Там, где ждёт Юстрица

Глава 1

3 октября

Я никогда не верила в мистику.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Сейчас я сижу за старым бабушкиным столом и записываю всё, что произошло со мной за последние несколько часов. Пишу торопливо, иногда пропуская слова и не замечая, как дрожит рука. Мне необходимо зафиксировать каждую подробность, пока память ещё принадлежит мне. Пока я всё помню. Пока могу отличить то, что действительно видела, от того, что мой разум, возможно, уже начал додумывать.

Я боюсь не столько того, что произошло, сколько того, что случится потом. Когда страх немного утихнет, сознание наверняка попытается защитить меня: сгладит воспоминания, найдёт разумное объяснение, превратит невозможное в нелепую случайность. Я знаю, как это работает. Всю жизнь я искала логику там, где другие предпочитали верить в чудеса.

Но теперь мне необходимо сохранить правду. Даже если впоследствии я сама откажусь в неё верить.

Меня зовут Елена Воронова. Мне двадцать семь лет, я работаю ведущим редактором в небольшом столичном издательстве и до недавнего времени считала себя человеком вполне рациональным. Я привыкла разбирать чужие тексты на составляющие, находить сюжетные нестыковки, замечать неубедительные детали и объяснять, почему даже самый невероятный вымысел не выдерживает столкновения с реальностью.

Как выяснилось, я слишком многое о ней воображала.

Три месяца назад умерла моя бабушка. После её смерти остался старый дом в глухой деревне, где выросла моя мать. Нужно было разобрать вещи, найти документы, решить, что делать с наследством. Ничего сложного – обычные хлопоты, которые неизбежно ложатся на плечи родственников после похорон.

Мама отказалась ехать туда наотрез.

Я до сих пор помню, как она собирала мне еду в дорогу. Слишком быстро, нервно, будто старалась занять руки, чтобы не думать о предстоящем разговоре. Когда я спросила, какие документы нужно искать в первую очередь, она ответила сухо, почти раздражённо:

— Разбери вещи, найди бумаги на дом и реши, что с ним делать. Только ничего не выбрасывай, пока не проверишь.

— А почему ты сама не хочешь поехать? — удивилась я. — Это же твой родной дом. Ты там выросла.

Мама замерла с термосом в руках.

За окном медленно темнело. В стекле отражалась наша кухня, и на мгновение мне показалось, что мама смотрит не на меня, а на кого-то, стоящего у меня за спиной. Я обернулась, но там, разумеется, никого не было.

Она долго молчала, глядя куда-то мимо меня.

— Потому что некоторые места, Лена, лучше не посещать дважды.

Её голос прозвучал так тихо и надломленно, что я невольно улыбнулась. Не насмешливо – скорее растерянно. Я решила, что мама слишком тяжёло переживает смерть бабушки. Возможно, возвращение в родные места поднимало болезненные воспоминания. В конце концов, у каждого из нас есть прошлое, к которому не хочется возвращаться.

Тогда мне казалось, что я понимаю её.

Теперь я в этом не уверена.

Дом стоял на самом краю деревни.

За последние двадцать лет здесь почти ничего не изменилось, если не считать того, что время окончательно добило всё, что люди когда-то пытались поддерживать в порядке. Покосившиеся заборы, заросшие огороды, пустые окна соседних домов. На обочинах разрослась крапива, а тропинки между участками исчезли под пожухлой травой. Несколько строений выглядели заброшенными настолько давно, что я не удивилась бы, обнаружив внутри проросшие сквозь пол деревья.

Бабушкин дом был последним перед лесом.

Одноэтажный сруб потемнел от сырости. Между брёвнами местами зияли узкие щели, обшивка потрескалась, а крыша, покрытая толстым слоем мха, тяжёло нависала над стенами. Казалось, дом сутулился под собственной тяжестью, пытаясь спрятать лицо от холодного октябрьского неба.

Окна были почти чёрными.

Не просто тёмными из-за отсутствия света – именно чёрными, словно за мутными стёклами не существовало комнат, мебели и стен. Я несколько раз пыталась разглядеть хоть что-нибудь внутри, но всякий раз видела только собственное отражение.

И каждый раз мне казалось, что оно движется с едва заметным опозданием.

Я списала это на усталость после дороги.

Так проще.

За гнилым забором начинался лес. Он подступал к участку настолько близко, что несколько толстых ветвей нависали над крышей, цепляясь за неё во время ветра. Деревья стояли плотно, заслоняя друг друга, а их тёмные стволы терялись в глубине подлеска. Даже днём там, должно быть, царил полумрак.

Сегодня лес казался совершенно неподвижным.

Ни шелеста листвы, ни скрипа веток, ни птичьего крика. Только холодный ветер временами касался моего лица, словно проверяя, действительно ли я решилась сюда приехать.

Я остановилась перед калиткой.

И вдруг поняла, что боюсь войти.

Это было нелепо. Я стояла перед старым деревянным домом, в котором провела немало детских каникул. Я знала, где находится кухня, где бабушка хранила варенье и на какой половице в коридоре нужно было наступать осторожнее, чтобы не разбудить её по утрам. Здесь не было ничего незнакомого.

И всё же я не могла заставить себя протянуть руку к калитке.

Наверное, потому, что помнила этот лес.

Мне было шесть лет, когда я потерялась в нём.

Взрослые потом рассказывали, что случилось это глубокой осенью. Меня искали почти сутки. Прочёсывали лес, звали по имени, обращались за помощью к местным жителям. Подробностей я почти не помнила, а те немногие обрывки воспоминаний, которые иногда всплывали в сознании, были похожи на чужие сны.

Белое платье, испачканное землёй и травой.

Холодные босые ноги.

И девочка, стоявшая между деревьями.

Я не помнила её лица. Иногда мне казалось, что его вообще не было – только бледное пятно под спутанными волосами. В другие дни я была уверена, что видела глаза. Большие, тёмные, неподвижные.

Но самое странное заключалось в другом.

В моих воспоминаниях девочка всегда стояла спиной к лесу и смотрела прямо на меня. И сколько бы я ни пыталась представить её лицо, мне никак не удавалось вспомнить, какой она была.

После того случая бабушка несколько дней не выпускала меня из дома. Даже на веранду. Она запирала дверь, задвигала шторы и вздрагивала каждый раз, когда за окном трещала ветка.

На четвёртый или пятый день, когда она наконец разрешила мне выйти во двор, бабушка схватила меня за плечи.

Так крепко, что мне стало больно.

— Если когда-нибудь снова увидишь её у забора, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, — не подходи. Слышишь меня, Лена? Не подходи и не разговаривай с ней. Даже не смотри в ту сторону.

Я испугалась её сильнее, чем самой истории о пропавшем дне.

— С кем, бабушка?

Её пальцы сжались ещё крепче.

— Ни с кем. Там никого нет.

Она отпустила меня и отвернулась, словно сама испугалась собственных слов.

Впоследствии я убедила себя, что память сыграла со мной злую шутку. Детское воображение способно превращать обычные события в страшные истории, а взрослые порой говорят такое, что ребёнок запоминает не смысл, а собственный страх.

Я почти двадцать лет не вспоминала об этом всерьёз.

Но теперь стояла перед тем же лесом и чувствовала, как давно забытый ужас медленно поднимается из глубины памяти.

Он не исчезал. Просто ждал.

Я толкнула калитку.

Петли отозвались протяжным скрипом. Звук показался непривычно громким и быстро растворился среди деревьев. Я невольно обернулась, ожидая увидеть в глубине леса какое-нибудь движение.

Ничего.

Только стволы, переплетённые ветви и темнота между ними.

Я заставила себя пройти к крыльцу.

Ключ с трудом повернулся в замке. Дверь поддалась лишь после того, как я навалилась на неё плечом. Петли застонали, и из открывшегося проёма потянуло холодом.

Я замерла на пороге.

Запах был знакомым: сушёные травы, старая древесина, олифа и сырость. Но под ним скрывалось что-то ещё – слабый, едва уловимый аромат, который я не могла определить. Не гниение и не плесень. Скорее запах мокрой земли, долго пролежавшей под снегом.

Я перешагнула порог.

Половицы жалобно скрипнули под ногами. Где-то в глубине дома отозвался глухой стук, будто под полом упало что-то тяжёлое.

Я резко обернулась.

— Мыши, — произнесла я вслух.

Собственный голос прозвучал непривычно громко.

Я повторила это слово про себя, словно оно могло что-то исправить, и потянулась к выключателю. Щелчок раздался в темноте, но лампочка не загорелась.

Конечно.

Электричество в деревне отключили ещё летом. Мама предупреждала меня об этом, однако я всё равно надеялась, что смогу включить хотя бы свет в одной комнате.

Пришлось воспользоваться фонариком телефона.

Узкий луч прорезал полумрак коридора. Я медленно двинулась вперёд, заглядывая в комнаты.

На кухне всё выглядело так, словно бабушка вышла всего на минуту.

На столе стояла фаянсовая чашка с засохшим чайным налётом. Рядом лежала сложенная вчетверо салфетка, а на подоконнике темнел глиняный горшок с высохшим растением. На старом буфете висели связки трав, почти рассыпавшихся от времени.

И тикали часы.

Я остановилась.

На стене над буфетом висели старые ходики с резной деревянной кукушкой. Маятник медленно раскачивался, отсчитывая секунды с безупречной точностью.

Тик-так.

Тик-так.

Я подошла ближе и посветила на циферблат., часы шли.

Я проверила время на телефоне.

Половина шестого, часы показывали без пяти минут шесть.

В гостиной вся мебель была накрыта выцветшими простынями. Под тканью угадывались очертания дивана, кресел и небольшого журнального столика. В полумраке они напоминали человеческие фигуры, неподвижно сидящие вдоль стен.

Я старалась не задерживать на них взгляд.

На стенах висели фотографии. Старые, чёрно-белые, в потемневших деревянных рамках. Я знала некоторые лица: бабушка в молодости, дедушка, которого я почти не помнила, мама с двумя косичками. Остальные родственники были мне незнакомы.

Я направила на них фонарик.

Лица на снимках казались неприветливыми. Или это просто тени падали неудачно. В любом случае смотреть на них долго не хотелось.

Особенно на одну фотографию.

На ней стояли три женщины перед крыльцом. Бабушка была совсем молодой, рядом с ней находилась незнакомка в длинном светлом платье, а чуть поодаль – девочка с распущенными волосами.

Я поднесла телефон ближе.

Девочка стояла спиной к объективу.

Снимок был старым, края фотографии пожелтели, а изображение местами расплылось. Возможно, она просто отвернулась в момент съёмки.

Я уже собиралась идти дальше, когда заметила кое-что ещё.

На фоне заборчика, прямо за спиной девочки, темнела узкая полоска леса.

Между двумя стволами стоял кто-то высокий и неподвижный.

Разглядеть лицо было невозможно.

Я нахмурилась, наклонилась к фотографии, но тут свет фонарика мигнул. На секунду изображение исчезло, и мне пришлось отвести телефон, чтобы фонарик снова заработал.

Когда я вернула луч на стену, мне уже не хотелось рассматривать снимок.

Я убедила себя, что разберусь с фотографиями позже.

Сейчас нужно было найти документы и закончить с вещами.

Дверь в бабушкину спальню оказалась закрыта на защёлку. Я взялась за круглую латунную ручку и тут же отдёрнула руку.

Металл был ледяным.

Не просто холодным, как бывает с предметами в неотапливаемом доме, а настолько промёрзшим, что пальцы на мгновение заболели.

Я потёрла ладонь о свитер и прислушалась.

Тишина.

Ни шагов, ни шорохов. Даже часы на кухне словно перестали тикать.

Я стояла перед дверью и чувствовала себя глупо. В доме не было никого, кроме меня. Я приехала сюда днём, чтобы выполнить простое поручение, и не собиралась позволять старым воспоминаниям превратить обычную поездку в дешёвый фильм ужасов.

Я повернула ручку и дверь открылась.

В спальне оказалось темнее, чем в остальных комнатах. Плотные занавески были задёрнуты, а тяжёлый воздух словно впитал в себя запах лекарственных трав и старой бумаги.

Я первым делом нашла на столике масляную лампу.

Коробок спичек лежал в ящике рядом. Я чиркнула спичкой, поднесла её к фитилю и дождалась, пока тот загорится. В комнате появился тёплый, дрожащий свет.

Он не столько разогнал темноту, сколько обозначил её границы.

По углам остались густые тени. Они лежали неподвижно, и всё же мне казалось, что стоило отвернуться, как они начинали медленно расползаться по стенам.

Я выключила фонарик телефона, чтобы сэкономить заряд, и подошла к платяному шкафу.

Дубовые створки поддались не сразу. Когда я наконец распахнула их, наружу вырвался резкий запах нафталина и сушёной лаванды.

Внутри висела одежда.

Я перебирала её, откладывая в сторону вещи, которые можно было отдать, и те, что следовало выбросить. Бабушкина шерстяная шаль, тёплая и колючая. Строгое тёмное платье, в котором она ходила в церковь. Старый кардиган с деревянными пуговицами.

Я поймала себя на том, что помню каждую из этих вещей.

Вот шаль, в которую бабушка укутывала меня зимой. Вот кардиган, от которого всегда пахло ромашковым чаем. Вот платье, в котором она стояла у окна в тот день, когда я уезжала после летних каникул.

Память возвращалась кусками, и от этого становилось только хуже.

Я никогда не считала себя особенно близкой с бабушкой. В детстве она казалась мне суровой, иногда даже пугающей. Она не любила лишних вопросов, редко объясняла свои поступки и могла часами молчать, если считала разговор бессмысленным.

Но теперь, перебирая её вещи, я чувствовала себя так, словно снова потеряла кого-то, кого не успела по-настоящему узнать.

На самом дне шкафа, под стопкой старых отрезов ткани, обнаружилась картонная коробка.

Я вытащила её и поставила на кровать.

Внутри лежали письма, перевязанные выцветшей бечёвкой, несколько школьных тетрадей и толстая книга в потрёпанном кожаном переплёте.

Дневник.

Я узнала его сразу. В детстве несколько раз видела, как бабушка писала в этой книге, но стоило мне спросить, что именно она записывает, как она захлопывала обложку и убирала дневник подальше.

Тогда я решила, что это её личные секреты.

Теперь тетрадь лежала у меня на коленях, и я впервые могла узнать, что она скрывала.

Я осторожно раскрыла обложку.

На первой странице знакомым мелким почерком было написано:

«Если ты читаешь это, значит, меня больше нет».

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Ниже, после небольшого промежутка, шла следующая строка. Почерк оставался тем же, но буквы были неровными, словно рука, державшая ручку, дрожала от усталости или страха.

«Леночка, прежде чем продолжишь читать, запомни три вещи».

Я замерла.

Бабушка обращалась ко мне. Не к неизвестному читателю, не к кому-то из родственников. Ко мне.

Я перевернула страницу. Под пожелтевшим краем бумаги располагались три коротких правила. Каждое было подчёркнуто одной резкой линией.

1. Не открывай дверь после трёх ударов.

2. Не отвечай, если услышишь своё имя.

3. Никогда не произноси её имя после заката.

Я перечитала записи ещё раз.

Потом ещё.

Сначала мне захотелось рассмеяться. Затем – закрыть тетрадь и немедленно позвонить маме. Но обе реакции казались одинаково нелепыми. Что я должна была ей сказать? Что нашла в бабушкином дневнике инструкции по выживанию в доме, где, судя по всему, обитает нечто сверхъестественное?

Я работала с вымышленными историями достаточно долго, чтобы распознать очевидную завязку.

Три запрета. Неизвестное существо. Предупреждение, которое герой обязательно нарушит.

Слишком знакомо.

Я перевернула следующую страницу.

Она была почти чистой.

Посередине, крупными буквами, словно автор хотел не просто написать слово, а вдавить его в саму бумагу, стояло одно-единственное имя.

Юстрица.

Я невольно провела пальцем по буквам.

Чернила были густыми, почти чёрными. В некоторых местах бумага оказалась продавлена так сильно, что подушечки пальцев ощущали бороздки.

Я не знала такого слова.

Ни в одном словаре, ни в одной книге, которую я редактировала, оно мне не встречалось. Может быть, это местное название какого-нибудь духа? Деревенская легенда, о которой бабушка узнала ещё в детстве?

Я уже собиралась перевернуть страницу, когда пламя лампы резко дрогнуло.

Огонёк вытянулся в тонкую полоску, несколько раз мигнул и уменьшился, оставив после себя слабое синеватое свечение у основания фитиля.

Я почувствовала холод.

Он возник внезапно, словно кто-то распахнул окно в зимнюю ночь. По коже пробежали мурашки, а дыхание на мгновение застряло в горле.

Занавески оставались неподвижными.

Дверь была закрыта.

Я медленно подняла голову.

Тени в углах комнаты казались длиннее, чем прежде.

— Сквозняк, — прошептала я.

Голос прозвучал неубедительно даже для меня самой.

Я захлопнула дневник и отложила его на столик. Нужно было закончить разбор вещей и уехать до наступления темноты. В городе я посмеюсь над собственной впечатлительностью, закажу ужин и забуду об этом доме до следующего визита нотариуса.

Я сделала шаг к шкафу.

И тогда услышала стук.

Тук.

Я замерла.

Звук был негромким, сухим, словно костяшка пальца коснулась деревянной поверхности.

Я медленно обернулась, но в комнате ничего не изменилось.

Тук.

Второй удар.

На этот раз я точно знала, откуда он донёсся. Из тёмного угла, где на стене висел небольшой деревянный шкафчик.

Я посмотрела на него, пытаясь придумать хоть какое-нибудь разумное объяснение. Старые трубы? Мышь? Расшатавшаяся полка? Впрочем, шкафчик был слишком далеко от окна, а в доме не было ни отопления, ни работающего водопровода.

Тук.

Третий удар.

Я перестала дышать. Воздух в комнате будто мгновенно стал холоднее. Я увидела собственное дыхание – крошечное белёсое облачко, растворившееся перед лицом.

Три удара.

Три.

Я посмотрела на дневник.

Не открывай дверь после трёх ударов.

В голове вспыхнула мысль, от которой по спине пробежал ледяной холод.

Но ведь это не дверь. Это всего лишь шкафчик. Обычный старый шкафчик, в котором бабушка хранила полотенца и банки с вареньем. Я знала это. Наверняка знала.

Я заставила себя сделать шаг вперёд. Потом ещё один.

Лампа осталась за спиной, и моя тень вытянулась по полу, распласталась по стене и накрыла шкафчик целиком. На мгновение мне показалось, что у тени слишком длинные руки.

Я моргнула.

Обычная игра света.

Подойдя ближе, я взялась за круглую ручку.

Пальцы дрожали.

Я почти отпустила её, но раздражение оказалось сильнее страха. Мне хотелось немедленно доказать самой себе, что я не маленькая девочка, которую можно напугать несколькими ударами из-за старой стены.

Я резко распахнула дверцу.

Внутри стояли банки с вишнёвым вареньем. Рядом лежали аккуратные стопки махровых полотенец. На верхней полке обнаружилась жестяная коробка с пуговицами.

Ничего необычного.

Никаких мышей. Никаких упавших предметов. Никаких объяснений странному стуку.

Я шумно выдохнула.

— Господи, Лена. Ты серьёзно?

Улыбка, которую я попыталась изобразить, вышла жалкой.

Я уже собиралась закрыть шкафчик, когда заметила пыль.

Толстый серый слой покрывал полки, банки и полотенца. Пыль лежала нетронутой, словно сюда не заглядывали годами. На ней не было ни следов, ни отпечатков пальцев, ни малейших признаков того, что кто-то недавно открывал дверцу.

Но сами банки двигались.

Совсем немного.

Стекло мелко дрожало, а крышки едва заметно вибрировали, издавая тонкий, почти неслышимый звон. Я смотрела на них, не в силах понять, что именно вижу.

Звук исходил из-за задней стенки шкафчика.

Из пространства между деревом и стеной дома. Кто-то стучал с другой стороны.

Не по дверце. Не по полкам. Изнутри стены.

Я отступила, зацепившись пяткой за край половика, и едва не упала.

Сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался болью под рёбрами.

Я хотела закрыть шкафчик, но тут заметила ещё одну деталь. На самой дальней полке, за банками, лежал кусочек ткани. Тонкий, почти прозрачный, с узким кружевным краем. Он выделялся на фоне серой пыли своей белизной.

Я наклонилась, пытаясь разглядеть его. Ткань казалась совершенно чистой, словно её положили сюда всего несколько минут назад. Я не помнила, чтобы бабушка хранила в этом шкафчике что-то подобное.

Осторожно протянула руку.

И остановилась. Из-за задней стенки донёсся новый стук. На этот раз их было пять.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Быстро. Неровно. Торопливо.

Будто кто-то пытался привлечь моё внимание. Или предупредить меня.

Я медленно убрала руку. Стук повторился. Пять ударов. Пауза. Ещё пять.

Мне захотелось выбежать из комнаты, захлопнуть входную дверь и бежать по дороге до тех пор, пока дом не исчезнет из виду. Но я не могла пошевелиться. Мой взгляд был прикован к задней стенке шкафчика.

Там не должно было быть никакого пространства.

С другой стороны находилась наружная стена дома – толстые брёвна, которые я видела с улицы. Между ними и шкафчиком могло остаться несколько сантиметров пустоты, не больше.

Этого было недостаточно даже для мыши. В памяти отчётливо прозвучал бабушкин голос:

«Не открывай дверь после трёх ударов».

Я захлопнула дверцу.

Резкий грохот прокатился по комнате. Масляная лампа дрогнула, стекло звякнуло, а из глубины шкафа донёсся звук, похожий на короткий, приглушённый смешок.

Я отшатнулась.

Нет.

Нет, этого не было.

Я ничего не слышала.

Я просто испугалась и приняла скрип дерева за чей-то голос. Старые дома полны звуков. Они трещат, оседают, отзываются на перепады температуры. В этом нет ничего сверхъестественного.

Я повторяла эти объяснения про себя, но с каждым разом они звучали всё менее убедительно.

Схватив дневник со стола, я прижала его к груди и направилась к двери спальни.

Мне нужно было уйти.

Немедленно.

Я уже почти добралась до коридора, когда краем глаза заметила движение в углу.

Тень.

Она шевельнулась за моей спиной.

Не дрогнула от пламени лампы. Не вытянулась вслед за моим движением.

Она словно отделилась от стены и сделала шаг вперёд.

Я застыла, не решаясь обернуться. Несколько секунд ничего не происходило. Потом за спиной тихо скрипнула половица. Так, словно кто-то только что перенёс на неё свой вес.

Я рванула к двери.

И выбежала в коридор, даже не оглянувшись. Только там, прижавшись спиной к холодной стене, я позволила себе вдохнуть.

Глава 2

4 октября

03:12

Стук раздался снова.

Я знаю точное время, потому что всё это время не выпускала телефон из рук. Экран был единственным источником света, которому я ещё доверяла, хотя к утру даже его холодное свечение стало казаться мне враждебным.

На этот раз стучали не в шкаф.

Звук донёсся снаружи – со стороны леса, – а затем раздался прямо у окна спальни.

Я лежала под тяжёлым ватным одеялом, свернувшись в комок и вцепившись пальцами в край матраса. Смотреть на окно я не решалась. Вместо этого уставилась в потолок, где дрожали блеклые тени от почти догоревшей масляной лампы.

Мне казалось, что стоит пошевелиться, сделать слишком глубокий вдох или случайно скрипнуть кроватью, как тот, кто находился снаружи, сразу поймёт: я не сплю.

И тогда он войдёт.

Я не знала, почему была уверена именно в этом. Никто не пытался открыть дверь. Никто не дёргал ручку. Но страх подсказывал мне, что всё происходящее – лишь проверка. Кто-то терпеливо выяснял, насколько крепко заперты двери, насколько тонки стёкла и как долго я смогу оставаться в тишине.

Первый удар. Сразу же последовал второй.

Я считала их про себя, боясь даже беззвучно шевелить губами.

Всего раздалось семь ударов. Последний оказался длиннее остальных и закончился протяжным скрежетом. Что-то медленно провело по стеклу сверху вниз, словно проверяя его остриём длинного когтя.

Я зажмурилась. Скрежет повторился, но на этот раз медленнее. Затем наступила тишина.

Не та обычная ночная тишина, к которой привыкаешь в загородном доме. Эта была другой – плотной, давящей, словно весь мир за пределами спальни перестал существовать.

Я слышала только собственный пульс. И почему-то была уверена, что за окном кто-то стоит. Не уходит. Не прячется между деревьями. Просто ждёт.

Я не знаю, сколько пролежала неподвижно. Время потеряло смысл. Каждая минута растягивалась до бесконечности, а каждый случайный звук заставлял меня вздрагивать. Несколько раз мне казалось, что кто-то тихо ходит по комнате, но я не решалась открыть глаза.

Под утро я всё-таки провалилась в короткий, беспокойный сон.

Мне снилось белое платье.

Девочка стояла на опушке леса, повернувшись ко мне спиной. Ветер шевелил подол её платья, хотя деревья вокруг оставались неподвижными.

— Лена, — позвала она.

Я узнала голос. Это был мой собственный голос. Девочка медленно повернула голову.

Но я проснулась раньше, чем увидела её лицо.

Открыв глаза, я долгое время смотрела в потолок, пытаясь осознать сон. Но мысли путались, из-за чего я бросила это дело. Ноги затекли, спина болела, а голова была тяжёлой. Я села, прижимая одеяло к груди, и долго смотрела на окно.

Плотная штора скрывала стекло.

Мне нужно было проверить, что произошло ночью. Я понимала это и одновременно боялась даже представить, что могу там обнаружить.

В конце концов любопытство оказалось сильнее.

Поднявшись и подошла к окну. Пальцы легли на край занавески. Я на мгновение закрыла глаза, глубоко вдохнула и резко отдёрнула ткань.

На стекле остался отпечаток ладони.

Он находился с внешней стороны, примерно на уровне моего лица. Влажный след выделялся на тонком слое утренней изморози, будто кто-то только что прижал руку к холодному стеклу.

Я перестала дышать.

Первой мыслью было самое простое объяснение: кто-то из соседей заходил во двор. Может быть, хотел проверить дом после смерти бабушки. Возможно, я не слышала шагов из-за усталости.

Но зачем оставлять отпечаток на окне спальни?

Я приблизилась к стеклу.

След был слишком чётким. Виднелись ладонь, линии на коже и длинные пальцы, слегка согнутые, словно рука пыталась ухватиться за невидимый край.

Я отшатнулась. У человеческой руки пять пальцев. Я знала это так же хорошо, как знала собственное имя. И всё же пересчитала их снова, надеясь, что сонная голова подвела меня.

Шесть.

Один из пальцев был тоньше остальных и тянулся почти до края ладони. Он располагался между безымянным и мизинцем, словно всегда был частью этой руки.

Мне стало дурно.

Я бросилась к кровати, схватила телефон и вернулась к окну. Если я сфотографирую отпечаток, то хотя бы получу доказательство. Что бы это ни было, камера должна зафиксировать его так же, как любой другой предмет.

Я навела объектив на стекло. Сделала снимок и тут же открыла фотографию.

Окно было совершенно чистым. Ни ладони, ни влажных следов, ни даже пятна на изморози. Только бледные силуэты берёз за стеклом и серое утреннее небо.

Я резко подняла голову. Отпечаток исчез. Не растёкся, не высох, не размазался. Его просто больше не было.

Я провела пальцами по стеклу изнутри. Оно оказалось ледяным. На мгновение мне показалось, что холод проникает сквозь кожу и медленно поднимается к запястью.

Я отдёрнула руку.

— Это невозможно, — прошептала я.

Слова прозвучали жалко.

Я снова посмотрела на фотографию, увеличила изображение, проверила каждый угол. Ничего.

Мне хотелось позвонить маме. Рассказать обо всём, потребовать объяснений, заставить её признаться, что она знает о происходящем больше, чем говорит.

Но я не нажала кнопку вызова.

Что именно я собиралась ей сообщить? Что ночью кто-то семь раз постучал в окно? Что на стекле появилась ладонь с шестью пальцами, которую не смогла зафиксировать камера?

Она решила бы, что я не спала всю ночь и теперь вижу то, чего нет. Возможно, она была бы права.

Я попыталась убедить себя, что всё объясняется усталостью, запахами старого дома и детскими воспоминаниями, которые внезапно вернулись с пугающей ясностью.

Мозг способен на многое, когда лишён сна. Я знала это. Я хотела в это верить.

Поэтому отправилась на кухню и принялась разбирать посуду.

Я гремела кастрюлями, переставляла тарелки, открывала и закрывала ящики. Любое занятие, требовавшее внимания, было лучше, чем возможность остаться наедине с собственными мыслями.

К полудню я разобрала две полки, но так и не смогла заставить себя съесть хотя бы кусок хлеба.

В доме было слишком тихо.

Часы на кухне продолжали идти, однако теперь я ловила себя на том, что каждый раз прислушиваюсь к их тиканью, ожидая, когда привычный ритм нарушит что-нибудь постороннее.

Я больше не могла находиться здесь одна.

Именно поэтому около полудня я решила навестить Веру Петровну – старую соседку, которая знала бабушку больше сорока лет.

Мама рассказывала, что они дружили с молодости. Если кто-то и мог объяснить мне странности этого дома, то, возможно, именно она.

По крайней мере, мне хотелось так думать.

Дом Веры Петровны находился чуть в стороне от главной деревенской улицы. К нему вела узкая тропинка, почти полностью скрытая под разросшимся спорышом. По обе стороны высились заросли сирени и старого малинника, давно превратившиеся в непроходимую колючую стену.

Забор покосился, а некоторые доски настолько вросли в землю, что казалось, будто они проросли там вместе с травой. В дальнем углу участка стоял старый колодец.

Я заметила его ещё с калитки. Почерневшие брёвна, прогнивший навес, тяжёлая крышка, перекошенная набок. Над колодцем не было ни ведра, ни верёвки, а сама конструкция выглядела настолько заброшенной, что я удивилась, почему её до сих пор не разобрали.

Когда я проходила мимо, оттуда потянуло сыростью.

Запах напоминал тот, что встретил меня в бабушкином доме, когда я впервые переступила порог. Мокрая земля, холодный камень и что-то ещё – затхлое, почти сладковатое.

Мне показалось, что со дна колодца донёсся тихий звук. Будто кто-то провёл ногтем по дереву.

Я ускорила шаг.

Крыльцо Веры Петровны громко заскрипело под моими ногами. Я постучала в дверь и почти сразу услышала шаркающие шаги.

— Кто там?

— Это Елена. Внучка Марии Ивановны.

За дверью повисла короткая пауза.

Затем щёлкнул замок.

Вера Петровна встретила меня с такой радостью, словно ждала моего появления весь день. Она всплеснула руками, прижала ладонь к груди и несколько раз повторила, как сильно я выросла.

— Господи, Леночка! А я ведь тебя помню совсем маленькой. С двумя косичками ходила, всё за бабушкой хвостиком. А теперь вон какая красавица! Вся в мать пошла.

Она обняла меня, и я почувствовала запах сушёной мяты и какого-то горького лекарства.

На первый взгляд Вера Петровна была обычной пожилой женщиной. Невысокая, сухонькая, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и глубокими морщинками вокруг глаз. Только взгляд казался необычным: внимательным, цепким, словно она привыкла замечать даже те мелочи, на которые другие не обращали внимания.

Она усадила меня за стол, поставила чайник и достала старые фарфоровые чашки.

В доме царил полумрак. Низкие потолки, потемневшие брёвна, тяжёлый буфет, массивный комод у стены. На подоконниках стояли горшки с засохшими растениями, а под потолком висели связки трав.

Пахло печной гарью, старыми книгами и лекарствами. Но сильнее всего ощущалась сырость.

— Как же жалко Машеньку, — вздохнула Вера Петровна, разливая чай. — Всё думала, ещё повидаемся. Столько лет знакомы, а потом раз – и человека нет. Так быстро всё случилось.

Она говорила долго, вспоминая бабушку, их молодость и старые деревенские истории. Я слушала, изредка отвечая на вопросы, но мыслями оставалась в своём доме.

Перед глазами всё ещё стоял отпечаток шестипалой руки. А в кармане куртки лежал дневник.

Я принесла его с собой, хотя сама не могла объяснить зачем. Возможно, хотела показать Вере Петровне записи. Возможно, надеялась, что она посмеётся над ними и окончательно убедит меня в том, что я просто переутомилась.

Но с каждой минутой мне становилось всё труднее решиться на разговор.

Наконец я не выдержала.

— Вера Петровна, можно вас кое о чём спросить?

— Конечно, Леночка. О чём же?

Я нащупала в кармане потрёпанную обложку дневника.

— Вы когда-нибудь слышали имя Юстрица?

Чашка замерла в руках старушки.

На мгновение мне показалось, что она не расслышала вопроса. Вера Петровна смотрела на меня неподвижно, а её пальцы всё сильнее сжимали фарфоровую ручку.

— Что ты сказала?

— Юстрица, — повторила я. — Я нашла это имя в бабушкином дневнике.

Чашка выскользнула из её рук. Фарфор с оглушительным грохотом ударился о пол и разлетелся на десятки осколков. Горячий чай растёкся по половицам, забрызгав мои кроссовки.

Я вздрогнула, но Вера Петровна словно ничего не заметила. Её лицо стало мертвенно-бледным.

— Откуда… — прошептала она. — Откуда ты знаешь это имя?

— Я же сказала. Нашла запись в дневнике.

Старушка медленно подняла на меня глаза. В её взгляде не было удивления. Только страх – такой сильный, что на мгновение мне показалось, будто она увидела не меня, а нечто стоящее за моей спиной.

Но затем её взгляд опустился. Медленно и настороженно прямо на мою шею.

Я машинально коснулась серебряного кулона, который носила с самого детства.

Он представлял собой сложный узел из тонких переплетённых линий. Бабушка подарила его мне, когда я была совсем маленькой, и с тех пор я практически не снимала украшение. Она всегда говорила, что кулон приносит удачу.

Я никогда не придавала этим словам значения.

— Она оставила его тебе? — спросила Вера Петровна.

Её голос стал едва слышным.

— Да. Бабушка подарила. А что?

Старушка отступила от стола. Её взгляд не отрывался от серебра.

— Сними.

Я нахмурилась.

— Что?

— Сними кулон, Елена.

Теперь в её голосе звучала паника. Она протянула ко мне руку, словно собиралась сама сорвать украшение, но остановилась на полпути. Пальцы задрожали, и женщина поспешно прижала ладонь к груди.

— Немедленно. Слышишь? Сними его!

Я невольно сжала кулон.

— Да объясните вы наконец, что происходит!

Вера Петровна отступила ещё на шаг.

— Ты не понимаешь…

— Тогда объясните! Сначала вы пугаетесь одного имени, теперь требуете снять украшение. Что с ним не так? Почему бабушка оставила мне дневник с какими-то запретами?

Я сама удивилась тому, как резко прозвучал мой голос.

Страх постепенно уступал место раздражению. Я устала от недомолвок, от загадок, от ощущения, что все вокруг знают какую-то страшную правду, а я одна остаюсь в неведении.

Мне нужны были объяснения, не новые предупреждения.

Вера Петровна отвернулась к окну.

За мутным стеклом светило бледное октябрьское солнце. Снаружи всё выглядело спокойно: неподвижные ветви сирени, покосившийся забор, старый колодец в углу участка.

— Твоя бабушка последние годы молилась только об одном, — произнесла старушка. — Чтобы ты никогда сюда не вернулась.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Почему?

Она не ответила.

— Вера Петровна, почему?

Старушка упёрлась ладонями в подоконник. Её плечи были напряжены, а голова слегка наклонена, словно она прислушивалась к чему-то за стеной.

Я уже собиралась повторить вопрос, когда она заговорила:

— Юстрица приходит осенью. Каждый год. Когда лес начинает засыпать.

— Вы сейчас серьёзно?

Я попыталась усмехнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Вы действительно верите в деревенские страшилки? В духов, которые стучат в окна?

Вера Петровна повернулась ко мне.

— Я её видела, Лена.

Сказано это было совершенно спокойно.

Без дрожи, без театрального надрыва. Так говорят о том, что давно стало частью жизни и с чем человек уже смирился.

От этого мне стало ещё страшнее.

— Что она такое? — спросила я.

— Не что, — поправила старушка. — А кто.

— Человек?

Вера Петровна медленно покачала головой.

— Когда-то, может быть.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— И чего она хочет?

Старушка посмотрела на мой кулон.

— Забирает тех, кто отвечает ей на стук.

Я вспомнила ночные удары в стенку шкафчика. И семь ударов в оконное стекло.

— А если не открывать дверь? — спросила я. — Если просто не обращать внимания?

Вера Петровна перекрестилась.

— Тогда она начинает звать.

— Кого?

— Тебя.

— По имени?

— Сначала по имени. Потом голосами тех, кого ты любила. Она знает, как они говорили, как смеялись, какие слова произносили, когда хотели тебя утешить. Она будет звать так долго, пока ты не поверишь, что за дверью действительно стоит кто-то родной.

— А если ответить? — спросила я.

Вера Петровна закрыла глаза.

— Тогда она узнает, что ты её слышишь.

— И что произойдёт?

— Не знаю.

Я уставилась на неё.

— Как это – не знаете?

— Потому что никто из тех, кто отвечал ей, не вернулся, чтобы рассказать.

Слова повисли между нами.

Мне хотелось встать и уйти. Хотелось забыть этот разговор, выбросить дневник, сорвать кулон и немедленно уехать в город.

Но одна мысль не давала мне покоя.

— Вы сказали, что видели её. Когда?

Вера Петровна долго молчала. Затем медленно опустилась на стул.

— Очень давно. Ещё до того, как родилась твоя мама.

— И как она выглядит?

Старушка подняла на меня глаза.

— Ты ведь уже видела её, Лена.

У меня похолодело внутри.

— Что?

— Ты была маленькой. Потерялась в лесу. Тебя искали всю ночь, а нашли только на следующий день.

Я почувствовала, как комната словно накренилась.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я тоже участвовала в поисках.

— Но мне говорили, что меня нашли у старого ручья.

— Так и было.

— Тогда при чём здесь Юстрица?

Вера Петровна сжала руки на коленях.

— Потому что, когда тебя нашли, ты была не одна.

Я не могла пошевелиться.

— Что вы хотите сказать?

Старушка посмотрела в окно.

— Рядом с тобой стояла девочка в белом платье.

Мне показалось, что воздух исчез из комнаты.

Я вспомнила детский лес. Мокрую траву. Холодные стволы деревьев. Бледную фигуру между ними. И собственный голос, который однажды позвал меня из темноты.

Я резко поднялась. Стул с грохотом отъехал назад.

— Нет. Нет, этого не может быть. Мне было шесть лет. Я ничего не помню!

— Вот именно, — тихо сказала Вера Петровна. — Не помнишь.

Я схватила её за рукав.

— Что со мной случилось? Что произошло в лесу?

Старушка вздрогнула и высвободила руку.

— Не трогай меня.

— Пожалуйста! Вы должны знать!

— Я знаю только то, что твоя бабушка сумела вернуть тебя домой. И что после этого она сделала всё, чтобы ты больше никогда не оказалась здесь.

— Но почему?

Старушка не ответила. Её молчание оказалось страшнее любых слов.

Я пыталась расспрашивать её ещё почти час.

Спрашивала, почему Юстрица приходит именно осенью, что означает серебряный кулон, зачем бабушка записала правила в дневнике и почему мама так боится этого дома.

Вера Петровна лишь качала головой.

Постепенно её страх сменился какой-то тяжёлой, упрямой решимостью. Она поднялась, начала собирать осколки чашки и больше не смотрела мне в глаза.

— Вам нужно отдохнуть, — наконец произнесла она. — И мне тоже.

— Но я ещё не всё спросила!

— Уходи, Лена.

— Вы не можете просто выставить меня за дверь после всего, что рассказали!

Она резко обернулась.

— Могу. И выставлю.

В её голосе прозвучала такая непреклонность, что я невольно замолчала.

Старушка подошла к входной двери и распахнула её. Холодный воздух ворвался в дом.

— Иди к себе. И запомни: после заката не открывай дверь. Кому бы ты ни услышала снаружи. Что бы тебе ни говорили. Даже если голос покажется знакомым.

Я медленно вышла на крыльцо.

— А кулон?

Вера Петровна посмотрела на серебро у меня на груди. На мгновение её лицо исказилось от ужаса.

— Пока не снимай.

— Но вы же сами…

— Я сказала, пока не снимай!

Она резко захлопнула дверь. С той стороны щёлкнул засов. Я осталась стоять на крыльце, глядя на потемневшую древесину. Тяжело вздохнув, я спустилась по ступенькам и направилась к калитке.

Обратную дорогу я помню плохо.

В голове крутились слова Веры Петровны, а пальцы то и дело касались кулона, словно мне нужно было убедиться, что он всё ещё на месте.

Я пыталась вспомнить своё детство.

Не отдельные обрывки, не белое платье и тёмные деревья, а весь тот день целиком.

Мне хотелось понять, что именно произошло в лесу двадцать лет назад. И чем настойчивее я пыталась восстановить воспоминания, тем отчётливее всплывали детали, о которых я давно забыла.

Каждую осень бабушка менялась.

Летом она позволяла мне играть во дворе, бегать по тропинкам и собирать ягоды у лесной опушки. Но стоило солнцу начать садиться, как она немедленно звала меня в дом.

Иногда даже кричала.

Она запирала входную дверь, проверяла щеколды, задёргивала шторы и заставляла меня отходить от окон.

— Не стой у стекла, Лена.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

Я помнила, как однажды попыталась выглянуть наружу, чтобы увидеть, кто ходит по дорожке за забором. Бабушка подлетела ко мне так стремительно, что я испугалась и выронила игрушку.

Она схватила меня за руку и оттащила от окна.

— Никогда не смотри на того, кто зовёт тебя из леса после заката. Никогда!

Тогда я решила, что бабушка боится темноты. Теперь я понимала, что боялась не её. А того, кто мог скрываться в ней.

Я остановилась посреди дороги.

Впереди показался наш дом. За ним, словно чёрная стена, возвышался лес. День постепенно клонился к вечеру. Между деревьями сгущались тени, а последние солнечные лучи цеплялись за верхушки берёз.

Я посмотрела на окна. Они отражали тусклое небо.

И вдруг мне показалось, что в одном из них стоит девочка. Бледное лицо. Длинные волосы. Белое платье. Она смотрела прямо на меня.

Моргнув пару раз, окно оказалось пустым.

Войдя в дом, я заперла дверь, задвинула засов и проверила все окна. Затем зажгла лампу, положила дневник на стол и раскрыла его.

Мне нужно было узнать больше. Я больше не могла позволить себе оставаться в неведении. Но прежде чем начать читать, я заметила, что серебряный кулон стал тёплым. Не чуть теплее кожи. Он был горячим, словно несколько минут пролежал у огня.

Я осторожно сняла его с шеи и положила на ладонь. Витиеватый узел тускло блеснул в свете лампы. Между переплетёнными линиями проступила тонкая тёмная трещина, которой раньше не было.

Я наклонилась ближе. Внутри серебряного узора что-то шевельнулось. Совсем немного. Как будто под металлом билось крошечное живое сердце.

Я отдёрнула руку, и кулон упал на стол. В ту же секунду за входной дверью раздались три удара.

Я перестала дышать. А затем услышала голос бабушки.

— Леночка, открой. Это я.

Я вцепилась в край стола.

Голос за дверью был совершенно настоящим. Я слышала каждую интонацию, каждую знакомую нотку, каждую мягкую паузу, которую помнила с детства.

— Леночка, солнышко, — снова позвала бабушка. — Я замёрзла. Пусти меня домой.

Я закрыла рот ладонью. За дверью тихо вздохнули, а затем голос произнёс:

— Я знаю, что ты там. И я знаю, что ты помнишь меня.

Глава 3

5 октября

Сегодня я слышала маму.

Она стояла прямо за тонкой, иссохшей межкомнатной дверью бабушкиной спальни. В этой глухой комнате я теперь пряталась от темноты, которая в старом доме казалась плотной, почти осязаемой. Здесь пахло пылью, сухими травами и чем-то затхлым, давно поселившимся в древесине.

— Леночка, открой.

Голос прозвучал в ночной тишине так близко, словно между нами не было даже этой хлипкой двери.

Я подскочила на матрасе, едва не вскрикнув. Пружины жалобно звякнули подо мной, и этот звук показался оглушительным. Заставив себя дышать медленно, хотя лёгкие будто стянуло невидимой верёвкой. Мой рассудок, привыкший раскладывать любой хаос на факты и причинно-следственные связи, лихорадочно выстраивал доводы.

Мама осталась в городе. До деревни отсюда не меньше четырёх часов по разбитой осенними дождями дороге. Она боится ночных поездок и ни за что не отправилась бы сюда в такую погоду, тем более без предупреждения.

Она не могла стоять за этой дверью.

Но голос… Голос был её. До тошноты, до подкожного дрожания точный. Те же мягкие интонации, слегка простуженный грудной тембр, привычка едва заметно растягивать гласные в конце фраз. Я могла бы поклясться, что слышу маму всего в нескольких шагах от себя.

— Леночка, мне так холодно. Пожалуйста.

По спине пробежала ледяная волна. Я поджала ноги, обхватила колени руками и замерла на кровати, боясь даже сглотнуть. Взгляд намертво прилип к чёрной точке замочной скважины.

Снаружи методично падали капли дождя. Я цеплялась за этот звук, словно за последнюю ниточку, связывающую меня с нормальным миром.

— Ты меня слышишь? — спросила мама.

В её голосе появились странные, капризно растянутые нотки. Словно кто-то, никогда прежде не говоривший по-человечески, старательно воспроизводил знакомую речь, но не до конца понимал, как устроены слова.

— Лена.

Я судорожно сжала в кулаке серебряный кулон. Острые грани старинного узора больно впились в ладонь. Эта боль помогала не забывать, где я нахожусь и почему не должна открывать дверь.

Собственное сердцебиение грохотало так сильно, что мне казалось, его слышно во всём доме. Я была уверена: существо за дверью тоже его слышит.

Оно ждёт.

— Открой дверь.

Я зажмурилась и прижала ладони к ушам. Хотелось спрятаться не просто от голоса – от самого знания, что он существует. Но звук никуда не исчезал. Он проникал сквозь пальцы, просачивался в сознание, цеплялся за воспоминания.

И тогда я вспомнила бабушку.

Мне было лет семь. Я сидела на её кухне, болтая ногами под столом. Старый абажур заливал клеёнку тёплым жёлтым светом, а за окном стремительно сгущались сизые осенние сумерки.

Бабушка в тот вечер вела себя странно.

Она несколько раз подходила к окну, выглядывала в щель между занавесками, а потом с непривычным ожесточением задёрнула тяжёлые ночные шторы. Ткань глухо скользнула по карнизу, отрезая кухню от двора и подступавшего к самому забору леса.

— Бабуль, а почему нельзя смотреть в окно, когда темно? — спросила я. — Там же никого нет.

Она обернулась.

Свет лампы падал снизу, делая её лицо почти белым. На мгновение мне показалось, что я смотрю на незнакомую старуху, а не на человека, который каждое утро заплетал мне косички и тайком давал конфеты перед обедом.

— Потому что, Леночка, — тихо ответила она, отчеканивая каждое слово, — когда ты долго смотришь в тёмный лес, лес начинает пристально смотреть в тебя.

Я рассмеялась. Тогда мне это показалось очередной деревенской страшилкой, которыми взрослые пугают детей, чтобы те не убегали далеко от дома.

Бабушка не улыбнулась.

Она подошла ко мне, опустилась на корточки и крепко взяла меня за плечи. Её сухие пальцы впились в кожу сильнее, чем следовало.

— Пообещай мне, внучка. Прямо сейчас.

Я перестала смеяться.

— Что?

— Если однажды ночью ты услышишь мой голос со стороны леса или двора, не иди на него. Не смей даже отзываться. Поняла?

— Почему? — испуганно спросила я.

Бабушка долго смотрела мне в глаза. В её взгляде было что-то такое, чего я тогда не могла понять. Не просто страх. Скорее отчаяние человека, который знает о беде больше, чем способен рассказать.

— Потому что это буду не я.

Я давно забыла тот разговор. Городская жизнь вытеснила его, отправила в самые дальние уголки памяти, где хранились детские кошмары, нелепые суеверия и вещи, о которых неприятно вспоминать.

До сегодняшней ночи.

— Ну же, Леночка, — снова позвала мама из коридора. — Мне тяжело стоять. Пожалей маму.

Я открыла глаза.

Дверь была на месте. Ручка неподвижна. В узкой щели под порогом не виднелось ни света, ни тени.

Я должна была остаться на кровати.

Должна была помнить предупреждения Веры Петровны, бабушкины записи, правила, которые теперь казались единственным, что отделяло меня от смерти.

Но вместо этого я медленно спустила ноги на пол.

Не знаю, что заставило меня двигаться. Любопытство? Страх за маму? Или нечто, чему я пока не могла подобрать названия. Я будто наблюдала за собой со стороны: вот я встаю, вот делаю шаг, другой, вот босые ступни касаются ледяных половиц.

Я не хотела идти. И всё же шла.

В комнате пахло старой хвоей и гниющим деревом. С каждым шагом запах становился сильнее, словно где-то поблизости лежала куча мокрых лесных листьев, под которыми уже начала разлагаться земля.

Я остановилась перед дверью. Металлическая ручка тускло блеснула в темноте. Я вытянула руку. Пальцы дрожали, но продолжали двигаться вперёд. Ещё немного – и я коснусь холодного металла.

И тут в голове прозвучал голос Веры Петровны.

«Забирает тех, кто отвечает ей».

Следом всплыли строки из бабушкиного дневника.

«Не отвечай, если услышишь своё имя».

«Никогда не произноси её имя после заката».

Юстрица.

Болотная жуть, принимающая чужие обличья. Существо, которое приходит осенью, когда лес затихает и готовится к зиме. Оно зовёт голосами тех, кого мы любим, потому что знает: иногда одного знакомого слова достаточно, чтобы человек забыл обо всех предостережениях.

Моя рука замерла в миллиметре от ручки.

Я не должна была открывать. Я не должна была отвечать.

Медленно, с огромным усилием, я опустила руку вдоль тела.

В тот же миг голос за дверью оборвался.

Наступила тишина. А потом существо заговорило снова.

— Внучка…

Голос изменился так резко, что у меня подкосились колени. Мамины мягкие интонации исчезли. Вместо них прозвучал низкий мужской голос с хрипотцой и знакомым свистящим придыханием.

Голос дедушки.

— Внучка, что же ты деда на пороге держишь? Ох, кости-то как ломит…

Я зажала рот обеими руками. Горячие слёзы потекли по щекам, хотя кожа казалась ледяной.

Дедушка умер, когда мне едва исполнилось девять. Просто не проснулся январским утром. Врачи сказали, что сердце остановилось во сне. Он ушёл легко, без мучений, и я долго верила, что ему повезло умереть именно так.

Я помнила его руки, широкие и тёплые. Помнила, как он поднимал меня на плечи, как смеялся, когда я пыталась стащить с него шерстяную шапку, и как называл меня своей маленькой разбойницей.

— Внучка, открой мне. Холодно тут. Пусти погреться.

Я замотала головой, словно он мог увидеть меня сквозь дверь.

Нет. Это не дедушка. Дедушка никогда не стоял бы ночью за запертой дверью и не просил бы впустить его голосом, от которого стыла кровь.

Но существо знало, что сказать. Оно знало, кого я потеряла. И, кажется, понимало, насколько сильно я хотела бы услышать его снова.

— Я так соскучился по тебе, Леночка.

Я зажмурилась. И вдруг вспомнила его запах. Дешёвый табак «Ява», холодный воздух, который он приносил с улицы, и старый шерстяной свитер, коловший мне щёку, когда дедушка обнимал меня при встрече.

Воспоминание оказалось настолько ярким, что на мгновение я перестала чувствовать страх. Перед внутренним взором возникла его улыбка, знакомые морщинки у глаз, седые волосы, торчащие из-под шапки.

Мне захотелось распахнуть дверь.

Всего на секунду я позволила себе поверить, что там действительно он. Что всё это нелепая ошибка, дурной сон, а за порогом стоит мой дедушка, который замёрз и хочет вернуться домой.

Я даже сделала крошечный шаг вперёд.

А потом поняла, что не помню, когда дедушка в последний раз называл меня Леночкой.

Он всегда говорил «Ленуська». Никогда – «Леночка». Мелочь. Совершенно незначительная мелочь. Но именно она вернула меня к действительности.

— Открой, — приказал голос.

Теперь это был уже не дедушка. Не мама. Голос звучал ровно, холодно и безжизненно. Он был моим. Мой тембр. Моя манера произносить согласные. Даже едва заметная сухость в конце фразы, которая появлялась, когда я уставала или злилась.

Из коридора на меня смотрела моя собственная речь, лишённая всего человеческого.

— Открой дверь, — повторил мой голос. — Ты ведь знаешь, что я здесь.

Я оцепенела.

Существо больше не пыталось казаться мамой или дедушкой. Оно словно отбросило ненужные маски и решило воспользоваться последним, самым точным сходством.

Мной самой.

В этот момент я поняла, что боюсь не только того, что оно может сделать со мной. Я боялась, что однажды перестану отличать его от себя.

И тогда двинулась ручка. Медленно, почти бесшумно, она опустилась вниз.

Я перестала дышать.

Латунный механизм скрипнул, словно внутри него провернулся заржавевший винт. Дверь едва заметно натянулась на петлях. Старый засов дрогнул, но удержал её. Кто-то пытался открыть дверь снаружи.

Я вцепилась в кулон так крепко, что серебряный узелок оставил на ладони глубокий след.

Несколько секунд ничего не происходило. Затем ручка с тихим щелчком вернулась в исходное положение. Дверь осталась закрытой. И вслед за ней наступила тишина.

Не обычная ночная тишина, в которой слышны дождь, ветер и скрип старого дома. Это было нечто другое – пустота, из которой исчезли все звуки. Даже дождь, казалось, перестал идти.

Я стояла неподвижно, не в силах поверить, что всё закончилось.

Потом, пошатываясь, добралась до кровати, забралась под тяжёлое ватное одеяло и свернулась калачиком. Я натянула его на голову и прижала колени к груди, стараясь занимать как можно меньше места. Мне казалось, что стоит пошевелиться, открыть глаза или хотя бы пошевелить пальцем, как существо снова заговорит.

Я не спала. Я ждала.

Так прошло несколько часов. Иногда мне чудилось, что рядом с кроватью кто-то стоит. Иногда я чувствовала на лице холодное дыхание. Один раз мне показалось, что одеяло медленно проседает у ног, словно кто-то осторожно присел на край матраса.

Я не проверяла, не поворачивалась и не произнесла ни слова.

И только когда за шторами посерело небо, я наконец решилась выбраться из-под одеяла.

Сейчас уже день. Я сижу за столом и записываю всё это в дневник, потому что боюсь забыть хоть одну подробность. Боюсь, что завтра мой рассудок начнёт убеждать меня, будто я всё придумала, будто это был кошмар, вызванный усталостью и страхом.

Но я знаю, что слышала.

И до сих пор не могу понять одного.

Если Юстрице нужно, чтобы человек сам открыл дверь и впустил её, зачем она пыталась открыть засов снаружи?Зачем звала меня голосами близких, если могла просто войти? И почему в какой-то момент мне показалось, что голос звучит не из коридора, а прямо у меня за спиной?

Я старалась не думать об этом, пока не почувствовала холод под ступнями. Сначала решила, что на полу скопилась ночная сырость. Старые доски всегда казались ледяными, особенно в дождливую погоду. Но стоило мне опустить взгляд, как я застыла.

На половицах темнели мокрые следы босых ног. Грязные, отчётливые отпечатки с длинными, неестественно узкими пальцами. Между ними блестели крошечные капли воды. От следов тянуло болотной тиной и прелыми листьями – тем самым запахом, который я чувствовала ночью возле двери.

Я медленно подняла глаза.

Следы не начинались у порога. Они выходили из тёмного угла за висящим шкафом. Оттуда шли вдоль стены, огибали стол и пересекали комнату. Некоторые отпечатки были глубже других, словно существо переносило вес с ноги на ногу, задерживаясь на одном месте.

Прямо возле моей кровати следы становились особенно отчётливыми. Там оно стояло дольше всего. А затем отпечатки поворачивали к двери спальни и обрывались у самого порога.

Я смотрела на них, не в силах пошевелиться. Всё это время я думала, что Юстрица находится в коридоре. Что она стоит по другую сторону двери, примеряет голоса моих близких и ждёт, когда я совершу ошибку.

Но дверь была заперта. Засов не поддался. И следы начинались внутри комнаты.

Я медленно обернулась к тёмному углу за шкафом. Там никого не было. Только узкая полоска тени, слишком густая для утреннего света, и едва заметное влажное пятно на стене.

Я не знаю, когда именно Юстрица проникла в спальню. Не знаю, была ли она там с самого начала или появилась, пока я смотрела на дверь. Но теперь я понимаю: всю ночь она не пыталась войти. Она уже была внутри.

Она стояла у меня за спиной и звала меня голосами тех, кого я любила. Ждала, когда я обернусь, посмотрю ей в лицо, заговорю с ней или сама сделаю шаг навстречу. И всё, что меня спасло, – это то, что я до самого утра так и не повернулась. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Глава 4

6 октября

Сегодня я решила уехать. Окончательно и бесповоротно.

Больше никаких попыток разобраться в бабушкиных записях. Никаких разговоров с соседями, никаких ночных бдений и прислушиваний к каждому шороху. Я не собиралась выяснять, что такое Юстрица и почему она знает голоса моих близких. Не собиралась искать объяснения мокрым следам, появляющимся там, где не должно быть никого.

Я хотела домой.

Туда, где шумят машины, круглосуточно работают магазины и люди жалуются на обычные, человеческие неприятности. Туда, где ночные звуки имеют понятные причины, а тени за окном принадлежат деревьям и фонарям. Мне хотелось снова поверить, что мир устроен разумно.

После этой ночи такая вера казалась почти недостижимой. День не принёс облегчения. Дневной свет, просачивавшийся сквозь щели в занавесках, лишь сделал грязные следы на половицах отчётливее. Я несколько раз пыталась убедить себя, что всему происходящему должно найтись объяснение, но каждый раз взгляд возвращался к отпечаткам длинных босых ног.

Они всё ещё были здесь. Я не стала их стирать. Не смогла даже приблизиться к ним. Вместо этого я принялась собирать вещи.

Действовала быстро, почти лихорадочно. Бросала в дорожную сумку одежду, документы, косметичку. Забрала кошелёк и ключи от машины. Из бабушкиных вещей взяла только старую фотографию, найденный дневник и небольшой шерстяной платок, который помнила с детства.

Серебряный кулон я не сняла.

За последние дни я успела возненавидеть его. Металл то холодел до боли, то нагревался без всякой причины, а трещина в узоре казалась всё темнее. Но стоило мне попытаться расстегнуть цепочку, как пальцы начинали дрожать, а в голове возникало необъяснимое чувство опасности.

Я не знала, защищает ли меня кулон или, наоборот, помогает Юстрице находить меня. Однако проверять это в деревне, где по ночам мёртвые родственники просят открыть дверь, я не собиралась.

Когда сумка была собрана, я ещё раз обошла дом. Не потому, что хотела попрощаться, – мне просто казалось, что я что-то забыла. Что-то важное, оставленное в глубине комнаты, за дверью, к которой я теперь боялась подходить.

Но ничего не нашла.

Тогда я заперла входную дверь и почти бегом пересекла двор. Сырая трава хлестала по джинсам, цеплялась за кроссовки. Ветер трепал ветви старых яблонь, а с крыши падали тяжёлые капли. Всё выглядело привычно и одновременно неправильно. Словно дом притворялся обычным деревенским домом, а двор – обычным заброшенным участком, надеясь, что я не замечу обмана.

Я выскочила за калитку, рванула дверцу старой «Тойоты» и забралась за руль.

Впервые за несколько дней я почувствовала что-то похожее на облегчение.

Салон пах старой обивкой, пылью и едва уловимым ароматом освежителя воздуха. На пассажирском сиденье валялась забытая бумажная салфетка. В бардачке лежала пачка жвачки, а на коврике у водительского кресла застрял сухой лист.

Обычные вещи. Мир, который не пытался говорить со мной голосом умершего дедушки.

Я вставила ключ в замок зажигания и повернула. Панель приборов загорелась. Стрелки дёрнулись, на дисплее появились привычные значки.

Но двигатель не завёлся.

Я нахмурилась и попробовала ещё раз.

Ничего.

Третья попытка закончилась тем же. Ни привычного рычания мотора, ни характерного щелчка стартера. Только слабый, монотонный писк, который будто доносился откуда-то из глубины приборной панели.

Я выругалась, вытащила ключ и снова вставила его в замок. Аккумулятор работал. Фары горели. Бензина было почти полбака.

Я не разбиралась в устройстве двигателя настолько хорошо, чтобы сразу определить неисправность, но что-то в этой ситуации казалось неправильным. Машина не подавала привычных признаков поломки. Она просто отказывалась заводиться, словно кто-то невидимый удерживал её на месте.

Я достала телефон.

На экране высветилось: «Нет сети. Только экстренные вызовы».

Я подняла смартфон над головой, наклонилась к открытому окну, попробовала перезагрузить его. Ничего не изменилось. Полоски сигнала оставались пустыми.

Вчера связь ещё появлялась возле калитки. Иногда удавалось отправить сообщение, если поднять телефон повыше и подождать несколько минут.

Сегодня не было даже этого.

Я посмотрела на дорогу.

Она уходила за деревья, теряясь в серой пелене дождя. До трассы можно было добраться пешком. Там наверняка проезжали машины, а если повезёт, я поймаю попутку или хотя бы попрошу кого-нибудь вызвать эвакуатор.

Я не собиралась оставаться здесь ещё одну ночь. Забрав сумку с заднего сиденья, я заперла машину и направилась к выезду из деревни.

Дорога была пустой.

С обеих сторон тянулся лес – плотная стена тёмных стволов, мокрых ветвей и спутанного подлеска. Осенние листья прилипали к асфальту, а в неглубоких выбоинах стояла вода. Ветер приносил запах прелой листвы, сырой земли и чего-то болотного.

Я старалась смотреть только вперёд.

Не на деревья. Не в просветы между стволами. И уж точно не туда, где лес начинал казаться слишком тёмным даже при дневном свете.

Я почти дошла до поворота, когда заметила женщину. Она стояла у самой кромки леса, между двумя искривлёнными берёзами.

Сначала я решила, что это местная жительница. Пожилая женщина в длинном платье, заблудившаяся или вышедшая прогуляться в такую погоду. На ней было что-то белое, бесформенное, а длинные волосы падали на лицо.

Я остановилась.

Что-то в её силуэте показалось мне знакомым. Не черты лица – их я не могла разглядеть. Не одежда. Даже не осанка. Скорее ощущение, которое возникало каждый раз, когда я смотрела на тёмный угол бабушкиной спальни.

Будто я уже знала, что там кто-то есть, ещё до того, как замечала движение.

Женщина была слишком высокой. Это стало понятно, когда я присмотрелась. Её голова находилась почти на уровне нижних ветвей берёз, а руки, опущенные вдоль тела, казались непропорционально длинными. Белое платье свисало до земли, его подол утонул в мокрой хвое и грязи.

Она не двигалась и я тоже.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга через узкую полосу разбитого асфальта. Ветер стих. Исчезли шорохи листвы и привычное щебетание птиц. Даже дождь, казалось, перестал стучать по дорожным лужам.

Мир вокруг нас словно задержал дыхание.

Я поняла, что должна уйти. Просто развернуться и продолжить путь. Но ноги не слушались.

Женщина медленно подняла голову. Её волосы скользнули по плечам, разошлись в стороны, открывая то, что скрывалось под ними.

Я перестала дышать.

У неё не было лица. Совсем. На месте глаз, носа и рта натягивалась гладкая белая кожа. Ни впадин, ни выступов, ни малейшего намёка на человеческие черты. Только бледный овал, будто кто-то тщательно стёр с него всё, что делало человека человеком.

Я не могла отвести взгляд.

Кожа казалась влажной и тонкой, словно натянутой на пустую форму. На мгновение мне почудилось, что под ней что-то шевельнулось – медленно, изнутри, пытаясь пробиться наружу.

Я зажала рот ладонью.

Вера Петровна говорила, что Юстрица умеет принимать чужие обличья. До этой минуты я представляла себе нечто бесформенное, что прячется в лесу и подражает голосам людей.

Но теперь передо мной стояло нечто, что могло носить человеческое платье, иметь руки и ноги – и при этом не обладать даже лицом.

Возможно, именно так оно выглядело на самом деле. Возможно, всё остальное было лишь масками.

Я медленно попятилась.

Под подошвой хрустнула сухая сосновая ветка. Звук оказался настолько громким, что я вздрогнула всем телом.

Женщина подняла руку. Из широкого, грязного рукава показалась бледная кисть. Я успела заметить шесть длинных пальцев, слишком тонких и гибких, с суставами, которые изгибались под неправильными углами. Она помахала мне. Медленно. Приветливо.

Так машут знакомому, которого случайно встретили на улице.

В этом жесте было что-то настолько издевательское, что меня затошнило. Существо не нападало. Не бросалось на меня. Оно просто стояло у леса и прощалось, словно мы расставались после приятной беседы. Или словно оно знало, что мы ещё увидимся.

Затем женщина сделала шаг вперёд.

Я не видела, как она согнула ногу. Не заметила движения тела. Просто в один миг она стояла между берёзами, а в следующий оказалась значительно ближе. Расстояние между нами сократилось почти вдвое.

Воздух наполнил резкий запах болотной гнили.

И я побежала.

Не помню, как развернулась. Не помню, как сумка ударила меня по бедру и едва не выскользнула из руки. Я бросилась обратно к деревне, спотыкаясь о выбоины, скользя на мокрых листьях и едва успевая хватать воздух ртом. Лёгкие горели. Сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался болью в груди.

За спиной раздавались шаги. Тяжёлые, влажные шлепки по мокрой земле. Она не бежала. Я слышала это совершенно отчётливо: нет ни топота, ни ускоряющегося дыхания, ни хруста веток под быстрыми ногами. Только размеренные шаги, следующие один за другим с одинаковыми промежутками.

Но сколько бы я ни ускорялась, расстояние между нами не увеличивалось.

Я не оборачивалась. Не хотела видеть, насколько близко она подошла.

Одна мысль билась в голове, вытесняя всё остальное:

Дом. Нужно добраться до дома.

Когда показались знакомые покосившиеся заборы, я почти потеряла сознание от облегчения. Вот калитка. Вот заброшенный двор. Вот крыльцо с облупившейся краской.

Я взлетела по ступеням, едва не упав, ввалилась внутрь и захлопнула дверь. Засов ударился о скобы с оглушительным металлическим лязгом. Я провернула его до упора, затем ещё раз дёрнула дверь, проверяя, надёжно ли она закрыта.

Только после этого позволила себе сползти по стене на пол. Несколько минут я просто сидела, прижимая сумку к груди и пытаясь отдышаться. В горле саднило. Руки дрожали так сильно, что я не могла разжать пальцы.

Снаружи было тихо. Ни шагов на крыльце, ни скрипа калитки, ни шороха возле окон.

Она не пошла за мной? Или уже была здесь?

Я подняла голову, прислушиваясь к дому. Где-то скрипнула половица, от чего я вздрогнула и невольно покосилась на дверь.

Я не собиралась подниматься. По крайней мере не сейчас.

Бросив быстрый взгляд на свои руки, чтобы немного успокоиться. И замерла, правая ладонь была испачкана кровью.

Свежая, густая, тёмно-красная кровь стекала по запястью и капала на пол. На коже виднелись четыре глубокие царапины – ровные, почти параллельные, словно кто-то провёл по ней острыми когтями.

Я уставилась на них, пытаясь вспомнить, когда могла пораниться. Вроде не падала. Не хваталась за колючие ветки. Не ударялась о дверцу машины. Даже сумку держала левой рукой.

Откуда тогда кровь?

Я осторожно коснулась края одной царапины. Боль вспыхнула мгновенно, настоящая и острая.

Это не сон. Я действительно была ранена.

И только тогда заметила, что кулон на груди стал горячим. Цепочка обжигала кожу, а серебряный узелок будто пульсировал в такт сердцу.

Я подняла глаза на дверь.

Сначала ничего не происходило. Старая краска облупилась возле ручки, внизу темнели следы грязи, оставленные моими ботинками. Всё выглядело так же, как всегда. Затем на белёсой поверхности проступила тонкая красная линия.

Я перестала дышать.

Линия медленно удлинялась, будто невидимая рука выводила буквы прямо на дереве. Краска вздувалась и темнела, а по двери стекали густые влажные потёки.

Я не могла пошевелиться. Надпись появлялась прямо у меня на глазах, и от неё пахло свежим железом. Когда последняя буква заняла своё место, я прочитала:

ТЫ МЕНЯ ВСПОМНИЛА.

Я смотрела на слова, пока они расплывались перед глазами. Медленно прижала окровавленную ладонь к груди. В голове вспыхнуло детское воспоминание: тёмный лес, мокрая трава, чужая рука, которую я держала в своей.

Я не могла вспомнить лица.

Только белое платье. И чей-то голос, тихо произносящий моё имя.

Я всегда думала, что потерялась в лесу, когда мне было шесть лет. Что бабушка и соседи нашли меня у старого ручья, напуганную и промокшую, а всё остальное было обычным детским кошмаром.

Но если Юстрица действительно помнит меня…

Значит, она не просто встретила меня тогда. Она знала меня ещё до того, как я научилась бояться. И, возможно, все эти годы она пыталась найти меня. Или, она просто ждала, когда я сама вернусь.

Я посмотрела на засов. Он был закрыт. Дверь оставалась запертой.

И всё же, когда я снова перевела взгляд на кровавую надпись, мне показалось, что из-за дерева донёсся тихий, почти ласковый смешок.

Я не уверена, что слышала его на самом деле. Но кулон на моей груди вдруг перестал обжигать кожу. Он стал холодным. Таким холодным, словно его только что вынули со дна старого колодца.

Глава 5

7 октября

Я пришла в себя только утром.

Обнаружила, что сижу на ледяном кухонном полу, прижимая к груди старую бабушкину тетрадь. Пальцы свело судорогой, ногти впились в пожелтевшую обложку. Я не помнила, когда успела прийти на кухню и как провела здесь ночь. Последнее, что сохранилось в памяти, – кровавые буквы на входной двери и ледяной кулон, внезапно остывший у меня на груди.

Первым делом я бросилась к двери.

Сердце болезненно ёкнуло, когда я увидела её вблизи.

Деревянная обшивка была абсолютно чистой. Ни багровых букв, ни влажных потёков, ни царапин. Даже запах железа исчез. Передо мной находилась обыкновенная старая дверь с потрескавшейся краской и потемневшими от времени досками.

Я провела по ней ладонью. Сухо. Шершаво. Ничего необычного.

Тяжело выдохнув, я опустилась на колени.

Какое-то время я просто смотрела на дверь, пытаясь осознать увиденное. Разум, измученный бессонной ночью, отчаянно цеплялся за единственное приемлемое объяснение: всё это было галлюцинацией. Последствием стресса, истощения, нескольких ночей без сна. Я могла видеть надписи, слышать голоса, путать воспоминания с действительностью.

Люди иногда переживают подобное, верно?

Я редактор. Я привыкла проверять факты, искать ошибки, отделять достоверное от выдуманного. Я не верю в призраков, проклятия и сказки о существах, которые приходят из леса за человеческими душами.

По крайней мере, раньше не верила.

Я посмотрела на правую ладонь. И все мои оправдания рассыпались. На коже белели четыре свежих шрама. Они выглядели так, словно раны затянулись за несколько дней, хотя ещё вчера из них сочилась кровь. Кожа вокруг была воспалена, налита неестественной краснотой, а под ней пульсировала тупая, тягучая боль.

Я осторожно коснулась одного шрама. Боль отозвалась мгновенно. Нет. Я не придумала царапины. И не могла нарисовать их себе во сне. Что-то действительно коснулось меня. Что-то оставило на моей коже след.

Я не знала, что страшнее: мысль о том, что Юстрица способна причинить мне вред, или понимание, что она могла сделать это, пока я спала.

Я поднялась, держась за край стола. Ноги дрожали, голова кружилась от голода и недосыпа. Мне нужно было чем-то заняться, иначе я окончательно потеряла бы рассудок.

Поэтому я начала убираться.

Звучит глупо, знаю. Пока в доме происходили необъяснимые вещи, я взяла старый веник и принялась сметать пыль по углам кухни. Но привычные действия успокаивали. Я двигала стулья, протирала стол, собирала сухие листья, занесённые сквозняком из сеней.

Обычные дела.

Обычный дом.

Обычное утро.

Я повторяла это про себя, словно заклинание. Пока половица под ногой не прогнулась. И я замерла.

Доска тихо скрипнула, а затем издала глухой, пустотелый звук, совсем не похожий на привычный скрип старого пола. Снова надавила на доску. Звук повторился – глухой и глубокий, будто под полом находилось пустое пространство.

Я опустилась на корточки и провела пальцами по краям. Вдоль доски обнаружилась тонкая щель, почти незаметная под слоем пыли. Я попыталась подцепить край ногтем, но дерево не поддавалось.

Пришлось взять кухонный нож.

Доска нехотя приподнялась. Я потянула сильнее, и через несколько мучительных секунд она со скрипом отошла в сторону.

Под ней обнаружилась узкая тёмная полость. Внутри лежал свёрток, обёрнутый в истлевшую мешковину.

Я долго не решалась прикоснуться к нему. Ткань была серой, местами почти чёрной, словно её много лет держали в сыром подвале. От неё пахло землёй, плесенью и чем-то кислым.

Наконец я вытащила свёрток и положила на стол. Внутри оказалась старая амбарная тетрадь.

Она была меньше бабушкиного дневника, с потемневшими страницами и обрезанным уголком обложки. Бумага крошилась по краям. На нескольких листах расплылись бурые пятна, похожие на следы от воды, хотя я почему-то не сомневалась, что вода здесь ни при чём.

Я раскрыла тетрадь.

Почерк был бабушкин.

Но не тот аккуратный, почти каллиграфический почерк, которым она заполняла свой дневник. Здесь буквы были угловатыми, торопливыми. Строки то поднимались вверх, то проваливались вниз, словно писавший не мог удержать руку неподвижно.

Я начала читать.

«Юстрица не живёт в лесу. Лес – только её дорога».

Я перечитала фразу несколько раз. В памяти всплыл силуэт женщины между берёзами. Гладкое лицо без глаз, длинные пальцы, белое платье, волочившееся по мокрой земле.

«Она приходит туда, где человек остаётся один. Сначала она стучит. Потом зовёт. Потом показывает тебе того, кого ты больше всего хочешь увидеть».

Ниже, с большим промежутком, было написано:

«Не верь тем, кого она возвращает».

Я медленно выдохнула.

Именно это правило я пыталась вспомнить ночью, когда за дверью звучал голос бабушки. Но теперь, увидев его на бумаге, я почувствовала, как внутри поднимается новая волна тревоги.

Бабушка знала, что Юстрица умеет возвращать умерших. Знала, что она может говорить их голосами. И всё же оставалась в этом доме. Год за годом. Осень за осенью. Почему?

Следующая запись состояла всего из четырёх слов.

«Елена не должна знать».

Я перестала дышать. Моё имя. Не «внучка», не «Лена», не ласковое «Леночка», которым бабушка называла меня с детства.

Елена. Так она обращалась ко мне только тогда, когда была серьёзно рассержена или когда хотела, чтобы я поняла: шутки закончились.

Я посмотрела на строчку ещё раз, словно надеялась, что буквы изменятся. Но они оставались прежними.

Чуть ниже, другим пером и с таким нажимом, что бумага почти прорвалась, было написано:

«Пока она маленькая, Юстрица её не тронет».

Холод пробежал по спине. Я невольно оглянулась на кухонную дверь. За ней никого не было. Только тёмный коридор, лестница наверх и неподвижные тени от старой мебели.

Но мне вдруг показалось, что в доме стало тесно. Будто стены придвинулись ближе, а потолок опустился так низко, что мне трудно расправить плечи.

Я вернулась к тетради. На развороте сохранилось начало ещё одной записи:

«Но если она вернётся в дом после двадцати лет…»

Дальше ничего не было. Следующий лист кто-то вырвал с корнем. На переплёте остался неровный, лохматый край бумаги. Я осторожно провела по нему пальцем, стараясь не порвать то, что ещё уцелело.

Страница исчезла давно. Возможно, много лет назад.

Я попыталась представить бабушку, которая сидит за этим столом и вырывает лист из собственной тетради. Представить, что она чувствовала, когда писала моё имя. Почему решила скрыть от меня правду? И что именно должно было произойти, если я вернусь сюда после двадцати лет?

Мне было двадцать семь.

Два месяца назад я отметила день рождения.

Я вернулась в бабушкин дом спустя двадцать лет после того.

Я медленно закрыла тетрадь. Не знаю, что это означало. Не знаю, существовал ли какой-то срок на самом деле или бабушка просто пыталась успокоить себя, убеждая, что пока я ребёнок, мне ничего не угрожает.

Но одна мысль не давала мне покоя.

Вера Петровна говорила, что бабушка сумела привести меня домой после той истории у ручья. Что рядом со мной стояла девочка в белом платье. Что бабушка надеялась: Юстрица забудет обо мне.

А теперь я нашла запись, в которой бабушка прямо указывала, что Юстрица не тронет меня, пока я маленькая.

Значит, она знала, что однажды это изменится. Знала – и всё равно отпустила меня в большой мир, позволив вырасти, забыть, уехать. Или она надеялась, что я никогда не вернусь?

Я не заметила, как пролетел день. За чтением, попытками разобрать смазанные строки и бесплодными поисками вырванной страницы я забыла поесть. За мутными окнами постепенно темнело. Серое небо затягивалось тучами, и вскоре от двора остались лишь смутные очертания забора и яблонь.

Я не включала свет. Почему-то мне казалось, что если зажечь лампы, то дом станет слишком заметным снаружи. Что кто-то в лесу увидит освещённые окна и поймёт, где я нахожусь. Глупость.

Но я уже не доверяла собственным мыслям.

Вера Петровна при виде меня на пороге делала вид, что плохо слышит, и старалась поскорее закрыть дверь. Другие жители деревни, которых я встречала на улице, отводили глаза. Иногда я ловила на себе их взгляды, слышала обрывки разговоров, но стоило повернуться, как люди замолкали.

Они знали. Не обязательно всё. Возможно, только часть истории, которую передавали здесь из поколения в поколение. Но они знали достаточно, чтобы бояться. И никто не собирался мне помогать.

Солнце окончательно скрылось за лесом. Я уже собиралась отнести тетрадь в спальню, когда услышала звук из сеней. Тихий скрежет. Будто что-то тяжёлое медленно протащили по деревянному полу.

Я застыла с тетрадью в руках.

Сначала мне показалось, что звук доносится с улицы. Ветер мог сдвинуть старую калитку, раскачать незакреплённую доску или уронить что-нибудь во дворе.

Я прислушалась. Вокруг была тишина, потом раздался первый шаг. Он оказался сверху, на лестнице, ведущей на чердак. Доска жалобно скрипнула под тяжестью.

Я подняла голову.

Чердачная лестница находилась в сенях, за дверью кухни. Ею редко пользовались, и я не помнила, чтобы в последние дни поднималась туда. Там хранились старые коробки, сломанные стулья и вещи, которые бабушка не решалась выбросить.

Я знала, что наверху никого нет. По крайней мере, так было утром.

Но сейчас заскрипела вторая ступенька. Я медленно положила тетрадь на стол.

Кто-то спускался с чердака. Не торопясь. С одинаковыми промежутками между шагами. Так, словно ему совершенно не нужно было скрывать своё присутствие.

Я посмотрела на кухонную дверь. Тонкая деревянная перегородка отделяла меня от сеней. Я могла различить тёмную полосу пола под дверью, но ничего больше.

Шаги продолжались. Каждый скрип отдавался внутри меня тупым ударом.

Я попятилась, задела коленом стул и едва не вскрикнула. Стул качнулся, ножка царапнула пол. Я прижала ладонь ко рту и замерла.

Шаги оборвались. На несколько секунд дом погрузился в абсолютную тишину. А потом кто-то ступил на пол сеней.

Я услышала тяжёлое, шаркающее движение совсем рядом. Существо подошло к кухонной двери. Я не видела его, но почувствовала, как изменился воздух. В комнате стало холоднее, а по коже пробежали мурашки. Шрамы на правой ладони вспыхнули острой болью, словно под кожей провели раскалённой проволокой.

Зажав раненую руку другой ладонью. Боль не утихала, она пульсировала в такт чему-то, что я не могла объяснить. Будто раны узнавали того, кто стоял по другую сторону двери.

Я бросилась под стол. Движение получилось неловким: плечом я задела столешницу, и на ней звякнула чашка. Я едва успела поймать её, прежде чем она упала на пол. Забившись в самый дальний угол, я обхватила колени и зажала рот рукой.

Только бы не выдать себя.

Только бы не заговорить.

Только бы оно не узнало, что я здесь.

Хотя, наверное, оно и без того знало. За дверью послышался тихий вздох, а затем голос.

— Леночка…

Это был голос моей бабушки. Не мамы, не дедушки и не моего собственного голоса. Я узнала его мгновенно – мягкий, чуть хрипловатый, с тёплой интонацией, которая всегда появлялась, когда она хотела меня успокоить.

Таким голосом она звала меня к столу, когда я заигрывалась во дворе. Таким просила надеть шарф, если на улице холодало. Таким напевала старые колыбельные, когда я болела и никак не могла уснуть.

Я помнила этот голос лучше, чем её лицо. И теперь он звучал за кухонной дверью.

— Я вернулась, родная.

По щекам потекли слёзы.

— Открой мне. Холодно.

Я крепко зажмурилась.

Не верь тем, кого она возвращает.

Слова из тетради вспыхнули в памяти. Я прижала ладонь ко рту сильнее, чувствуя вкус крови на губах. Мне хотелось закричать, позвать на помощь, спросить, почему бабушка вернулась, если умерла три месяца назад. Но молчала.

За дверью послышался тихий, почти ласковый смешок.

— Леночка, ну что же ты? Я ведь знаю, что ты там.

Я вцепилась пальцами в ткань брюк.

— Я так долго ждала, когда ты вернёшься.

Голос стал тише. Теперь он звучал почти шёпотом, словно бабушка наклонилась к самой щели между дверью и полом.

— Ты ведь меня помнишь, правда?

И что-то внутри меня сломалось.

Не выдержав напряжения, мой разум отступил туда, куда я не позволяла ему заглядывать двадцать один год. Воспоминание, скрытое под слоями страха, забвения и чужих заверений, внезапно раскрылось – яркое, отчётливое, невыносимо настоящее.

Я потерялась в лесу ближе к вечеру.

Не помню, зачем ушла так далеко от дома. Кажется, я увидела красивую бабочку и побежала за ней, а потом заметила ягоды у тропинки. Я знала, что бабушка запрещала заходить за старую берёзовую рощу, но тогда мне казалось, что я совсем рядом.

Лес постепенно густел.

Сначала исчезла знакомая тропинка. Потом я перестала видеть просветы между деревьями. Ветки цеплялись за одежду, мох пружинил под ногами, а земля становилась всё более влажной.

Я позвала бабушку. Никто не ответил.

Я пошла дальше, надеясь найти дорогу домой, но вскоре поняла, что не знаю, в какую сторону двигаться. Стволы деревьев казались одинаковыми, а туман между ними становился всё гуще.

Тогда я и испугалась по-настоящему. Сев на покрытый мокрым мхом поваленный ствол и заплакала. Сумерки опускались быстро, воздух холодел. Я звала маму, бабушку, дедушку – всех, кто мог бы прийти и забрать меня отсюда.

Но лес молчал.

А потом из тумана вышла девочка. Она не раздвигала ветки и не шуршала листьями. Просто появилась между деревьями, будто всё это время стояла там, ожидая, когда я её замечу.

Я помню её бледную кожу. Не такую, как у человека, который долго не бывает на солнце, а белую, почти серую, словно её вылепили из холодной глины.

На ней было из одежды, только белое платье в пол без рукавов. И всё же я не видела ни волос, ни каких-либо подробностей тела. Только бледный силуэт, который удивительным образом напоминал ребёнка моего возраста.

Она не говорила, не улыбалась и не плакала. Просто подошла и села рядом со мной на поваленный ствол.

Я перестала всхлипывать.

Наверное, потому, что наконец-то увидела кого-то живого. Или потому, что в её молчании было что-то успокаивающее. Мне больше не казалось, что я одна посреди бесконечного леса.

Девочка протянула руку. Я посмотрела на неё, затем вложила свою ладонь в её ладонь. Её кожа была холодной.

Не прохладной, как руки человека, который долго находился на улице, а ледяной – словно я прикоснулась к снегу в январскую ночь.

Но я не отдёрнула руку. Девочка осторожно сжала мои пальцы. И тогда мне стало спокойно.

Странно спокойно. Страх исчез так быстро, словно его никогда не существовало. Я перестала думать о темноте, о потерянной тропинке, о том, что бабушка наверняка будет ругаться. Всё это вдруг показалось неважным.

Я была не одна. Вот что имело значение.

Девочка поднялась и потянула меня за собой. И я пошла за ней. Не спрашивала, куда мы направляемся. Не интересовалась, откуда она появилась и почему не говорит. Мне даже не пришло в голову, что она может сама заблудиться.

Я просто доверилась ей. Мы шли сквозь деревья, пока впереди не показался просвет. Девочка вывела меня к опушке, где уже слышались человеческие голоса. Кто-то звал моё имя. Кто-то кричал, чтобы я ответила.

Я узнала голос бабушки. И побежала к нему. Потом меня нашли соседи, обняли, укутали в куртку и отвели домой. Бабушка плакала, прижимая меня к себе так крепко, что мне стало трудно дышать. Она повторяла, что всё хорошо, что я дома, что больше никогда не должна уходить одна.

Я рассказала ей о девочке. О том, как она сидела рядом со мной, как взяла меня за руку и помогла выбраться из леса.

Бабушка замерла, всего на секунду. Но я запомнила, как изменилось её лицо. Как побелели губы и задрожали пальцы, которыми она гладила меня по волосам.

Я сидела под кухонным столом и дрожала. Теперь помнила всё.

И самое страшное заключалось не в том, что девочка выглядела необычно. Не в том, что она появилась из тумана и молча повела меня через лес.

Я вспомнила её руку. Маленькую, белую, ледяную и шесть пальцев. Шесть тонких, неестественно длинных пальцев, которые тогда казались мне совершенно обычными.

Я никогда не видела их такими отчётливо, как сейчас. В памяти всплыло каждое движение: как она протянула руку, как обхватила мою ладонь, как её длинные пальцы сомкнулись вокруг моих.

Глава 6

8 октября

Я почти ничего не помнила о том проклятом дне.

До сегодняшнего момента.

Теперь забытые воспоминания возвращались рваными, болезненными обрывками, вспыхивая в сознании, словно кадры старой киноплёнки, повреждённой временем и огнём. Они появлялись внезапно, без предупреждения, оставляя после себя головную боль, тошноту и странное ощущение, будто я вспоминала не собственную жизнь, а чужой кошмар, который почему-то поселился в моей голове.

Моя память сыграла со мной злую шутку. Или кто-то очень старательно помог ей забыть.

Мне было шесть лет.

Осень. Сырая, промозглая, с низким небом и тяжёлым запахом прелых листьев. Лес за бабушкиным домом уже начал терять краски: берёзы стояли почти голые, еловые лапы темнели от влаги, а между деревьями стелился молочный туман, скрывавший всё, что находилось дальше нескольких шагов.

Я добровольно ушла вглубь этой чащи.

Сейчас я не могла вспомнить, что именно заставило меня пересечь покосившийся штакетник, за которым бабушка запрещала гулять. Вроде бы я просто искала её. По крайней мере, так я объясняла себе произошедшее все эти годы.

Но теперь я понимала: кто-то позвал меня.

Я отчётливо слышала бабушкин голос, доносившийся из тумана.

— Леночка-а… Иди сюда, Леночка…

Она произносила моё имя ласково, чуть растягивая гласные, совсем как тогда, когда звала меня обедать или обещала испечь пирог с яблоками.

Я пошла на этот голос. Не сомневалась. Не боялась. Даже не оглядывалась.

Раздвигала колючие ветки малинника, цеплялась платьем за кусты, спотыкалась о выступающие из земли корни. На тонких колготках появлялись затяжки, ладони саднило от царапин, но я продолжала идти.

Голос становился всё ближе. А потом внезапно стих.

Я вышла на небольшую поляну, залитую тусклым серым светом. Посреди неё лежала поваленная берёза – старая, покрытая мхом, с вывернутыми из земли корнями, похожими на скрюченные пальцы.

На стволе сидела девочка.

Сначала я решила, что она примерно моего возраста. Может быть, чуть старше. На ней было белое платье, слишком тонкое для холодной осени и какое-то странное – не праздничное, не домашнее. Оно казалось выцветшим, словно пролежало много лет в сыром подвале.

Босые ноги были покрыты грязью.

Чёрные волосы падали на плечи спутанными прядями, скрывая лицо. Девочка сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Ни дрожи, ни попытки согреться. Будто холод не имел над ней никакой власти.

Я, глупая городская девочка, совсем не испугалась.

Сейчас мне трудно в это поверить. Я помню, как боялась больших собак, громких гроз и даже тёмной кладовки в бабушкином доме. Но та девочка не вызвала у меня ни малейшего подозрения.

Я подошла ближе.

— Ты потерялась?

Она медленно кивнула.

— А где твоя мама?

Молчание.

— Ты живёшь здесь?

Снова тишина.

Я нахмурилась. Мне казалось невежливым, что незнакомка не отвечает на вопросы. Бабушка всегда говорила, что с людьми нужно разговаривать вежливо, даже если они тебе незнакомы.

Поэтому я сделала ещё шаг.

— Как тебя зовут?

Девочка не шевельнулась.

Прошло несколько секунд. Потом ещё несколько. В детстве мне казалось, что взрослые иногда слишком долго думают перед тем, как ответить. Но это молчание было другим. Оно растягивалось, становилось вязким, заполняло поляну, словно даже лес замер в ожидании.

Наконец незнакомка подняла голову.

Я не увидела её глаз. Только тёмную завесу волос и бледную полоску кожи там, где должно было находиться лицо.

А потом она произнесла:

— Юстрица.

Голос был тихим и сухим, похожим на шорох травы под ногами. Словно слова проходили через горло, давно забывшее, как разговаривать.

— Это имя такое? — удивилась я.

Девочка улыбнулась.

Теперь я помню эту улыбку.

Губы растянулись слишком широко, обнажив ряд мелких, одинаковых зубов. Улыбка не делала её лицо добрее. Наоборот, в ней было что-то неправильное, словно девочка увидела перед собой не нового знакомого, а давно потерянную вещь, которую наконец удалось отыскать.

Она протянула ко мне руку.

Я помню её ладонь.

Бледную. Холодную. С длинными, тонкими пальцами.

Шестью пальцами.

И вот тут воспоминание обрывается.

Нет. Не обрывается. Оно исчезает. Словно кто-то вырезал этот фрагмент из моей памяти, оставив после него чистую, выжженную пустоту.

Двадцать один год тишины.

Двадцать один год, в течение которых я была уверена, что в тот день просто заблудилась в лесу, испугалась, устала и каким-то образом провела там несколько часов. Что бабушка нашла меня, укутала в своё пальто и принесла домой. Что после этого я заболела, несколько дней бредила, а потом всё забыла.

Обычная детская история.

Я не знаю, кто придумал её первым – бабушка или моя собственная память. Но теперь мне было ясно одно: если я действительно разговаривала с Юстрицей, то все эти годы она существовала для меня не только в страшных сказках.

Она знала меня задолго до моего возвращения. И, возможно, никогда не переставала помнить.

Я решила найти хоть какие-нибудь документы, связанные с тем днём.

Не знаю, почему раньше не додумалась до этого. Наверное, потому, что никогда не считала своё детское исчезновение чем-то важным. В семье об этом почти не говорили. Если я задавала вопросы, бабушка отвечала уклончиво, а мама раздражалась и просила не ворошить прошлое.

Я перерыла старый комод в гостиной. Выдвигала ящики, вытаскивала стопки пожелтевших газет, старые фотографии, квитанции за электричество, какие-то инструкции к давно сломанным приборам. Поднимала каждую бумагу, стряхивала пыль и откладывала в сторону.

На самом дне последнего ящика, под пачкой перевязанных бечёвкой писем, я обнаружила свою детскую медицинскую карту.

Плотная бумага потемнела от времени. На сгибах проступили рыжеватые пятна, а края были истёрты так, словно карту много раз доставали, перечитывали и снова прятали.

Я раскрыла её. На первой странице стояло моё имя. Елена Воронова. Шесть лет.

Ниже, выведенное аккуратным медицинским почерком, значилось:

«Доставлена после обнаружения в лесном массиве. Продолжительность поисковых работ – около шестнадцати часов. Видимых телесных повреждений не выявлено. Состояние удовлетворительное. Наблюдается спутанность речи, эмоциональное возбуждение».

Я медленно выдохнула. Бабушка всегда говорила, что меня искали недолго. Что я ушла за дом, потеряла дорогу и вскоре нашлась. Но шестнадцать часа – это не «недолго». Эти несколько часов в холодном осеннем лесу для шестилетнего ребёнка могли закончиться совсем иначе.

Я продолжила читать. На полях, прямо поверх официальных отметок, был сделан несколько строк. Резкий, размашистый, с длинными наклонными буквами. Кто-то явно писал торопливо, почти не отрывая ручки от бумаги.

«Ребёнок бредит. Утверждает, что разговаривал в чаще с девочкой».

Я перечитала запись дважды. Потом заметила строчку ниже. Она была написана чернилами другого цвета. Буквы казались мельче, аккуратнее, словно старались уместить слова в оставшееся пространство.

«Вторая девочка в квадрате поисков не была найдена. Никаких следов на мху».

У меня похолодели пальцы. Вторая девочка. Кто-то искал ту девочку и не нашёл.

Я провела подушечкой пальца по строчке, словно могла нащупать в бумаге ответ. Но чернила давно высохли, а бумага не хранила ничего, кроме чужого страха.

На обороте, у самого сгиба, обнаружилась ещё одна запись. Почти незаметная, сделанная простым карандашом. Графит выцвел, и мне пришлось поднести лист к окну, чтобы разобрать слова.

«Елена не помнит. Пока».

Я замерла. Одно короткое слово. Пока.

Бабушка знала, что однажды память вернётся. Будто ждала этого дня или боялась его.

Я сидела на холодном полу, сжимая медицинскую карту обеими руками. За окном медленно сгущались сумерки. Ветер шевелил голые ветви яблони, и их тени скользили по стеклу длинными чёрными пальцами.

Я вдруг вспомнила слова Веры Петровны:

«Юстрица всегда приходит осенью. Когда лес засыпает».

Тогда я решила, что речь идёт о возвращении какого-то древнего существа.

Но что, если она имела в виду не это? Что, если осенью Юстрица не возвращается? Что, если осенью она просыпается? И что, если в этот раз проснулась не только в лесу?

Я сложила карту и спрятала её в карман свитера. Потом несколько раз проверила входную дверь, закрыла ставни и задёрнула занавески. Всё это выглядело нелепо, почти по-детски, но мне хотелось хотя бы ненадолго поверить, что у дома всё ещё есть границы.

Что дерево, стекло и железо способны удержать то, чему не следовало существовать.

Перед сном я долго смотрела на серебряный кулон. Я коснулась серебра, оно оказалось ледяным.

Я проснулась посреди ночи.

Не от звука и не от кошмара. Просто открыла глаза – и обнаружила, что стою посреди спальни. Босая, в темноте. На холодных половицах.

Несколько секунд я не понимала, что происходит. Сознание возвращалось медленно, словно я выныривала из глубокой воды. Ноги онемели от холода, ночная рубашка прилипла к спине, а в правой руке я сжимала что-то тяжёлое.

Я опустила взгляд. Кухонный нож. Массивное лезвие, чёрная рукоятка, несколько тусклых пятен на стали. Я держала его так крепко, что костяшки пальцев побелели. Суставы свело болезненной судорогой.

Я не помнила, как взяла его. Не помнила, как вышла из спальни. Не помнила, зачем мне понадобился нож. Но хуже всего было другое. Я совершенно не помнила, почему вернулась.

Я включила фонарик на телефоне и направила луч на дверь. А потом перестала дышать.

Дерево было изуродовано. На внутренней стороне старой двери тянулись глубокие свежие царапины. Пять параллельных полос рассекали поверхность от самой середины почти до нижней филёнки. Древесина расщепилась, обнажив светлое нутро досок. Вокруг следов лежали тонкие щепки.

Я медленно подошла ближе и подняла свободную руку и коснулась одной из царапин. Края были острыми, свежими. На подушечке пальца осталась деревянная заноза.

Следы шли изнутри комнаты. Я обернулась. Спальня была пуста. Кровать, старый шкаф, комод с зеркалом, занавески, за которыми пряталось чёрное окно. Всё находилось на своих местах. Ничего не двигалось. Ничего не шуршало.

Я была здесь одна. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

Нож внезапно выскользнул из ослабевших пальцев и ударился о пол. Звук показался оглушительным. Я вздрогнула, отступила и едва не споткнулась о край ковра.

Тогда я заметила свою правую ладонь. Четыре старых шрама, оставшихся после встречи с существом у леса, горели так, словно под кожей тлели тонкие угли. Каждый пульсировал в такт сердцу. Кожа вокруг побелела, а сами рубцы приобрели багровый оттенок.

Я прижала ладонь к груди. Боль усилилась. На несколько секунд мне показалось, что шрамы шевелятся. Будто что-то под ними медленно поворачивалось, пытаясь найти выход.

Я зажмурилась. Когда снова открыла глаза, ничего не изменилось.

Телефон мигнул предупреждением о низком заряде. Луч фонарика дрогнул, вытянул по полу длинную тень и погас.

Комната провалилась во тьму. Я стояла неподвижно, боясь даже пошевелить пальцами ног. За окном ветер гнул ветви, и где-то в глубине дома тихо скрипнула половица.

Потом скрипнула ещё раз, совсем рядом.

Я резко повернулась, но в темноте ничего не увидела. И именно тогда в моей голове родилась мысль.

Не догадка. Не предположение, которое можно проверить, разобрать на части и отбросить, если оно окажется нелогичным.

Настоящая, безумная мысль.

Та, от которой холод поднимается по позвоночнику, а собственное тело внезапно кажется чужим.

А вдруг всё это время я ошибалась? Вдруг Юстрица вовсе не пыталась пробраться в дом снаружи? Вдруг стук в окно, голос бабушки за дверью, мокрые следы на полу – всё это было лишь попытками отвлечь меня от настоящей угрозы? От того, что находилось гораздо ближе?

Я посмотрела на свою правую ладонь. Четыре шрама. Вспомнила бледную девочку на поваленной берёзе. Её грязные босые ноги. Белое платье. Чёрные волосы, скрывавшие лицо.

И руку, которую она протянула ко мне. Шесть длинных пальцев. А потом – собственную руку, маленькую детскую ладонь, вложенную в её холодную ладонь.

Что произошло после этого? Почему я не помнила? Почему было написано, что я не помню пока? И почему двадцать один год спустя кто-то царапал дверь моей спальни изнутри?

Я медленно отступила к кровати, стараясь не смотреть на тёмный угол за шкафом. Тот самый угол, откуда когда-то начинались мокрые следы. В глубине комнаты что-то тихо хрустнуло.

Словно тонкая ветка сломалась под чьей-то босой ногой. Я перестала дышать. А затем услышала звук, от которого кровь застыла у меня в жилах.

Тихий, влажный шорох. Будто кто-то проводил длинными пальцами по деревянной поверхности.

И в полной темноте, совсем рядом с моим ухом, прозвучал детский голос. Мой собственный. Тот самый голос, который был у меня в шесть лет.

— Леночка, — прошептал он. — Ты ведь обещала не забывать.

Я не закричала, даже не пошевелилась. Не попыталась ответить. Потому что в этот момент поняла: голос пришёл не из-за двери.

Не из-за окна. Не из тёмного угла. Он прозвучал у меня в голове.

А следом, где-то глубоко внутри, что-то тихо рассмеялось. И я поняла, что двадцать один год назад из леса вернулась не одна.

Глава 7

9 октября

Сегодня я увидела бабушку.

Не во сне. Не в полузабытом воспоминании, не в случайном отражении на потемневшем стекле.

Она стояла на кухне. Живая. По крайней мере, первые несколько секунд я была в этом уверена.

Блеклый осенний свет проникал сквозь занавески, ложился на старый стол и тускло поблёскивал на эмалированной раковине. В воздухе пахло пылью, остывшим деревом и чем-то сладковатым, напоминающим яблочную выпечку. Именно так пахла бабушкина кухня, когда я приезжала к ней в детстве.

Она стояла спиной ко мне возле старого буфета.

Седые волосы были аккуратно собраны в знакомый пучок на затылке. На ней был тот самый синий фланелевый халат с застиранным цветочным рисунком, который я помнила с тех пор, как научилась различать цвета. В опущенных руках она держала любимую фаянсовую кружку с коричневыми разводами от чая.

Всё было настолько привычным, настолько до боли настоящим, что на мгновение я забыла обо всём, что произошло за последние дни.

О мокрых следах в спальне. О царапинах на двери. О шестипалой руке, которую я помнила с детства, хотя двадцать один год убеждала себя, что никогда её не видела. О голосе, прозвучавшем ночью у самого моего уха.

Я просто стояла на пороге и смотрела на бабушку. Мою бабушку. Ту, которую похоронили три месяца назад. Ту, чьи вещи всё ещё хранили запах её духов, чьи очки лежали на прикроватной тумбочке, а старые тапочки стояли возле кровати так, будто она собиралась надеть их перед сном.

Я знала, что её нет. Знала это так же твёрдо, как знала собственное имя. Но знание оказалось удивительно хрупким, когда она стояла всего в нескольких шагах от меня.

— Бабушка? — позвала я.

Мой голос прозвучал жалко и тихо. Скорее выдох, чем слово.

Она медленно повернулась. Без единого шороха.

Я увидела её лицо – знакомое до мельчайших подробностей. Мягкие морщины у губ, небольшую родинку на левой щеке, чуть опущенные уголки глаз. Она смотрела на меня с той бесконечной нежностью, которую я помнила с детства.

— Леночка, — ответила она.

И всё. Всего одно слово. Но внутри меня что-то надломилось.

Я столько дней держалась на остатках здравого смысла, цеплялась за логику, искала объяснения каждому необъяснимому событию. Убеждала себя, что не сплю, не схожу с ума, не выдумываю происходящее от страха и одиночества.

А потом увидела бабушку – и поняла, как сильно устала бояться.

Слёзы хлынули сами собой. Горячие, горькие, совершенно беспомощные. Я не пыталась их остановить. Мне было всё равно, как глупо я выгляжу, как дрожат мои губы и как жалко звучит сдавленный всхлип.

Я хотела только одного. Чтобы она подошла ко мне. Чтобы обняла. Чтобы провела ладонью по моим волосам и сказала, что всё закончилось, что я могу больше не бояться, что мне не нужно оставаться здесь одной.

Бабушка улыбнулась.

— Ну что же ты стоишь, родная? — ласково спросила она. — Иди ко мне.

Она протянула руки.

Я сделала шаг. Потом ещё один.

Мне казалось, что если я сейчас коснусь её, то всё происходящее наконец обретёт смысл. Что я почувствую тепло её ладоней, услышу знакомое сердцебиение, уткнусь лицом в плечо и заплачу так, как не позволяла себе плакать с самого детства.

Я уже почти подошла к ней.

Уже представляла, как обниму её за талию, как почувствую запах мыла и старого хлопка, как услышу тихое:

«Ну всё, Леночка. Я здесь».

И тут мой взгляд случайно опустился вниз.

Сначала я не поняла, что именно меня насторожило.

Синий подол халата. Старые домашние тапочки. Сухие, тонкие лодыжки.

Всё выглядело совершенно обычно. Кроме одного.

Её ступни были повёрнуты назад. Не просто неестественно развёрнуты в стороны. Не вывернуты под странным углом. Они смотрели в противоположную сторону.

Пятки находились там, где должны были быть носки, а носки тапочек были обращены к стене за её спиной. Ткань халата скрывала остальное, но я вдруг отчётливо представила, как должны были выглядеть её колени, голени, весь позвоночник.

Как будто тело кто-то перекрутил, а потом небрежно поставил обратно на ноги.

Я остановилась.

Всё внутри меня мгновенно опустело.

Бабушка продолжала улыбаться и держать руки протянутыми ко мне.

— Леночка?

Я отступила. Всего на полшага. Но этого оказалось достаточно.

Бабушка перестала улыбаться.

Нет. Не совсем так.

Улыбка осталась на её лице ещё на мгновение после того, как глаза сделались пустыми.

Это было самое страшное. Словно выражение лица не успело измениться вместе с тем, что скрывалось за ним.

Потом губы медленно разошлись. Кожа на щеках натянулась. Морщины разгладились, исчезли одна за другой, будто чья-то невидимая рука стирала их с лица. Взгляд застыл, а тёплый свет в глазах погас.

На меня смотрели два чёрных провала.

— Ты меня узнала, — произнесла бабушка.

Но это был уже не её голос.

Он звучал низко и плоско, словно слова произносили из глубины пустого колодца. В них не осталось ни тепла, ни дыхания, ни малейшей человеческой интонации. Только сухой скрежет. Будто кости тёрлись друг о друга в темноте.

Я попятилась, зацепилась ногой за ножку стола и едва не упала.

Существо слегка наклонило голову.

— Ты ведь помнишь меня, Елена?

Оно произнесло моё полное имя так, словно пробовало его на вкус.

Я не ответила.

Существо медленно опустило руки.

— Ты так выросла, — сказало оно голосом бабушки. — Я тебя совсем не узнала бы.

Из его горла донёсся тихий смешок. Я развернулась и бросилась прочь. Позади раздался глухой, ломкий стук.

Звуки были неправильными, тяжёлыми, будто по полу ударяли не ступни, а что-то твёрдое, лишённое гибкости.

Я не обернулась. Влетела в спальню, захлопнула дверь и всем телом навалилась на неё. Руки дрожали так сильно, что я с трудом попала пальцами в засов. Ржавый металл заскрежетал, но всё-таки встал на место.

Я прижалась спиной к двери и сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Воздуха не хватало. Я пыталась дышать медленно, как учат в книгах по борьбе с паническими атаками, но каждый вдох превращался в болезненный всхлип.

За дверью было тихо. Слишком тихо.

Юстрица не просто приняла облик моей бабушки. Она знала, какой я хочу её видеть. Знала, как она должна улыбаться, как произносить моё имя, как держать кружку. Знала даже ту интонацию, с которой бабушка звала меня в детстве, когда я пряталась под столом после очередной шалости.

И, самое ужасное, она знала, что мне нужно услышать.

«Иди ко мне, родная».

Я закрыла глаза.

На секунду мне снова стало шесть лет. Я стояла посреди леса, перед незнакомой девочкой в белом платье. Она протягивала мне руку, а я не испытывала ни страха, ни сомнений. Я просто хотела, чтобы кто-нибудь отвёл меня домой. И я пошла за ней.

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты растягивались, превращаясь в часы. Я сидела у двери, обхватив колени, и прислушивалась к каждому звуку в доме.

Сначала ничего не происходило. Потом раздался тихий скрип. За дверью кто-то медленно провёл рукой по дереву.

Я не могла заставить себя посмотреть на щель под дверью. Шорох повторился. На этот раз ниже, почти у самого пола. Что-то медленно скребло старую краску, будто пыталось нащупать щель, через которую можно было бы проникнуть внутрь.

Потом всё стихло. Я уже начала надеяться, что существо ушло, когда из замочной скважины донёсся тихий вздох.

— Леночка? Леночка, милая, открой.

Голос звучал так близко, словно мама стояла по другую сторону двери и наклонилась к замку, чтобы её лучше слышали.

— Я знаю, что ты там. Пожалуйста, открой мне.

Я не двигалась.

— Ты ведь не оставишь меня одну?

Последние слова прозвучали с такой неподдельной болью, что у меня защемило сердце.

Мама. Моя настоящая мама. Живая, далёкая, упрямая женщина, которая не захотела приезжать в этот дом. Которая избегала разговоров о моём детстве и всегда меняла тему, когда я спрашивала о том дне в лесу. Которая сколько себя помню всегда пила какие-то таблетки. Для чего они она никогда не говорила, как и никогда не оставляла их на видном месте.

Я не знала, почему она боялась возвращаться сюда. Но впервые подумала, что, возможно, она боялась не дома. Возможно, она знала, что здесь осталось.

Мамин голос дрогнул, поплыл, будто кто-то медленно вытягивал из него человеческое звучание.

— Ну что ты, Леночка. Я же не сержусь.

Следующее слово произнесла уже бабушка:

— Открой, родная. Я ведь пришла за тобой.

Голос стал мягче. Теплее. Почти ласковым.

— Тебе больше не придётся быть одной.

Я зажала уши руками, но это не помогло. Голос проникал прямо в голову, заполняя собой мысли, воспоминания, страхи. Он был похож на бабушкин голос настолько, что я почти чувствовала прикосновение её ладони к своим волосам.

— Я всё знаю, Леночка. Знаю, как тебе страшно. Знаю, как ты устала.

По щеке скатилась слеза.

— Ты ведь так хотела, чтобы я вернулась. Ты ведь скучала по мне.

Я заплакала тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в колени. Слёзы стекали по подбородку, капали на рукава, а я продолжала раскачиваться из стороны в сторону, как маленький ребёнок, которому некого позвать на помощь.

Я скучала по бабушке, даже когда злилась на неё за молчание. Скучала по её дому, по запаху пирогов, по тёплой кухне, по вечерам, когда мы сидели рядом и слушали, как дождь стучит по крыше. Я скучала по тому времени, когда мир казался простым и безопасным.

И Юстрица знала об этом.

Она не пыталась заставить меня открыть дверь силой. Не ломала засов, не выла в окно, не скреблась в стены. Она просто говорила то, что я отчаянно хотела услышать. Потому что ей не нужно было побеждать мой страх. Ей нужно было заставить меня поверить в надежду.

Я медленно подняла голову и посмотрела на дверь.

— Ты не она, — прошептала я.

Снаружи наступила тишина. Потом бабушка тихо рассмеялась.

— Конечно, не она, Леночка.

Голос был уже совсем другим. Детским. Тонким, сухим, с едва заметным шорохом на каждом звуке.

— Но ведь ты всё равно хотела, чтобы я пришла.

Я перестала плакать. Хотела настолько сильно, что на короткое мгновение поверила в невозможное. Позволила себе забыть о похоронах, о холодной земле, о закрытом гробе. Увидела знакомое лицо и не захотела замечать ничего другого.

Даже когда её ноги были вывернуты назад. Даже когда её глаза превратились в пустые провалы. Я всё равно хотела подойти. Я бы позволила ей прикоснуться ко мне. И, возможно, после этого уже никогда не смогла бы вернуться к себе.

С той стороны двери раздались три медленных удара.

Не открывай дверь после трёх ударов.

Я смотрела на засов, не позволяя себе даже моргнуть. За дверью кто-то тихо произнёс:

— Ты ведь уже однажды открыла мне, Елена.

И отступил. Я услышала удаляющиеся шаги. Потом скрипнула половица в коридоре. И дом снова погрузился в тишину.

Я просидела у двери до рассвета, не сомкнув глаз. Когда за окном начало сереть, я осторожно поднялась и посмотрела в замочную скважину.

Коридор был пуст. На полу возле кухни стояла фаянсовая кружка. Та самая, которую бабушка держала в руках, когда я увидела её на кухне. Она лежала на боку, а рядом растекалась тёмная лужица чая.

Я не сразу заметила, что на внутренней стороне двери спальни появились новые следы.

Пять тонких царапин пересекали старые, словно кто-то провёл ногтями по дереву, проверяя, насколько глубоко они могут войти.

А чуть ниже, возле самого пола, темнела короткая надпись.

Её словно вывели влажным пальцем.

«ТЫ САМА МЕНЯ ВПУСТИЛА».

Я не прикоснулась к словам. Не стала фотографировать. Не попыталась стереть их.

Я просто смотрела, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Потому что впервые поняла: возможно, Юстрица не лгала.

Возможно, двадцать один год назад я действительно сама пошла за ней. Сама протянула руку. Сама позволила ей прикоснуться ко мне. И если это правда, то всё, что происходило сейчас, было не попыткой проникновения.

Она не показывала мне то, чего я боялась больше всего. Она становилась тем, по кому я тосковала. Тем, кого я любила. Тем, ради кого была готова забыть обо всём на свете. И теперь я знала, почему она так легко ломает людей.

Потому что чудовище, которое приходит из леса, ещё можно не впустить. От него можно запереть дверь. Задёрнуть занавески. Не отвечать на стук.

Но что делать, когда чудовище принимает лицо человека, которого ты мечтала увидеть ещё хотя бы раз? Как защититься от того, кому ты сама готова открыть объятия?

Глава 8

11 октября

Сегодня я нашла дневник собственного детства.

Не бабушкин дневник с его жуткими правилами и торопливыми предупреждениями. Не старые медицинские записи, испещрённые чужими пометками. А свой собственный.

Тот, который я вела, когда была маленькой.

Тонкая школьная тетрадка на двенадцать листов обнаружилась на самом верху старого шкафа в гостиной, за пыльными подшивками советских журналов. Я заметила её случайно, когда пыталась достать коробку с фотографиями. Тетрадка застряла между стенкой шкафа и стопкой бумаг, словно кто-то намеренно спрятал её подальше от чужих глаз.

Обложка выцвела до неопределённого зеленоватого оттенка. Уголки обтрепались, а на сгибе проступила тонкая трещина. На лицевой стороне цветными карандашами было написано неровными, прыгающими буквами:

«Мне 6 лет».

Я долго смотрела на эту надпись.

Воспоминания о детстве всегда казались мне чем-то далёким и расплывчатым. Несколько семейных праздников, школьные утренники, бабушкины пироги, мамин голос из соседней комнаты. Всё остальное растворилось в обычной детской забывчивости.

Но теперь я знала, что по крайней мере часть моей памяти не просто исчезла. Её у меня забрали.

Я села за стол, осторожно раскрыла тетрадку и принялась перелистывать страницы.

Сначала всё выглядело совершенно обычно. Детские рисунки, сделанные цветными карандашами: наш дом с кривой трубой, деревянный забор, за которым начинался лес, бабушка в фартуке и мама с огромными руками. На одном листе я изобразила себя рядом с собакой, которой у нас никогда не было. На другом нарисовала солнце с человеческим лицом и подписала его «дедушка».

Я невольно улыбнулась.

Впервые за много дней мне попалось что-то, что не выглядело угрозой. Просто детская тетрадка. Маленькая часть моей жизни, которую я считала давно забытой.

Но ближе к середине рисунки начали меняться. Сначала я заметила лес.

На нескольких страницах подряд деревья становились всё выше, стволы – толще, а ветви переплетались так густо, что почти полностью закрывали небо. Между ними не было ни солнца, ни птиц, ни зверей. Только тёмные линии и маленькие фигурки, которые я с трудом узнала как саму себя.

На одном рисунке девочка стояла у забора. На следующем она уже находилась между деревьями. На третьем лес поглотил её почти целиком.

Под рисунками не было подписей.

Я перевернула страницу и замерла.

На весь разворот была изображена другая девочка.

У неё было длинное белое платье, обозначенное синим карандашом. Чёрные волосы закрывали лицо и спускались почти до пят. Руки были непропорционально длинными, а пальцы тонкими, как веточки.

Я приблизила лист к глазам. И начала считать медленно, почти беззвучно, боясь ошибиться. На каждой руке было по шесть пальцев.

Причём нарисованы они были с пугающей тщательностью. Ребёнок, который ещё не умел ровно выводить буквы, аккуратно прорисовал каждый сустав, каждую тонкую фалангу. Чёрные линии несколько раз обводили контуры пальцев, словно я боялась, что кто-то не заметит их количество.

Под рисунком неровным детским почерком стояло:

«Моя подруга».

Я почувствовала, как холод медленно поднимается от живота к груди.

Подруга. Не незнакомая девочка. Не страшная женщина из леса. Не чудовище, которое я случайно встретила однажды осенью. Подруга.

Я провела пальцем по бумаге, стараясь не задеть рисунок. Графит давно въелся в волокна, а на некоторых участках бумага была продавлена так сильно, что линии ощущались даже с обратной стороны.

Я перевернула страницу.

«Она живёт в лесу. Она не любит, когда я ухожу. Она сказала, что будет ждать меня».

У меня перехватило дыхание.

Я перечитывала эти строчки снова и снова, пытаясь вспомнить, когда именно могла их написать. В голове вспыхивали обрывки: мокрая трава, поваленная берёза, холодная ладонь, скрытое волосами лицо.

Но стоило попытаться ухватиться за воспоминание, как оно рассыпалось.

Я не помнила, чтобы рассказывала кому-то о подруге из леса. Не помнила, чтобы рисовала её. И уж точно не помнила, чтобы продолжала думать о ней после того, как меня нашли.

Однако тетрадка свидетельствовала об обратном.

Я не просто встретила Юстрицу. Я продолжала с ней общаться. И, судя по рисункам, это было не единственное, что я делала.

На последней странице с детскими записями я обнаружила небольшой рисунок дома. Обычного, почти неразличимого среди остальных. Только в окне верхнего этажа стояла маленькая девочка с чёрными волосами.

А за ней, внутри комнаты, виднелась вторая фигура.

Я наклонилась ближе. Она была почти незаметной: несколько тонких линий, проведённых чёрным карандашом, и длинная рука, лежащая на плече первой девочки.

Под рисунком было написано:

«Она теперь тоже живёт у нас».

Я резко отодвинула тетрадку. Сердце колотилось так сильно, что я чувствовала каждый удар в горле.

Кто жил у нас? Юстрица? Или та, кем она хотела стать?

Я заставила себя перевернуть ещё одну страницу. Она была почти чистой. Ни рисунков, ни детских каракулей. Только посередине, на бледной клетчатой бумаге, стояла одна фраза.

Я прочитала её один раз. Потом второй. А затем поднесла лист к окну, надеясь, что неверно разобрала слова.

Но надпись не изменилась.

«Когда я стану большой, она станет мной».

Я перестала дышать.

Буквы были аккуратными, ровными, с характерными длинными линиями в окончаниях. Не детскими. Не неуверенными. Каждая буква словно была выведена человеком, который заранее знал, что хочет написать.

Я узнала этот почерк. Мой собственный. Тот, которым я делала редакторские пометки на полях рукописей, подписывала документы и заполняла блокноты последние несколько лет.

Это было невозможно. Мне было шесть лет. Я едва умела писать без ошибок. Даже самые простые слова получались у меня неровными, с буквами разного размера и перевёрнутыми элементами.

Но эта фраза была написана моей нынешней рукой.

Я выронила тетрадку.

Она упала на половицы с сухим шелестом. Несколько страниц раскрылись, и рисунок шестипалой девочки оказался обращён ко мне.

Я не наклонилась, чтобы поднять его.

Возможно, я написала её позже и забыла. Возможно, кто-то подделал почерк. Возможно, после нескольких бессонных ночей я действительно начала терять связь с реальностью.

Я могла придумать десятки объяснений.

Профессиональная привычка редактора требовала проверить каждую версию, прежде чем делать выводы. Но ни одна из них не отвечала на самый простой вопрос.

Откуда шестилетний ребёнок мог знать, что однажды какая-то девочка станет им? И почему эта фраза была написана так, будто речь шла не о будущем, а о неизбежном событии?

Я подняла тетрадку, закрыла её и спрятала в ящик стола. Не потому, что хотела забыть. А потому, что больше не могла смотреть на неё.

К вечеру дом снова погрузился в ту особенную тишину, которая возникала здесь после захода солнца.

Я уже привыкла к обычным звукам старого здания: скрипу половиц, потрескиванию деревянных стен, шороху ветвей за окном. Но теперь каждый звук заставлял меня прислушиваться, пытаясь определить, откуда он донёсся и что его вызвало.

Я проверила окна. Заперла входную дверь. Задёрнула занавески. Затем приготовила чай, хотя пить его не хотелось. Мне просто требовалось занять руки чем-то привычным.

Я поставила кружку на стол и начала говорить вслух.

Сначала это было обычное бормотание. Я перечисляла то, что обнаружила за день, пыталась выстроить события в логическую последовательность, задавала себе вопросы и сама же на них отвечала.

Я говорила, потому что тишина стала невыносимой. Пока я слышала собственный голос, мне казалось, что я ещё принадлежу себе.

— Значит, в шесть лет я встретила девочку в лесу, — проговорила я, расхаживая по кухне. — Потом меня нашли. Бабушка знала, что произошло. Она пыталась заставить меня забыть. А теперь эта тварь вернулась, потому что…

Я остановилась.

Потому что что? Потому что я вернулась в дом? Потому что память начала возвращаться?

Я посмотрела на кулон. Серебро лежало у меня на груди, холодное и тяжёлое.

— Я должна уехать, — сказала я.

И услышала ответ:

— Ты хочешь уехать?

Я застыла. Голос звучал точно как мой.

Не из коридора. Не из-за двери. Не из глубины дома. Он возник прямо внутри моей груди, отозвавшись вибрацией в голосовых связках.

Я не открывала рта. Но мой голос продолжал говорить.

— Ты хочешь уехать? — повторил он мягко, почти сочувственно.

Я отступила от стола.

— Кто здесь?

Мои губы не шевельнулись.

А ответ всё равно прозвучал.

— Ты ведь знаешь.

Я почувствовала, как леденеют пальцы.

— Нет.

— Почему?

Я попыталась заставить себя замолчать. Стиснула зубы, прижала ладонь ко рту, словно могла физически удержать слова внутри.

Но голос не нуждался в моих губах.

— Почему ты хочешь уехать, Лена?

Я закрыла глаза.

— Потому что боюсь.

Слова сорвались сами собой. Я не понимала, произнесла ли их вслух или ответила мысленно. Но голос услышал.

— Её?

Я молчала.

— Юстрицу? — мягко уточнил он.

Четыре шрама на моей ладони вспыхнули болью.

— Да, — выдохнула я.

Наступила пауза. Долгая, вязкая, почти осязаемая. Я слышала собственное дыхание, скрип стула и тихое постукивание ветки по оконному стеклу. Где-то в глубине дома щёлкнула старая труба.

Потом мой голос произнёс:

— А если я не она?

Я резко открыла глаза.

В комнате ничего не изменилось. Стол, кружка, занавески. На стене висели старые часы, стрелки которых давно остановились.

Но мне показалось, что дом стал теснее. Будто стены медленно сдвинулись, оставляя мне всё меньше пространства для дыхания.

— Что? — прошептала я.

— А если я не Юстрица?

Голос звучал почти обиженно.

— Если я не та, кого ты боишься?

Я попятилась.

— Замолчи.

— Ты ведь даже не знаешь, кого именно боишься, Лена.

Я закрыла уши.

— Замолчи!

— Ты боишься меня?

Я не ответила.

— Или себя?

Слова прозвучали так тихо, что я едва их расслышала. И всё же они попали точно в цель.

Потому что последние несколько дней я боялась не только того, что происходило снаружи. Я боялась провалов в собственной памяти. Боялась обнаружить себя в другом конце дома с ножом в руке. Боялась следов, которые появлялись без моего ведома. Боялась того, что могла сделать, сама того не помня.

И впервые всерьёз задумалась: а что, если опасность действительно находилась внутри меня?

Я медленно повернула голову в сторону спальни.

Там стояло старое трюмо. Его мутное зеркало всегда казалось мне неприятным, но раньше я не обращала на него внимания. Теперь же я не могла отвести взгляд от тёмного прямоугольника, едва различимого в полумраке коридора.

Я пошла туда. Каждый шаг давался с трудом. Половицы скрипели под ногами, а кулон на груди становился всё холоднее.

Когда я переступила порог спальни, голос внутри меня умолк.

И тогда я увидела зеркало. Его поверхность покрывала тонкая белёсая изморозь. Она расходилась от краёв к центру, словно стекло замерзало изнутри. На некоторых участках проступали тонкие узоры, напоминающие ветви деревьев или длинные пальцы.

Я остановилась перед трюмо.

В отражении стояла Елена Воронова. Бледная. Измождённая. С тёмными кругами под глазами и спутанными волосами. На мне была та же одежда, что и в действительности. Правая ладонь покраснела от боли, а пальцы непроизвольно подрагивали.

Всё выглядело нормально. Я подняла руку. Отражение подняло свою. Я наклонила голову. Оно повторило движение. Я отступила на шаг. Отражение отступило следом.

Я почти рассмеялась от облегчения. Обычное старое зеркало. Я была напугана, не спала несколько ночей, почти ничего не ела. Мой мозг пытался найти угрозу в каждом предмете.

Я глубоко вдохнула.

— Всё хорошо, — сказала я себе.

Отражение улыбнулось.

Я не улыбалась. У меня перехватило дыхание.

Улыбка была небольшой, почти незаметной. Только уголки губ приподнялись, обнажая край верхних зубов.

Я замерла.

Отражение тоже застыло, но его улыбка осталась.

Я медленно опустила руку. Оно не опустило свою. Вместо этого отражение плавно наклонило голову набок. Движение было мягким, почти ласковым. Затем оно подняло руку и убрало прядь волос со щеки.

Я продолжала стоять неподвижно. Моё тело не двигалось. Но отражение жило собственной жизнью.

Оно рассматривало меня, словно видело впервые. Медленно изучало моё лицо, мои глаза, губы, шею. Потом его взгляд опустился к серебряному кулону.

Улыбка исчезла. Отражение приложило ладонь к стеклу. На внутренней стороне зеркала остался влажный след.

Я отшатнулась.

— Нет…

Моё отражение снова улыбнулось. На этот раз шире. Слишком широко. Кожа вокруг губ натянулась, а улыбка продолжила растягиваться, обнажая мелкие одинаковые зубы. Я узнала её мгновенно.

Ту самую улыбку. Ту, которую видела на лице шестилетней девочки в лесу. Юстрица.

Я не помнила, как схватила подсвечник со стола. Не помнила, как подняла его над головой.

Помню только собственный крик. И то, как тяжёлая латунь ударила в стекло. Зеркало разлетелось с оглушительным треском. Осколки брызнули во все стороны, ударяясь о стены, падая на кровать и рассыпаясь по полу. Звон стоял такой громкий, что я на несколько секунд перестала слышать всё остальное.

Я продолжала держать подсвечник обеими руками. Дышала рвано, судорожно, не в силах пошевелиться. Потом медленно опустила руки.

Передо мной осталась пустая рама с несколькими острыми фрагментами стекла. Остальная поверхность лежала на полу серебристой россыпью.

Я смотрела на неё и пыталась убедить себя, что всё закончилось.

Что зеркало разбито. Что отражение исчезло. Что теперь оно не сможет смотреть на меня.

Но когда я опустила взгляд, то поняла, что ошибалась. На полу лежали десятки осколков, и в каждом из них отражалось моё лицо.

Я медленно повернулась, стараясь не наступить на стекло.

В каждом осколке отражение повторяло мою позу. Я видела собственный испуганный взгляд, дрожащие губы и поднятые плечи. Всё было нормально. Всё повторяло меня.

Кроме одного осколка.

Самого крупного, лежавшего возле ножки кровати.

Я заметила его не сразу. Он был повёрнут под таким углом, что в нём отражалась только часть моего лица и правая рука.

Я наклонилась, не отрывая взгляда от стекла. В отражении Елена Воронова широко улыбалась. Её улыбка была такой же, как у девочки в лесу. А затем отражение медленно подняло правую руку.

Я не двигалась. Но рука в осколке продолжала подниматься. Пальцы раздвинулись. У отражения было шесть длинных, гибких пальцев. Они плавно шевельнулись, словно приветствуя меня. Затем отражение приложило указательный палец к губам.

Тс-с-с.

И прошептало голосом шестилетней девочки:

— Не говори никому, Лена. Это наш секрет.

Я отшатнулась, ударилась спиной о стену и закрыла глаза. Когда я снова посмотрела на осколок, в нём отражалась только моя рука.

Я не знаю, сколько времени простояла в разбитой комнате. Возможно, несколько минут. Возможно, целый час. Я не могла заставить себя пошевелиться, потому что боялась: стоит мне отвернуться, и отражение снова появится.

В конце концов я опустилась на пол и прижала ладонь к груди.

Кулон был ледяным и почувствовав под пальцами глубокую трещину, которая пересекала серебряный узел.

В её глубине что-то шевельнулось. Я резко отдёрнула руку.

А потом вспомнила надпись из детской тетради.

«Когда я стану большой, она станет мной».

Теперь я понимала, что эти слова могли означать.

Юстрица не просто возвращалась за мной. Она ждала, когда я вырасту. Когда стану достаточно взрослой, чтобы забыть её лицо, перестать бояться леса и убедить себя, что всё случившееся было детской фантазией.

Она ждала, пока я научусь жить без неё. Пока у меня появится собственное лицо, собственный голос, собственная жизнь. А потом собиралась забрать всё это себе.

Я посмотрела на осколки зеркала. И впервые за всё время мне стало страшно не от того, что Юстрица может сделать со мной.

Мне стало страшно от мысли, что однажды она сделает это – и никто ничего не заметит. Потому что, она уже научилась улыбаться моими губами. Говорить моим голосом. Двигаться моими руками.

А однажды проснусь я – или то, что останется от меня, – и обнаружу, что даже собственная память больше мне не принадлежит.

Я подняла с пола детскую тетрадку, которую принесла в спальню и оставила возле кровати. На раскрытой странице всё ещё была видна та самая фраза.

«Когда я стану большой, она станет мной».

Я провела пальцем по буквам. Бумага была сухой. Но графит размазался под кожей, оставив на подушечке пальца чёрный след.

И тогда я заметила кое-что ещё. Под старой надписью, почти незаметная среди клеток, появилась новая строчка.

Её не было там раньше. Я уверена. Буквы были выведены моим почерком. Ровным, аккуратным, взрослым.

«Она уже научилась».

Глава 9

Сегодня я наконец поняла, почему мама годами выжигала из моей памяти любые упоминания о старом доме.

Она не пыталась заставить меня забыть неприятное детское происшествие. Она пыталась не дать мне вспомнить правду.

Я позвонила ей ближе к полудню, стоя у запотевшего окна веранды. За стеклом лил октябрьский дождь. Капли стекали по старым рамам, собирались в мутные ручейки и исчезали за нижним краем окна. Ветер трепал пожухлые кусты возле забора, а лес за ними казался сплошной чёрной стеной.

На экране телефона упрямо горело «Нет сети».

Я уже собиралась отойти от окна, когда в верхнем углу экрана на секунду появилась одна полоска сигнала.

Одной было достаточно. Я нажала на вызов, прижала телефон к уху и замерла, боясь даже пошевелиться. Пластик больно врезался в щёку. В динамике зашипело, раздался треск, будто где-то далеко рвали лист плотной бумаги.

Потом я услышала маму.

— Алло?

Её голос был слабым, далёким, словно доносился из другой комнаты через несколько закрытых дверей.

— Мам!

— Лен? Ты меня слышишь?

— Да. Мам, пожалуйста, не клади трубку. Мне нужно с тобой поговорить.

— Что случилось?

Я посмотрела на своё отражение в запотевшем стекле. Бледное лицо, спутанные волосы, тёмные круги под глазами. Я выглядела так, будто не спала несколько недель. Возможно, так оно и было.

— Что произошло со мной в шесть лет?

На том конце провода повисла тишина.

Я слышала, как мама дышит. Где-то на заднем плане размеренно тикали часы – те самые, которые я помнила с детства. Мама всегда ставила их на кухонную полку, а по воскресеньям заводила вручную.

Обычный звук. Домашний. Но теперь даже он казался чужим.

— Кто тебе рассказал? — наконец спросила она.

Её голос изменился. В нём не было удивления, только усталость и плохо скрываемый страх.

— Бабушкин дневник.

— Мама не должна была оставлять тебе этот чёртову тетрадку.

Она произнесла это резко, почти зло, но в конце фразы голос сорвался.

Я крепче сжала телефон.

— Мам, что такое Юстрица?

На этот раз молчание было ещё длиннее. Мне показалось, что связь оборвалась. Я посмотрела на экран, но вызов продолжался.

— Мам?

Послышался тихий всхлип.

Я замерла. За все двадцать семь лет я ни разу не слышала, чтобы мама плакала. Она могла сердиться, повышать голос, уходить от неудобных разговоров. Могла часами молчать, если считала, что разговор бесполезен. Но плакать – никогда.

Она всегда была человеком, который справлялся со всем самостоятельно. Поэтому этот звук напугал меня сильнее, чем любые шорохи в старом доме.

— Ты встретила её тогда, — сказала мама.

— В лесу?

— Да.

— Я помню девочку. Белое платье, чёрные волосы… Она сказала, что её зовут Юстрица. — Я замолчала, пытаясь подобрать слова. — Но я не понимаю, почему все столько лет скрывали это. Почему бабушка ничего не рассказывала? Почему ты запрещала мне приезжать сюда?

— Потому что ты не должна была вспоминать.

— Что именно?

Мама тяжело вздохнула.

— Лен, ты не просто встретила её.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— Что это значит?

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни! — сорвалась я. — Я уже несколько дней нахожусь в этом доме, и здесь происходит такое, чего не может быть! Я слышу голоса умерших людей. Нахожу следы, которых не оставляла. Вижу вещи, которых не должно существовать. Я больше не могу отличить то, что происходит на самом деле, от того, что творится у меня в голове!

На последнем слове голос предательски дрогнул. Я прижалась лбом к холодному стеклу.

— Мам, я боюсь.

Эти слова дались мне тяжелее всего.

Я не хотела произносить их вслух. Не хотела признавать, что больше не справляюсь. Но я устала делать вид, будто могу найти объяснение всему происходящему, если буду достаточно долго анализировать факты.

Мне нужна была правда. Хотя бы от одного человека.

— Ты вернулась из леса не одна, — прошептала мама.

Я перестала слышать дождь. Весь мир словно отодвинулся, оставив только её голос и эти слова.

— Что?

— Когда тебя нашли, ты была не одна.

— Но в медицинской карте написано, что никакой второй девочки не обнаружили.

— Потому что её не нашли.

— Мам, это не имеет смысла.

— Ты думаешь, я не знаю? — В её голосе впервые прозвучал гнев. Не на меня – на что-то другое, давно накопившееся и слишком тяжёлое, чтобы продолжать его сдерживать. — Ты думаешь, я все эти годы не пыталась понять, что случилось? Думаешь, мы с бабушкой просто решили выдумать страшную сказку и напугать тебя?

— Тогда скажи мне правду!

Я почти кричала.

За окном лес качался под порывами ветра. Ветки ударялись друг о друга, и на мгновение мне показалось, что между деревьями мелькнуло белое пятно.

Я зажмурилась, а когда открыла глаза, там ничего не было.

— Юстрица не такая, как ты думаешь, — продолжила мама. — Она не просто живёт в лесу.

— А где она живёт?

Мама долго молчала. Потом ответила:

— В тех местах она привязана к корням. К земле, к старым деревьям, к тому, что было здесь задолго до наших домов. Она не может покинуть лес сама.

Я медленно выпрямилась.

— Тогда как она оказалась в доме?

— Ей нужен проводник.

Это слово прозвучало особенно отчётливо. Проводник.

Я вспомнила детский рисунок, шестипалую руку, протянутую ко мне. Вспомнила запись в тетрадке: «Она сказала, что будет ждать меня».

— Проводник – это человек?

— Да.

— И кто-то должен привести её из леса?

Мама не ответила.

Мне больше не требовалось объяснение. Я уже чувствовала, каким будет следующий ответ, и всё равно не могла заставить себя произнести вопрос.

— Мам…

— Когда тебя нашли, ты держала кого-то за руку, — прошептала она.

У меня перехватило дыхание.

— Чью?

— Мы не знаем, что это было, Лен. Не знаем, была ли там девочка. Не знаем, что именно ты видела. Но бабушка говорила, что ты не хотела отпускать её руку.

Я почувствовала, как внутри меня что-то медленно проваливается.

— А потом?

— Потом бабушка разжала твои пальцы. Ты кричала. Цеплялась за пустоту, словно кто-то всё ещё стоял рядом с тобой. Когда тебя принесли домой, ты несколько часов не разговаривала. А потом начала рассказывать о своей подруге.

— И вы решили, что я выдумала её?

— Нет. — Ответ прозвучал слишком быстро. — Нет, Леночка. Мы не думали, что ты выдумала.

Я медленно опустила телефон.

— Тогда чего вы боялись?

Мама всхлипнула.

— Тебя.

Я не сразу поняла смысл сказанного.

— Что?

— Мы боялись того, что могло вернуться вместе с тобой.

В горле пересохло.

— Бабушка всю жизнь оставалась в том доме, — продолжила мама. — Она говорила, что должна присматривать за тобой. Что, пока ты рядом, всё ещё можно удержать. Я не понимала, почему она не хочет переезжать, почему отказывается даже на несколько дней оставить дом без присмотра. А потом…

Она замолчала.

— Что потом?

— Однажды я услышала, как бабушка разговаривает с кем-то в твоей комнате.

Я закрыла глаза.

— Со мной?

— Нет. Ты тогда уже спала. Я заглянула внутрь, но бабушка была одна. Стояла возле твоей кровати и говорила в темноту. Я спросила, с кем она разговаривает. Знаешь, что она ответила?

Я не могла произнести ни слова.

— Она сказала: «Пока Елена маленькая, оно не сможет забрать её целиком».

Телефон чуть не выскользнул из моей руки.

— Забрать целиком?..

— Я потребовала объяснений. Кричала на неё, угрожала забрать тебя и больше никогда не привозить сюда. Бабушка сказала, что если я увезу тебя, то только отдалю тот день, когда всё закончится. Она уверяла, что должна оставаться рядом, чтобы следить за тем, что происходит.

— И ты ей поверила?

— Нет, — ответила мама. — Я не верила ей до конца. Но я видела, что она боится. А бабушка никогда ничего не боялась.

Я вспомнила её дневник. Резкие строки, три правила, исписанные поля. Вспомнила серебряный кулон, который она заставляла меня носить в детстве и который теперь трескался у меня на груди.

— А кулон? — спросила я. — Зачем она дала мне кулон?

Мама резко втянула воздух.

Так резко, что я поняла: этот вопрос она боялась услышать.

— Ты всё ещё носишь его?

— Да.

— Не снимай.

— Почему?

— Просто не снимай, Леночка. Обещай мне.

— Мам, ты не можешь снова просить меня о слепом доверии! Ты должна объяснить, что происходит!

— Я не знаю, что именно он делает. Бабушка говорила, что это старый оберег. Что он помогает удерживать границу. Но я не знаю, между чем и кем.

Я посмотрела на серебряный узел у себя на груди. Трещина в его центре стала такой тёмной, что напоминала крошечную щель в запертой двери.

— А если он сломается?

Мама не ответила. И в этом молчании я услышала всё, чего она не хотела говорить.

— Мам, — прошептала я. — Как Юстрица попала в дом?

Моё отражение в запотевшем стекле смотрело на меня неподвижно. Бледное лицо, раскрытые губы, телефон у уха.

Я вдруг вспомнила, как отражение в разбитом зеркале подняло руку с шестью пальцами.

— Скажи мне.

Мама тяжело дышала.

— Ты… — Её голос едва пробивался сквозь помехи. — Ты сама привела её за руку, Леночка.

В этот момент экран телефона погас. Короткий сигнал известил об обрыве вызова.

Я несколько раз нажала на экран, пытаясь перезвонить, но вместо вызова появилось сообщение: «Нет сети».

Я продолжала стоять у окна, прижимая телефон к уху, хотя в динамике уже не было ничего, кроме слабого шипения.

Ты сама привела её за руку.

Слова повторялись в голове, обрастая новыми смыслами.

Я привела её. Не она схватила меня. Не она заманила меня в лес. Я сама взяла её за руку и повела домой.

Но почему? Что она пообещала мне? И что я пообещала ей взамен?

Я медленно опустила телефон. В комнате пахло сухой травой, пылью и старым деревом. Раньше этот запах казался мне уютным. Теперь от него сжималось горло.

Я повернулась к кухне.

На столе лежали пожелтевшие газетные вырезки, которые я несколько дней назад нашла в сундуке под кроватью. До этого я почти не обращала на них внимания: обычные старые заметки из районной газеты, случайно сохранённые бабушкой среди писем и документов.

Теперь я подошла к столу и зажгла настольную лампу. Жёлтый круг света выхватил из темноты ломкие листы.

Я разложила их по датам.

Октябрь 1968 года. В окрестных лесах бесследно пропали семь человек. Поиски продолжались несколько дней, но никаких следов обнаружить не удалось.

Октябрь 1979 года. Не вернулись трое грибников. Последний раз их видели на дороге возле старого лесного массива.

Октябрь 1991 года. Исчезли двое местных подростков. Велосипеды нашли у покосившегося забора, ведущего к лесу.

Октябрь 2008 года. Пропал охотник. Его собака вернулась домой одна, с обрывком поводка в зубах.

Я провела пальцем по датам. Одиннадцать лет. Двенадцать. Семнадцать.

Интервалы были разными, но месяц повторялся каждый раз. Октябрь.

Я перевернула одну из вырезок. На обороте бабушка красным карандашом подчеркнула несколько строк из свидетельских показаний:

«Перед исчезновением люди слышали странные звуки. Сначала думали, что кто-то стучит в стену или дверь. Удары повторялись трижды. После этого пропавшие начинали вести себя необычно, утверждали, что слышат голоса родственников».

Ниже было приписано от руки:

«Не все исчезнувшие были найдены. Некоторые возвращались. Не те».

Я перечитала последнюю фразу. Бабушка не пояснила, что имела в виду. Возможно, не успела. Возможно, не хотела оставлять объяснение на бумаге.

Но я вспомнила рассказы Веры Петровны. Юстрица могла принимать голоса умерших, могла показывать людям тех, кого они отчаянно хотели увидеть.

А что, если она могла не только изображать их? Что, если она возвращала людей – или нечто, похожее на них?

Я взяла следующую вырезку.

На ней была старая фотография лесной дороги. Снимок получился размытым, деревья сливались в одну тёмную массу, а у края кадра виднелась фигура мужчины в пальто.

Я перевернула лист, надеясь найти подпись.

Но вместо неё увидела ещё одну бабушкину запись:

«Если услышишь три удара, не ищи, кто стучит. Она уже знает, где ты».

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Словно в ответ на прочитанное дом тихо скрипнул. Я замерла, прислушиваясь.

Сначала ничего не происходило. Только дождь барабанил по крыше, а ветер шевелил занавески. Я заставила себя снова посмотреть на вырезки.

Возможно, бабушка собирала эти материалы, чтобы понять закономерность. Возможно, все пропавшие люди были случайными жертвами. Возможно, Юстрица действительно просыпалась осенью, когда лес становился пустым и тёмным.

Но если ей нужен был проводник, то кто привёл её к тем людям? И сколько раз за эти годы она уже пыталась выбраться за пределы леса?

Я потянулась к последнему листу.

На нём не было ни заголовка, ни даты. Только несколько строчек, вырванных из какого-то старого протокола:

«Свидетель утверждает, что слышал из закрытого дома голос пропавшей дочери. После трёх ударов дверь открылась сама. В доме никого не обнаружено. На полу найдены мокрые следы, ведущие от порога к спальне».

Под текстом бабушка написала:

«Она не всегда забирает человека сразу».

Я медленно опустила лист.

В голове вспыхнули воспоминания о мокрых отпечатках на полу, о следах, которые начинались в тёмном углу моей спальни, о царапинах на двери, оставленных изнутри. И о собственном голосе, который однажды заговорил без моего разрешения.

Юстрица не пыталась войти в дом. И, возможно, все эти годы бабушка пыталась удержать её там, где она не могла причинить мне вреда.

Я посмотрела на часы. Стрелки остановились на 03:12.

Я не знала, когда это произошло. Вчера они ещё работали, пусть и отставали на несколько минут.

Я встала, чтобы проверить батарейку, но не успела сделать и шага. За моей спиной, со стороны запертой веранды, раздался звук.

Тук

Я замерла. В доме стало так тихо, что я услышала, как капля дождя скатилась по стеклу.

Сердце пропустило удар, я медленно повернула голову, но не обернулась полностью.

Веранда была заперта. Я сама проверяла задвижку утром. Дверь вела наружу, к старому крыльцу, за которым начиналась мокрая трава и темнели деревья.

Там никого не должно было быть. Из-за запертой двери донёсся тихий детский смех.

А затем знакомый голос произнёс:

— Леночка, я привела тебя домой.

Глава 10

00:17

Сегодня девятый день.

Я знаю, как это звучит. Безумно. Параноидально. Как запись человека, который медленно теряет рассудок в заброшенном доме, пропахшем сыростью, пылью и чем-то давно умершим.

Раньше я бы сама не поверила ни одному слову из того, что записываю здесь. Искала бы логические ошибки, несоответствия, объяснения, которые позволили бы мне снова почувствовать себя нормальной. Я ведь редактор. Я привыкла сомневаться, проверять факты и не доверять собственным впечатлениям, пока не получу подтверждение.

Но теперь я больше не пытаюсь цепляться за логику.

Оправдания закончились.

Отрицание не спасает, когда кошмар дышит тебе в затылок. Когда мёртвые говорят твоими голосами. Когда фотографии показывают то, чего нет на самом деле. Когда собственная память становится чужой территорией, по которой кто-то ходит без твоего разрешения.

На экране телефона загорелись блеклые цифры:

00:17.

И в ту же секунду содрогнулись старые доски веранды. Звук был сухим и плотным, словно кто-то ударил по дереву оголённой костью.

Я вздрогнула. Сердце болезненно сжалось, а пальцы сами собой вцепились в край стола.

Второй удар прозвучал ближе. Теперь мне показалось, что стучат уже не веранде, а прямо в дверь. В ту самую дверь, на внутренней стороне которой несколько дней назад проступили слова.

Я не смотрела туда. Не хотела.

Тук.

Третий удар. После него дом замер.

Я стояла посреди комнаты, боясь даже вдохнуть. Воздух стремительно холодел. Изо рта вырвалось крошечное облачко пара, а серебряный кулон на груди стал таким ледяным, что металл обжёг кожу.

Я не собиралась открывать. Я вообще не собиралась приближаться к двери.

— Лена.

Голос раздался снаружи.

Тихий, ровный, почти бесцветный. В нём не было ни злости, ни нетерпения, ни даже обычного человеческого любопытства. Но я узнала его мгновенно.

Это был мой голос.

Не похожий на мой. Не искажённый эхом. Не воспроизведённый с телефонной записи.

Мой собственный голос, каким я слышу его внутри головы, когда читаю написанное вслух.

— Я знаю, что ты там. — Дверная ручка медленно опустилась. — Открой.

Я молчала. В ушах оглушительно стучала кровь. Мне казалось, этот звук слышен даже за дверью, и существо там, с другой стороны, улыбается, прислушиваясь к каждому удару моего сердца.

Ручка вернулась в исходное положение. Несколько секунд ничего не происходило.

А потом мой голос произнёс:

— Я уйду.

Я едва не рассмеялась.

Не потому, что мне было смешно. Просто иногда страх становится таким сильным, что тело пытается спастись любым способом – даже нелепым, даже противоестественным.

Я уйду.

Конечно.

Юстрица всегда обещала что-то, прежде чем отнять последнее. Я стояла неподвижно, считая секунды. Десять. Двадцать. Тридцать.

Тишина.

Может быть, она действительно ушла? Может быть, на этот раз правила сработали? Я не ответила. Не подошла к двери. Не назвала её имени.

Я всё сделала правильно. И почти поверила, что этого достаточно.

Затем за дверью раздался тихий, надрывный кашель.

— Леночка…

У меня подкосились ноги. Голос был дребезжащим, старческим, чуть хриплым. Я узнала его раньше, чем успела осознать, что именно слышу.

— Леночка, мне холодно… Впусти меня, деточка.

Моя бабушка, умершая в этом самом проклятом доме.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные пятна. Руки взлетели к ушам, но это ничего не изменило.

— Я замёрзла, Леночка. Открой, пожалуйста. Я так долго шла…

Не верь тем, кого она возвращает.

Я повторяла эти слова про себя, словно молитву.

— Я не верю тебе, — прошептала я.

За дверью что-то тихо хихикнуло, а потом голос бабушки исчез.

— Доченька…

Теперь звала мама.

— Доченька, пожалуйста, открой. Там никого нет. Слышишь? Никого. Я просто хочу к тебе.

В её голосе дрожали слёзы. Я слышала знакомую хрипотцу, сбивчивое дыхание, короткую паузу перед словом «пожалуйста».

Всё было именно так, как несколько часов назад, когда мы разговаривали по телефону. Когда мама наконец рассказала мне правду. Когда призналась, что я вернулась из леса не одна.

— Мамочка, — выдохнула я, сама не понимая, кому адресованы эти слова.

За дверью наступила тишина. А потом мама заплакала громче.

— Леночка, открой! Пожалуйста! Я не хочу снова тебя потерять!

Она знает, кого ты хочешь увидеть.

Она возвращает тех, по кому ты скучаешь.

Не верь тем, кого она возвращает.

— Внучка…

Голос дедушки прозвучал так низко и глухо, словно шёл из-под земли.

Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. Даже когда сердился, дедушка оставался спокойным. Но сейчас в этом голосе было что-то тяжёлое, давящее, нечеловеческое.

— Внучка, открой дверь. Мы заждались тебя.

Я прижала ладонь к губам. А потом раздался последний голос. Мой.

— Открой дверь.

Без помех. Без скрежета. Без старческого дребезжания или маминых слёз. Он звучал чисто и живо, словно я сама стояла за дверью и разговаривала с кем-то внутри дома.

— Открой дверь, Лена.

Я не ответила.

— Пожалуйста.

Моя интонация. Моя привычка слегка понижать голос на последнем слове. Даже едва слышное дыхание между фразами было моим.

— Мне страшно. — Я сжала челюсть, так сильно, что казалось зубы начнут крошиться. — Мне здесь совсем одной страшно.

На этих словах внутри меня что-то надломилось.

Потому что я знала, каково это – бояться в одиночестве. Знала, каково сидеть в тёмной комнате и прислушиваться к каждому шороху. Каково ждать, когда кто-нибудь придёт, обнимет и скажет, что всё закончилось.

Юстрица знала это тоже. Она помнила меня шестилетней девочкой. И, кажется, все эти годы не забывала ни одной моей слабости.

— Хорошо, — выдохнул мой голос за дверью. В нём скользнула едва уловимая усмешка. — Тогда я войду сама.

Раздался металлический щелчок. Я распахнула глаза.

Замок. Старый, тяжёлый замок, который я проверяла перед сном и утром, который скрипел всякий раз, когда я поворачивала ключ, вдруг начал двигаться сам по себе.

Медленно с усилием. Словно невидимая рука проворачивала его с другой стороны.

— Нет, — прошептала я.

Защёлка отошла назад. Дверь дрогнула.

— Нет…

С тяжёлым, надрывным скрипом она начала открываться внутрь дома.

Я не могла пошевелиться. Ноги словно приросли к полу, а воздух застрял в горле. Мне хотелось бежать, кричать, спрятаться в спальне, забиться под кровать, но тело больше не слушалось.

Дверь открывалась сантиметр за сантиметром. За ней не было ночного двора. Не было крыльца, освещённого луной. Не было старой яблони, покосившегося забора или тропинки, ведущей к лесу.

Там была темнота. Не обычная ночная темнота, в которой глаза постепенно различают очертания предметов. Эта чернота казалась плотной, почти осязаемой. Она лежала за порогом, как неподвижная вода в глубоком колодце, и поглощала даже слабый свет лампы. Из неё пахнуло могильным холодом, прелой листвой и болотной сыростью.

Я попятилась. И тогда в глубине мрака что-то открыло глаза. Я не сразу поняла, что именно вижу. Мозг отчаянно пытался превратить происходящее во что-то знакомое: отражения, блики, светящиеся точки, случайную игру теней.

Но точки не исчезали. Они располагались на разной высоте, будто принадлежали нескольким существам, стоявшим друг за другом. Но чем дольше я смотрела, тем сильнее мне казалось, что все глаза находятся на одном лице. На лице, которому не хватало места в нашем мире.

Кулон на груди обжёг меня холодом. Я схватилась за него, и пальцы нащупали трещину, ставшую заметно шире. Внутри сложного серебряного узора что-то шевельнулось.

Я почувствовала это. Не увидела – почувствовала. Словно за тонкой металлической оболочкой кто-то медленно согнул палец.

Темнота колыхнулась. И из неё беззвучно соткался силуэт. Сначала показались босые ступни – серые, покрытые грязью. Затем тонкие ноги, край куртки, длинные спутанные волосы.

Девочка вышла на порог. Та самая девочка, которую я встретила в лесу. Но теперь она больше не выглядела испуганным ребёнком, потерявшимся среди сосен.

Она выросла. Это было не совсем верно. Она не просто выросла. Она менялась вместе со мной. Все эти годы, пока я училась читать, влюблялась, переезжала в Москву, устраивалась на работу и привыкала считать себя взрослой, она тоже становилась старше.

Она была там, где меня не было. И всё это время училась быть мной. На ней была тёмная куртка, слишком похожая на мою. На левом рукаве я заметила маленькую потёртость – такую же, как на моей куртке, оставшуюся после того, как я зацепилась за гвоздь возле сарая.

Я посмотрела на свои рукава. Та же ткань. Та же потёртость.

Девочка подняла голову. У неё было моё лицо. Мой подбородок. Мой нос. Мои губы. Мои волосы, падающие на лоб непослушной прядью. Даже маленькая родинка у левого виска, которую я обычно замечала только в зеркале, была на том же месте.

Только кожа у неё казалась почти прозрачной, словно её слепили из речного тумана и забыли дать ей настоящее тепло.

А глаза…Глаза были карими, как мои. Но в их глубине не было ничего человеческого. Там лежала древняя, бездонная пустота. Такая старая, что рядом с ней даже лес казался молодым.

Она сделала шаг вперёд. Я отступила. Она остановилась.

Затем медленно подняла руку, будто собиралась убрать прядь волос со лба. Рукав куртки сполз вниз. Я увидела длинную серую кисть.

И шесть пальцев. Тонких, неестественно вытянутых, с острыми ногтями, похожими на потемневшие иглы.

Четыре старых шрама на моей правой ладони вспыхнули болью. Я вскрикнула и схватилась за руку.

Девочка посмотрела на мои пальцы. Потом на свои. И улыбнулась. Моей улыбкой.

Только на её лице она выглядела неправильно. Слишком широкой. Слишком неподвижной. Уголки губ поднялись выше, чем должны были, обнажив ровные белые зубы.

От неё пахнуло мокрой землёй и чем-то сладковатым, гнилым.

— Ты всё-таки вернулась, — прошелестела она.

Я попыталась заговорить, но губы не слушались. Во рту пересохло, язык казался чужим.

Девочка переступила порог.

Впервые за все эти дни Юстрица оказалась внутри дома не в виде голоса, не в виде тени и не в облике тех, кого я любила.

Она стояла передо мной. Настоящая. Или настолько настоящая, насколько вообще может быть настоящим существо, которое носит твоё лицо.

— Кто ты? — наконец выдавила я.

Она наклонила голову набок. Позвонки в её шее хрустнули один за другим – тихо, отчётливо, словно кто-то ломал сухие веточки.

— Ты же знаешь.

— Нет…

— Знаешь, Лена.

Она произнесла моё имя с такой нежностью, что меня затошнило.

— Ты просто очень старалась забыть.

Я покачала головой. Отступила ещё на шаг, пока спина не упёрлась в стену.

— Ты Юстрица.

Девочка задумалась, словно я сказала что-то забавное.

— Это имя, которое ты мне дала.

— Я не…

— Ты взяла меня за руку.

Она протянула ко мне свою шестипалую кисть.

— Ты обещала, что мы будем вместе.

В памяти вспыхнуло что-то короткое и ослепительное: солнечный свет между соснами, мягкий мох под босыми ногами, холодные пальцы, обхватившие мою ладонь.

Детский смех. Мой смех. И чей-то шёпот:

Когда я стану большой, она станет мной.

Я зажала уши, но воспоминание не исчезло.

— Замолчи!

Юстрица послушно замолчала.

На несколько секунд в комнате стало так тихо, что я услышала, как капля воды упала где-то в глубине дома.

Потом она улыбнулась ещё шире.

— Ты спрашиваешь, кто я, — сказала она. — А я всё это время ждала, когда ты наконец спросишь себя, кто ты.

Она подошла ближе.

Я увидела, что на её правой ладони тоже есть четыре тонких шрама. Точно такие же, как у меня. Только на её коже они были тёмными, словно их оставили не когти, а ожоги.

— Посмотри на нас, Леночка.

Я не хотела. Но посмотрела. Мы стояли друг напротив друга, как две половины одного отражения, случайно оказавшиеся по разные стороны разбитого зеркала.

И впервые за все эти дни мне стало страшно не потому, что Юстрица могла войти в дом. Мне стало страшно, потому что я больше не была уверена, что она действительно находилась снаружи.

Девочка наклонилась ко мне. Её волосы коснулись моей щеки – холодные, влажные, пахнущие лесной землёй.

— Ты всё-таки вернулась домой, — прошептала она.

Я почувствовала, как серебряный кулон на моей груди треснул. Не металл. Что-то внутри него. Раздался тихий щелчок, и боль пронзила меня от ключиц до самого живота. Я вскрикнула, прижимая ладонь к груди.

Юстрица отстранилась и посмотрела на кулон с почти ласковым любопытством.

— Он долго меня удерживал, — сказала она. — Бабушка очень старалась.

Она произнесла это без злости. Даже с некоторым уважением.

— Но она больше не сможет.

Я посмотрела на неё сквозь слёзы.

— Что тебе нужно?

Впервые её улыбка исчезла.

Несколько секунд она просто смотрела на меня – моими глазами, моим лицом, с тем выражением, которое я видела в зеркале каждое утро.

Затем ответила:

— То, что ты забрала.

— Я ничего не забирала.

— Правда?

Она снова протянула руку. Шесть длинных пальцев медленно раскрылись перед моим лицом.

И я вдруг поняла, что всю жизнь считала свои руки своими только потому, что никогда не задавала себе другого вопроса.

Почему у меня четыре шрама? Почему бабушка запрещала снимать кулон? Почему мать боялась возвращаться в этот дом? Почему в детском дневнике моей рукой было написано: «Когда я стану большой, она станет мной»?

Юстрица наклонила голову.

— Посмотри внимательнее, Лена.

Я посмотрела на её ладонь. На шрамы. На длинные пальцы. И мне показалось, что один из них начинает медленно укорачиваться.

Нет. Не укорачиваться. Становиться похожим на мой.

Юстрица улыбнулась.

— Ты всё ещё думаешь, что я хочу занять твоё место? — Она подошла так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. — Глупенькая.

Её дыхание было холодным и пахло водой из лесного болота.

— Я пришла забрать своё.

Она подняла глаза.

— Ведь ты – это я.

А потом, моим голосом, произнесла:

— Или, может быть, всё было наоборот?

На этом месте я перестала писать.

Я не знаю, сколько времени прошло после этого. Минуты? Часы? Я не помню, что произошло дальше.

Не помню, как оказалась за столом. Не помню, почему дверь снова закрыта. Не помню, куда она исчезла.

Но когда я посмотрела на свою правую руку, четыре шрама всё ещё были на месте.

А рядом с ними проступил пятый. Тонкий, свежий, красный.

Глава 11

16 октября

Она стояла напротив меня, едва заметно покачиваясь в такт каплям дождя, барабанившим по оконному стеклу.

Её фигура, сотканная из полумрака и речной сырости, казалась почти прозрачной. Длинные чёрные волосы закрывали часть лица, а босые ступни не касались пола – между ними и старыми половицами оставалась тонкая полоска тумана.

Я пыталась закричать. Честно пыталась. Хотела броситься прочь, забиться под кровать, выбежать из дома, разбить окно, лишь бы оказаться подальше от неё. Но тело не слушалось. Я стояла неподвижно, словно кто-то невидимый пригвоздил меня к месту.

Я не могла отвести взгляд от собственного лица, искажённого чужой, мёртвой улыбкой. Отражение, которое научилось двигаться самостоятельно.

— Что ты хочешь? — спросила я.

Мой голос сорвался на сиплый шёпот и растворился в пустой комнате.

Она медленно наклонила голову. Чёрные волосы шевельнулись, будто под ними прятались живые змеи.

— Чтобы ты перестала быть одна.

Голос прозвучал отовсюду одновременно: из стен, из тёмных углов, из-под пола. А может, прямо у меня в голове.

Я судорожно вдохнула.

— Ты убивала людей…

Слова давались с трудом. Перед глазами всплыли пожелтевшие газетные вырезки, списки пропавших без вести, даты, фамилии. Семь человек в шестьдесят восьмом. Трое грибников в семьдесят девятом. Двое подростков в девяносто первом. Охотник в две тысячи восьмом.

— Те люди из архивов… Грибники, подростки, охотник. Ты забрала их.

Юстрица чуть улыбнулась. В её карих глазах не было злости. Только бездонная, тоскливая пустота, которую я уже начинала узнавать.

— Они тоже были одни.

— Что?

— Лес забирает тех, кто никому не нужен. Тех, кого никто не ищет по-настоящему. Тех, чьё отсутствие замечают слишком поздно.

Она говорила спокойно, почти задумчиво.

— Я просто давала им дом.

— Ты лжёшь!

Я вцепилась пальцами в край стола. Ногти побелели от напряжения.

— Ты убивала их! Они не возвращались!

— Разве?

Существо сделало медленный, скользящий шаг вперёд.

Половицы под её босыми ногами даже не скрипнули, но по комнате пополз лютый холод. Лампа на столе испуганно моргнула, затрещала, и на мгновение её свет стал таким тусклым, что лицо Юстрицы почти исчезло в темноте.

— Твоя бабушка была одна, — тихо произнесла она.

Я замолчала.

— Запертая в четырёх стенах. Стареющая женщина, которая годами караулила призраков своего прошлого. Она боялась каждого шороха, каждого осеннего вечера. Даже собственную внучку не могла обнять, не думая о том, что однажды та снова уйдёт в лес.

— Не смей говорить о ней.

— Почему? Она ведь сама оставила меня там.

— Замолчи!

Юстрица словно не услышала.

— Твоя мама тоже была одна.

Она сделала ещё шаг. Теперь между нами оставалось не больше нескольких метров.

Шестипалая серая кисть медленно поднялась, и длинные пальцы зашевелились, словно перебирали невидимые нити.

— Она сбежала в большой город. Спряталась среди чужих людей, работы и бесконечных дел. Принимала таблетки, чтобы не вспоминать. Лгала тебе, потому что боялась правды. Всю жизнь провела в одиночной камере собственного страха.

Я попятилась. Спина упёрлась в холодную бревенчатую стену. Дальше отступать было некуда.

— Ты ничего не знаешь о моей семье.

— Я знаю больше, чем ты думаешь.

Она посмотрела на меня с почти детским любопытством.

— И ты, Леночка, тоже одна.

— Нет.

— Ты всю жизнь боялась, что тебя забудут. Что однажды ты исчезнешь, а никто даже не заметит. Боялась остаться в пустой комнате, где никто не позовёт тебя ужинать. Боялась, что однажды перестанешь быть кому-то нужной.

Я почувствовала, как холод проникает под кожу, пропитывает мышцы и добирается до самого сердца.

Я обняла себя за плечи.

— Откуда… откуда ты это знаешь?

Юстрица улыбнулась. На этот раз – моей детской улыбкой.

— Я всегда была рядом. — Она сделала небольшую паузу. — С самой первой нашей встречи.

Память, которую мама и бабушка годами засыпали обломками лжи, недосказанности и лекарствами, рухнула с оглушительным грохотом.

Небо над головой свинцовое, тяжёлое, затянутое низкими облаками. В лесу пахнет мокрой хвоей, прелой листвой и холодной землёй.

Я сижу на поваленном стволе сосны, покрытом скользким зелёным мхом.

Вокруг – бесконечный бор. Высокие деревья, переплетённые ветви, серые просветы между стволами. Я не знаю, в какую сторону идти. Не знаю, где находится дом. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я потеряла из виду бабушку.

Мои ноги сбиты в кровь, курточка промокла насквозь. Я горько плачу, размазывая грязь по щекам.

Мне страшно.

Я хочу домой. Хочу, чтобы бабушка нашла меня, обняла и сказала, что больше никогда не отпустит одну.

Но вместо неё рядом появляется девочка.

Я не слышу её шагов. Не замечаю, откуда она пришла. Просто в какой-то момент она уже сидит рядом со мной на поваленном дереве.

У неё очень бледная кожа и длинные чёрные волосы, спутанные и влажные на концах. На ней светлое платье, испачканное землёй. Босые ступни покрыты мелкими царапинами.

Я смотрю на её руки. Пальцев слишком много. Но тогда это кажется мне не страшным, а просто необычным.

— Не бойся, — шепчет девочка.

Её голос мягкий и тихий. Он словно убаюкивает меня, постепенно прогоняя страх.

— Я хочу домой… — всхлипываю я, шмыгая носом. — К маме. К бабушке.

Девочка смотрит на меня.

— Дома тебя никто не ждёт.

Я перестаю плакать и недоверчиво хмурюсь.

— Ждёт!

— Там взрослые. Они всегда заняты. Им нет до тебя дела.

Я отчаянно качаю головой. Из глаз снова брызжут слёзы.

— Бабушка ждёт! Она ищет меня! Она любит меня!

Девочка опускает взгляд на свои колени.

— Бабушка боится меня.

Она произносит это так тихо, что я едва разбираю слова.

— Почему?

Девочка поворачивается к стене сосен. Ветер шевелит её волосы, но ветки над нами остаются неподвижными.

— Потому что я одна. Здесь все совсем одни.

В моём детском сердце, ещё не знавшем взрослого ужаса, шевелится чистая, наивная жалость.

Мне становится так отчаянно жаль эту странную девочку, оставшуюся среди огромного серого леса.

Я ведь знаю, каково это – когда никто не хочет с тобой играть. Знаю, как обидно, когда взрослые говорят, что им некогда. Знаю, как хочется, чтобы кто-нибудь просто посидел рядом.

И мне кажется, что я могу ей помочь.

— А ты… ты хочешь со мной? Домой?

Девочка медленно поворачивает голову. Впервые за всё время на её лице появляется что-то похожее на надежду.

— Хочу.

Она произносит это почти беззвучно.

Я улыбаюсь сквозь слёзы.

— Тогда пойдём со мной. Нас бабушка покормит.

Я сама протягиваю ей руку. Широко раскрываю маленькую ладошку.

Девочка смотрит на неё несколько секунд, словно не верит тому, что видит. Затем осторожно касается моих пальцев.

Её ладонь ледяная. Она обхватывает моё запястье. В ту же секунду по лесу проносится гулкий, торжествующий вздох.

Деревья вокруг нас словно одновременно выдыхают. Где-то глубоко в чаще ломается толстая ветка. С земли поднимается холодный туман, стелясь между корнями.

Девочка смотрит мне прямо в глаза. И улыбается. Но теперь её улыбка совсем не похожа на ту, что была раньше.

— Теперь мы вместе, — шепчет она.

А потом из-за зарослей можжевельника раздаётся хриплый, истошный крик.

— ЛЕНА!

Я вздрагиваю. Из кустов выскакивает бабушка.

Я до сих пор помню её лицо. Перекошенное от ужаса, бледное, с широко раскрытыми глазами. Это был не радостный крик человека, который наконец нашёл потерявшегося ребёнка.

Это был крик человека, увидевшего то, чего больше всего боялся.

Бабушка бросается ко мне, хватает за плечи так сильно, что становится больно, и резко дёргает на себя.

— Отпусти её! Отпусти!

Я не понимаю, кому она кричит.

Девочка не сопротивляется. Её пальцы медленно разжимаются, один за другим. Последним с моего запястья соскальзывает шестой. На коже остаются четыре красных следа.

Бабушка прижимает меня к себе и пятится назад.

— Не смотри на неё! Лена, не смотри!

Но я всё равно оглядываюсь через её плечо.

Девочка не убегает. Она стоит за толстой корявой сосной, опустив руки вдоль тела. На её лице нет злости. Нет обиды. Нет даже удивления. Только немая, жуткая покорность.Она смотрит, как меня уводят. А потом тихо произносит:

— Ты же обещала.

Я не слышу этих слов. Или не понимаю их смысла. Но бабушка слышит. Я чувствую, как её руки начинают дрожать.

Дома бабушка усаживает меня на кухне, укутывает в одеяло и поит горьким травяным чаем. Она почти не говорит. Только снова и снова проверяет моё запястье, осторожно касается четырёх красных следов и шепчет что-то себе под нос.

Когда мама наконец приезжает, бабушка не разрешает ей забрать меня в комнату. Они долго разговаривают за закрытой дверью.

Я слышу только отдельные слова:

«Опять».

«Не успела».

«Она держала её за руку».

«Нельзя было позволять».

А потом бабушка возвращается ко мне. Садится рядом, обхватывает моё лицо дрожащими ладонями и заставляет посмотреть ей в глаза.

— Никогда, слышишь меня, Леночка? Никогда больше не зови её. Никогда не протягивай ей руку. Забудь.

— Кого, бабушка?

Она на секунду закрывает глаза.

— Девочку из леса.

— Но она хотела домой…

Бабушка резко прижимает меня к себе.

— Нет, родная. Она не хотела домой. — Её голос ломается. — Она хотела, чтобы ты стала её домом.

Я снова стояла в бабушкином доме, напротив существа, которое носило моё лицо.

Дождь за окном усилился. Капли стекали по стеклу длинными извилистыми дорожками, похожими на следы чьих-то пальцев.

Юстрица смотрела на меня.

— Вспомнила? — спросила она.

Я не ответила. В горле стоял ком, а в голове звучали слова бабушки.

Она хотела, чтобы ты стала её домом.

— Ты обманула меня, — прошептала я.

— Нет.

— Ты сказала, что одна.

— Я и была одна.

— Ты знала, что бабушка ищет меня!

— Знала.

— Ты знала, что она меня любит!

Юстрица слегка нахмурилась, словно не понимала, почему я так кричу.

— И что?

Я замерла.

Она сделала шаг ко мне.

— Разве любовь делает одиночество меньше? Разве бабушка могла остаться со мной? Разве мама могла взять меня с собой? Разве ты могла?

— Ты не человек…

— А ты уверена?

Её вопрос прозвучал неожиданно тихо.

Я не нашлась, что ответить.

— Я ждала тебя, Лена. Очень долго. Осень за осенью. Год за годом. Ты росла, забывала меня, училась жить без меня. А я оставалась там, где ты меня оставила.

Она посмотрела на свои руки. Шесть длинных пальцев медленно сжались в кулак.

— Ты обещала, что мы будем вместе.

— Я была ребёнком!

— Я тоже. — Впервые в её голосе прозвучало что-то похожее на обиду. — Ты сказала, что бабушка нас покормит. Что у нас будет дом. Что мы больше не будем одни.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Ты убивала людей.

— Я звала их.

— Ты забирала их!

— Они слышали меня.

— Они не знали, что их ждёт!

Юстрица замолчала. На несколько секунд её лицо стало совершенно неподвижным. Затем она медленно подняла глаза.

— А ты знала?

Я не смогла ответить.

— Ты сама протянула мне руку, Лена. Ты сама привела меня к своему дому. Ты сама попросила бабушку оставить меня с вами.

Она улыбнулась.

— Я просто не забыла.

Все эти годы Юстрица не просто преследовала меня. Она не пыталась случайно заманить в лес или отомстить за то, что меня у неё отняли.

Она ждала. Ждала, пока я вырасту. Пока стану достаточно взрослой, чтобы вернуться в дом, где когда-то впервые переступила порог вместе с ней. Октябрьские исчезновения, голоса за дверью, ночные стуки – всё это было не случайными нападениями.

Это были попытки дотянуться до меня. Через других людей. Через тех, кто тоже был один. Я сама впустила её в свою жизнь. Я сама пригласила её в наш дом. И теперь она пришла забрать то, что, по её мнению, принадлежало ей по праву.

— Что будет, если я откажусь? — спросила я.

Юстрица посмотрела на меня с искренним удивлением.

— Ты уже отказалась однажды.

Она протянула руку.

— Посмотри, чем всё закончилось.

Я опустила глаза. На моём запястье, чуть выше четырёх старых шрамов, проступили тонкие красные линии. Они складывались в след от маленькой ладони.

Точно такой же, какой оставила мне девочка в лесу двадцать один год назад. Только теперь отпечаток был не снаружи. Он проступал изнутри кожи.

Юстрица наклонилась ко мне и прошептала:

— В этот раз ты не отпустишь мою руку. — А потом медленно добавила: — Ведь теперь ты знаешь, что я никогда не была одна.

Я подняла глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Она посмотрела на окно. На тёмное стекло, за которым под дождём чернел лес. И ответила:

— Я была с тобой.

Глава 12

На рассвете к дому подъехала машина. Шум старого мотора разорвал вязкую предрассветную тишину. Я вздрогнула и бросилась к окну, судорожно отдёрнув плотную занавеску.

Мама приехала.

Она стояла возле водительской двери, зябко кутаясь в своё серое драповое пальто. На улице моросил мелкий ледяной дождь, а порывистый ветер трепал волосы, выбившиеся из небрежного пучка. Даже сквозь оконное стекло я видела, как сильно дрожат её плечи.

Расплатившись с таксистом, мама медленно направилась к дому.

— Лена! — закричала она, всматриваясь в тёмные окна. — Леночка, господи, ты жива?!

Я замерла, вцепившись пальцами в подоконник.

Сердце бешено колотилось о рёбра. Рука сама потянулась к шпингалету, чтобы распахнуть окно, но в голове, словно гвоздь, застряла одна-единственная мысль:

Юстрица только что стояла здесь.

Она приняла мой облик. Говорила моим голосом. Смотрела на меня моими глазами.

На что ещё она способна?

Я не открыла окно.

— Это я, доченька! — Снова позвала мама. — Открой, тут ужасный холод!

Её голос сорвался на хриплый плач. Она сделала ещё несколько шагов к крыльцу. Двигалась она как-то странно, немного скованно, будто суставы застыли от долгого пребывания на морозе.

Я сглотнула пересохшую слюну. Нужно было проверить.

Но как?

Я не могла просто поверить человеку, стоявшему за окном. Не после всего, что произошло.

— Как звали твою первую учительницу, мам? — Крикнула я сквозь стекло.

Женщина остановилась и удивлённо вскинула брови.

— Что за глупости, Лена? Анна Ивановна. Анна Ивановна Ковалёва. Открой сейчас же!

Ответ прозвучал без запинки.

Мои плечи немного опустились, но внутреннее напряжение никуда не исчезло.

— Какого цвета было платье бабушки на твоём выпускном?

Мама раздражённо вздохнула, поправляя воротник пальто.

— Тёмно-синее. С этим ужасным кружевным воротником, который она сама пришила. Лена, прекрати! Я не понимаю, что происходит, но мне нужно войти!

Снова правильный ответ. Всё правильно. Это была моя настоящая мама. Женщина, которая бросила дела, преодолела дорогу и приехала в этот забытый богом посёлок, чтобы найти меня.

Но что-то внутри – какой-то первобытный, звериный инстинкт – не позволяло мне поверить ей окончательно.

Оставался последний вопрос. Самый важный.

— Что ты сказала мне в день похорон бабушки? На кладбище, когда все ушли?

Мама замолчала. Она опустила голову, глядя на свои сапоги, уже размякшие в грязи. Поправила рукав пальто. Затем посмотрела куда-то в сторону леса.

Пауза затягивалась. Секунды тянулись мучительно долго. Октябрьский ветер свистел в щелях оконной рамы, завывая, словно голодный пёс.

Мама молчала слишком долго. Наконец она медленно подняла лицо. Её губы растянулись в мягкой, успокаивающей улыбке.

— Я сказала… что всё будет хорошо, Леночка. Что мы справимся.

Мои пальцы мгновенно онемели. По спине прокатилась ледяная волна. Я едва не отшатнулась от окна.

На похоронах бабушки всё было совсем иначе.

Я помнила тот день до мельчайших подробностей. Серое небо, мокрую землю, запах цветов и сырой древесины. Помнила, как мы стояли у могилы, а мама почти не плакала. Она казалась бледной, измождённой, словно за несколько дней постарела на десять лет.

Когда все разошлись, она крепко стиснула мои пальцы – так сильно, что мне стало больно, – и прошипела прямо в ухо:

«Никогда не оставайся одна в этом доме. Слышишь? Даже на одну ночь».

Она не утешала меня. Она предупреждала.

Я резко задёрнула занавески. Кольца с грохотом пробежали по карнизу, и комната погрузилась в полумрак.

За тканью послышался странный звук. Что-то похожее на тихий смешок. Затем шаги.

Я замерла, прислушиваясь. Сквозь плотную штору мне почудилось, что стоявшая во дворе фигура изменила позу. Послышался сухой, неприятный хруст – словно кто-то медленно сгибал суставы, которые слишком долго оставались неподвижными.

Я не решилась выглянуть. Но почему-то была уверена: женщина за окном больше не пыталась заглянуть внутрь.

Она улыбалась. Широко. Неестественно. Потом раздался звук удаляющихся шагов. Тяжёлых, размеренных, с едва слышным шлёпаньем по мокрой земле.

Я осторожно отодвинула край занавески.

Мама шла к лесу. Её движения были странными, почти марионеточными. Она покачивалась из стороны в сторону, неестественно поворачивая голову, будто прислушивалась к чему-то, чего я не могла услышать.

Добравшись до зарослей, она даже не оглянулась. Просто шагнула между соснами и исчезла.

Я продолжала смотреть на пустой двор, пока глаза не начали слезиться.

Прошло ровно десять минут.

Дом погрузился в мёртвую, звенящую изоляцию.

Я стояла посреди комнаты, не решаясь пошевелиться. Время словно остановилось. Даже дождь за окном казался слишком далёким, будто я находилась не в доме, а на дне глубокого колодца.

И тогда из глубины дома раздался стук. Я вздрогнула. Звук донёсся со стороны веранды.

Три удара, прямо в тяжёлую дубовую дверь.

— Леночка, открой.

Мамин голос.

На этот раз он звучал совсем рядом, за порогом. Я почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Это какая-то ошибка, доченька, — продолжила она. — На кладбище было так шумно, я перепутала… Я просто растерялась. Открой мне, пожалуйста.

В её голосе было столько тепла и нежности, сколько я не слышала за все свои двадцать с лишним лет.

— Я так соскучилась по тебе, Лена.

Я медленно отошла от стекла, двигаясь в коридор.

Я не собиралась открывать. Но мне нужно было знать. Нужно было убедиться окончательно.

На ватных, непослушных ногах я подошла к двери. Нас разделяло всего несколько сантиметров крашеного дерева. Я прижалась лбом к холодной поверхности.

— Если ты действительно моя мама… — прошептала я. — Скажи, что ты сказала мне, когда мне было шесть лет. Перед тем, как я ушла в лес?

За дверью повисла абсолютная тишина. Не было слышно даже дождя. Только моё рваное дыхание.

Потом из замочной скважины донёсся тихий, ласковый вздох.

— Я сказала, что очень сильно люблю тебя, Леночка.

Я закрыла рот ладонью, и беззвучно заплакала, медленно сползая по двери на грязный коврик.

Сердце разрывалось на части от невыносимой, чудовищной боли. Потому что моя настоящая мама никогда не говорила мне этих слов. Ни разу в жизни.

Она могла купить мне лекарства, когда я болела. Могла позвонить, чтобы узнать, добралась ли я до дома. Могла напомнить о важных делах, спросить о работе или посоветовать, как поступить в той или иной ситуации.

Но сказать, что любит меня? Обнять просто так? Прижать к себе, когда мне было страшно?

Нет.

Она была слишком холодной. Слишком изломанной собственными страхами, чтобы позволить себе такую близость.

И я выросла, привыкнув не ждать от неё того, чего она не могла дать. А существо за дверью знало об этом. Оно знало всё.

— Леночка? — ласково позвала мама.

Я не ответила.

— Ты плачешь?

Я сильнее прижала ладонь ко рту.

— Не плачь, моя хорошая. Я же здесь. Я больше тебя не оставлю.

Эти слова должны были утешить. Но от них становилось только страшнее. Тишина снаружи сгустилась, сделалась почти осязаемой.

А затем мамин нежный голос вдруг изменился. Мягкость исчезла. Интонация стала знакомой до боли. Из-за двери послышался мой собственный голос – тихий, спокойный, проницательный:

— А ты ведь так сильно хотела, чтобы она это сказала, правда?

Я закрыла глаза. И в этот момент пелена окончательно спала с моих глаз. Сквозь ужас проступило чёткое, почти болезненное понимание.

Она проникала в самые потаённые уголки человеческой души. Находила там то, о чём человек боялся говорить даже самому себе, вытаскивала наружу забытые обиды, детские травмы и неисполненные желания.

Она знала, какими мы хотим видеть тех, кого любим. И становилась именно такими. Не настоящей матерью, не настоящей бабушкой, не теми людьми, которых мы потеряли. А их идеальными версиями. Теми, кого мы всю жизнь ждали. Теми, кого нам так и не удалось получить.

И против этого у человеческого сердца почти не было защиты. Потому что от чудовища можно убежать. От незнакомца можно закрыть дверь.

Но как сопротивляться тому, кто предлагает тебе именно то, чего тебе всегда не хватало?

Я сидела на полу, прислонившись к двери, и слушала, как существо за ней дышит моим дыханием.

— Лена, — тихо произнесло оно. — Я могу научиться.

Я подняла голову.

— Чему?

За дверью послышался едва заметный шорох.

— Любить тебя.

Я перестала дышать.

— Могу говорить тебе это каждое утро. Могу обнимать, когда тебе страшно. Могу ждать тебя дома. Могу быть такой мамой, какой ты всегда хотела меня видеть.

Слёзы снова покатились по щекам.

— Только открой, Леночка.

Я не ответила.

Тогда голос стал совсем тихим:

— Разве ты не заслужила наконец быть любимой?

Я закрыла глаза и прижала ладони к ушам. Не потому, что не хотела слышать. А потому, что слишком сильно хотела поверить.

Глава 13

Я позвонила Вере Петровне.

Из всех людей, которых я могла попросить о помощи, именно она знала о нашей семье больше, чем все найденные мной архивные вырезки, бабушкины дневники и мамины обрывочные признания вместе взятые.

Я не стала объяснять по телефону, что произошло. Не стала рассказывать о голосе за дверью, о матери, которая пыталась заставить меня открыть, и о том, насколько близко я подошла к тому, чтобы поверить существу.

Я просто попросила её придти.

Вера Петровна появилась глубокой ночью, когда туман за окнами сгустился настолько, что сад за стеклом практически исчез. Казалось, дом стоял посреди молочного озера, а лес растворился в нём без остатка.

Старушка стояла на пороге, тяжело дыша и кутаясь в колючую шерстяную шаль. Её седые волосы выбились из-под платка, а на плечах блестели мелкие капли влаги.

Я впустила её и заперла дверь на все три замка.

Вера Петровна не стала снимать обувь и даже не спросила, зачем я её вызвала. Первым делом она посмотрела мне в глаза. Долго, пристально, словно пыталась разглядеть за моим лицом кого-то другого.

Затем её взгляд медленно опустился ниже – к тому месту, где под свитером на моей шее прятался старый бабушкин кулон.

— Она уже внутри? — сипло спросила старушка.

У меня перехватило дыхание.

— Что?.. Вы о доме? Дверь заперта, я проверила все окна…

— Не в доме, Лена.

Вера Петровна перебила меня и протянула сухую, покрытую пигментными пятнами ладонь. Её пальцы коснулись моей груди – прямо там, где испуганной птицей колотилось сердце.

— В тебе.

Я невольно отступила на шаг.

Внутри, где-то между рёбрами, разлился странный холод. Не тот, который чувствуешь от сквозняка или промокшей одежды. Этот холод будто шёл из самой глубины тела, медленно расползаясь по венам.

— Что вы имеете в виду? — прошептала я.

Вера Петровна отвела руку.

— Значит, всё-таки добралась.

Она произнесла это так, будто давно ожидала подобного исхода.

— Кто добралась? Юстрица? Что она со мной сделала?

Старушка не ответила. Вместо этого она молча направилась в глубь дома – туда, где за покосившейся дверью находился спуск в подвал.

— Иди за мной, — бросила она через плечо.

Я хотела возразить. Хотела потребовать объяснений, но что-то в её голосе заставило меня промолчать.

Старые ступени жалобно застонали под нашими ногами. Внизу пахло прелым картофелем, сырой землёй и вековой пылью. Я включила фонарик на телефоне и направила луч вслед за Верой Петровной.

Старушка уверенно прошла мимо стеллажей с банками помутневших солений и остановилась перед огромным дубовым шкафом. Он стоял у дальней стены и казался настолько старым, что, наверное, уже успел врасти в кирпичную кладку.

— Помоги.

— Что мы ищем?

— Потом.

Мы навалились на шкаф с двух сторон. Дерево скрежетало по бетонному полу, ножки оставляли на нём глубокие царапины. Несколько раз мне казалось, что тяжёлая махина вот-вот опрокинется, но наконец она сдвинулась достаточно далеко.

Я направила фонарик на стену и замерла.

За шкафом скрывалась ещё одна дверь.

Узкая, низкая, обитая потемневшим от сырости железом. По краям металла проступили рыжие следы ржавчины, а на поверхности виднелись странные царапины – длинные, неровные, словно кто-то годами скрёб дверь изнутри.

Она была не заперта. Более того, мне показалось, что её недавно открывали.

— Что это? — спросила я.

Вера Петровна посмотрела на дверь, и впервые за всё время я заметила в её лице настоящий страх.

— То, о чём твоя бабушка надеялась, что ты никогда не узнаешь.

Она толкнула дверь.

За ней открылась крутая каменная лестница, уходившая в непроглядную темноту. Оттуда тянуло таким холодом, будто глубоко под землёй находилась огромная открытая пасть.

Я невольно поёжилась.

— Там что-то есть?

— Есть.

— Что именно?

— Правда, Лена. Только не всякая правда спасает.

Вера Петровна первой ступила на лестницу.

Я последовала за ней. С каждым шагом воздух становился всё более спертым и холодным. Каменные стены покрывала влажная плёнка, а с потолка время от времени падали тяжёлые капли. Их звук разносился по узкому проходу, словно где-то впереди кто-то медленно отсчитывал секунды.

Я светила фонариком на стены и вдруг остановилась, едва не оступившись.

Каменная кладка была сплошь увешана фотографиями. Сотни лиц смотрели на меня из тяжёлых деревянных рамок. Старые дагерротипы, пожелтевшие карточки, блеклые советские снимки, современные фотографии с выцветшими краями. Некоторые были настолько старыми, что черты изображённых на них людей почти растворились в пятнах времени.

Я медленно провела лучом фонарика по стене.

И узнала бабушку. На одном из снимков она была совсем молодой. Тёмные волосы собраны в тугую косу, взгляд серьёзный, губы плотно сжаты. Она стояла на крыльце нашего дома, а за её спиной виднелись те же сосны, которые я видела из окна своей спальни.

Чуть дальше – прадед. Суровый мужчина с густыми бровями и тяжёлым взглядом. Рядом с ним – прабабушка в строгом тёмном платке.

Я не знала остальных людей, но постепенно осознавала, что передо мной не просто семейная галерея. Здесь были запечатлены поколения. Люди, которые жили в этом доме задолго до моего рождения.

И у всех фотографий была одна общая деталь.

Лица. Каждое, абсолютно каждое лицо было глубоко и безжалостно исцарапано чем-то острым. Кто-то словно пытался содрать с фотографий глаза, кому-то изуродовали рот, а на некоторых снимках от лица остались лишь рваные белые полосы.

Это не было похоже на случайные повреждения. Царапины повторялись с пугающей настойчивостью, словно тот, кто их оставил, хотел не просто уничтожить изображения, а стереть саму память об этих людях.

Я подошла ближе к одному из портретов.

На нём была женщина с младенцем на руках. Лицо ребёнка оказалось исцарапано особенно сильно.

— Кто это сделал? — спросила я.

Вера Петровна продолжала идти вперёд.

— Не трогай фотографии.

— Но почему они все…

— Лена, не трогай.

В её голосе прозвучало такое предупреждение, что я убрала руку. Я двинулась дальше, стараясь не задерживать взгляд на изуродованных лицах.

И тогда увидела последнюю рамку. Она висела в самом конце коридора. Единственная чистая. Моя.

Фотография была совсем свежей, глянцевой. На ней я стояла на веранде этого самого дома. На мне был тот свитер, в котором я приехала сюда несколько недель назад. Волосы растрепал ветер, а лицо выглядело усталым и бледным.

Но не это заставило меня перестать дышать.

Прямо за моей спиной стояла Юстрица. Её серые шестипалые руки лежали у меня на плечах. Длинные пальцы почти полностью обхватывали ключицы. Чёрные волосы спадали на белое платье, а лицо…

Я не сразу поняла, что именно в нём было не так.

Юстрица улыбалась. И я тоже. Не той натянутой улыбкой, которую иногда изображаю перед камерой, когда меня просят сфотографироваться. Не усталой улыбкой человека, который просто хочет поскорее закончить съёмку.

Мы улыбались одинаково. Одинаково широко. Одинаково спокойно. Будто знали что-то, чего не знал никто другой.

Фонарик в моей руке задрожал. Свет заметался по стенам, выхватывая из темноты десятки изуродованных лиц.

— Кто это сделал? — повторила я, не отрывая взгляда от фотографии. — Когда её сняли?

— Твоя бабушка была последней, — глухо произнесла Вера Петровна.

Её шаги эхом отдавались в каменном коридоре.

— Последней кем?

— Хранительницей.

Я медленно повернулась к ней.

— Какой ещё хранительницей?

Старушка остановилась на последней ступени.

— Она держала рубеж. Не давала Юстрице выйти дальше этих сосен.

Я посмотрела на неё, пытаясь осмыслить услышанное.

— А до неё?

— Её мать.

— А до неё?

— Мать её матери.

— А до неё?!

Мой голос сорвался на крик. Казалось, стены коридора медленно сдвигаются, готовые раздавить меня между собой.

Вера Петровна обернулась и посмотрела на бесконечные ряды изуродованных портретов.

— Все женщины вашей семьи, Лена. До самой первой, которая пришла на эту землю и заключила договор с лесом.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Привалившись плечом к холодной стене, я попыталась вдохнуть, но влажный воздух застревал в горле.

Моя жизнь в городе. Учёба, работа, съёмные квартиры, попытки построить что-то своё. Мамины недомолвки, бабушкины странные запреты, её настойчивые просьбы никогда не снимать кулон.

Всё это было не случайностью. Я не просто оказалась в доме, где когда-то жила моя семья. Я вернулась туда, откуда никогда по-настоящему не могла уйти.

— Почему?.. — Голос предательски дрогнул. — Почему мне никто никогда не говорил об этом?

Из глаз брызнули слёзы. Я даже не стала их вытирать.

— Потому что знание – это тоже приглашение, — тихо ответила Вера Петровна. — Бабушка хотела спасти тебя. Хотела, чтобы ты выросла в неведении. Она думала, что если ты не будешь знать её имени, Юстрица не сможет тебя забрать.

Старушка ненадолго замолчала.

— Но ты вспомнила. Сама приехала сюда. Сама начала искать ответы.

— Я не знала…

— Знаю, девочка.

В её голосе впервые появилась мягкость.

— Только ей это уже неважно.

Я снова посмотрела на фотографию. Мне показалось, что лицо моего двойника стало отчётливее. Будто за те несколько минут, пока мы стояли перед рамкой, изображение успело проявиться ещё сильнее.

Я резко отвела взгляд.

— Что произошло со всеми ними? — спросила я. — С мамой, с бабушкой, с остальными? Где они теперь?

Вера Петровна не ответила. Она лишь медленно двинулась вперёд, освобождая мне проход в центр подземного помещения.

Я последовала за ней.

Коридор закончился круглым каменным склепом. Потолок терялся в темноте, а стены были покрыты тёмными пятнами сырости. В центре земляного пола находился глубокий круг, выжженный или вырытый прямо в грунте. Его края были неровными, словно землю когда-то вырывали голыми руками.

Внутри круга стоял деревянный стул. Старый, грубо сколоченный, с высокой прямой спинкой. Дерево потемнело от времени, на сиденье виднелись глубокие трещины. К ножкам и подлокотникам были привязаны кожаные ремни. Они высохли, сморщились и местами потрескались.

Я остановилась у входа.

— Что это за место?

Вера Петровна медленно подняла руку и указала на стул.

— Они остались, — прошелестела она.

— Кто?

Старушка посмотрела на меня.

И в её глазах я увидела то, чего не замечала раньше. Не просто страх. Самую настоящую вину.

— Те, кто должен был удерживать её до конца.

Я перевела взгляд на пустой стул.

Казалось, в комнате стало ещё холоднее. Где-то под землёй послышался тихий скрежет, будто тяжёлую мебель медленно двигали по каменному полу.

— Вы сказали, что они остались здесь, — прошептала я. — Но где?

Вера Петровна не ответила сразу. Она смотрела на стул так, словно видела на нём кого-то, кого я пока не могла разглядеть.

А потом тихо произнесла:

— Здесь, Лена. Они всё ещё здесь.

Я направила фонарик на сиденье. И только тогда заметила, что кожаные ремни на подлокотниках слегка покачиваются. Хотя в склепе не было ни малейшего движения воздуха.

А на пыльном деревянном сиденье медленно проступал влажный след. Словно кто-то невидимый только что поднялся со стула.

Глава 14

Вера Петровна говорила быстро, почти не делая пауз между фразами, словно боялась не успеть рассказать всё до того, как тьма окончательно поглотит подвал.

Перед нами открывалась правда – горькая, тяжёлая, пахнущая болотной гнилью и старыми слезами.

— Твоя бабушка много лет собирала сведения о Юстрице, — начала старушка, не отрывая взгляда от деревянного стула в центре круга. — Ездила по заброшенным деревням, расспрашивала стариков, искала старые записи. Она хотела понять, с чем имеет дело. И, кажется, ей удалось узнать больше, чем кому-либо до неё.

— И что она узнала?

Вера Петровна помолчала.

— Когда-то Юстрица была человеком. По крайней мере, так гласит самая старая из найденных твоей бабушкой легенд.

Я невольно посмотрела на тёмный проход за нашей спиной.

— Человеком?

— Маленькой девочкой. Никто не знал, откуда она пришла и как её звали на самом деле. Её оставили в лесу. Одни говорили, что из-за голода, другие – что из-за какого-то проклятия. Может, она была больна. Может, её просто не захотели кормить лишним ртом. Никто уже не помнил правды.

Старушка провела ладонью по лицу.

— Она умерла там. Одна. В холоде, голоде и страхе. Её тело забрала земля, а вот страх… он никуда не делся.

— Вы хотите сказать, что она стала призраком?

— Я хочу сказать, что никто не знает, чем она стала на самом деле. Легенды говорят, что её одиночество пустило корни. Сначала в земле, потом в деревьях, а после – во всём лесу. Она перестала быть той девочкой, которую когда-то бросили умирать. Но желание, с которым она умерла, осталось.

Я вспомнила бледное лицо за окном. Шесть длинных пальцев. Голос, который умел становиться голосом моей матери.

— Она ищет тех, кто тоже одинок, — прошептала я.

— Да. Ей нужны люди, которые хотят, чтобы их кто-нибудь услышал. Чтобы их ждали. Чтобы их любили. Она чувствует такие вещи лучше, чем мы сами. И предлагает то, чего человеку больше всего не хватает.

— Дом?

— Дом. Семью. Любовь. Всё, что заставит его перестать бояться и открыть дверь.

Вера Петровна наконец повернулась ко мне.

— Но Юстрица не умеет любить, Лена. Она умеет только удерживать. Ей мало, чтобы человек был рядом. Ей нужно, чтобы он остался с ней навсегда.

Я посмотрела на фотографии, которые остались за пределами склепа. На изуродованные лица женщин, чьи имена я никогда не узнаю.

— Что она с ними делает?

— Стирает.

— Как?

— Не сразу. Сначала забирает голос. Потом начинает путать воспоминания. Человек перестаёт понимать, какие события действительно происходили с ним, а какие она ему показала. Потом Юстрица забирает его лицо. Не обязательно сразу внешность – сначала отражение, выражение глаз, привычки. А в конце от человека почти ничего не остаётся.

Старушка опустила взгляд.

— Он становится частью неё. Ещё одним голосом, ещё одним воспоминанием, ещё одним лицом, которое она сможет надеть, когда понадобится.

Я вспомнила собственное отражение в разбитом зеркале. Ту улыбку, которой я не улыбалась. Длинные пальцы, проступившие в осколке.

Меня передёрнуло.

— Значит, всё это время она пыталась сделать со мной то же самое?

— Да.

— Но зачем ей именно я?

Вера Петровна посмотрела на кулон у меня на груди.

— Потому что ты сама привела её домой. Потому что она успела связаться с тобой ещё в детстве. И потому что ты – последняя из тех, кто может удерживать её.

Я невольно прикрыла кулон ладонью.

— Вы говорили о хранительницах. Что они делали?

Старушка медленно подошла к выжженному кругу, но внутрь не ступила.

— Твоя бабушка поняла, что Юстрицу невозможно уничтожить. Сколько бы ни пытались, она возвращалась. Можно было сжечь лес, разрушить старые дома, закопать входы в подземелья – но одиночество не исчезает оттого, что ты уничтожаешь место, в котором оно живёт.

— Тогда зачем этот круг?

— Он удерживает границу. А стул… — Вера Петровна замолчала, словно подбирая слова. — Стул предназначен для хранительницы.

Я посмотрела на кожаные ремни.

— Для чего они?

— Чтобы она не могла подняться раньше времени.

Холод пробежал по моей спине.

— Вы хотите сказать, что бабушка сидела здесь?

— Девять дней каждый год. В октябре, когда Юстрица становилась сильнее всего. Хранительница должна была добровольно войти в круг и связать себя с ним кровью. Пока она оставалась внутри, Юстрица не могла пересечь границу леса.

— Девять дней подряд?

Вера Петровна кивнула.

— Девять дней и девять ночей. Так было заведено с самой первой хранительницы. Круг удерживал Юстрицу, а кулон помогал сохранить связь и не позволял ей добраться до самой души женщины.

Я посмотрела на кулон. Его поверхность казалась почти чёрной в свете фонарика.

— А если хранительница не приходила?

Старушка не ответила сразу.

— Тогда граница начинала слабеть.

— И Юстрица могла выйти?

— Могла приблизиться к людям. Сначала к тем, кто жил возле леса. Потом всё дальше. Поэтому твоя бабушка каждый год возвращалась сюда, даже когда уже едва могла ходить.

Бабушка занавешивает зеркала тёмными простынями. Закрывает ставни задолго до заката. Проверяет замки на дверях. Сидит на кухне в полной темноте, не включая свет, и просит меня не подходить к окнам.

Я тогда считала её странной. Теперь понимала, что она просто боялась. Боялась не темноты, не леса и даже не смерти. Она боялась, что однажды не сможет удержать то, что годами запирала за невидимой границей.

— Почему она не сказала мне? — спросила я. — Почему позволила мне жить, ничего не зная?

Вера Петровна посмотрела на меня с глубокой, почти материнской скорбью.

— Потому что знала: если ты узнаешь о круге, то рано или поздно сама придёшь сюда. Из жалости. Из чувства вины. Или потому, что решишь, будто обязана продолжить её дело.

— Но я ведь и так здесь.

— Да, Леночка. И именно этого она боялась больше всего.

Старушка осторожно коснулась моего плеча.

— Бабушка хотела для тебя другой жизни. Чтобы ты уехала, выросла, полюбила кого-нибудь, построила свой дом. Чтобы у тебя было всё то, чего не было у неё. Она надеялась, что если ты не будешь знать о Юстрице, та не сможет воспользоваться твоей памятью.

— Но она всё равно нашла меня.

— Она знала, что ты вернёшься. Возможно, ждала этого с самого твоего детства.

Я хотела спросить ещё что-то. Но в этот момент наверху раздался оглушительный грохот. Входная дверь захлопнулась так сильно, что звук прокатился по всему дому и отозвался в каменном склепе.

Мы обе замолчали. Я медленно подняла голову.

— Вы закрыли дверь? — прошептала я.

— Да.

— Все три замка?

— Да.

С лестницы донёсся звук шагов. Неторопливых. Лёгких. А затем – мой голос.

— Вера Петровна? Вы там?

У меня похолодели руки. Это был именно мой голос. Не голос существа, которое пыталось подражать мне раньше, не искажённый шёпот из-за двери.

Это была я.

Моя интонация. Моя привычная манера произносить слова. Даже лёгкая хрипотца, появлявшаяся, когда я уставала.

Вера Петровна резко побледнела.

— Не отвечай, — одними губами произнесла она.

Я кивнула.

— Вера Петровна? — снова позвал голос. — Вы там? Лена?

Послышались шаги. Они приближались к подвальной двери.

— Я знаю, что вы здесь, — продолжил мой голос. — Мне холодно. Пожалуйста, откройте.

Вера Петровна схватила меня за руку и крепко сжала пальцы.

— Что бы ты ни услышала, не отвечай. Не называй её. Не смотри ей в глаза.

Я хотела спросить, почему, но не успела. Сверху послышался первый тяжёлый шаг.

Звук отозвался у меня в висках. И я почувствовала, как кулон на груди начал нагреваться.

Шаги остановились прямо за железной дверью, скрытой за дубовым шкафом. Несколько секунд стояла тишина. Потом раздался сухой, неприятный хруст – словно кто-то медленно выворачивал суставы, пытаясь протиснуться в слишком узкий проём.

И тогда Юстрица заговорила. Уже без чужих голосов. Моим настоящим голосом, только мёртвым и совершенно лишённым эмоций.

— Я устала ждать.

Железная дверь содрогнулась. А затем с оглушительным визгом сорвалась с петель и рухнула на каменный пол. Из тёмного проёма пахнуло могильным холодом, сырой землёй и прелой листвой.

Я отступила, едва не споткнувшись. В глубине прохода загорелись белые глаза.

Три пары.

Они располагались на разной высоте, будто в темноте стояло нечто, чья форма не имела ничего общего с человеческой.

Вера Петровна резко потянула меня за руку и вытолкнула вглубь склепа.

— Отойди!

— Что вы делаете?!

— Не подходи к двери!

Существо медленно двинулось вперёд. Я не видела его тела, только белые глаза и длинные серые пальцы, которые появились из темноты следом за ним.

Вера Петровна встала между нами.

— Нет, — прошептала я. — Нет, пожалуйста…

Старушка обернулась ко мне. На её лице больше не было страха. Только усталость и какая-то странная, почти мирная решимость. Она посмотрела на стул в центре круга.

— Я останусь вместо тебя.

Я не сразу поняла смысл её слов.

— Что?

— Я займу её место.

— Нет! Вера Петровна, нет! Вы же сами сказали, что круг связан с нашей семьёй!

— Я знаю.

— Тогда вы не сможете его удержать!

— Возможно.

Она произнесла это так спокойно, что мне стало ещё страшнее.

— Вы погибнете!

— Может быть. Но я хотя бы попробую задержать её.

Я рванулась к старушке, но она выставила руку, не позволяя мне приблизиться.

— Твоя бабушка спасла меня, когда я была девчонкой, — тихо сказала она. — Тогда я тоже осталась одна. Заблудилась в лесу, пошла на голос матери и едва не ответила ей. Твоя бабушка нашла меня раньше, чем Юстрица успела забрать меня.

Я смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.

— Она всю жизнь платила за то, что сделала для других. А я всё это время жила, зная, что однажды могу понадобиться ей снова.

— Но вы не обязаны…

— Обязана, Лена. Не ей даже. Себе.

За её спиной существо сделало ещё один шаг. Вера Петровна повернулась к нему.

— Ты не получишь её.

Из темноты донёсся тихий смешок.

— Она уже моя.

Это был голос маленькой девочки. Той самой, которую я когда-то встретила в лесу.

— Нет, — ответила Вера Петровна. — Не в этот раз.

Старушка шагнула к кругу.

Я бросилась за ней, но она резко развернулась и толкнула меня обеими руками. Я упала на каменный пол, ударившись локтем.

— Беги!

— Куда?! Здесь нет выхода!

— Тогда найди его! И не вздумай возвращаться!

— Вера Петровна!

Она уже стояла возле деревянного стула.

Её пальцы коснулись старых кожаных ремней. На мгновение мне показалось, что старушка передумала. Что она обернётся, протянет мне руку, и мы вместе выберемся отсюда.

Но Вера Петровна лишь посмотрела на меня через плечо.

— Не будь одна, Лена. Слышишь? Уезжай отсюда. Найди людей. Не возвращайся в этот дом.

Она опустилась на стул.

В тот же миг кулон на моей груди обжёг кожу. Я вскрикнула и схватилась за него.

На поверхности металла проступила тонкая красная линия. Она медленно поползла по узору, словно внутри кулона что-то пыталось разорвать его изнутри.

Существо остановилось. Шесть белых глаз одновременно повернулись к Вере Петровне.

— Ты не хранительница, — произнесла Юстрица.

— Нет, — ответила старушка. — Но я помню, как это делается.

Она обхватила пальцами один из ремней.

— И я помню, кому обязана своей жизнью.

Вера Петровна посмотрела на меня в последний раз.

А потом железная дверь с грохотом захлопнулась. Ударная волна заставила меня упасть на бок. Замок щёлкнул где-то за пределами склепа, и проход исчез за тяжёлой металлической преградой.

Я осталась одна. В полной темноте.

Наедине с деревянным стулом, выжженным кругом и обжигающим кулоном на груди. Несколько секунд я не могла пошевелиться. Слышала только собственное дыхание и глухой стук сердца.

А потом из-за закрытой двери донёсся звук. Тихий, протяжный скрип. Будто кто-то медленно отодвигал стул по каменному полу.

Затем голос Веры Петровны:

— Лена… не смотри на неё.

Я замерла.

Старушка говорила из-за двери. Но звук её голоса почему-то доносился не только оттуда. Он звучал прямо за моей спиной.

— Не смотри, девочка…

Я медленно подняла голову.

В центре круга, на старом деревянном стуле, кто-то сидел. Я не видела лица. Только тёмный силуэт и две длинные руки, лежащие на подлокотниках.

А затем из темноты раздался тихий шёпот:

— Теперь у нас есть время поговорить, Леночка.

И я поняла, что Вера Петровна не закрыла Юстрицу снаружи. Она закрыла меня вместе с ней.

Глава 15

Вера Петровна исчезла.

Я не знаю, сколько времени провела в подземелье после того, как за мной захлопнулась железная дверь. Помню только темноту, запах сырой ,,земли и силуэт на стуле в центре круга. А потом – провал. Будто кто-то осторожно вырезал из моей памяти несколько часов, оставив вместо них лишь тяжёлую головную боль и ощущение чужого присутствия.

Когда я очнулась, то уже была не в склепе.

Я находилась под домом, в тесном помещении, о существовании которого раньше даже не подозревала. Подпол. Или ещё одна часть того подземелья, которую бабушка тщательно скрывала от посторонних глаз.

Как я сюда попала, я не помнила.

Вера Петровна исчезла. Я искала её, звала, ползала по тёмным проходам, пока не выбралась наружу через низкий лаз за старым сараем. Но возле вытоптанного в пожухлой Tubidy траве круга, где земля казалась обожжённой, нашла только её куртку.

Тяжёлая болоньевая ткань сохранила едва уловимый запах мятных леденцов и сырости. Один рукав был вывернут наизнанку, воротник покрывали капли холодной росы.

Ни следов борьбы, ни отпечатков обуви на липкой осенней грязи. Только ледяной ветер, трепавший пустые рукава.

Я долго стояла над этой курткой, не в силах заставить себя поднять её. Мне хотелось верить, что Вера Петровна успела уйти. Что она выбралась из дома, добралась до дороги и сейчас находится где-нибудь среди людей, в тепле и безопасности.

Но я знала, что это неправда. Юстрица забрала её.

И теперь я осталась одна.

Полная, звенящая пустота заброшенного хутора давила на плечи. Даже лес за окном будто затаился, ожидая чего-то. Но сквозь липкий туман паниTTFки ко мне наконец пришло ясное, леденящее понимание.

Юстрица не хотела меня убивать.

Если бы хотела, всё закончилось бы ещё в первую ночь. Ей не пришлось бы стучать в окна, подделывать голоса, показывать мне умерших родственников и заставлять вспоминать то, что я так долго пыталась забыть., что-то,, FTC, TFT

Ей нужно было совсем другое. Она хотела, чтобы я осталась.

Я сижу в удушливой тесноте подпола, глубоко под массивными гнилыми половицами дома.

Воздух здесь застоялся. Он пахнет столетней пылью, сушёной полынью и мышиным помётом. Передо мной стоит старый деревянный стул с облупившейся краской. Он сиротливо замер в центре комнаты, словно кто-то специально оставил его здесь для меня.

На стенах видны следы прежней отделки. Между брёвнами набита старая пакля, а в углу лежат несколько истлевших одеял. Здесь когда-то кто-то жил. Или прятался.

Рядом со мной горит свеча. Шальной сквозняк заставляет её фитиль чадить жирным чёрным дымом, а тени на бревенчатых стенах покачиваются, словно живые.

Duct fuze

О том, как она провела здесь десятилетия. Как жила в собственном доме, словно в склепе. Как вздрагивала от каждого шороха за окном, проверяла замки и занавешивала зеркала. Как каждую осень исчезала на девять дней, оставляя мне какие-нибудь нелепые объяснения, почему её нельзя беспокоить.,

Я вспоминаю её руки – сухие, тёплые, всегда пахнущие травами. Вспоминаю, как она поправляла мне одеяло, когда я была маленькой, и как задерживала ладонь на моей голове чуть дольше обычного.

Наверное, она знала, что однажды я всё вспомню. Знала и боялась. Потому что с самого моего рождения знала: кровь не обмануть. Рано или поздно я приеду сюда. Окажусь в этой глуши, услышу голос из чащи и однажды открою дверь.

Я была не просто очередной жертвой. Я была частью старого договора.

Дрожащей рукой я открываю дневник на последних чистых страницах. Карандаш скрежещет по рыхлой бумаге слишком громко в гробовой тишине.

Я пишу, почти не глядя на строчки:

«Если кто-нибудь найдёт это – умоляю, уезжайте.

Не приближайтесь к этому проклятому лесу. Не ищите дом. Не произносите её имя вслух после заката.

И главное: если ночью, когда весь мир замрёт, вы услышите три удара в дверь – не отвечайте.

Сцепите зубы, зажмите уши, молитесь, но не издавайте ни звука.

Даже если за дверью будет стоять ваша плачущая мама. Даже если это будет лучший друг, умоляющий о помощи. Даже если из темноты вас позовёт собственный голос – точь-в-точь такой же, как ваш.

Не верьте.

Юстрица уже научилась говорить как я.

Она свила гнездо в моих мыслях. Выучила мои самые сокровенные воспоминания, перебрала по косточкам детские страхи, переняла мои привычки. Она знает, какое именно слово я больше всего на свете мечтала услышать от мамы перед сном. Знает, как сильно я хочу снова обнять бабушку и сказать, что прощаю её.

Она знает каждую мою душевную рану. Каждую прореху, в которую можно просунуть свои нечеловеческие пальцы.

Она знает меня лучше, чем я сама».

Я останавливаюсь. Карандаш зависает над бумагой.

Сверху, со стороны потолка, доносится тяжёлый, тягучий скрип. Кто-,то ходит по коридору первого этажа.

Я медленно поднимаю голову. Шаги приближаются к месту, где должен находиться люк. Затем слышится глухой удар, скрип старого дерева и тихое шуршание ткани по ступеням.

Она спускается. Медленно, не торопясь, словно смакует каждую секунду моего страха.

Я судорожно выдыхаю и собираюсь закрыть дневник, но краем глаза замечаю странность.

Мой взгляд цепляется за первую страницу.

«Если ты читаешь это, значит, меня больше нет».

Я замираю. Потом перевожу взгляд на старые бабушкины письма, которые лежат рядом на полу. Несколько раз сравниваю их почерк с записями в дневнике.

И чувствую, как внутри всё обрывается.

Это не её почерк. Я знаю бабушкины буквы. Знаю, как она выводила заглавные, как чуть наклоняла строчки вправо, как соединяла отдельные слова длинными неровными линиями.

Здесь было что-то ,,,другое. Что-то до боли знакомое. Мой почерк.

Я судорожно переворачиваю страницу за страницей. Записи, которые я читала раньше. Правила. Предупреждения. Даты. Даже короткие пометки на полях.но

Некоторые буквы были угловатыми, другие – округлыми, но почерк постепенно менялся. Становился всё более похожим на мой нынешний.

А на нескольких страницах я обнаружила собственные характерные ошибки: слишком длинные петли у букв, неровные соединения, привычку перечёркивать последнюю букву в слове, если торопилась.

Я смотрю на дату одной из записей.

Годы, когда я ещё ходила в школу. Я не могла написать это. Не могла.

В голове со щелчfз зком складывается страшная догадка.

Дневник не просто рассказывал мне чужую историю. Он словно подстраивался под меня. С каждым прочитанным листом становился всё более моим, превращая чужие слова в мои собственные воспоминания.

Возможно, именно поэтому бабушка так долго прятала его.

Возможно, она знала, что чтение этих страниц – тоже часДадеть ловушки.

Я переворачиваю последнюю страницу. Там, где ещё утром была пустая бумага, проступает тонкая карандашная строка.

«Она должна сама выбрать».

Я не успеваю осмыслить написанное. Звук раздаётся совсем рядом. Не сверху. От содрогновения брёвен с потолка сыплется сухой песок.

Я сжимаюсь в комок на стуле и зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами начинают плавать багровые круги.

Не открывать. Только не открывать. Не отвечать.

Из-за двери доносится мягкий, глубокий вздох. А затем – мой собственный голос. Спокойный, немного уставший, с той самой хрипотцой, которую я слышу на диктофонны,х записях.

— Елена, открой.

Я прижимаю ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу крик.

За дверью тихонько, по-детски заливисто смеются. Этот смех бьёт по нервам сильнее любого скрежета.,,,,

— Но ведь ты уже открыла.

Я медленно распахиваю глаза. Дверь передо мной приоткрыта. Засов сдвинут, щеколда откинута. Петли не издали ни звука, но теперь между дверью и косяком виднеется широкая полоса кромешной темноты.

Я не помню, как это произошло. Не помню, чтобы вставала со стула. Не помню, чтобы подходила к двери. Не помню, чтобы отодвигала засов.

Но на моей ладони видна свежая красная полоска – словно я только что сильно сжала что-то металлическоеили.

Могла ли я сама открыть дверь, пока находилась в полузабытьи?

В проёме, на стыке света от свечи и ночной тени, стоит женщина. На ней серое от грязи, некогда белое платье. Неестественно длинные, ломаные руки свисают вдоль тела. На каждой кисти – по шесть тонких, паучьих пальцев.

Но теперь у неё есть лицо. Очерченное мягким светом, идеальное, без единого изъяна.

Моё лицо. Мои карие глаза. Мой разлёт бровей. Родинка над губой. Она улыбается мне моей собственной улыбкой. Try

Я инстинктивно делаю шаг назад, упираясь спиной в холодную бревенчатую стену.

Она зеркально делает шаг вперёд. Её босые ступни бесшумно ступают по земляному полу.

— Ты помнишь меня? — спрашивает она.

Голос звучит объёмно, словно доносится одновременно из всех углов подпола.

Я молчу, глядя в собственные глаза напротив.

— Я была твоей первой подругой. Там, в лесу. Помнишь?

Я смотрю на это существо, на искажённое отражение собственного детства, и внутри меня что-то надламывается.

Ожидаемый, парализующий ужас почему-то не приходит. Вместо него грудь заполняет тяжёлая, удушливая жалость. Потому что сквозь морок прожитых лет я действительно вспоминаю.

Маленькую чумазую девочку среди вековых сосен. Её босые ноги, испачканные в торфе. Огромные глаза, в которых не было ничего, кроме страха.

Ей ведь не перед кем было кричать. Она действительно была одна в бесконечном, глухом лесу. Отрезанная от мира, забытая всеми. Она просто хотела домой.

Ей нужно было, чтобы кто-нибудь не убежал с криком, а подошёл и взял её за ледяную руку. И шесть пальцев на её ладони теперь кажутся мне не уродством чудовища, а чем-то бесконечно печальным.

Метка одиночества, которое пережило даже смерть.

— Если я останусь… — мой голос срывается. Я сглатываю сухой ком в горле. — Если я останусь, ты отпустишь остальных?

Юстрица мягко, почти сочувственно улыбается. В её глазах отражается пламя моей догорающей свечи.

— Остальных нет, Елена.

У меня мутится в голове.

— Вера Петровна?

— Она ушла туда, где ей и место.

— Бабушка?

Юстрица наклоняет голову набок. Точно так же, как делала я, когда задумывалась.

— Она давно ушла. Сама.

Я закрываю глаза и глубоко, прерывисто вдыхаю. Удивительно, но впервые за всё время, проведённое в этом проклятом доме, я не чувствую себя покинутой.

Наоборот, накатывает странное, почти умиротворяющее облегчение.

Я думаю о бабушке. О её страхе, о тайнах, которые она хранила, о том, сколько лет провела в одиночестве, пытаясь защитить меня от того, что сама не могла уничтожить.

Она не бросила меня на растерзание. Она пыталась дать мне другую жизнь. И, возможно, до последнего надеялась, что я никогда не вернусь.

Но теперь я здесь. И мне кажется, что передо мной наконец появился выбор, которого у бабушки не было.

Я могу продолжать бежать. Могу пытаться сопротивляться, пока Юстрица не заберёт всё, что ещё осталось от меня.

А могу прекратить эту бесконечную борьбу.

Я открываю глаза и смотрю на стул в центре комнаты.

Старый, потемневший, с облупившейся краской. На его подлокотниках видны следы кожаных ремней.

Я медленно прохожу вперёд.

Юстрица не двигается. Не торопит меня, только наблюдает.

Я останавливаюсь перед стулом, ещё раз смотрю на неё, а затем опускаюсь на сиденье. Прямо в центр круга.

В тот самый момент, когда моя спина касается деревянной спинки, кулон на груди становится ледяным.

Не холодным – именно ледяным, словно металл только что достали из глубины зимнего озера.

Юстрица подходит ближе. От неё пахнет дождём, палой листвой и чистой озёрной водой. Она наклоняется ко мне.

— Ты останешься?

Я поднимаю голову и смотрю прямо в своё лицо.

— Да.

,Она улыбается. И впервые за всё время её облик начинает меняться.

Лицо расплывается, словно отражение в потревоженной воде. Длинные руки становятся короче, плечи сужаются, а взрослое тело постепенно исчезает под грязным белым платьем.

Передо мной снова оказывается та самая маленькая девочка. Ей на вид не больше шести лет. Промокшее платьице, испачканные в торфе худые ноги, растрёпанные волосы и огромные глаза, полные первобытного страха.

Она медленно, несмело протягивает мне свою шестипалую ладошку.

Я смотрю на неё. Потом протягиваю руку в ответ и накрываю её пальцы своими. Они оказываются неожиданно тёплыми.

По грязной щеке девочки катится крупная слеза, оставляя чистую дорожку. Я чувствую, как у меня самой по лицу текут слёзы – горячие, почти болезненные.

Она сжимает мою ладонь. И тихо, едва слышно шепчет:

— Спасибо.

В этот момент застывшие часы на стене начинают тикать. Маятник медленно раскачивается, возвращаясь к жизни.

Я смотрю на свои руки. Кулон больше не обжигает кожу. Наоборот, он лежит на груди совершенно холодный и неподвижный.

А потом замечаю, что на моей ладони больше нет четырёх старых шрамов. Кожа гладкая, словно их никогда не существовало.

Я поднимаю взгляд на девочку. Она всё ещё держит меня за руку. Её пальцы слишком крепко сжали мои.

— Леночка, — шепчет она. — А теперь ты больше не будешь одна.

Я хочу ответить, но не могу. Потому что за её спиной, в глубине подпола, появляется ещё один силуэт.

Женщина в тёмном платке. Моя бабушка. Она стоит неподвижно, глядя на меня с такой болью, будто пытается что-то сказать.

Я дёргаюсь, пытаясь подняться. Но девочка не отпускает мою руку.

Бабушка медленно качает головой. И тогда я понимаю, что совершила ошибку.

Я думала, что села на стул, чтобы удержат ь, pp f, p,,, style Юстрицу. Но стул никогда не предназначался для того, чтобы простоf удерживать её. Он предназначался для того, чтобы хранительница оставалась на месте, пока Юстрица забирает её.

А я только что сама согласилась занять это место.

Девочка снова улыбается.

— Теперь моя очередь идти домой.

И где-то глубоко под землёй раздаётся первый удар.

Глава 16

Я проснулась оттого, что мне в лицо ударил тонкий, пронзительно-белый луч осеннего солнца.

Несколько секунд я лежала неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь. Тело казалось непривычно тяжёлым, словно после долгой болезни, а в голове стоял густой туман. Я не сразу вспомнила подвал, старое кресло, круг на каменном полу и холодную ладонь с шестью пальцами, которую сама сжала в своей.

Я резко села.

В доме царила тишина. Но не та зловещая, давящая глухота, что душила меня все эти дни. Это была другая тишина – стерильная, почти неправдоподобная, какая бывает в давно покинутых помещениях. Казалось, дом вымер и даже пыль перестала оседать на мебели.

Дверь подвала была распахнута настежь.

Из жилых комнат тянуло свежим утренним воздухом и запахом прелой травы. На улице было непривычно светло: туман, который окутывал хутор на протяжении последних недель, наконец рассеялся.

Я медленно поднялась по старой деревянной лестнице, придерживаясь за перила. Каждая ступенька тихонько поскрипывала под босыми ногами. Этот знакомый звук почему-то успокаивал. Он принадлежал обычному дому, обычному утру, обычной жизни.

Кухня встретила меня идеальной, почти неправдоподобной чистотой. На столе не осталось ни крошки, ни следа от чашек. Словно здесь никогда не пили чай, не спорили шёпотом о том, что скрывается за окнами, и не ждали наступления темноты с затаённым ужасом.

В гостиной всё тоже замерло на своих местах: пыльные кресла, старый комод, потухший камин. Ничего не изменилось.

Кроме часов. На стене мерно покачивался маятник, издавая тихий металлический скрежет. Часы снова шли.

Я подошла ближе. Стрелки сдвинулись всего на одну минуту вперёд. 18:43.

Я долго смотрела на циферблат, пытаясь убедить себя, что это хороший знак. Что вместе с остановившимися часами закончился и кошмар, в котором я прожила последние дни.

В прихожей я остановилась перед старым зеркалом, покрытым сероватой патиной. Руки слегка дрожали, когда подняла глаза на своё отражение.

Обычное человеческое лицо. Растрёпанные волосы, бледная кожа, тёмные круги под глазами. Ни чужих черт, ни неестественной улыбки, ни шести пальцев.

Я осторожно улыбнулась. Отражение повторило движение одновременно со мной. Без задержки, без едва заметного искажения, которого я так боялась.

Сердце постепенно отпустила тугая хватка. На мгновение я почти поверила, что всё закончилось.

Опустив взгляд, я случайно коснулась старого серебряного кулона. Он по-прежнему висел у меня на шее, хотя я не помнила, чтобы надевала его после подвала.

Металл обжёг пальцы. Я отдёрнула руку, но затем осторожно взяла кулон и перевернула. На гладкой обратной стороне, где прежде виднелись лишь мелкие царапины, теперь была свежая гравировка. Тонкие буквы словно процарапали иглой.

Я наклонилась ближе.

«Спасибо, Елена».

Я несколько раз перечитала надпись.

Кто её сделал? Когда? И за что именно меня благодарили?

Впрочем, ответов я не искала. Мне вдруг показалось, что не стоит портить это утро лишними вопросами.

Накинув куртку, я вышла на крыльцо. Лес стоял неподвижно, залитый бледным золотом октябрьского солнца. Впервые за много мучительных дней я поймала себя на мысли, что мне больше не страшно смотреть на его кривые, переплетённые кроны. Чёрная чаща больше не казалась пастью чудовища, готовой проглотить любого, кто осмелится приблизиться.

Я глубоко вдохнула.

И тогда заметила силуэт на самом краю опушки. Между двумя пожелтевшими берёзами стояла маленькая девочка в грязном белом платье. Она смотрела прямо на меня.

Я замерла на верхней ступеньке крыльца. Девочка медленно подняла правую руку. Тонкие пальцы растопырились в приветствии. Их было шесть.

Я должна была испугаться. Должна была захлопнуть дверь, спрятаться в доме, найти кулон и проверить, не треснул ли он снова.

Но вместо страха в груди разлилось странное, щемящее тепло. Такое знакомое, почти родное. Я подняла руку и помахала ей в ответ.

Девочка слабо улыбнулась, сделала шаг назад и скрылась в тени деревьев. Ещё мгновение – и её силуэт растворился между стволами, словно его никогда там и не было.

Я осталась стоять на крыльце, пока ветер не коснулся лица.

Потом вернулась в дом. Внутри царил покой. Я прошла на кухню, села за дубовый стол и придвинула к себе дневник. Последняя страница была девственно чистой. От неё пахло сухой бумагой и старой типографской краской.

Я взяла ручку. Мне хотелось закончить эту историю. Поставить точку, после которой больше не будет ни стука в окна, ни голосов за дверью, ни чужих воспоминаний, которые прорастают в голове, словно сорняки.

Я написала размашисто, уверенно:

«Я больше не одна».

Поставила жирную точку. И только собираясь закрыть тетрадь, заметила дату в верхнем углу страницы.

Там стояло не просто 18 октября. Аккуратными чернилами было выведено: 18 октября 2026 года.

Я нахмурилась.

Откуда взялся год? Я ведь никогда не записывала его в дневнике. Да и сам лист выглядел странно: пожелтевшая бумага, неровные края, старые пятна, хотя ещё минуту назад я была уверена, что страница чистая.

Я провела пальцем по дате. Чернила не размазались.

Мозг ещё не успел осознать смысл увиденного, когда прямо под моей последней строчкой начали проступать новые буквы.

Медленно, одна за другой. Словно кто-то невидимый писал с другой стороны бумаги. Почерк был до ужаса похож на мой собственный: те же наклоны, те же длинные хвостики у букв «у» и «д», та же привычка слегка прижимать ручку в конце строки.

Но слова были чужими.

«Теперь твоя очередь ждать».

Я перечитала фразу один раз. Потом второй.

Комната вокруг меня начала медленно темнеть, хотя солнце за окном всё ещё заливало кухню золотистым светом. Я посмотрела на окно. За стеклом деревья стояли неподвижно, но их тени становились всё длиннее, вытягиваясь к самому крыльцу.

Я посмотрела на часы. Стрелки всё ещё показывали 18:43. Маятник продолжал качаться, но теперь каждый его взмах отдавался где-то глубоко под землёй.

Я перевела взгляд на дневник. Всё это время я думала, что пишу свою историю. Что записи помогают мне разобраться в происходящем, сохранить рассудок и не забыть, кем я была до возвращения в этот дом.

Но что, если дневник никогда не принадлежал мне? Что, если он просто ждал, когда появится новая хозяйка?

Из леса донёсся глухой звук. Оконное стекло в гостиной жалобно звякнуло. Половицы под моими ногами едва заметно содрогнулись.

Они не шли снаружи дома. И не раздавались у двери. Они доносились из самой глубины чащи, уходя эхом куда-то под землю.

Я медленно отложила ручку. Пальцы сами собой коснулись кулона. Серебро больше не обжигало кожу. Оно было тёплым, почти горячим, словно его долго держали в чьих-то ладонях.

Я улыбнулась. На этот раз широко и совершенно искренне.

Юстрица не исчезла. Она не была побеждена и не собиралась уходить. Я просто слишком долго считала, что между нами может существовать только одна связь – охотника и жертвы.

Но теперь у неё было то, чего она так долго добивалась. Место, куда можно вернуться.

А у меня – то, чего мне так не хватало все эти годы. Кто-то рядом.

Я снова посмотрела на последнюю строчку дневника. И впервые за всё это время мне не захотелось спорить с написанным.

Юстрица заняла своё место. А я – своё.

За окном лес медленно погружался в сумерки. Между деревьями мелькнуло белое платье, и я услышала тихий, почти детский смех.

Я не закрыла шторы. Мне больше не нужно было прятаться. Ведь теперь я знала: однажды кто-нибудь обязательно придёт к этому дому. Заблудится в лесу, постучит в дверь или услышит знакомый голос из темноты. И тогда ему понадобится тот, кто встретит его на пороге.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном оконном стекле. Оно улыбалось. И на этот раз я не была уверена, что улыбалась вместе с ним.

Эпилог

Дом на заброшенном хуторе нашли только через год.

Осень снова раскрасила верхушки сосен в ржавые оттенки, когда поисковый отряд наконец пробился сквозь разросшийся малинник. За лето тропинка к дому почти исчезла под высокой травой, а ветви старых деревьев сомкнулись над ней плотным сводом.

Дом встретил поисковиков гробовым молчанием. Он стоял пустой, серый и осиротевший, словно выцветший на солнце холст. Парадная дверь была распахнута настежь. Ржавые петли едва держали её, и порывы ветра лениво перекатывали по прихожей сухие жёлтые листья.

Внутри всё напоминало застывший кадр чужой, внезапно оборвавшейся жизни.

На кухонном столе, покрытая толстым слоем сизой пыли, стояла недопитая чашка. На её дне засох тёмный налёт. Рядом лежала ручка с треснувшим корпусом.

В старой спальне, поисковики обнаружили разбитое трюмо. Крупные осколки зеркала усыпали прогнившие половицы. В каждом из них дрожало искажённое отражение серого октябрьского неба.

Но главная находка ждала их внизу.

Спустившись в удушливую темноту подпола, пропитанную запахом сырости, земли и полыни, добровольцы направили фонари в центр помещения.

Там стоял старый деревянный стул с облупившейся краской. Он находился посреди начерченного на земле круга. Линии местами почти стёрлись, но кое-где на них ещё темнели засохшие пятна.

На сиденье лежал дневник. Его обложка покрылась плесенью, края страниц отсырели, однако большая часть записей сохранилась. Последняя из них была сделана узнаваемым, чуть угловатым почерком Елены Вороновой. Несколько строк обрывались на полуслове, будто автору помешали закончить мысль.

Самой Елены нигде не было.

Поисковые собаки теряли след прямо у порога подвала. Животные начинали скулить, пятиться назад и отказывались приближаться к дому, сколько бы ни пытались их вести. Её тело не нашли ни в лесной чаще, ни в болотах за хутором, ни в окрестных деревнях.

Елена Воронова исчезла бесследно.

Но дневник оказался не просто последней вещью, оставшейся после неё.

Когда следователь раскрыл первую страницу, его взгляд зацепился за несколько новых строчек. Они располагались под старыми записями и были выведены свежими чернилами.

Он нахмурился и перелистнул страницу. Там было то же самое. Кто-то продолжал вести счёт. Аккуратно, год за годом, одним и тем же почерком:

«Елена Воронова. 27 лет».

«Елена Воронова. 28 лет».

«Елена Воронова. 29 лет».

Строки уходили всё ниже, заполняя свободное место на пожелтевшей бумаге. Почерк был безупречно знакомым: тот же наклон букв, те же характерные хвостики у «у» и «д», та же манера чуть сильнее нажимать на ручку в конце слова.

Один из волонтёров, стоявший рядом, тихо произнёс:

— Но ей ведь было двадцать семь, когда она пропала…

Следователь ничего не ответил. Он перевернул несколько страниц и остановился.

В самом конце дневника, на последнем листе, была аккуратно вклеена старая фотография. Края снимка пожелтели, а поверхность покрылась мелкими трещинами.

На фотографии, залитой мягким осенним солнцем, на фоне тех самых берёз у опушки стояли две девушки.

Одна из них была Еленой Вороновой. Уставшая, бледная, но удивительно спокойная. На её лице играла улыбка, которой следователь не видел ни на одной из фотографий, приложенных к делу.

Рядом стояла девочка в изорванном белом платье. Её волосы казались почти бесцветными на фоне осеннего леса. Лицо было бледным, а улыбка – слишком широкой для такого маленького рта.

Обе смотрели прямо в объектив. Обе улыбались. И обе крепко держались за руки.

На снимке отчётливо виднелись пальцы: пять человеческих переплетались с шестью тонкими, неестественно длинными.

Следователь осторожно отделил фотографию от страницы и перевернул её. На шершавой оборотной стороне карандашом было выведено:

«Я наконец-то дома».

Ниже, более свежими чернилами, стояла ещё одна строчка:

«Но кто из нас теперь Елена?»

В подвале никто не произнёс ни слова. Только где-то наверху скрипнула половица.

Все одновременно подняли головы.

— Там кто-то есть? — негромко спросил один из добровольцев.

Следователь захлопнул дневник.

— Наверное, ветер.

Но сам он почему-то не посмотрел в сторону лестницы.

В тот вечер поисковый отряд покинул хутор до наступления темноты.

Дневник забрали с собой. Его упаковали в отдельный пакет, опечатали и передали следователю, ведущему дело об исчезновении Елены Вороновой.

Фотографию решили не отделять от остальных материалов.

А через несколько дней следователь заметил странность.

На одном из снимков, сделанных поисковиками внутри дома, в мутном зеркальном осколке отражалась фигура. Маленькая девочка в белом платье стояла за спинами добровольцев.

Никто из них не помнил, чтобы видел её в тот день. Следователь увеличил фотографию, всмотрелся в лицо и почувствовал, как по спине пробежал холод.

Девочка улыбалась. А в её правой руке было шесть пальцев.

Если когда-нибудь судьба занесёт вас в глухую, полузабытую деревню, где за последними домами начинается вековой лес…

Если среди кривых сосен вы увидите покосившийся заброшенный дом с распахнутой настежь дверью…

Если однажды, глубокой ночью, проснётесь от того, что по оконному стеклу раздастся отчётливый, вибрирующий звук:

Умоляю вас – не открывайте.

Не подходите к окну. Не произносите ничьего имени. Не отвечайте, даже если голос за стеклом покажется вам до боли знакомым.

Особенно если из непроглядной лесной темноты вас позовёт тот, кого вы давно потеряли и по кому тоскуете каждый день.

Не верьте ему.

Юстрица умеет ждать.

Она знает, как звучит голос вашей матери, как смеётся лучший друг, как тихо произносит ваше имя человек, которого вы любили.

Она помнит ваши привычки. Изучает ваши жесты. Примеряет ваши воспоминания, словно чужую одежду.

За этот долгий год она научилась быть Еленой Вороновой.

Но, возможно, это было только начало.

Ведь теперь ей больше не нужно искать дорогу к чужому дому.

Она знает, как в него войти.

Она знает, где находятся окна.

И, самое страшное, она уже знает, как выглядите вы.

Так что, если однажды утром ваше отражение улыбнётся вам чуть раньше, чем вы сами…

Не улыбайтесь в ответ.

Потому что Юстрица научилась быть не только Еленой.

Она научилась быть вами.