с мальчиками были в штабе, метрах в пяти - Анин дом, бабушка с дедушкой, уверенные, что Аня недалеко и играет с друзьями. Так и было, Аня играла.

Мальчиков было... трое? Точно не вспомнить. И все они были старше. Они предложили Ане интересную игру. Сняли штаны и наклонили её голову. Аня не поняла, что интересного в этой "игре". Было неприятно. Продолжалось это недолго, Аня расплакалась, и её отпустили. Никто, конечно, не узнал.

Мальчики не говорили ей молчать, она просто не придала этому значения. Уже на следующий день они снова бегали и стреляли. К этой "игре" никто не возвращался.

Аня не знала, что произошло. Наверное, это её спасло. Но ненадолго. До третьего класса.

То лето было последним перед начальной школой.

Учиться Аня полюбила, потому что это было легко, а классная руководительница была добрая. Аня была отличницей, хотя не очень старалась - писала криво, смотрела на уроках в окно... просто другие в классе были менее развиты. Поэтому пятёрки давались Ане без особого труда.

В школе у неё появились подруги. Две Насти, одна из многодетной семьи, другая - очень скромная и незаметная, заика. Вторая не связана с историей, она просто была. С ней Аня общалась чуть меньше, чем с первой, потому что она жила дальше и её редко отпускали гулять к школе.

А вот с первой Настей Аня дружила крепче. Бывало, они дрались прямо в школе, вырывали друг другу волосы клоками, но всё равно - дружили. И после школы гуляли во дворах рядом.

За школой были кусты, рядом - небольшая свалка. В кустах было удобно строить шалаши и иногда - пробовать целоваться.

Оценки у Ани были лучше, зато к жизни она явно не была подготовлена так, как Настя. Поэтому при виде того лысого мужчины с расстёгнутой ширинкой Настя быстро убежала, а Аня не успела - не поняла. Он схватил её за руку и повёл в кусты. Снял с неё футболку, стал трогать за грудь, попу, плечи. Второй рукой он ласкал себя.

Неизвестно, как долго это продолжалось, но всё закончилось. Аня натянула грязную футболку и пошла домой. Мужчина перед тем, как исчезнуть, злобно осмотрел на неё: никому ни слова.

За грязную футболку влетело от матери. Но было всё равно. На руке остался синяк. Аня заметила его, когда залезла в ванну, чтобы отмыться от этого. Отмыться не смогла. Даже после тысячи ванн, даже когда уже была взрослой - не смогла.

Аня была шумным ребёнком - таким и осталась. Только у неё появился нездоровый для 8-летнего ребёнка интерес к сексу. Она думала, какой её одноклассник Никита "сексуальный". Гонялась за ним по коридорам. Встречалась с мальчиком, когда ей было 10. Он отказывался заниматься с ней сексом. Она ненавидела мальчиков. Но почему-то вела себя как одержимая.

Аня никому ничего не рассказала ни о мальчишках в саду, ни о лысом дяденьке за школой. И только спустя семь лет самые близкие её друзья узнали о том, что девочка пережила в своём тёмном и пугающем детстве… а Аня так переволновалась, что потеряла голос.

***

Когда Аня открылась самым близким – её предали. Она так и не узнала, кто это сделал, но обо всём узнала администрация школы. Официальное письмо было направлено в полицию, в отдел по делам несовершеннолетних. У Ани был урок русского языка, когда пришла женщина в форме и забрала её в участок.

Мать уже знала. Когда Аня вернулась домой, дома никого не было. Вскоре пришла мать – в слезах. Спрашивала, правда ли это. Аня не могла говорить, но написала в блокноте: да. Мать плакала и обнимала её. Аня молчала и не двигалась.

В полиции Ане не поверили: ни в то, что она не может говорить, ни в то, что с ней случилось. В больнице, куда она попала сразу после этого, тоже. Сказали, это просто демонстративное поведение. Девочка привлекает к себе внимание, вот и выдумала душещипательную историю.

Аня привирала, конечно. Говорила то, чего не было, страшнее, чем было на самом деле. Она боялась, что все посмеются над ней, узнав, что на самом деле было не так уж страшно. Ане казалось, того, что произошло, недостаточно, чтобы так переживать, и она рассказывала всем о страшных подробностях, которых не было. Но ведь было очень много!

Женщина из полиции позвонила матери, они о чём-то говорили, но Аня не вслушивалась. После этого мать повернулась к ней и сказала: «Я тебя ненавижу». Аня поняла: она не верит.

Так потерялась последняя нить, связывавшая дочь с матерью.

***

Эта верблюжья история, казалось бы, должна этим закончиться, но она не закончится никогда. Для Ани это история длиной во всю жизнь – история кошмарных снов, безумного страха перед мужчинами и бесконечной, непрекращающейся боли.

Это история о том, как, оставшись в живых, всё равно умереть.

Дневник Антона

***

«Дневник,

Сегодня кто-то завёлся в моей голове. Их даже несколько и, кажется, это говорят врач и медсёстры. Только не понимаю, почему они хотят, чтоб я резал себе живот… что я им сделал?

Страшновато… их голоса сидят в моей голове и не хотят вылезать ни при каких условиях. Я пытался с ними говорить, спрашивал, зачем они делают это со мной, но мне никто не ответил, только мысли все перепутались и стали отзываться эхом.

Вот и сейчас всё путается: Овечка, полярники, больница, медсёстры, врач, снова Овечка…

Сложно писать даже. Пойду покурю. Раньше никогда не курил, а тут вдруг начал…

Доброго дня, Дневник. Обязательно напишу, когда смогу, и расскажу побольше про то, что происходит в моей голове».

Кусочек 9

***

Трамваи просыпаются со скрипом. Потягиваются, смахивают на рельсы остатки рыбьих снов. Их голоса по утрам становятся хриплыми, как у людей, а колёса зябко постукивают: трамваи мёрзнут во сне, потому что им нечем укрыть себя.

До этого Анна никогда не видела трамвайного пробуждения, но часто видела, как они засыпают – она любила медленно ездить по городу поздними вечерами, особенно зимой, когда можно смотреть через окно на фонари, в свете которых кажется, что снег обрушивается на тебя, несётся, давит на уши…

Вагон зевнул всеми дверями разом. Анна зачем-то ещё раз глянула в свою сумку, хотя проверила всё двадцать раз ещё перед выходом. По настоянию Арахны она всё же собралась основательно и положила спички, небольшой плед и немного еды. Паучиха пыталась всучить ей палатку, спальник, бутылку воды и ещё целую гору вещей, но девочка напомнила, что она, как-никак, ребёнок, а детям, кроме стихов у костра и овсяного печенья, ничего в жизни и не нужно.

Анна сжала в кулаке мелочь на проезд и неуверенно вошла в трамвай. Но, к её удивлению, кондуктора в вагоне не было, как, впрочем, и водителя. Она была одна – с растрёпанными волосами, горячими монетками в руке и в косухе посреди тёплого детского января.

«Вот здорово, можно сесть на место кондуктора, и никто не будет ругаться!» - подумала девочка и довольная уселась. Трамвай ещё раз встряхнулся и тронулся. На часах было ровно 11:45, 10 января 2017 года.

Арахна не обманула (она никогда не обманывала): дорога и правда заняла, казалось, всего ничего. Но эта минутка была самой удивительной в короткой жизни Анны. Мысли и образы неслись быстрее скорости света – оказывается, бывает быстрее! – и были ярче, чем можно увидеть человечьим глазом. Овечки, подосиновики с бирюзовыми шляпками, много любви, любви, любви… Море, Цветаева, снова любовь – уже не помещающаяся внутри, стекающая струйками неяркого света из ушей и носа вниз по шее, пропитывающая одежду, капающая на пол… и тут Анну пронзила страшная боль. В носу застучало, перед глазами не просто почернело – опустело. Анна поняла, что начинает взрослеть: она случайно заглянула куда-то в будущую свою жизнь, в ещё не почувствованное удушье, в конец самой чёрной ночи – ей казалось, открой она глаза – и увидит только темноту верблюжьей братской могилы. Девочка зажмурилась и стала думать о детстве. О слониках, романтичных письмах, о первой влюблённости, второй, третьей… и снова стала собой – маленькой, наивной и слегка сумасшедшей.

И тут всё как-то вдруг кончилось. Анна думала, что трамвай мягко притормозит и с долгим шумом остановится, но дорога просто кончилась – и всё. Секунду назад громыхал, пыхтел, нёсся – а теперь двери открыты, а за окном – огромная Неподвижность.

Анна вышла из напряжённого, раскалившегося вагона. Она всё ещё сжимала в кулаке горячие 19 рублей. Ей было страшно расслабить мышцы: она держала в тисках себя вместе со своим детством – вдруг оно снова решит сбежать?

Но детство было здесь, рядом, и не хотело уходить. Когда детство хочет уйти – оно просто уходит. Может быть, детство сделано из той же магии, из которой рождаются Овечки и Моря?..

Анна выдохнула. Ладошка с зажатыми с ней монетами была влажной. Пустой трамвай остывал. Девушка вдруг поняла, что не спросила у Арахны, как она вернётся домой.

Но она посмотрела вокруг и… она всё ещё была дома.

Верблюжьи истории. История 3

Верблюжьи истории

Часть 3

Всё началось, когда Ане было шесть лет.

С детства она боялась воды, но что-то всегда влекло её к истокам. Она часто воскресными вечерами играла в ванне, и вот однажды, в один из таких вечеров, к ней пришла Муза. Девочка сбегала в комнату, взяла листочек с ручкой и, вернувшись в ванну, стала писать стихи.

Стихи были о воде – длинные, катренов на восемь. Они не сохранились – листочек тот был утерян почти сразу после написания. Но Аня успела прочитать стихотворение родителям, и те похвалили её и сказали, что получилось хорошо. Иногда даже родители бывают хорошими.

Второе стихотворение к Ане пришло перед сном, и его она сумела записать в тетрадку и выучить. Оно было про вдохновение и звучало так:

У меня бывают порывы вдохновенья,

Я радостно ручку хватаю,

Стихи проплывают в глазах, как виденья,

И кажется, я в них летаю…

Так у Ани появилась тетрадка, в которую она могла записывать свои творения – а писала она, хоть и коротко, но часто.

Там были стихи обо всём на свете: о лилиях, которые она очень любила, снова о воде, о воображаемых мирах… Но в памяти сохранилось только стихотворение про вдохновение. А что стало с тетрадкой?

Однажды (Аня тогда уже немного выросла) во время уборки – а они в их доме были качественными, сметающими всё на своём пути – мать Ани нашла тетрадку с её стихами. Аня просила не выбрасывать, но матери было всё равно. Она сказала, что Ане следовало бы заняться чем-то полезным, а не детскими бреднями, а ещё и так нелепо написанными… Она разорвала тетрадку и выкинула в мусор. А Аня молча ушла.

Когда Ане было 15, в её городе открылся кружок поэтов. К тому времени она почти не писала – только если любовные послания. Но, когда она узнала о первом занятии кружка – не раздумывая побежала туда. Ей хотелось почитать свои старенькие, подражающие Пушкину стихи, хоть кому-нибудь, кто не скажет, что это детская глупость. Конечно, было страшно: вдруг там соберутся серьёзные взрослые поэты, которые будут рассматривать её строчки под микроскопом и искать поводы для критики…

Но поэты, к счастью, оказались не «настоящими поэтами», а просто людьми, любящими что-то писать. Главной среди них была Камила – она и вела сам кружок, рассказывала о разных формах, стилях и размерах стихов. Всё это Аня уже знала: в школе она часто участвовала в городских олимпиадах по литературе и даже однажды стала победительницей. Но она никогда не относила это к своей поэзии. Не меняла скучного ямба на что-то более сложное, не писала верлибров и ни разу не задумалась о том, чтобы попробовать.

На одном из вечеров всем дали задание: написать стихи о космосе. Аня долго думала над ним. Но стихотворение пришло само. Впервые в жизни её внутренний поэт не захотел укладываться в размер и подражать Пушкину – и вот что из этого вышло:

ты стоишь на краю, глаза – угрюмая пропасть космоса,

я пою,

я кричу,

бездна топит счастливые возгласы.

с верой в бога – в тебя – улетает в межзвёздье бабочка,

вдох – увял,

я усну,

принесёшь на могилу яблочко?

пусть никто не узнает, что ты мой кленовый лист,

пусть поёт для нас космос, проглотивший стаи китов,

только не дай, не дай посмотреть мне вниз,

в серый город грехов…

твои руки – моя пленительная, живая дрожь,

и листы чище чаек тонут в красивых словах,

цена которым – минимум грош,

максимум – место в твоих лукавых глазах.

не любовница, даже не друг – кто я здесь?

космонавт, потерявший Землю и сожжённый лучами Солнца.

боги, как прекрасно, как удивительно, что ты ещё есть!

как в пустыне – колодцы.

вечер. космос.

космонавт уже год не выходит на связь.

99… 100.

Земля, жди меня, верь: я иду искать.

Это стихотворение Ане очень понравилось. Оно стало для неё началом новой поэтической жизни, жизни, свободной от Пушкина и полной любви к своему делу…

В кружке поэтов занятия вели по очереди, и на одном из них речь зашла о трамваях. А именно – о надписи «не прислоняться» на стёклах их дверей. В тот вечер Аня думала, что на следующий день умрёт. У неё было готово всё: родители должны были уйти на работу, а аптечка была полна таблеток… но в какой-то момент Саша (он вёл это «слоновье» занятие) сказал: «А давайте дружить слонами!» - и раздал всем по листочку с нарисованным слоном.

Аня так и не умерла на следующий день. Она пришла домой после кружка, бережно вложила слоника в свой личный дневник… и ей показалось, что она не одна. Ведь у неё есть слоновьи друзья-поэты.

Спустя годы слоник перекочевал из дневника Ани к самому дорогому ей человеку – тому самому, с которым она «прислонилась». А в памяти навсегда остались те самые важные слова.

Давайте дружить слонами.