Там, где встает Пролив

Пролог

Соль чувствовалась на губах задолго до того, как море показывалось из-за скал.

Она висела в воздухе — мелкая, невидимая взвесь, оседающая на дереве, на коже, на языке. Деревенские говорили: «маячные дети рождаются с солью в крови». Бранн не знал, правда ли это, но знал другое — он не помнил дня, когда бы не чувствовал этот вкус. Соль была его первой колыбельной, его постоянным спутником, его напоминанием о том, где проходит граница между миром людей и миром воды.

Вода была древнее. Вода помнила то, что люди давно забыли.

Маяк стоял на этой границе уже много веков. Никто в деревне не знал, кто его построил и когда. Старый Орвин — местный пьяница, бывший рыбак, а ныне хранитель никчёмных слухов — клялся, что башня стояла здесь ещё до Первого Короля, до того, как Фьернхольд и Айзенмарк разделили землю ножами. Что маяк построили не люди, а те, кто жил здесь до людей. Бранн не верил в эти сказки, но в одном Орвин был прав: камень башни был странным. Он не крошился, не зарастал мхом, не помнил зимних морозов. Летом он оставался прохладным, зимой — хранил тепло. И по ночам, если приложить ладонь к кладке, можно было почувствовать что-то похожее на сердцебиение — медленное, глубинное, как пульс самой земли.

Отец говорил, что это просто дрожь от волн, бьющих о скалы.

Бранн знал, что это не волны.

---

В то утро маяк молчал.

Бранн проснулся за час до рассвета, как просыпался всю жизнь. Тело само помнило ритм: встать, умыться ледяной водой из бочки, проверить уровень масла в лампах, подняться на галерею, осмотреть горизонт. Маяк требовал порядка, а порядок требовал дисциплины. Отец вбивал это в него с детства: «Маяк не прощает разгильдяйства, Бранн. Одна незажжённая лампа — и чей-то корабль станет щепками на рифах».

Он зажёг лампы. Масло горело ровно, без копоти — хорошая партия, не разбавленная. Он проверил линзы, протёр стёкла от ночного конденсата, поправил фитили. Всё это он делал уже тысячи раз, и руки двигались сами, пока мысли блуждали далеко.

Война. Опять.

В деревне уже неделю только и говорили, что о новой стычке на перевале. Айзенмаркские войска перешли границу где-то на севере — или фьернхольдские перешли первыми, никто толком не знал. Слухи ползли, как туман с моря: густые, липкие, искажающие всё, к чему прикасались. Говорили о сожжённых деревнях, об угнанных в плен, о рекрутских наборах для всех мужчин старше шестнадцати. Бранну было девятнадцать. Он не хотел воевать. Он вообще не понимал, зачем воевать за землю, которая даже не видна с их утёса.

Маяк не выбирает, чьи корабли спасать. Свет — для всех.

Так говорил отец. И Бранн верил ему, потому что другой правды у него не было.

---

Он спустился вниз, когда небо начало сереть. Айла уже не спала — сидела на пороге, закутавшись в старый отцовский плащ, и смотрела на море. Ей было четырнадцать, но в такие минуты она казалась много старше — что-то древнее проступало в её лице, в том, как она щурилась на горизонт, как прикусывала губу.

— Шторм будет, — сказала она, не оборачиваясь.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Не обычный. Море сегодня… другое.

Бранн сел рядом. Он давно перестал спорить с сестрой о таких вещах. Мать звала это «искрой» — способность чувствовать море, как другие чувствуют холод или тепло. У Айлы искра проявилась рано, лет в пять, когда она вдруг сказала отцу, что «вода злится», и через час налетел шквал, которого никто не ждал. Мать тогда побледнела и весь вечер молчала, а ночью Бранн слышал, как она шептала отцу: «Они найдут её. Если узнают — найдут». Кто такие «они», Бранн не знал. Мать умерла через два года, унеся ответ с собой.

С тех пор Айла молчала о море. Почти всегда.

— Что ты чувствуешь? — спросил он.

— Смерть, — сказала она просто. — Что-то умирает там. И что-то родится.

Бранн не нашёлся, что ответить. Слова сестры тяжёлым камнем легли куда-то под сердце, но он запретил себе об этом думать. Дел было много: проверить сети, наколоть дров, заправить резервные лампы. Жизнь маяка не ждала, пока кто-то разбирается в чувствах.

— Иди в дом, — сказал он. — Зажги лампу у очага. Отец скоро вернётся из деревни.

— Он не вернётся, — тихо сказала Айла.

— Что?

— Я хотела сказать… — она запнулась, мотнула головой, будто отгоняя морок. — Ничего. Иду.

Она убежала вверх по лестнице, оставив его в холодном проёме двери. Бранн посмотрел на море. Волны были свинцовыми, тяжёлыми, и горизонт затягивало странной синей дымкой. Где-то там, за пеленой, умирал корабль — он знал это теперь так же ясно, как Айла.

Он не знал только, что умрёт не только корабль.

---

Отец вернулся глубокой ночью. Не один.

Бранн услышал шаги — тяжёлые, неровные — и выскочил на порог. Отец поднимался по тропе, сгибаясь под весом человека на плечах. Человек был в мундире — тёмно-синем, с серебряным шитьём. Мундир офицера фьернхольдского флота. Мокрый насквозь, в крови, с обломком стрелы в груди.

— Помогай, — бросил отец, и Бранн подхватил незнакомца с другой стороны.

Они уложили раненого на скамью у очага. Айла принесла воду и чистые тряпки, зажгла ещё одну лампу. В дрожащем свете лицо офицера казалось восковым — тонкие черты, светло-серые глаза, заострённый подбородок. Он был молод, едва ли старше Бранна. Дышал хрипло, влажно, и с каждым вдохом из раны сочилась тёмная кровь.

— Остальные? — спросил Бранн.

— Никого. Корабль разнесло в щепу. Я прошёл на лодке вдоль рифов дважды — ни тел, ни обломков, только мачта торчит из воды как крест.

Отец вытащил из-за пазухи что-то, завёрнутое в промасленную тряпицу.

— Это было при нём. Он сунул мне в руки, когда я его вытаскивал. Сказал: «Не отдавайте им». Я не спросил — кому.

Бранн развернул ткань. Внутри лежал амулет — небольшой, с пол-ладони, из металла, похожего на серебро, но отливающего глубокой синевой, как морская вода на глубине. По ободку шла вязь знаков — не руны, не буквы, нечто среднее между клинописью и следами волн на песке. В центре был камень, мутный, белёсый, похожий на глаз старика. Когда Бранн взял амулет в руку, камень на секунду потеплел — или ему показалось.

— Что это? — прошептал он.

— Не знаю, — ответил отец. — Но этот корабль шёл в шторм под всеми парусами. Такое делают, когда уходят от погони. Или когда везут то, за что умирают.

Раненый застонал. Его губы зашевелились, и Бранн наклонился ближе, чтобы разобрать слова.

— Сви… детель… — голос был едва слышен, как шелест песка. — Найдите… Свидетеля… Маяк…

— Какой маяк? — спросил Бранн. — Что передать?

— Корона… похищена…

— Какая корона? Кто похитил?

Офицер открыл глаза — в последний раз. Светло-серые, почти белые, они смотрели сквозь Бранна, на что-то, чего уже не было видно живым. Он улыбнулся — странно, спокойно, будто увидел знакомое лицо в толпе незнакомцев.

— Свет… для всех… — выдохнул он. И умер.

В доме стало очень тихо. Айла стояла в углу, прижав руки к груди. Отец закрыл офицеру веки и долго молчал, глядя на огонь. Потом встал и сказал:

— На рассвете спрячешь амулет в тайнике под маяком. Там есть ниша за третьим камнем. Никому ни слова. Понял?

— Почему?

— Потому что я знаю, что это за знаки на ободке. Я видел такие однажды, много лет назад, в хранилище гильдии смотрителей. Их нельзя читать. Их нельзя носить при себе. Их нельзя показывать никому из власть имущих, особенно сейчас.

— Почему? — повторил Бранн.

— Потому что это ключ, — отец посмотрел ему в глаза, и в его взгляде было что-то, чего Бранн никогда раньше не видел. Страх. — Ключ к тому, что обе короны мечтают заполучить. И если хоть одна из них узнает, что он здесь, — от нашего маяка не останется даже пепла.

---

Он не успел спрятать амулет.

Солдаты пришли на рассвете, когда небо ещё только начинало наливаться красным — неестественно красным, как открытая рана. Бранн запомнил этот свет навсегда: он заливал стены маяка, делая их похожими на застывшую кровь.

Их было шестеро. Серые плащи с гербом Айзенмарка — скрещённые молнии над горой. Командир — высокий, с седым шрамом через всю левую щёку, говорил тихо и вежливо, как говорят люди, которым не нужно повышать голос, чтобы внушать ужас.

— Мы ищем лазутчика с разбитого корабля. Он был здесь. Отдайте нам то, что он вёз, и мы уйдём.

— Здесь нет никакого лазутчика, — ответил отец. — И корабля нет. Шторм разбил его о рифы, мы нашли только одного выжившего, и тот умер к утру.

— И что он сказал перед смертью?

— Ничего. Бредил. Звал мать.

Командир улыбнулся — вежливо, холодно.

— Ты лжёшь, смотритель. И ты знаешь, что я это знаю.

Бранн стоял в дверях, закрывая собой Айлу. Он видел, как напряглись плечи отца, как медленно его рука потянулась к поясу, где висел старый рыбацкий нож — смешное оружие против шестерых профессиональных убийц.

— Айла, — прошептал Бранн, не оборачиваясь. — Беги на галерею. Запрись. Не выходи, что бы ни случилось.

— Но…

— Беги!

Она побежала. Солдаты этого даже не заметили — их интересовал только отец.

Дальнейшее Бранн помнил урывками, как помнят горячечный бред. Командир что-то сказал — и двое солдат схватили отца. Третий перевернул скамью, четвёртый начал обыскивать дом. Отец вырывался, кричал что-то, чего Бранн не разобрал — в ушах стоял звон. Амулет, завёрнутый в тряпицу, лежал у него за пазухой, и он чувствовал его тепло — теперь уже не воображаемое, а реальное, почти обжигающее. Камень внутри амулета просыпался.

Один из солдат ударил отца. Потом ещё раз. Командир что-то спрашивал — спокойно, методично, как будто речь шла о погоде. Отец молчал. Он всегда молчал, когда было страшно — не из упрямства, а потому что слова кончались у него раньше, чем у других.

Бранн бросился вперёд — и получил удар рукоятью меча в висок. Мир взорвался чёрным с золотыми искрами, пол ушёл из-под ног.

Когда зрение вернулось, всё было кончено.

Отец лежал у порога, раскинув руки, и лицо его было обращено к небу. Красному небу. Кровавому. Маяк за его спиной всё ещё горел — последние лампы, не погашенные никем, посылали в пустоту ненужный свет.

Айлу тащили по тропе. Она не кричала — она билась молча, как пойманная птица, и в глазах её стоял такой ужас, что Бранн закричал за неё, за них обоих, но звука не вышло — только хрип.

— Девчонку забираем, — услышал он голос командира, уплывающий куда-то в красный туман. — У неё искра, я таких чую. Пригодится.

— А парень?

— Бесполезен. Пусть живёт. Мёртвые не разносят слухи, а этот… этот будет рассказывать всем, что с нами шутки плохи. Так даже лучше.

Шаги стихли. Ветер донёс запах дыма — они подожгли пристройку. Потом ещё один запах — сладковатый, тошнотворный. Запах того, что минуту назад было его отцом.

Бранн пополз. Он не мог идти — ноги подкашивались, в голове стучало. Он полз по камням, раздирая ладони, пока не добрался до отца. Закрыл ему глаза — те самые глаза, что смотрели на море тысячи рассветов. Поправил плащ. Сел рядом и заплакал — впервые за много лет, с того дня, когда мать ушла в море и не вернулась.

Он плакал и не слышал собственного голоса. Мир сузился до этого утёса, до этого тела, до этого красного неба.

А потом амулет под тряпицей вспыхнул — по-настоящему, ярко, как уголёк, разбуженный ветром. Бранн вздрогнул, выхватил его из-за пазухи. Камень внутри больше не был мутным — он светился ровным, тёплым, золотистым светом, идущим словно изнутри. От амулета шло тепло — не обжигающее, а мягкое, почти живое. И в этом тепле Бранн вдруг почувствовал что-то, чего не чувствовал раньше: присутствие.

Маяк ответил.

Он не услышал слов. Не увидел видений. Но он вдруг понял — так же ясно, как понимал погоду по облакам, — что амулет не просто вещь. Он часть чего-то большего. Часть сети, что связывает все маяки побережья в единое целое. И где-то далеко, на другом конце этой сети, кто-то ждал этот амулет. Ждал очень долго.

Свидетель.

Слово, которое прошептал умирающий офицер, перестало быть звуком. Оно обрело вес.

Бранн сжал амулет в кулаке и поднялся. Ноги держали плохо, но держали. Он посмотрел на восток — туда, где за горами и лесами лежали земли, которых он никогда не видел. Где шла война. Где томилась его сестра. Где ждал тот, кого назвал офицер.

Он не знал дороги. Не знал, сколько дней продлится путь. Не знал, кто такой Свидетель и почему амулет отзывается теплом на его ладони.

Но он знал одно.

Он вернёт сестру. Он найдёт Свидетеля. И он зажжёт маяк — тот самый, о котором говорил офицер, тот, что виден через все штормы.

Не потому что он Избранный.

Не потому что так написано в пророчестве.

А потому что отец лежит мёртвым у порога, и больше некому.

---

Солнце поднялось над морем — огромное, тяжёлое, как выкованное из меди. Его лучи упали на воду, и Пролив на мгновение вспыхнул золотом — от одного берега до другого.

Бранн этого не видел. Он уже шёл на восток, сжимая в кулаке амулет, и не оборачивался на дым, поднимающийся над скалами.

Маяк за его спиной погас.

Впервые за триста лет — погас.

Но свет, зажжённый внутри Бранна, горел ярче.

Глава 1. Дорога на восток

Он шёл, пока мир не утратил краски.

Не сразу — сначала краски были, и даже чересчур яркие: алое небо над головой, рыжее пламя на месте пристройки, чёрный дым, столбом уходящий в пустоту. Но чем дальше он уходил от маяка, тем больше цвета выцветали, вымывались, как вымывается соль из старой рыбацкой робы. К полудню мир стал серым. Небо затянуло облаками — не дождевыми, а какими-то плоскими, слоистыми, похожими на старую вату. Море слева угадывалось только по звуку — мерный, тяжёлый вдох-выдох прибоя, — но сам горизонт сливался с небом в единую серую полосу. Даже трава под ногами казалась серой, хотя на самом деле была просто пожухлой.

Бранн не помнил, когда в последний раз уходил так далеко от дома.

Дом. Слово ударило под дых, и он споткнулся на ровном месте. Дом — это маяк. Маяк — это отец. Отца больше нет. Значит, и дома больше нет. Значит, он теперь как этот чертополох у дороги: растёт, потому что вырос, цепляется за землю, потому что надо за что-то цепляться.

Он стиснул зубы и пошёл дальше, считая шаги. Сто. Двести. Пятьсот. Тысяча. Счёт помогал не думать, а не думать было необходимо, потому что каждая мысль вела обратно — на утёс, к телу отца, к лицу сестры, исчезающему в сером утреннем тумане. Айла. Её имя тоже било под дых, но иначе — не тупой болью, а острой, горячей, заставляющей сердце сжиматься и разгонять кровь. Она жива. Он повторял это про себя как молитву. Она жива. Она жива. Пока он идёт — она жива.

---

Дорога была пуста.

Не просто малолюдна — именно пуста, как пустеет русло пересохшей реки. В мирное время здесь, рассказывал отец, тянулись обозы с зерном и солёной рыбой, шли коробейники с гор, скакали почтовые всадники в зелёных плащах гильдии связистов. Здесь пахло пылью, конским потом и свежим хлебом из придорожных пекарен. Теперь пахло только гарью и мокрой золой — так пахнет любое место, через которое прошла война.

Первые следы он заметил у развилки. Разбитая телега лежала на боку, уткнувшись оглоблями в канаву. Колёса с неё сняли — может, свои, может, чужие, может, просто проходил кто и позарился на добро. Борта были иссечены — не топором, а чем-то более узким, острым. Мечом? Саблей? Бранн не разбирался в оружии. На маяке не было мечей — только старый отцовский нож, которым чистили рыбу и резали верёвки. Теперь и тот нож остался там, на утёсе, рядом с телом отца. Бранн не взял его. Забыл. Или не смог.

Он обошёл телегу и пошёл дальше.

У второго поворота стоял амбар. Вернее, то, что от него осталось: четыре стены без крыши, почерневшие от огня стропила, похожие на рёбра мёртвого зверя. Сорванная ставня раскачивалась на одной петле и скрипела — монотонно, жалобно, как старуха над гробом. Бранн услышал этот скрип за полмили и шёл на него, как на маяк, — только маяк вёл к жизни, а этот звук вёл к смерти. Но других ориентиров не было.

У амбара он остановился впервые за четыре часа.

Ноги загудели сразу, как только он перестал переставлять их в ритме. В бёдрах заломило, в пояснице потянуло тупой болью. Он сел прямо на землю — точнее, на пучок пожухлой травы у порога — и стянул сапоги. Ступни были белыми, сморщенными от пота, с кровавыми мозолями на пятках. Он посмотрел на них отстранённо, как на чужие. Потом перемотал портянки сухой стороной наружу, обулся снова и встал.

Есть хотелось нестерпимо. Последний раз он ел вчера утром — кашу, которую сварила Айла. Каша подгорела, потому что она вечно отвлекалась на море, и отец ворчал, что девчонка опять считала чаек вместо того, чтобы мешать в котле. Бранн тогда смеялся. Теперь воспоминание о подгорелой каше вызывало не улыбку, а спазм в горле.

Он огляделся. Вдоль дороги росли кусты дикой малины — ягоды уже сошли, но остались сухие листья. Под ними Бранн нашёл несколько поздних ягод ежевики, сморщенных, но съедобных. Сжевал их вместе с кислой кожицей и пошёл дальше. Голод не ушёл, но притупился.

---

К полудню он вышел к ручью.

Ручей он помнил. Они с отцом часто останавливались здесь по пути в деревню — вода была холодная, чистая, пахла торфом и прелыми листьями. Отец всегда пил первым, а потом плескал воду себе в лицо и говорил: «Живая вода. Из-под горы течёт. В ней сила». Бранн тогда не понимал, что значит «живая вода». Теперь понимал — это просто вода, которая течёт там, где ты можешь её выпить. Мёртвая — та, что осталась за спиной, у сожжённого маяка.

Он опустился на колени, зачерпнул ладонями, выпил — жадно, захлёбываясь, пока не заломило зубы. Потом умылся. Вода обожгла ссадины на виске, но стало легче — словно смыло не только грязь, но и часть оцепенения. Он сел на замшелый валун, тот самый, на котором они всегда сидели с отцом, и позволил себе минуту тишины.

Ручей журчал. Ветви старой ивы полоскались в воде, как волосы утопленницы. Две синицы пересвистывались где-то в кроне — живые, настоящие, равнодушные к войне. Мир здесь был прежним. Миру было всё равно, что случилось на маяке.

Бранн вытащил из-за пазухи амулет.

Он нёс его завёрнутым в промасленную тряпицу — ту самую, в которую завернул вещь отец. Тряпица промокла от пота, но амулету это было неважно. Он был тёплым. Всегда тёплым. Бранн проверял это уже раз десять по пути — как проверяют, не потух ли уголёк в костре. Стоило сжать его в ладони, как тепло разливалось по пальцам, по запястью, поднималось до локтя и затухало там мягкой пульсацией. В ритме. Почти знакомом.

Он развернул тряпицу и посмотрел на вещь при дневном свете.

Амулет был невелик — с пол-ладони. Металл напоминал серебро, но отливал синевой, как морская вода на глубине. По ободку шли знаки — мелкие, врезанные в металл с невероятной точностью. Не руны, не буквы, нечто среднее — текучее, как следы волн на мокром песке. Бранн никогда не видел таких знаков. Даже на старых картах, которые отец хранил в сундуке, не было ничего похожего.

В центре амулета был камень — мутный, белёсый, как глаз старика. Если долго смотреть, внутри что-то двигалось — медленно, едва заметно, как тень рыбы под толщей воды. Может, игра света. Может, нет.

Отец сказал перед смертью: «Это ключ. Ключ к тому, что обе короны мечтают заполучить».

Ключ. От чего? К чему? Почему он тёплый? Почему пульсирует в ритме, который Бранн помнил с детства, — в ритме самого маяка? Он не знал. Знал только, что умирающий офицер прошептал: «Свидетель». И ещё: «Маяк». И что амулет нужно сохранить любой ценой. Не отдавать никому.

Он спрятал его обратно за пазуху и встал.

Пора было идти дальше.

---

К вечеру погода испортилась.

Ветер переменился — задул не с моря, а с гор. Стал колючим, злым, каким-то личным. Он нёс запахи, которых Бранн не знал: сухую пыль, далёкий дым, что-то терпкое, похожее на горелую смолу. Облака опустились ниже, зацепились за вершины холмов, заклубились серыми космами. Небо окончательно утратило голубизну, став плоским, белёсым, как рыбье брюхо.

Начинался дождь. Мелкий, противный — не ливень, а та самая морось, что проникает под любую одежду, за шиворот, в рукава, в сапоги. Бранн поднял воротник плаща и ускорил шаг. Нужно было искать укрытие.

Плащ был старый, отцовский — тот самый, что отец носил в шторм. Грубая шерсть, пропитанная солью и жиром, твёрдая на ощупь, как дублёная кожа. Он пах морем, маслом для ламп и ещё чем-то — отцом. Бранн поймал себя на том, что прижимается носом к воротнику, чтобы сохранить этот запах. «Я схожу с ума», — подумал он. И пошёл дальше.

Хижина нашлась неожиданно.

Он уже отчаялся что-либо найти — вокруг был только голый склон, поросший вереском, да редкие корявые сосны, гнущиеся под ветром. Но за очередным поворотом дороги скала расступилась, образовав что-то вроде каменного кармана, и в этом кармане, прижавшись задней стеной к утёсу, стояла хижина.

Маленькая, приземистая, сложенная из грубого камня. Крыша из дёрна просела, но не провалилась. Дверь висела на одной петле и хлопала под ветром — туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Бранн подошёл осторожно, ожидая чего угодно — засады, зверя, чьих-то глаз из темноты.

Внутри никого не было.

Пахло овечьей шерстью, старой золой и плесенью. У стены лежала охапка прелой соломы — не постель, но уже не голая земля. Очаг был холоден, но цел. Бранн нашарил в углу несколько сухих веток, сложил их в очаге и попытался разжечь огонь. Кресало он носил с собой — привычка, вбитая отцом с детства. Трут занялся не сразу — руки дрожали от холода, — но занялся. Маленький огонёк лизнул ветки, и в хижине стало чуть-чуть светлее.

Он сел у огня и обхватил колени руками. Дождь барабанил по крыше — монотонно, убаюкивающе. Ветер выл в щелях, но здесь, у огня, было почти тепло.

Он закрыл глаза.

---

Ночь прошла тяжело.

Он просыпался каждый час — от холода, от шума дождя, от собственного сердцебиения, которое вдруг начинало колотиться, как будто он бежал. Сны были рваными, липкими, бессвязными: маяк горел, но не сгорал; лицо отца — спокойное и чужое; Айла, которая шла по берегу и не оборачивалась на его крик. Один раз он проснулся от того, что амулет под рубашкой стал горячим — почти обжигающим. Он выхватил его, но камень уже остывал, возвращаясь к своему обычному, ровному теплу. Что это было? Предупреждение? Или просто кошмар, обманувший тело?

Ответа не было. Он снова уснул, проваливаясь в темноту, как камень в воду.

Проснулся он на рассвете.

Дождь кончился. Ветер стих. Мир за порогом хижины был мокрым, тихим и каким-то притихшим, словно после бури всё живое ещё не решалось высунуть нос. Бранн вышел наружу и вдохнул холодный, чистый воздух. Пахло мокрой землёй, хвоей и чем-то сладковатым — кажется, цветущим вереском. Небо на востоке очистилось, и там, над грядой далёких холмов, занимался рассвет — бледно-золотой, почти прозрачный. Первый свет, который не был красным.

Он стоял и смотрел на него, и в груди что-то медленно отпускало. Не надежда — до надежды было ещё далеко. Скорее — способность дышать. Способность переставлять ноги дальше.

А потом он услышал шаги.

Шаги были не крестьянскими и не рыбацкими. Не шаркающими, не робкими. Они ступали ровно, тяжело, с металлическим отзвуком — так ступают только подкованные военные сапоги. И шли они прямо к хижине.

Бранн метнулся обратно внутрь. Сердце заколотилось где-то в горле. Он заметался по тесному помещению — спрятаться негде, бежать некуда, оружия нет. Амулет под рубашкой резко потеплел, но это тепло сейчас не успокаивало, а пугало. Что, если они ищут именно его? Что, если они знают про амулет?

Шаги приближались. Теперь он слышал, что шагает один человек. Не отряд — один. Это давало слабую, почти безумную надежду. Один — это не шестеро. С одним, может быть, можно справиться. Может быть.

Он не успел ничего придумать. Дверь распахнулась.

На пороге стояла она.

Высокая, сухая, как солью высушенная. Плащ цвета мокрого камня, капюшон откинут. Короткие волосы — неровно обрубленные, словно она сама резала их ножом. Шрам через левую бровь — тонкий, белый, старый. Глаза серые, как зимнее море перед штормом. На нагруднике — герб. Две скрещённые молнии над горой. Герб Айзенмарка.

Бранн смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. Страх. Ненависть. И что-то третье, чему он не мог дать имени, — что-то похожее на узнавание. Как будто он уже видел её. Не здесь, не сейчас — но видел.

— Не двигайся, — сказала она. Голос был спокойным, ровным, без угрозы. Так говорят о погоде. О ценах на рынке. О том, что трава мокрая после дождя. — Если побежишь — догоню. Если будешь драться — убью. Если отдашь то, что у тебя за пазухой, — возможно, останешься жив.

Бранн молчал. Он медленно поднялся, не сводя с неё глаз. Рука сама потянулась к груди, где под рубашкой лежал амулет.

— Что тебе нужно? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, но ровнее, чем он ожидал.

— Ты знаешь, что.

— Я не знаю.

— Не лги. — Она шагнула внутрь, и в хижине сразу стало тесно. — Ты — маячный смотритель с утёса. Два дня назад к твоему маяку прибило разбитый корабль. Корабль вёз кое-что важное. Важное исчезло. Ты исчез. Я нашла тебя. Значит, важное у тебя.

Она говорила спокойно, без злобы, без насмешки. Просто констатировала факты. И это спокойствие пугало больше, чем если бы она кричала.

— Там нечего было брать, — сказал Бранн. — Только мёртвый офицер и его бред.

— Что он сказал?

— Ничего. Звал мать.

— Ты лжёшь.

— Проверь.

Она посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Так смотрят на рыбу на прилавке — свежая или уже с душком? Бранн выдержал взгляд, хотя внутри всё дрожало.

— Меня зовут Рейна Кессель, — сказала она. — Капитан разведывательного корпуса Айзенмарка. Ты — Бранн, сын смотрителя. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Знаю, что твоего отца убили. Знаю, что твою сестру увели. Знаю, что ты хочешь мести.

Бранн вздрогнул. Слова про сестру ударили больнее, чем он ожидал.

— Откуда?

— Это неважно. Важно другое: я здесь не для того, чтобы убить тебя. Мне нужна вещь, которую вёз курьер. Отдай её — и я уйду. Ты продолжишь искать сестру. Я продолжу войну. Нам не обязательно становиться врагами.

Она говорила почти мягко — почти по-человечески. Но Бранн уже понял: это ловушка. Она сказала «не для того, чтобы убить», но не сказала «я не убью тебя». Она сказала «я уйду», но не сказала «ты останешься свободным».

— У меня нет того, что ты ищешь, — сказал он.

— Тогда покажи, что у тебя за пазухой.

— Ничего.

— Покажи.

Бранн не двинулся. Рейна вздохнула — устало, почти разочарованно. И шагнула вперёд.

Он не успел среагировать. Она оказалась рядом быстрее, чем он мог предположить, — быстрее, чем вообще мог двигаться человек. Её ладонь ударила его в грудь, не сильно, но точно, сбивая дыхание. Другая рука рванула ворот рубахи. Амулет выскользнул из-за пазухи и повис на верёвочке, качаясь, — синеватый металл, мутный камень, чуть светящийся в полумраке хижины.

Рейна замерла. Она смотрела на амулет, и в её глазах Бранн увидел не жадность, не торжество — что-то другое. Что-то похожее на страх.

— Так и знала, — прошептала она. — Проклятье. Так и знала.

Она отпустила его и отступила на шаг. Бранн схватил амулет и зажал в кулаке, тяжело дыша.

— Ты хоть понимаешь, что ты несёшь? — спросила она тихо.

— Нет.

— Я тоже. Но мой командир знает. И он очень, очень хочет это получить. — Она помолчала. — Ты попал, маячный мальчик. Сильно попал.

Она отошла к двери и остановилась на пороге. Посмотрела на восток, где небо уже наливалось бледным золотом. Потом обернулась.

— У тебя есть выбор, — сказала она. — Ты можешь попытаться бежать. Я догоню. Ты можешь попытаться драться. Я убью. Или ты можешь пойти со мной добровольно. Я обещаю: пока ты со мной, тебя не убьёт никто другой. И когда мы доберёмся до штаба, тебя выслушают. Не убьют сразу. Это больше, чем тебе предложит кто-либо ещё.

— Зачем тебе это?

— Потому что ты не похож на лазутчика. Ты похож на парня, который потерял всё. И я знаю, каково это.

Она сказала это без выражения, но что-то в её голосе дрогнуло. На секунду — на долю секунды — она перестала быть солдатом. Стала просто человеком. Уставшим, замёрзшим, одиноким.

— Твой командир убил моего отца, — сказал Бранн.

— Мой командир никогда не был на твоём маяке. Я знаю, кто там был. Я знаю этого человека. Я могу рассказать тебе о нём. Но только если ты пойдёшь со мной.

Бранн смотрел на неё. Серый плащ, серые глаза, шрам через бровь. Она была врагом. Она была частью машины, которая разрушила его жизнь. Но она была первой за двое суток, кто говорил с ним не как с добычей. И она знала что-то о человеке со шрамом — о том, кто забрал Айлу.

— Я пойду, — сказал он. — Но амулет останется у меня.

— Это мы ещё посмотрим.

Она вышла из хижины и зашагала вниз по склону — прямая, быстрая, как клинок. Бранн взял плащ, задул угли в очаге и пошёл за ней.

Рассвет разгорался над холмами — бледный, неуверенный, словно само солнце боялось того, что увидит. Впереди лежала дорога на восток. Позади — пепел. А между ними — женщина с серыми глазами, которая могла стать либо его смертью, либо единственным путём к сестре.

Он шагнул в новый день, сжимая амулет под рубашкой.

Глава 2. Узел

Они спустились с холма молча.

Бранн шёл первым — Рейна велела ему держаться в трёх шагах впереди, чтобы она могла видеть его руки и плечи. Не настолько далеко, чтобы он мог броситься в сторону и затеряться среди сосен, но и не настолько близко, чтобы неожиданно развернуться и ударить. Расстояние было выверенным — такое, какое она, судя по всему, рассчитывала не впервые. Так ставят сеть на определённой глубине. Так натягивают тетиву на боевой лук. Так делают всё, что требует опыта, а не догадок.

Он чувствовал её взгляд спиной — не враждебный, но и не дружеский. Оценивающий. Она смотрела на него, как смотрят на незнакомый механизм: куда нажать, чтобы сломалось? Куда — чтобы заработало? Этому тоже учатся. Этому нельзя научиться по книгам.

Дорога после дождя раскисла. Глина напиталась водой, стала скользкой и вязкой, как масляная краска. Сапоги Бранна — старые, разношенные, ещё отцовские, с заплаткой на левом носке — чавкали по грязи, и каждый шаг отдавался тупой болью в стёртых пятках. Он старался не хромать, но получалось плохо. Рейна заметила — он понял это по тому, как она чуть замедлила шаг. Не остановилась, не спросила, больно ли ему, — просто сбавила темп. То ли из прагматизма (хромой пленник идёт медленнее, а значит, задержит их), то ли из чего-то ещё. Бранн не стал гадать.

Тропа вилась вниз по склону, петляя между замшелыми валунами и кустами можжевельника. Ветви цеплялись за плащ, и Бранн то и дело останавливался, чтобы высвободить ткань. Рейна не торопила. Она вообще не говорила ничего лишнего — только иногда поправляла лямку заплечного мешка или трогала рукоять клинка, висящего у пояса. Этот жест был у неё машинальным — как у Бранна привычка смотреть на горизонт каждые несколько минут. Он смотрел на восток, где небо уже очистилось от туч и наливалось бледной, почти прозрачной синевой. Там, за холмами, лежали земли, о которых он только слышал. Там шла война. Там, возможно, ещё была жива Айла.

Они миновали Кривой Дуб — вернее, то, что от него осталось. Молния ли ударила, солдаты ли подожгли ради забавы — от дерева остался только обугленный ствол с двумя растопыренными ветвями, похожими на руки, воздетые к небу. Бранн вспомнил, как они с Айлой играли здесь в детстве: она забиралась на нижнюю ветку, а он стоял внизу и ловил её, хотя она никогда не падала. У неё была цепкость, какой не было у него, — пальцы держали кору, как крючья, а глаза смеялись. «Ты никогда меня не поймаешь!» — кричала она. «Потому что ты не падаешь», — отвечал он. «А ты всё равно стой».

Он отвёл взгляд от мёртвого дуба и пошёл дальше, чувствуя, как воспоминание жжётся где-то под грудиной. Не смотреть. Не думать. Идти.

---

У подножия холма дорога расширялась, образуя что-то вроде перекрёстка. Старый верстовой столб, покосившийся и замшелый, указывал три направления: на север — «Айзенмарк», на запад — «Побережье», на восток — «Проливъ» (с твёрдым знаком на конце — древнее написание, ещё до войны). Четвёртой стрелки не было, но тропа, утоптанная десятками ног, уходила и на юг, в сторону лесистых холмов.

Здесь Рейна велела остановиться.

— Сними плащ, — сказала она.

Бранн обернулся. Она стояла в пяти шагах, расставив ноги, и держала в руке моток верёвки — тонкой, но плотной, пеньковой, с железным карабином на конце. Он заметил эту верёвку ещё в хижине: она висела у неё на поясе, аккуратно смотанная, виток к витку, без единого узла. Тогда он не придал ей значения. Теперь — придал.

— Зачем?

— Ты идёшь добровольно, но добровольность — вещь непостоянная. Через час ты увидишь удобный овраг и бросишься в него. Или дождёшься темноты и попытаешься сбежать. Или решишь, что лучше умереть, чем идти в штаб к тем, кто носит такой же герб, как убийцы твоего отца. Я не могу предсказать, что именно ты решишь. Поэтому я убираю саму возможность решать.

Она говорила всё тем же ровным, почти скучающим тоном, но Бранн уловил в нём что-то новое — не угрозу, а скорее усталость. Так объясняют правила игры, в которую играли сотни раз и которая давно наскучила.

— Я мог сбежать ночью, — сказал он. — Пока ты искала меня. Мог уйти в горы, забиться в расщелину. Но я не сбежал.

— Потому что ты замёрз, вымотался и уснул раньше, чем придумал план. Это не заслуга. Это случайность. На случайностях долго не живут.

Она подошла ближе. Верёвка в её руках была аккуратно смотана — виток к витку, без единого узла, кроме того, что держал карабин. Бранн заметил, что руки у неё в свежих царапинах — видимо, продиралась сквозь колючий кустарник, когда шла по его следу. Костяшки на правой руке были сбиты — старая, зажившая мозоль, какие бывают у тех, кто много бьёт в твёрдое. Ножны на поясе — двое, для двух коротких клинков, — сидели плотно, но не мешали движению. Она носила их так, как другие носят кошель или огниво, — как часть тела.

— Я не убегу, — сказал он.

— Я знаю. Теперь — точно не убежишь. Снимай плащ.

Он поколебался. Холодный ветер задувал за воротник, и мысль о том, чтобы остаться без плаща, была неприятной. Но выбора не было. Он расстегнул пряжку — старую, бронзовую, с вытертым до блеска краем — и накинул плащ на руку. Ветер сразу пробрался под рубаху, заставил поёжиться.

Рейна шагнула к нему. Движения её были точными и быстрыми, как у человека, который делал это сотни раз. Верёвка обвила его запястья — не туго, но плотно, оставляя ровно столько свободы, чтобы пальцы могли шевелиться, но не могли ухватиться за что-либо. Три витка. Узел на тыльной стороне — хитрый, морской, такой, что не затянется сам, но и не ослабнет, если дёргать. Карабин она пристегнула к своему поясу, оставив между ними около четырёх футов верёвки.

— Так пойдёт, — сказала она. — Руки впереди. Не за спиной. За спиной связывают тех, кому не доверяют совсем. Ты пока что в первой категории.

— А какая вторая?

— Те, кого я убью, если они дёрнутся.

Она отошла и оглядела его. Бранн стоял посреди раскисшей дороги, с руками, связанными впереди, с плащом, перекинутым через локоть, и чувствовал себя голым. Не из-за холода — из-за беспомощности. Теперь он действительно был пленником. Не добровольным попутчиком, не союзником поневоле — пленником, которого ведут на верёвке, как скотину на рынок.

— Плащ можешь надеть, — сказала Рейна. — Верёвка не мешает.

Он накинул плащ на плечи, с трудом просунув связанные руки. Грубая шерсть кольнула запястья, но терпимо. Верёвка пока не тёрла — просто лежала на коже, напоминая о себе. Он знал, что через час начнёт жечь. Через два — натирать до крови. Через три — он перестанет чувствовать пальцы. Но это будет потом. Сейчас нужно было просто идти.

---

Они двинулись на восток.

Дорога здесь была другой — не той, что вилась по склону холма, а старой, мощёной, с остатками каменных плит, просевших и растрескавшихся, но всё ещё держащих колею. В мирное время по этому тракту, наверное, катили телеги, гружённые зерном, шерстью и солёной рыбой. Теперь он был пуст, но не мёртв: на обочинах росла озимая пшеница, которую кто-то посеял осенью, а теперь она просыпалась под первым теплом. Зелёные ростки пробивались сквозь жухлую траву, и ветер гнал по ним волны — изумрудные, живые, совсем не похожие на те серые валы, что бились о скалы у маяка.

Птицы пели. Не чайки — другие, лесные, чьи названия Бранн не знал. Какая-то мелкая пичуга выводила трель в кустах боярышника, и трель эта была до того беззаботной, что Бранн на секунду забыл, где он и что с ним. Просто шёл, слушал птицу и чувствовал, как ветер холодит лицо.

А потом верёвка натянулась, и он споткнулся.

— Не отвлекайся, — сказала Рейна.

— Я не отвлекался.

— Отвлекался. У тебя взгляд расфокусировался. В бою за это убивают.

— Мы не в бою.

— Мы на войне. Это одно и то же.

Она дёрнула верёвку, поправляя её, и пошла дальше. Бранн — за ней.

Он заметил, что она идёт чуть медленнее, чем могла бы. Не из-за усталости — по ней было видно, что она может идти так часами, — а из-за него. Подстраивается. Это могло быть прагматизмом (загнанный пленник — мёртвый пленник), но могло быть и чем-то ещё. Бранн вспомнил её слова: «Ты похож на парня, который потерял всё. И я знаю, каково это». Может, она просто понимала, что он на пределе, и не хотела добивать. Может, что-то человеческое в ней ещё оставалось, несмотря на серый плащ и герб Айзенмарка.

Верёвка на запястьях начала теплеть. Пока не жечь — просто теплеть, как нагревается металл, если долго держать его в ладони. Бранн поправил её, сдвинув чуть ниже, на основание ладоней, где кожа была грубее. Стало легче. Он ухватился за этот маленький комфорт, как утопающий хватается за щепку.

Тракт тем временем уводил их всё дальше от побережья. Запах соли, к которому Бранн привык с детства, истончался, уступая место другим запахам — сухой пыли, влажной земли, нагретой солнцем хвои. Где-то справа, за полосой деревьев, угадывалась река — не видно, но слышно: далёкий, монотонный гул воды, бегущей по камням. Бранн прикинул расстояние. Если река там, где он думает, то к вечеру они могут выйти к переправе. Если переправа цела. Если там нет заставы. Если...

Он оборвал мысль. Слишком много «если». Отец учил его не гадать, а смотреть. «Море не любит гадающих, — говорил он. — Море любит тех, кто видит волну и знает, что с ней делать». Бранн попытался смотреть. Дорога, уходящая вперёд, была пуста. Небо над головой — ясным. Верёвка на запястьях — тёплой. Этого достаточно. Об остальном — потом.

---

Они шли долго. Бранн потерял счёт времени — солнце ползло по небу слишком медленно, чтобы по нему можно было отмерять минуты. Он просто переставлял ноги и слушал, как меняется мир вокруг.

Лес по правую руку стал гуще. Сосны уступили место елям — тёмным, мохнатым, с густыми лапами, свисающими до земли. Под ними царил полумрак, и оттуда тянуло холодом и прелью. Слева же, наоборот, открылся простор: поле, заросшее высокой, по пояс, травой, уходило к далёкому холму, на вершине которого темнели развалины какого-то строения. Не то башни, не то старого амбара. Бранн не разглядел — далеко.

Верёвка дёрнулась.

— Смотри, — сказала Рейна и указала на развалины. — Видишь?

— Вижу. Что это?

— Сторожевая башня. Старая. Ещё довоенная. Фьернхольдцы держали там дозор, пока не началась большая война. Теперь пустует.

— Почему?

— Потому что все дозоры ушли на фронт. Те, кто не ушёл, — дезертиры. А дезертиры не сидят в башнях, они прячутся по лесам.

Бранн посмотрел на башню. Она стояла на холме, как сломанный зуб, — почерневшая, с проваленной крышей, с пустыми глазницами окон. Вокруг неё рос бурьян, и ветер раскачивал его — вверх-вниз, вверх-вниз, как дыхание спящего зверя. Ему стало не по себе. Он не верил в призраков, но верил в память места. А это место помнило войну.

— Там кто-нибудь живёт? — спросил он.

— Вряд ли. Но мы всё равно обойдём стороной. Не люблю сюрпризов.

Она свернула с тракта и повела его в обход — через поле, по пояс в мокрой траве. Идти стало труднее: ноги путались в стеблях, сапоги скользили по влажной земле. Бранн несколько раз спотыкался, но Рейна держала верёвку крепко, не давая упасть. Он был благодарен ей за это — молча, про себя, не собираясь произносить вслух.

Поле кончилось у ручья — узкого, но быстрого. Вода в нём была прозрачной до самого дна, и на дне лежали разноцветные камешки — жёлтые, зелёные, красноватые, — обточенные течением до гладкости. Бранн вспомнил, как они с Айлой собирали такие же на берегу у маяка. Она называла их «слезами моря» и говорила, что каждая слеза — это чья-то невыплаканная печаль. Он тогда смеялся над ней. Теперь — не смеялся.

— Пить хочешь? — спросила Рейна.

— Хочу.

Она подвела его к ручью и дала набрать воды в сложенные ладони. Связанными руками это было неудобно — вода выливалась сквозь пальцы, и половина уходила обратно в ручей. Но он всё равно напился — холодная, вкусная, пахнущая камнем и снегом с далёких вершин. Рейна тоже напилась, опустившись на одно колено и зачерпнув воду ладонями. Бранн заметил, что она не снимает перчаток даже когда пьёт — просто сдвигает одну, освобождая ладонь. Привычка? Или нежелание показывать руки?

Он не спросил. Решил — не сейчас. Может, позже. Может, когда она перестанет смотреть на него как на потенциальную угрозу. Может, никогда.

---

За ручьём снова начался лес — на этот раз смешанный: дуб, ольха, редкие сосны. Тракт здесь подходил ближе к реке, и шум воды стал громче — уже не далёкий гул, а отчётливый рокот, перекрывающий птичьи голоса. Воздух стал влажным, и на траве блестела роса, хотя солнце ещё не садилось.

Бранн чувствовал, как усталость накапливается в теле. Не острая, не такая, как вчера, когда он едва дополз до хижины, — другая, более глубокая. Она селилась в костях, в мышцах спины, в шее, которая затекала от постоянного напряжения. Он не привык ходить так много. На маяке его мир был маленьким: галерея, нижний ярус, тропа к деревне, берег. Здесь мир был бесконечным, и он требовал за каждый шаг свою цену.

Рейна, казалось, не уставала вовсе. Она шла ровно, размеренно, и её дыхание было спокойным и глубоким. Иногда она бросала взгляд на Бранна — не на лицо, а на ноги, на то, как он ставит ступню, — и что-то прикидывала про себя. Может, решала, сколько он ещё протянет. Может, прикидывала, где устроить привал.

Привал она устроила у старой ивы, склонившейся над самой водой.

— Садись, — сказала она, привязывая верёвку к стволу. — Полчаса. Ешь, пей, грейся. Дальше пойдём без остановок до темноты.

Бранн сел прямо на землю, привалился спиной к иве и закрыл глаза. Ноги гудели. Запястья под верёвкой саднило, но пока не кровоточило. Он пошевелил пальцами — слушаются, хорошо. Значит, не перетянула.

Рейна села напротив, достала из мешка сухарь, флягу и короткий нож. Принялась резать сухарь на аккуратные полоски — не потому что было нужно, а потому что руки требовали занятия. Бранн заметил, что она вообще редко сидела без дела: если не шла, то точила нож; если не точила нож, то перебирала снаряжение; если не перебирала снаряжение, то смотрела на горизонт с таким выражением, будто ждала, что из-за ближайшего холма вот-вот покажется вражеский разъезд.

— Расскажи о нём, — сказал он, глядя, как нож рассекает сухарь на ровные дольки.

— О ком?

— О том, кто был на маяке. О человеке со шрамом.

Нож замер. Рейна подняла голову и посмотрела на него — впервые за всё время прямо в глаза, не на плечи, не на руки, а в лицо. Взгляд у неё был острый, но не враждебный. Скорее — испытующий.

— Зачем тебе?

— Ты сказала, что знаешь его. Что расскажешь, если я пойду с тобой. Я пошёл. Рассказывай.

Она помолчала. Сунула нож в ножны, убрала флягу и прислонилась спиной к иве — точь-в-точь как он сам.

— Его зовут Харальд Кёрн, — сказала она. — Полковник разведывательного корпуса Айзенмарка. Мой непосредственный начальник. Человек, который послал меня искать тебя.

— Он убил моего отца. И увёл мою сестру.

— Я знаю. Я видела её.

Верёвка натянулась — Бранн вздрогнул всем телом, и карабин звякнул о ствол ивы.

— Где?

— В лагере. В предгорьях. Её держат в обозе для «одарённых» — так они называют тех, у кого есть искра. Детей, женщин, стариков, которые умеют чувствовать море. Их собирают по всему побережью и везут на восток. Для изучения. Для допросов. Для того, что они называют «практическим применением».

Бранн закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнула картина: Айла, сидящая в клетке, как зверёк, окружённая чужими солдатами. Её глаза — те самые, что смеялись на ветке Кривого Дуба, — смотрят пусто и испуганно. Он заставил себя открыть глаза. Не сейчас. Сейчас — не время для картин.

— Она жива?

— Была жива три дня назад. Я не знаю, что с ней сейчас.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил он, и голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. — Ты служишь ему. Ты его капитан. Зачем ты помогаешь мне?

Рейна долго молчала. Потом поднялась, подошла к воде и остановилась, глядя, как река несёт мимо ветки и прошлогодние листья. Солнце уже начало клониться к закату, и свет стал золотистым, мягким, обволакивающим.

— Потому что я устала, — сказала она тихо. — Устала от того, что мы делаем. Устала от лагерей для «одарённых». Устала от допросов, на которых люди ломаются быстрее, чем успевают что-то рассказать. Устала верить, что это всё ради победы. Может, когда-то так и было. Может, мой брат погиб за правое дело. Но то, что делает Харальд сейчас, — это не правое дело. Это охота.

Она обернулась. Лицо её было спокойным, но в глазах стояло что-то тёмное — не угроза, не злоба, а та особая усталость, которая приходит, когда долго делаешь то, во что не веришь.

— Я не помогаю тебе, маячный мальчик. Я использую тебя. Ты — мой путь обратно. Если я приведу тебя и амулет в штаб, Харальд, возможно, вернёт мне доверие. А мне нужно доверие. Мне нужно быть рядом с ним, чтобы…

Она запнулась.

— Чтобы что? — спросил Бранн.

— Чтобы понять, можно ли его остановить. Или единственный способ остановить его — это убить.

Бранн смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то медленно переворачивается. До этого момента он видел в ней только врага — может, не самого худшего, но врага. Теперь он видел человека, который тоже застрял между двух огней. Который тоже потерял всё. Который тоже не знал, куда идти, но шёл — потому что не мог остановиться.

— Ты сказала «в штаб», — произнёс он. — Но ты ведёшь меня не в штаб.

Рейна замерла.

— Ты ведёшь меня на восток. Штаб Айзенмарка, насколько я знаю, в горах, к северу отсюда. Тракт на восток ведёт к Проливу. К границе Фьернхольда. Ты ведёшь меня не к Харальду.

Она молчала, и в этом молчании Бранн услышал ответ.

— Куда ты меня ведёшь?

— К Свидетелю, — сказала она наконец.

Слово упало между ними, как камень в воду, и круги пошли во все стороны. Свидетель. Тот, кого назвал умирающий офицер. Тот, кого Бранн повторял про себя, как молитву, даже не зная, кто это такой.

— Ты знаешь, кто это? — спросил он.

— Нет. Но я знаю, где он. На центральном маяке Фьернхольда. Там живёт старый смотритель, который, по слухам, помнит всё. Если кто-то и знает, что делать с твоим амулетом, — это он.

— Почему ты ведёшь меня к нему? Ты же служишь Айзенмарку.

— Я служу людям, — сказала Рейна. — Не короне. Не флагу. Людям. И я хочу понять, можно ли закончить эту войну чем-то, кроме полного уничтожения одной из сторон.

Она подошла к иве, отвязала верёвку от ствола и снова пристегнула карабин к поясу.

— Идём. До темноты нужно дойти до реки. Там будет ночлег.

Бранн поднялся. Ноги болели, запястья саднило, но внутри что-то изменилось. Теперь он шёл не просто за врагом. Он шёл за человеком, который, кажется, тоже не знал, на чьей он стороне. И это, как ни странно, вселяло надежду.

---

Они снова двинулись по тракту. Солнце клонилось к западу, и тени от деревьев становились длиннее, перечерчивая дорогу косыми полосами. Свет стал золотисто-оранжевым — тем особым вечерним светом, который делает мир мягче и добрее, чем он есть на самом деле.

Река приближалась. Её гул становился громче, и вскоре Бранн увидел просвет между деревьями — там, где тракт спускался к воде. Они вышли на берег, когда солнце уже наполовину скрылось за холмами и небо на востоке начинало темнеть.

Река была неширокой — может, пятьдесят футов от берега до берега, — но быстрой и глубокой. Вода неслась с гор, бурая от талого снега, крутила воронки у камней и шумела так, что заглушала все остальные звуки. На противоположном берегу темнел лес — густой, негостеприимный, без единого огонька.

На этом берегу, у самой воды, стояла рыбацкая хижина — покрепче той, в которой Бранн ночевал прошлой ночью. Стены из толстых брёвен, крыша из тростника, дверь на кожаных петлях. У входа лежала перевёрнутая лодка, старая и рассохшаяся, с пробитым бортом.

— Здесь заночуем, — сказала Рейна. — Завтра на рассвете идём вдоль реки к переправе. Там, если повезёт, найдём брод.

Она ввела Бранна внутрь и привязала верёвку к железному кольцу, вбитому в стену у очага. Кольцо было старым, ржавым, но держалось крепко — видимо, рыбаки привязывали здесь снасти или лодочные канаты. Бранн снова был на привязи — достаточно длинной, чтобы дойти до очага и до двери, но не до перевёрнутой лодки снаружи.

— Ты так и будешь меня привязывать каждую ночь? — спросил он.

— Пока не решу, что тебе можно доверять.

— А когда ты это решишь?

— Когда ты перестанешь думать о побеге.

— Я не думаю о побеге.

— Думаешь. Каждый раз, когда смотришь на восток, ты прикидываешь расстояние до ближайшего оврага. У тебя на лице всё написано.

Бранн отвернулся, но спорить не стал. Она была права, и это злило. Он действительно думал о побеге — не всерьёз, не как о плане, а как о возможности, которая должна быть доступна. Возможность была нужна ему, как воздух. Без неё он чувствовал себя мёртвым.

Рейна тем временем разожгла огонь. Она делала это быстро и умело: трут, кресало, несколько сухих щепок из груды, оставленной прежними хозяевами хижины. Огонь занялся сразу — видимо, ей везло на хороший трут. По хижине разлилось тепло и свет, и Бранн почувствовал, как напряжение медленно отпускает плечи.

На этот раз она не стала резать сухарь. Достала из мешка котелок, набрала воды из реки, бросила в неё несколько полосок вяленого мяса и горсть крупы. Поставила на огонь. Бранн смотрел, как она готовит, и чувствовал, как в животе сводит от голода — настоящего, злого, какого он не испытывал никогда в жизни.

— Садись, — сказала она, когда похлёбка закипела. — Еды хватит на двоих.

Он сел у огня. Она протянула ему миску — деревянную, грубо вырезанную, но целую. Похлёбка была горячей, солёной и пахла так, что у Бранна защипало в носу. Он ел медленно, стараясь растянуть каждую ложку, и чувствовал, как тепло разливается по телу — от горла до кончиков пальцев. Жизнь. Это была жизнь, вернувшаяся в него вместе с едой.

— Спасибо, — сказал он, когда миска опустела.

Рейна кивнула, не поднимая глаз.

Они сидели у огня, и тишина между ними была уже не рабочей и не враждебной, а почти мирной. Река шумела за стеной, монотонно и убаюкивающе. Ветер раскачивал тростник на крыше, и тот шелестел — сухо, как старая бумага. Где-то далеко, на том берегу, выл волк — или не волк, а одичавшая собака, каких много развелось за годы войны.

Бранн смотрел на огонь и думал об отце. Об Айле. О слове «Свидетель», которое теперь обрело хотя бы примерные очертания. Старый смотритель на центральном маяке Фьернхольда. Тот, кто знает, что делать с амулетом. Тот, кто, возможно, держит в руках ответ на все вопросы.

— Расскажи о своём брате, — попросил он негромко.

Рейна подняла голову. Взгляд её стал острым, но не враждебным — скорее удивлённым.

— Зачем?

— Ты сказала, что знаешь, каково это — потерять всё. Я хочу понять.

Она долго молчала. Потом подбросила ветку в огонь и заговорила — тихо, медленно, будто вытягивая слова из глубины, куда давно запретила себе спускаться.

— Его звали Эйнар. Он был старше меня на два года. Мы выросли в горах, на северном перевале. Отец был кузнецом, мать — травницей. Эйнар с детства хотел в армию. Говорил: «Кто-то должен защищать границу. Почему не я?» Я пошла за ним. Сначала — просто чтобы быть рядом. Потом — потому что поняла, что у меня получается. Получается выживать. Получается убивать. Получается выполнять приказы, даже когда они тебе не нравятся.

Она замолчала. Огонь трещал, выбрасывая искры в темноту. Верёвка на запястьях Бранна ослабла — Рейна незаметно поправила узел, когда наливала похлёбку, — и теперь не тёрла, а просто лежала на коже, напоминая о себе.

— Он погиб на перевале Терны, — продолжила она. — Три года назад. Фьернхольдская засада. Ему было двадцать три.

— Мне жаль, — сказал Бранн.

— Мне тоже.

Они замолчали. Тишина теперь была другой — не пустой, а наполненной тем, что было сказано. Бранн смотрел на Рейну и видел не капитана разведки, не врага с серыми глазами, а человека, который тоже носит внутри мёртвого брата. Так же, как он носит мёртвого отца. Так же, как они оба носят тех, кого больше нет, и это делает их не врагами, а кем-то другим. Кем — он ещё не знал.

— Завтра мы дойдём до переправы, — сказала Рейна, прерывая молчание. — Там начинаются земли, которые контролирует Фьернхольд. Если нас остановят — ты молчишь. Говорю я. Ты — мой пленник, я везу тебя в столицу для допроса. Это звучит правдоподобно, потому что это правда. Почти.

— А если нас остановят твои?

— Моих здесь нет. Мы уже на нейтральной полосе. Здесь каждый сам за себя.

Она завернулась в плащ и легла у огня, подложив под голову заплечный мешок. Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким — она уснула быстрее, чем Бранн успел досчитать до ста. Он сидел у огня, смотрел на её лицо — расслабленное, почти беззащитное, — и думал о том, как странно устроен мир. Ещё вчера она была врагом. Сегодня она — его единственный проводник. Завтра она может стать кем угодно — спасителем, предателем, другом, убийцей.

Он посмотрел на свои связанные руки, на верёвку, уходящую к кольцу в стене. Потом — на восток, где за тёмной полосой леса небо уже начинало светлеть.

Где-то там был Свидетель. Где-то там была Айла. Где-то там — ответ, ради которого стоило терпеть всё остальное.

Он лёг у огня, натянул плащ до подбородка и закрыл глаза. Сон пришёл быстро — тяжёлый, без сновидений, как вода, смыкающаяся над головой. А где-то под сердцем, в такт ударам амулета, пульсировала мысль: он идёт. Он идёт. Он дойдёт.

Глава 3. Переправа

Пробуждение было медленным и тяжёлым, как подъём с глубины на поверхность воды.

Бранн не открывал глаз ещё несколько минут после того, как сон отступил. Он слышал звуки — они проникали в сознание раньше, чем возвращалась способность думать. Река шумела за стеной всё так же монотонно, как и вечером, но теперь к её голосу примешивалось что-то ещё — мерный, ритмичный стук, будто кто-то бил деревянной колотушкой по пустому ведру. Стук доносился снаружи, со стороны берега, и был достаточно громким, чтобы разбудить его, но недостаточно, чтобы заставить вскочить на ноги.

Он открыл глаза.

Свет в хижине был серым и жидким — тот особый предрассветный свет, когда солнце ещё не показалось из-за горизонта, но тьма уже начала отступать. Огонь в очаге догорел, остались только багровые угли, подёрнутые пеплом. В воздухе пахло дымом, сырой шерстью и рекой — холодной, быстрой, пахнущей талым снегом. А ещё — чем-то съестным. Кажется, тем самым вяленым мясом, что Рейна бросала вчера в котелок.

Он повернул голову. Рейна уже не спала. Она сидела у входа, скрестив ноги, и точила один из своих коротких клинков — медленно, методично, проводя лезвием по оселку длинными, плавными движениями. Звук получался ровный, успокаивающий, почти музыкальный: вжух-вжух, вжух-вжух. Сталь пела под её рукой, и в этом пении было что-то древнее, ритуальное — словно она не просто точила оружие, а совершала обряд, без которого день не мог начаться.

Он заметил, что она успела умыться: короткие волосы были влажными и прилипли к вискам, а на скулах ещё блестели капли воды. Без плаща, в одной кожаной безрукавке поверх рубахи, она казалась меньше и моложе — не капитаном разведки, а просто женщиной, застигнутой врасплох ранним утром. Только шрам на брови и сбитые костяшки напоминали, что эта женщина убила больше людей, чем Бранн видел за всю свою жизнь.

— Проснулся, — сказала она, не поднимая глаз от клинка. — Хорошо. Похлёбка на углях, ещё тёплая. Ешь. У тебя есть время, пока я закончу.

Бранн сел, опираясь на связанные руки. Верёвка за ночь немного ослабла — Рейна, видимо, поправила узел перед сном, чтобы не пережимать запястья, — но всё равно напоминала о себе тупой болью в основании ладоней. Он дотянулся до котелка, стоявшего на углях, и заглянул внутрь. Похлёбка действительно была ещё тёплой — густая, с разваренной крупой и кусочками мяса, которые Рейна, кажется, специально оставила для него. Он взял ложку — ту же деревянную, что вчера, — и начал есть прямо из котелка, не переливая в миску. Связанными руками это было неудобно, но он приноровился: зажимал котелок между колен, набирал ложку, подносил ко рту. Получалось медленно, но получалось.

За едой он смотрел на Рейну. Она продолжала точить клинок, и в её движениях была странная смесь усердия и расслабленности — как у человека, который делает привычную работу и при этом думает о чём-то своём. Лезвие блестело в сером свете, отражая угли очага, и Бранн видел, что оно острое, как бритва. Такое лезвие не рубанёт — оно войдёт в плоть, как в масло, и оставит тонкий, аккуратный разрез. Он поёжился и отвёл взгляд.

— Что за стук снаружи? — спросил он, чтобы отвлечься.

— Дятел, — ответила она. — Большой, чёрный, с красным хохолком. Уже полчаса долбит старую ольху у воды. Видимо, нашёл там что-то вкусное.

— Ты разбираешься в птицах?

— Я разбираюсь в звуках. В лесу каждый звук что-то значит. Дятел — ничего, просто птица. Сойка, если кричит резко — предупреждает о хищнике. Тишина, когда только что пели птицы, — кто-то идёт. Этому учат в разведке в первую очередь. Если не научишься — не выживешь.

Она перевернула клинок и принялась точить другую сторону. Бранн доел похлёбку, поставил котелок на землю и вытер ложку о штанину.

— А чему учат во вторую очередь?

— Терпеть. — Она подняла глаза и посмотрела на него. — Терпеть холод, голод, боль, страх. Терпеть, когда хочется бежать. Терпеть, когда хочется убить. Терпеть, когда хочется умереть. Война — это не битвы. Война — это ожидание между битвами. И тот, кто не умеет ждать, не доживает до первой атаки.

Она провела пальцем по лезвию, проверяя остроту, и, удовлетворённая, сунула клинок в ножны. Затем поднялась, накинула плащ и отстегнула карабин от кольца в стене.

— Вставай. Пора идти.

---

Снаружи было холоднее, чем внутри. Ночной мороз ещё не отпустил землю, и трава хрустела под ногами, покрытая тонким слоем инея. Туман, как и вчера, висел над рекой плотной белёсой пеленой, но теперь он казался тоньше — солнце, ещё невидимое за холмами, уже начинало его разгонять. Небо на востоке было бледно-золотым, и свет этот отражался в реке, делая воду похожей на расплавленный металл.

Дятел, о котором говорила Рейна, всё ещё сидел на старой ольхе у воды и деловито долбил кору. Птица была действительно большой — с ворону размером, — и её красный хохолок ярко выделялся на фоне серого неба. Бранн остановился на секунду, глядя на неё. Дятел не обратил на него никакого внимания — продолжал свою работу с упорством, достойным кузнеца. «Ему всё равно, — подумал Бранн. — Ему всё равно, что здесь война, что люди убивают друг друга, что мир рушится. У него есть дерево, в дереве есть личинки, и это всё, что ему нужно».

— Завидуешь? — спросила Рейна, проследив его взгляд.

— Немного, — признался он. — У него всё просто.

— У него нет сестры в плену, — сказала она без насмешки, просто констатируя факт. — Поэтому ему просто. Идём.

Они двинулись вдоль берега. Тропа здесь была уже, чем вчерашний тракт, — просто утоптанная полоса земли между рекой и лесом, петляющая среди замшелых валунов и кустов ольшаника. Рейна шла первой, ведя Бранна на верёвке. Он старался не отставать, но ноги после вчерашнего перехода гудели, а запястья под верёвкой натёрло так, что кожа горела при каждом движении. Он терпел. Терпеть, как она сказала, — это главное. Терпеть и идти.

Река шумела справа, громкая и настойчивая. Она была полноводной — Бранн видел по тому, как высоко вода поднялась на камнях у берега. Весеннее таяние снегов ещё не кончилось, и горные ручьи несли в долину всё, что накопили за зиму: воду, ил, ветки, обломки деревьев. Кое-где на стремнине крутились целые стволы, вырванные с корнем, — они плыли, как мёртвые киты, и исчезали за поворотом. Бранн подумал, что переправа здесь, у хижины, была бы самоубийством. Даже если бы нашлась лодка, течение унесло бы её раньше, чем они успели бы коснуться вёсел.

— Далеко до переправы? — спросил он, перекрикивая шум воды.

— Три мили, может, четыре, — ответила Рейна, не оборачиваясь. — Выше по течению река расширяется. Там есть брод — старый, ещё римский, говорят. Камни, уложенные поперёк русла. Если вода не слишком поднялась, перейдём.

— А если поднялась?

— Тогда будем искать другое место. Или строить плот. Или ждать, пока вода спадёт. Вариантов мало, но они есть.

Бранн кивнул, хотя она не могла этого видеть. Он смотрел на её спину — прямую, обтянутую серым плащом, — и думал о том, сколько раз она уже переходила реки вброд, строила плоты, искала обходные пути. Вся её жизнь была чередой таких переходов. Из одного места в другое. Из одного задания в следующее. Из одного дня в другой, не зная, что ждёт за поворотом. Может, она тоже устала не от войны вообще, а от этой бесконечной череды. Может, она тоже хотела остановиться — но не могла, потому что война не отпускает тех, кто умеет воевать.

Он вдруг поймал себя на мысли, что жалеет её. Это было странно — жалеть человека, который держит тебя на верёвке. Но жалость не проходила. Она сидела где-то под сердцем, рядом с болью об отце и страхом за сестру, и была такой же настоящей, как холод, идущий от реки.

Тропа тем временем отошла от берега и углубилась в лес. Здесь было тише — река осталась за полосой деревьев, и её шум превратился в далёкий гул. Лес был старым, мшистым, с толстыми стволами дубов и грабов, поросшими лишайником. Под ногами пружинил ковёр из опавших листьев — прошлогодних, слежавшихся за зиму, но уже начавших преть и пахнуть грибами. Солнце, поднявшееся над холмами, пробивалось сквозь голые ветви косыми золотыми полосами, и в этом свете лес казался не мрачным, а скорее задумчивым — как старик, который много видел и уже ничему не удивляется.

Рейна замедлила шаг. Она шла теперь осторожнее, внимательнее, часто оглядываясь по сторонам. Бранн заметил, что её рука то и дело касается рукояти клинка — не машинально, как раньше, а осознанно. Она что-то чувствовала. Что-то в лесу было не так.

— В чём дело? — спросил он тихо.

— Птицы замолчали, — ответила она так же тихо. — Слышишь? Только что пели — и вдруг тихо. Значит, кто-то идёт.

Бранн прислушался. Действительно, тишина вокруг стала плотной, неестественной — только ветер шелестел в кронах да где-то далеко стучал всё тот же дятел, но его стук теперь казался чужим и неуместным. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от мороза, а от того древнего, первобытного страха, который просыпается в человеке, когда лес вдруг затихает.

Рейна присела, потянув его за собой. Они спрятались за толстым стволом дуба, и она прижала палец к губам. Ждать. Не дышать. Слушать.

Шаги они услышали не сразу — сначала был только шорох, как будто кто-то продирался сквозь кусты на той стороне поляны. Потом — голоса. Два, мужские. Говорили на языке, который Бранн не узнал, — не айзенмаркский, не фьернхольдский, а какой-то третий, гортанный и быстрый. Он бросил вопросительный взгляд на Рейну. Она нахмурилась и одними губами произнесла: «Горцы. Наёмники».

Бранн не знал, что хуже — солдаты или наёмники. Солдаты хотя бы подчиняются приказам и иногда бывают разумными. Наёмники подчиняются только золоту — и чем меньше золота, тем меньше разума. Он сжал амулет под рубашкой и приготовился к худшему.

Голоса приближались. Теперь можно было разобрать отдельные слова — гортанные, резкие, похожие на звук камней, падающих в пропасть. Говоривших было двое, и они, кажется, спорили. Один настаивал, другой возражал. Спор становился всё громче, и вдруг — неожиданно — перешёл в смех. Грубый, лающий, но не злой. Хлопок по плечу. Шаги начали удаляться.

Бранн выдохнул, сам того не заметив. Рейна подождала ещё минуту, потом поднялась и выглянула из-за дерева. Лицо её было спокойным, но в глазах ещё стояла настороженность.

— Ушли, — сказала она. — В другую сторону. Повезло.

— Кто они?

— Горцы с северного хребта. Наёмничают на обе стороны, смотря кто больше заплатит. Эти, судя по говору, из клана Гарра. Если бы заметили нас — могли бы и не тронуть. А могли бы и тронуть. С горцами никогда не знаешь.

Она дёрнула верёвку и пошла дальше — быстрее, чем раньше. Бранн едва поспевал. Они миновали поляну, углубились в лес и шли без остановки, пока деревья не расступились и перед ними снова не открылась река. Здесь она действительно была шире — раза в два, не меньше, — и течение казалось более медленным, хотя всё ещё быстрым. У берега, наполовину утопленные в воде, лежали замшелые каменные глыбы — остатки древней кладки, той самой римской переправы, о которой говорила Рейна. Часть камней была разбросана течением, но несколько глыб всё ещё образовывали неровную цепочку от берега до берега.

— Здесь, — сказала Рейна. — Видишь? Вода поднялась, но камни на месте. Перейти можно, если идти осторожно.

Бранн посмотрел на мокрые, замшелые валуны, на воду, пенящуюся между ними, на противоположный берег, где темнел лес, и почувствовал, как внутри сжимается что-то холодное. Он не боялся воды — он вырос у моря. Но море и река — разные вещи. Море можно понять, море живёт ритмом. Река — это хаос. Река не прощает ошибок.

— Верёвку отстегни, — сказал он. — Если я упаду — ты упадёшь за мной.

— Я не упаду. А ты постарайся не упасть.

Она отстегнула карабин от пояса и взяла верёвку в руку, оставляя слабину футов в шесть. Бранн ступил на первый камень. Нога скользнула по мокрому мху, но удержалась — камень был плоским, хоть и наклонённым под углом. Он перенёс вес, нашёл равновесие и шагнул на следующий валун. Вода плескалась в паре дюймов от его сапог, обдавая брызгами. Холод проникал сквозь кожу, но он не обращал внимания — всё его существо было сосредоточено на камнях. На расстоянии между ними. На том, как ставить ногу. На том, как держать равновесие со связанными руками.

Прыжок. Ещё один. Ещё.

Где-то на середине реки он остановился перевести дух и оглянулся. Рейна шла за ним, легко и быстро перепрыгивая с камня на камень, как будто делала это каждый день. Верёвка между ними была натянута, но не туго — она держала её одной рукой, а второй балансировала. Их взгляды встретились, и она кивнула — мол, давай дальше, не стой.

Он повернулся и пошёл. Камень. Прыжок. Камень. Прыжок.

Последний валун был самым сложным — он лежал под углом, и вода перекатывалась через его край. Бранн примерился, оттолкнулся сильнее, чем нужно, и приземлился на четвереньки прямо в грязь противоположного берега. Дыхание сбилось, руки дрожали, но он был на суше. Он был на той стороне.

Рейна приземлилась рядом — мягко, по-кошачьи, даже не запыхавшись. Она наклонилась, отряхнула грязь с коленей и пристегнула карабин обратно к поясу.

— Неплохо, — сказала она. — Для человека, который вырос на маяке.

— Я вырос на маяке, — ответил он, всё ещё тяжело дыша, — а не в бочке. По камням я лазал с детства. Просто не через реку.

— Значит, научишься.

Она пошла вперёд, не дожидаясь его ответа. Бранн поднялся и последовал за ней, оставляя на песке мокрые следы.

---

Лес на восточном берегу отличался от того, что остался позади. Там были дубы и грабы, старые и мшистые, а здесь росли в основном буки — высокие, с гладкой серебристой корой, которая блестела в лучах утреннего солнца, как рыбья чешуя. Подлесок был редким, и идти было легко — трава под ногами сменялась ковром из прошлогодних буковых листьев, сухих и ломких, шуршащих при каждом шаге.

Бранн заметил, что воздух здесь пах иначе. Не смолой и не прелью, а чем-то сладковатым, почти пряным — может, диким чесноком, может, какими-то лесными цветами, названия которых он не знал. И птицы здесь были другими — не синицы и не зяблики, а какие-то более крупные, с резкими голосами, перекликающиеся в кронах.

Рейна шла вперёд, но теперь её поступь была не такой настороженной. Она по-прежнему держала руку у пояса, но плечи её расслабились, и дыхание было ровным. Бранн понял, что здесь она чувствует себя спокойнее — может, потому что на этом берегу было меньше шансов нарваться на айзенмаркский дозор, а может, потому что фьернхольдские патрули ходили где-то в другом месте.

— Ты часто здесь бывала? — спросил он.

— Однажды, — ответила она. — Давно. Ещё до войны.

— Как это — до войны? Война идёт уже тридцать лет.

— Для всех — тридцать. Для меня — восемь. Я в разведке восемь лет. До этого была просто девчонкой с гор. У меня ещё не было шрамов, и я верила, что войну можно выиграть за одну кампанию.

Она замолчала, и Бранн понял, что она не хочет продолжать. Он не настаивал. Вместо этого он стал смотреть по сторонам, впитывая новый мир, который открывался перед ним. Лес был прекрасен — в нём чувствовалась жизнь, не тронутая войной, не выжженная, не вытоптанная солдатскими сапогами. Здесь не было брошенных телег, сожжённых амбаров, верстовых столбов с отбитыми стрелками. Здесь просто росли деревья, пели птицы, и ветер шуршал листвой — как будто войны не существовало вовсе.

Он подумал о том, что сказала Рейна там, у ручья: «Война идёт везде». Но здесь она не шла. Здесь был островок мира — может, временный, может, случайный, но настоящий. И от этого островка веяло надеждой — такой же хрупкой и неуверенной, как первый весенний цветок, пробивающийся сквозь прошлогоднюю листву.

Они шли через буковый лес, пока солнце не поднялось высоко и не начало припекать. Рейна сняла плащ и перекинула его через локоть — под ним оказалась та самая кожаная безрукавка, которую Бранн уже видел утром. Руки у неё были жилистые, с длинными мышцами — не женские и не мужские, а просто сильные, приспособленные к работе с оружием. На левом предплечье темнела татуировка — какой-то знак, которого Бранн не разобрал. Может, полковой герб, может, что-то личное. Спрашивать он не стал — решил, что не имеет права.

Тропа тем временем вывела их на опушку, и Бранн замер, поражённый открывшимся видом. Перед ними, насколько хватало глаз, расстилалась холмистая равнина — не дикая, а возделанная: поля, разделённые каменными оградами, пастбища с овцами, рощицы олив и яблонь. А за равниной, в дымке далёкого расстояния, угадывалась синяя полоса — Пролив. Настоящий, огромный, сверкающий под полуденным солнцем, как лезвие ножа.

Бранн стоял и смотрел, забыв о верёвке, забыв об усталости, забыв обо всём. Пролив. Тот самый Пролив, о котором он слышал с детства. Тот самый, что разделял два королевства. Тот самый, над которым, по рассказам отца, вставал самый красивый рассвет в мире.

— Там, — сказал он, указывая связанными руками на восток. — Там центральный маяк?

Рейна прищурилась, вглядываясь в горизонт.

— Дальше. За Проливом — остров. На острове — маяк. Но туда нет хода по суше. Нужна лодка.

— Где мы возьмём лодку?

— В портовом городе. Тирен. Там есть рыбаки, которые за деньги перевезут кого угодно, не задавая вопросов. Или украдём. По обстоятельствам.

Она дёрнула верёвку и начала спускаться с холма. Бранн пошёл за ней, но мысли его уже были далеко — там, над Проливом, где стоял маяк и где, возможно, ждал Свидетель. Ему казалось, что после всего, что он пережил, цель вдруг стала ближе — не просто словом, не просто надеждой, а реальным местом, до которого можно дойти, доплыть, добраться. Это придавало сил больше, чем еда и отдых.

---

Равнина встретила их запахами жизни. Пахло свежевспаханной землёй, овечьей шерстью, дымом далёких очагов. Где-то блеяли ягнята, где-то лаяла собака, и звуки эти были мирными, домашними, совсем не похожими на те, что наполняли брошенные земли у побережья. Бранн вдыхал их и чувствовал, как что-то внутри медленно отпускает — тот тугой узел, что скрутился в груди в утро гибели отца и не развязывался с тех пор.

Дорога здесь была наезженной — две глубокие колеи, прорезанные тележными колёсами в мягкой земле. По обочинам росли яблони, уже покрытые первыми листьями, и кое-где виднелись прошлогодние плоды, сморщенные и коричневые, но всё ещё висящие на ветках. Бранн сорвал одно яблоко — вернее, попытался сорвать, но связанные руки не позволили ухватить ветку. Рейна заметила, остановилась и молча сорвала яблоко сама. Протянула ему.

— Держи. Это не моё, но хозяева не обеднеют.

Он взял яблоко. Оно было сморщенным, с тёмными пятнами, но внутри оказалось удивительно сладким — зимние яблоки всегда слаще летних, потому что сахар концентрируется за месяцы хранения. Бранн съел его до сердцевины, даже косточки разгрыз, и вытер руки о штаны.

Они шли мимо полей, и Бранн видел, что на некоторых работают люди — крестьяне в грубых одеждах, с мотыгами и плугами. Они поднимали головы, когда путники проходили мимо, но не выказывали ни страха, ни враждебности. Война была где-то далеко, на севере, и здесь, в припроливных землях, она ощущалась не как угроза, а как слух — что-то, о чём говорят в тавернах, но чего не видели своими глазами.

Один из крестьян — старик с белой бородой, сидевший на камне у дороги, — приветственно поднял руку. Рейна ответила коротким кивком. Бранн заметил, что она старается держаться так, чтобы верёвка не бросалась в глаза, — прижимает локоть к боку, прячет карабин в складках плаща. Пленник на верёвке вызовет вопросы, а вопросы ей сейчас не нужны.

— Далеко до Тирена? — спросила она старика.

— День пути, — ответил тот, щурясь на солнце. — Если пешком — к вечеру будете. Если на попутной телеге — к обеду.

— Попутные телеги есть?

— Сегодня не видел. Но к полудню может кто и поедет — кузнец в город собирался, железо везёт. Ждите у перекрёстка, там он вас подберёт.

— Благодарю.

Старик кивнул и снова уставился на поле, где женщина в платке вязала снопы. Бранн подумал, что этот старик, наверное, помнит ещё довоенные времена. Помнит, как через Пролив ходили корабли, как на рынках торговали купцы с обеих сторон, как мир был целым, а не расколотым на два враждующих осколка. Интересно, каково это — помнить мир?

Они пошли дальше, и Бранн заметил, что Рейна задумалась. Она молчала уже несколько минут, и молчание это было не рабочим, а каким-то другим — глубоким, личным. Может, она тоже думала о довоенных временах. Может, о своём брате. Может, о том, что будет делать, когда они доберутся до маяка и всё закончится так или иначе. Он не спрашивал. Он учился ждать. Терпеть. Слушать тишину.

---

У перекрёстка они остановились. Здесь сходились три дороги: та, по которой они пришли, с запада; та, что уходила на север, к далёким горам; и та, что вела на восток, к Проливу и, видимо, к Тирену. На перекрёстке стоял покосившийся указатель, и на его дощечках ещё можно было разобрать надписи: «Тирен — 8 миль», «Северный тракт — Айзенмарк», «Запад — Побережье». Бранн прочитал «Побережье» и на секунду замер. Там, на западе, остался его дом. Вернее, то, что от него осталось. Пепел, обугленные камни, тело отца, которое он даже не похоронил. Он стиснул зубы и отвёл взгляд.

— Садись, — сказала Рейна. — Будем ждать телегу. Если повезёт, к вечеру будем в городе.

Бранн сел на траву у обочины. Ноги гудели, спина ныла, но он уже привык к этой боли. Она стала частью его — как верёвка на запястьях, как тяжесть амулета под рубашкой. Он прислонился спиной к стволу яблони и закрыл глаза. Солнце грело лицо, ветер шевелил волосы, и впервые за много дней ему не хотелось ни бежать, ни драться, ни мстить. Хотелось просто сидеть и слушать, как шумит ветер в яблоневых ветвях.

Рейна села рядом — на расстоянии вытянутой руки, не ближе. Она достала флягу, сделала глоток, протянула ему. Он взял, выпил — вода была тёплой, но чистой. Вернул флягу.

— Что ты будешь делать, когда мы найдём Свидетеля? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Может, он скажет что-то, что всё изменит. Может, нет. Может, он просто сумасшедший старик, который разговаривает с морем. В любом случае — я доведу тебя до маяка. А дальше — будь что будет.

— Ты не вернёшься к Харальду?

— Не могу. — Она посмотрела на свои руки. — Я нарушила приказ. Вместо того чтобы доставить тебя в штаб, я веду тебя в другую сторону. Это называется дезертирство. За это расстреливают.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Я уже сказала. Я устала. Устала быть частью машины, которая перемалывает людей. Может, это мой шанс сделать что-то другое. Что-то, за что брату не было бы стыдно.

Бранн посмотрел на неё. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на дорогу. В её лице было что-то, чего он раньше не замечал, — уязвимость. Не слабость, а именно уязвимость, как у человека, который снял доспех и остался в одной рубахе. Он почувствовал странное желание — коснуться её плеча, сказать что-то утешительное. Но он не сделал этого. Во-первых, руки были связаны. Во-вторых, она всё ещё была капитаном разведки, а он — её пленником. В-третьих, он не знал, нужны ли ей вообще утешения.

Вместо этого он сказал:

— Когда я найду сестру, я вернусь на маяк. Восстановлю его. Зажгу свет. Как отец.

— А война?

— Война кончится когда-нибудь. Может, не сегодня и не завтра, но кончится. Все войны кончаются. А маяк останется.

Рейна ничего не ответила, но уголок её губ дрогнул — почти улыбка.

---

Телега появилась через час.

Сначала Бранн услышал скрип колёс и цоканье копыт, а потом из-за поворота выехала повозка, гружённая железными чушками. На козлах сидел мужчина с рыжей бородой и в кожаном фартуке — видимо, тот самый кузнец, о котором говорил старик. Он правил лошадью, негромко насвистывая какую-то мелодию, и вид у него был самый мирный — не скажешь, что вокруг война.

Рейна поднялась и вышла на дорогу.

— До Тирена подбросишь?

Кузнец натянул вожжи и оглядел её. Потом — Бранна, сидящего под яблоней. Потом — верёвку. Он, судя по всему, был человеком сообразительным, потому что вопросов задавать не стал. Только спросил:

— Платить чем будешь?

— Информацией.

— Информация нынче дёшево стоит.

— Смотря какая. Я знаю, где сейчас фьернхольдский разъезд. Если ты возишь железо в город, тебе лучше знать, где они, чтобы не нарваться.

Кузнец подумал, пожевал губу и кивнул.

— Садитесь. Железо твёрдое, но место найдётся.

Они забрались в повозку и устроились между чушками — холодными, тяжёлыми, пахнущими ржавчиной. Бранн сел, привалившись спиной к борту, и почувствовал облегчение — впервые за день он не шёл, а ехал. Колёса скрипели, телега покачивалась, и этот ритм был почти убаюкивающим.

Кузнец тронул лошадь, и повозка покатилась по дороге на восток. Солнце перевалило зенит и начало медленно клониться к западу. Впереди, за холмами, ждал Тирен. А за Треном — Пролив. А за Проливом — маяк. Цель приближалась, и Бранн чувствовал это с каждым оборотом колеса.

Рейна сидела напротив, спиной к лошади, и смотрела на дорогу, уходящую назад. Ветер трепал её короткие волосы, и она жмурилась, но не отворачивалась. Бранн подумал, что она красива — не той красотой, что бросается в глаза, а другой, суровой и честной, как северное море. Подумал — и тут же запретил себе об этом думать. Не время. Не место. Не человек.

Телега катилась на восток, и мир вокруг становился всё более обжитым. Появлялись дома — не брошенные, а живые, с дымом из труб и бельём на верёвках. На полях работали крестьяне. У дороги играли дети — босоногие, чумазые, они бежали за телегой и кричали что-то весёлое. Кузнец бросал им мелкие монетки, и дети с визгом кидались их подбирать.

Бранн смотрел на них и думал об Айле. Когда-то и они так же бегали за телегами у маяка. Когда-то и они были детьми, не знавшими войны. Он пообещал себе, что она снова будет смеяться. Пусть не завтра, пусть не скоро — но обязательно будет.

Амулет под рубашкой был тёплым, как всегда, — ровно, спокойно, как сердце, которое знает: всё идёт правильно.

Дорога на восток продолжалась.

Глава 4. Город Теней.

Телега катила по тракту, и мир вокруг становился всё более обжитым, словно сама земля здесь была приручена и подчинена человеку. Оливковые рощи сменялись виноградниками, виноградники — полями, где уже зеленели первые всходы ячменя, а поля — снова оливковыми рощами, и так без конца. Бранн сидел, привалившись спиной к холодным железным чушкам, и смотрел на этот бесконечный парад возделанной земли. Он никогда не видел столько человеческого труда, вложенного в почву. На маяке всё было иначе: там царили скалы, ветер и море, а люди лишь ютились на краю, не пытаясь покорить стихию. Здесь же люди, казалось, победили — или хотя бы заключили с природой временное перемирие.

Рейна сидела напротив, спиной к лошади, и молчала. Её лицо, бледное до синевы, было неподвижным, как маска, но глаза оставались живыми — они двигались, цеплялись за каждую телегу, за каждого всадника, за каждую фигуру на обочине. Бранн уже научился читать её напряжение: когда она смотрела на дорогу позади, это означало, что она ждёт погони. Когда на дорогу впереди — что оценивает путь. Когда на него — это могло означать что угодно: проверку, беспокойство, иногда что-то похожее на заботу. Сейчас она смотрела назад, и это ему не нравилось.

Повязка на её виске снова потемнела от крови. Бранн заметил это ещё полчаса назад, но не сказал ни слова. Она не любила, когда он спрашивал о её ране. Отмахивалась или переводила разговор. Он понимал: она не хочет выглядеть слабой. Но ещё он понимал, что если кровь не остановится, до маяка она может не дойти. Эта мысль свербила где-то под сердцем, но он запретил себе о ней думать. Сначала — добраться до лодочника. Потом — до маяка. Всё остальное — потом.

Торбьорн-кузнец, правивший лошадью, внезапно прервал свой бесконечный монолог о ценах на железо и указал кнутовищем вперёд.

— Вот и Тирен, — сказал он. — Видите?

Бранн привстал, держась за борт, и посмотрел. Дорога взбежала на холм, и с его вершины открылся вид, от которого перехватило дыхание. Впереди, насколько хватало глаз, расстилался Пролив — огромный, сверкающий, синий до черноты. Солнечные лучи дробились на воде тысячами искр, и казалось, что само море горит холодным огнём. На горизонте, в дымке расстояния, угадывались горы — далёкий берег, чужая земля, Айзенмарк или, может, какие-то острова, которых Бранн не знал.

А слева, на полуострове, вдающемся в Пролив, раскинулся город.

Тирен был не очень большим — во всяком случае, не таким огромным, как столицы, о которых рассказывали в деревне, — но для Бранна, который никогда не видел города крупнее рыбацкой деревни, он показался невероятным. Стены из серого камня, зубчатые, с квадратными башнями на углах, поднимались прямо из воды, отражаясь в ней перевёрнутыми силуэтами. Над воротами развевался флаг Фьернхольда — синее полотнище с серебряной звездой. Из-за стен поднимались дымы — десятки, сотни труб, — и ветер доносил до холма запахи города: дым, рыбу, смолу, пряности, что-то сладкое, похожее на выпечку.

Рейна подняла голову и посмотрела на город. В её взгляде читалась настороженность — та же, что и всегда, когда впереди маячило неизвестное.

— Ворота охраняются? — спросила она Торбьорна.

— Охраняются, — ответил кузнец. — Стража стоит, но они больше смотрят за контрабандой, чем за путниками. Если не везёте ничего запретного — пропустят.

— Мы не везём ничего запретного, — сказала Рейна, и Бранн отметил про себя, что это была не совсем правда. Амулет, скорее всего, был именно тем, что любая стража сочла бы запретным. Но он промолчал.

Телега покатила вниз с холма, и вскоре они оказались у городских ворот. Две массивные створки, обитые железом, были распахнуты настежь, и через них тек непрерывный поток людей, телег, всадников. Стража — двое фьернхольдских солдат в синих плащах с серебряными звёздами — стояла по обе стороны, лениво опираясь на алебарды. У одного из них была густая рыжая борода и вид человека, который не выспался. У второго — молодого, почти мальчишки — на лице застыло выражение усердной серьёзности, какая бывает только у новобранцев, которым поручили важное дело.

Торбьорн натянул вожжи и остановил телегу.

— Кого везёшь? — спросил рыжебородый, заглядывая в кузов.

— Попутчиков, — ответил кузнец. — Парня и девушку. Девушка ранена, везу их к лекарю.

Стражник окинул Бранна и Рейну ленивым взглядом. Бранн постарался выглядеть как можно более безобидно — простой деревенский парень, замёрзший и усталый. Рейна прикрыла глаза, изображая слабость, хотя Бранн знал, что она в любой момент готова выхватить клинок.

— Откуда? — спросил стражник.

— С запада, — ответил Торбьорн. — От побережья. Там шторм был, много рыбаков пострадало. Этих вот подобрал по дороге.

— А что с гербом? — рыжебородый кивнул на нагрудник Рейны, который она так и не сняла. — Это же айзенмаркский герб.

— Трофейный, — не моргнув глазом соврал кузнец. — Девушка говорит, с убитого врага сняла. Вроде как память.

Стражник помолчал, пожевал губу и, видимо, решил, что разбираться дальше ему лень.

— Проезжайте. Но если что — мы вас запомнили.

Телега загремела под аркой ворот и въехала в город.

Бранн едва не задохнулся от нахлынувших запахов. Здесь пахло не так, как на маяке. Там всегда пахло солью, ветром и маслом для ламп. Здесь пахло дымом, горячим хлебом, дублёной кожей, конским навозом, рыбой — свежей и не очень, — пряностями, элем, потом и ещё сотней вещей, названий которых он не знал. Запахи накладывались друг на друга, создавая плотный, осязаемый аромат города — живого, дышащего, многолюдного.

Улицы были вымощены булыжником, и колёса телеги запрыгали по неровностям, выбивая дробь. Дома по обе стороны стояли вплотную друг к другу — каменные, двух- и трёхэтажные, с лавками на первых этажах. Из открытых дверей доносились голоса, смех, крики торговцев, плач ребёнка, стук молота по наковальне. Люди текли по улице сплошным потоком — женщины с корзинами, мужчины с тюками, дети, собаки, всадники, другие телеги. Бранн смотрел на всё это и чувствовал себя так, будто попал в муравейник. Каждый здесь куда-то спешил, что-то нёс, что-то продавал, что-то покупал, и никто не обращал внимания на простую крестьянскую телегу с тремя путниками.

— Куда вас высадить? — спросил Торбьорн, оборачиваясь.

— К порту, — ответила Рейна. — Нам нужен лодочник.

— К порту так к порту, — кивнул кузнец и причмокнул лошади.

Телега свернула в переулок — более узкий и тёмный, зажатый между высокими стенами складов. Здесь пахло рыбой и смолой, и мостовая была скользкой от воды, которую, видимо, выплёскивали из бочек. Затем они выехали на набережную, и перед ними открылся порт.

Порт Тирена был не очень большим, но достаточно оживлённым. У причалов стояли корабли — в основном рыбацкие лодки и несколько торговых судов. Один бриг под фьернхольдским флагом покачивался на волнах, и матросы на его палубе грузили бочки с солёной рыбой. Вдоль набережной тянулись таверны, лавки корабельных снастей, конторы портовых чиновников. Чайки кричали над головой, точь-в-точь как дома, и от этого крика у Бранна защемило в груди.

Торбьорн остановил телегу у рыночной площади.

— Мне дальше налево, к кузнечному ряду, — сказал он. — Вам — прямо, к лодочникам. Ищите старика по имени Биргер. У него лодка старая, но ходит исправно, и он не задаёт лишних вопросов. Скажете, что от Торбьорна-кузнеца, — может, и сторгуетесь.

Рейна спрыгнула на землю — легко, несмотря на доспех и рану, — и помогла Бранну спуститься. Он чувствовал себя неуклюжим: руки, освобождённые от верёвки, ещё не привыкли к свободе, и каждое движение отдавалось болью в запястьях.

— Спасибо тебе, — сказала Рейна кузнецу. — Мы твои должники.

— Должники — это хорошо, — усмехнулся Торбьорн. — Долги я люблю. Особенно когда их возвращают. Будете в Тирене ещё — заходите в кузницу у восточных ворот. Спросите Торбьорна Рыжего.

Он хлестнул лошадь, и телега загремела прочь, скрывшись за поворотом. Бранн и Рейна остались вдвоём посреди шумной рыночной площади.

Рейна огляделась. Площадь была заставлена лотками — рыба, овощи, ткани, горшки, упряжь, всё, что только можно продать. Торговцы кричали, зазывая покупателей, и в этом гаме было легко затеряться. Рейна поправила плащ, чтобы герб на нагруднике был не виден, и взяла Бранна за локоть.

— Идём, — сказала она. — Держись рядом и ни с кем не заговаривай. Мы просто путники, ищем лодку. Никто не должен знать, кто мы.

Бранн кивнул и пошёл за ней. Они миновали площадь и углубились в лабиринт узких улочек, ведущих к морю. Здесь было тише — торговые ряды остались позади, и теперь вокруг были в основном склады, мастерские и жилые дома попроще. Пахло рыбой всё сильнее, и Бранн почувствовал знакомый с детства запах моря — не тот, что у маяка, а другой, густо замешанный на водорослях, смоле и просмолённых канатах.

Они прошли мимо таверны с вывеской «Три Сельди», из которой доносились пьяные голоса и звон кружек. Мимо лавки корабельного мастера, где старик с морщинистым лицом строгал кусок дерева, превращая его в деталь шпангоута. Мимо портовой конторы, у дверей которой стояли двое мужчин в дорогих плащах и тихо переговаривались. Один из них бросил взгляд на Рейну — слишком пристальный, слишком долгий, — но она прошла мимо, не оборачиваясь, и через несколько шагов свернула в переулок.

— За нами следят? — тихо спросил Бранн.

— Пока нет, — ответила она. — Но люди в порту слишком любопытны. Нужно быстрее найти лодку и уйти в море.

И в этот самый момент, когда Бранн уже видел впереди просвет улицы, ведущей к причалам, на них кто-то налетел.

Это произошло мгновенно — лёгкий толчок в плечо, мелькнувшая тень, едва слышный шорох ткани. Бранн пошатнулся, но устоял на ногах. Рейна, шедшая чуть впереди, резко обернулась, и её рука метнулась к поясу. Там, где ещё секунду назад висел кожаный кошель с оставшимся золотом, теперь ничего не было.

— Кошель! — выдохнула она, и в её голосе прозвучала не столько тревога, сколько холодная ярость.

Бранн обернулся и увидел удаляющуюся фигурку — маленькую, юркую, в мешковатом платье неопределённого цвета. Фигурка бежала прочь, ловко лавируя между прохожими, и уже через мгновение должна была скрыться за углом.

Рейна бросилась в погоню. Бранн — за ней.

Они неслись по переулкам, расталкивая зазевавшихся прохожих. Рейна, несмотря на рану и усталость, двигалась с хищной грацией, но узкие проходы и скользкая мостовая мешали ей набрать полную скорость. Воришка, кем бы он ни был, знал эти переулки как свои пять пальцев — он нырял в щели между домами, перепрыгивал через кучи мусора, проскальзывал под телегами. Бранн бежал следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а лёгкие жжёт от непривычного напряжения. Они не могли потерять эти деньги. Не сейчас. Не когда до маяка оставался последний бросок.

Погоня вывела их в самое сердце портовых трущоб.

Это было место, непохожее на всё, что Бранн видел раньше. Дома здесь не стояли — они громоздились друг на друга, построенные из обломков кораблей, ржавого железа и чего угодно, что попадалось под руку. Улицы были не мощёными, а земляными, покрытыми слоем грязи и отбросов. В воздухе стоял запах гнили, мочи и безысходности. Люди — измождённые, в лохмотьях — сидели у стен или копошились в мусорных кучах, и их глаза провожали бегущих чужаков пустыми, безразличными взглядами.

Воришка свернул за груду пустых бочек и исчез. Рейна, не сбавляя скорости, последовала за ним, но в тупике, куда они попали, никого не было. Только глухая стена склада, куча гниющих верёвок и перевёрнутая телега без колёс.

— Стоять, — тихо сказала Рейна, поднимая руку.

Бранн замер. Он ничего не слышал, кроме собственного дыхания и далёкого шума порта. Но Рейна слышала что-то ещё — он видел это по тому, как она медленно повернула голову, как её рука скользнула к ножнам.

— Выходи, — произнесла она в пустоту. — Мы знаем, что ты здесь.

Тишина. Потом — шорох, и из-за перевёрнутой телеги показалась голова.

Это была девчонка. Худая, чумазая, с волосами, заплетёнными в две жидкие косицы, которые торчали в стороны, как встревоженные змеи. Ей было на вид лет двенадцать или тринадцать, но глаза у неё были старыми — злыми, цепкими, видавшими такое, чего взрослый не выдержит. Она держала кошель Рейны в одной руке, а другой сжимала ржавый рыбацкий нож.

— Не подходите, — сказала она, и голос у неё был хриплым, как у курильщика. — Кошель мой. Я его нашла.

— Ты его украла, — поправил Бранн.

— Одно и то же! — огрызнулась девчонка. — В этом городе если не украдёшь — сдохнешь. Я не хочу сдыхать.

Рейна не двинулась с места. Она смотрела на девчонку, и в её взгляде было что-то, чего Бранн не ожидал — не злость, не угроза, а скорее оценка. Так смотрят на потенциального рекрута. Или на опасного противника. Или на кого-то, кто напоминает тебя саму в прошлом.

— Как тебя зовут? — спросила Рейна.

— Какое тебе дело?

— Я хочу знать имя того, кто украл моё золото.

Девчонка поколебалась. Потом всё же ответила:

— Лиска.

— Хорошо, Лиска. Ты сказала, что не хочешь сдыхать. А что ты хочешь?

Лиска прищурилась. Вопрос явно застал её врасплох.

— Чего ты хочешь? — повторила Рейна. — Кроме этого кошелька.

Девчонка молчала, переводя взгляд с Рейны на Бранна и обратно. Потом опустила нож и тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Убраться из этого города. У меня здесь никого нет. Только долги и люди, которые хотят меня убить. Если бы у меня было золото, я бы наняла лодку и уплыла куда-нибудь. Туда, где тепло и не надо воровать.

Рейна переглянулась с Бранном. Он понял её без слов — и кивнул.

— У нас есть лодка, — сказала Рейна, поворачиваясь обратно к Лиске. — Вернее, будет, когда мы найдём лодочника. Мы плывём к центральному маяку. Если ты поможешь нам выбраться из города незаметно, мы возьмём тебя с собой.

Лиска уставилась на неё, как на сумасшедшую.

— На маяк? К слепому старику? Вы что, спятили?

— Возможно, — ответил Бранн. — Но лодка у нас правда есть. Вернее, будет. Нам нужно только добраться до восточного мола, где нас ждёт лодочник. Но за нами следят. Если ты знаешь другой путь — мы заплатим тебе тем же золотом. Или возьмём с собой. Выбирай.

Лиска смотрела на них долго, очень долго. Её лицо, чумазое и острое, было непроницаемым. Потом она вдруг усмехнулась — широко, по-волчьи, показав щербатые зубы.

— Вы правда спятили, — сказала она. — Но это даже интересно. Ладно, уговорили. Я знаю путь. Есть старые катакомбы под портовыми складами. Раньше там контрабандисты прятали товар, а теперь туда никто не суётся — боятся. Я проведу вас к восточному молу. А там — золото и место в лодке.

Рейна кивнула.

— Веди.

Лиска спрятала нож за пояс, сунула кошель Рейне в руки — с явной неохотой, но без обмана — и шмыгнула к неприметной двери в стене склада. Дверь была заперта на ржавый засов, но девчонка знала, куда нажать и как повернуть, чтобы засов поддался. Через минуту они уже спускались по скользким каменным ступеням в темноту.

В катакомбах пахло плесенью, солью и чем-то древним, как сама земля. Лиска зажгла крошечный масляный фонарь, который достала откуда-то из складок своего платья, и его слабый свет выхватывал из темноты замшелые стены, ржавые кольца для цепей и лужи стоячей воды. Бранн шёл, наклоняя голову, чтобы не задеть свод, и думал о том, сколько ещё таких потайных путей существует в мире, о которых он никогда не знал.

— Ты часто здесь ходишь? — спросил он Лиску.

— Когда надо спрятаться — да, — ответила она, не оборачиваясь. — Здесь хорошее место. Тихое. Только крысы иногда пугают. Но крысы лучше, чем люди. Крысы хотя бы не врут.

Рейна шла позади, замыкая цепочку, и молчала. Бранн знал, о чём она думает — или догадывался. О том, успеют ли они. О том, где сейчас Харальд. О том, выдержит ли её рана. И о том, что теперь у них на руках ещё один ребёнок, которого нужно спасать.

Катакомбы кончились неожиданно. Лиска остановилась у старой деревянной лестницы, ведущей наверх, к люку.

— Там мол, — сказала она. — Прямо за люком — куча камней, а за ней — хижина Биргера. Если он ещё не уплыл.

Бранн вылез первым. Вечерний воздух показался ему слаще мёда после спёртой атмосферы подземелья. Солнце уже садилось, и небо над Проливом было оранжево-розовым, с первыми звёздами на востоке. У полуразрушенной хижины, прижавшейся к скале, возился со снастями старик с белой бородой.

Биргер.

Он поднял голову, когда они подошли — все трое, — и его выцветшие глаза удивлённо расширились.

— Я так не договаривался, — проворчал он, переводя взгляд с Бранна на Рейну и на чумазую девчонку, которая с независимым видом стояла рядом с ними. — Мы договаривались на двоих.

— Плата та же, — коротко ответила Рейна. — Пятнадцать золотых. Девочка плывёт с нами до маяка.

Лиска при этих словах гордо вскинула подбородок. Биргер посмотрел на неё, потом на Рейну, потом на Бранна и покачал головой.

— Вы странные люди, — сказал он. — Но золото есть золото. Забирайтесь в лодку. Отлив начинается, надо уходить сейчас.

Лодка была старой, но крепкой, с заплатанным парусом и вёслами, отполированными тысячами гребков. Бранн помог забраться Рейне, а затем подал руку Лиске. Девчонка на мгновение замешкалась, словно не привыкла к помощи, но всё же ухватилась за его ладонь и легко запрыгнула на борт. Биргер уже сталкивал судёнышко в воду.

Берег с каждой секундой отдалялся, затягиваясь сумеречной дымкой. Огни Тирена отражались в тёмной воде, словно рассыпанное золото. Бранн смотрел на удаляющийся город, и на душе у него было странно спокойно. Они снова выскользнули из расставленной западни. Снова ушли в последний момент.

Он посмотрел на Рейну, сидевшую на носу лодки. В сумерках её лицо казалось вырезанным из камня. Лиска, свернувшись калачиком, уже тихо посапывала на дне лодки, сжимая в руке что-то, чего Бранн не видел. Биргер молча грёб, и только мерный скрип уключин нарушал тишину безмолвного Пролива.

Впереди, в сгущающейся тьме, мерцал далёкий, едва заметный огонёк. Маяк. Там, за морем, ждал Свидетель. И они были на пути к нему.

Бранн прижал ладонь к груди, где под рубашкой теплел амулет. Его пульсация совпадала с ритмом вёсел — мерным, неуклонным, как сама судьба. Свет маяка впереди становился всё ярче. Рассвет их пути ещё не наступил, но ночь уже начала отступать.

—- Биргер упёрся плечом в корму и толкнул. Лодка заскребла днищем по гальке, заскрипела, словно нехотя, и вдруг легко, почти охотно соскользнула в воду. Старик в последний момент перевалился через борт, едва не зачерпнув сапогом, и оказался на банке прежде, чем Бранн успел подать ему руку. Движения его были отточены до автоматизма — он не смотрел ни на вёсла, ни на уключины, ни на парус, свёрнутый на дне лодки. Всё, что нужно, он находил на ощупь, как находит дорогу в собственной тёмной спальне человек, проживший в доме полвека.

— Лиска, сядь на нос и смотри вперёд, — велел он, устраиваясь на средней банке и разбирая вёсла. — Если увидишь пену на воде — скажи. Там могут быть рифы. Мелкие, но нам и мелких хватит.

Девчонка, всё ещё сжимавшая в руке что-то невидимое — может, монету, может, талисман, — кивнула и пересела на нос. Её чумазое лицо в свете звёзд казалось вырезанным из старого дерева — слишком серьёзное, слишком сосредоточенное для ребёнка. Бранн заметил, что она ни разу не спросила, куда именно они плывут и зачем. То ли ей было всё равно, то ли она давно научилась не задавать вопросов, на которые могут не ответить. Он поймал себя на мысли, что это роднит её с Рейной. У обеих была одинаковая манера молчать — не пусто, а содержательно, как будто за каждым их молчанием стояла длинная история, которую они не собирались рассказывать.

Сам он сел на кормовую скамью, рядом с Рейной. Она сидела, откинувшись на борт, и прижимала к виску повязку — уже не ту, что он оторвал от своей рубахи, а свежую, найденную, видимо, в запасах Биргера. Кровь больше не текла, но лицо оставалось бледным, а под глазами залегли тени, которых Бранн раньше не замечал. Она поймала его взгляд и коротко мотнула головой — мол, не смотри на меня так, я в порядке. Он отвёл глаза, но не поверил.

Лодка вышла из бухты и сразу попала в полосу открытой воды. Здесь ветер был сильнее, и волны, невысокие, но частые, начали бить в левый борт, разбрасывая холодные брызги. Биргер налёг на вёсла, и лодка заскользила вперёд, рассекая воду с тихим шипением. Старик грёб не быстро, но ровно, экономя силы для долгого перехода. Бранн смотрел на его спину — широкую, несмотря на возраст, с выступающими лопатками, двигающимися в такт гребкам, — и думал о том, что этот человек, по сути, незнакомец, который мог бы сдать их страже и получить награду, вместо этого везёт их через Пролив в ночь, не задавая вопросов. Может, дело в золоте. А может, в чём-то ещё — в том, что старый контрабандист тоже устал от войны и хочет сделать хоть что-то, что не связано с наживой.

— Биргер, — позвал он негромко. — Ты сказал, что плаваешь по Проливу пятьдесят лет. Ты когда-нибудь видел, чтобы маяк на том острове горел по-настоящему?

Старик не обернулся, но ритм его гребков чуть замедлился.

— Видел, — ответил он. — Один раз. Я тогда был молодой и глупый, как уже говорил. Мы с братом пошли в море в шторм, дураки. Думали, герои. Шторм нас чуть не утопил, но мы добрались до острова. И когда подошли к маяку, он зажёгся. Не так, как сейчас — тускло, еле-еле, — а настоящим светом. Белым, ярким, как солнце. Он ударил в небо, и шторм начал стихать. Облака разошлись, и мы увидели звёзды. А потом свет погас, и старый смотритель вышел к нам и сказал: «Вы пришли не вовремя. Свет ещё не готов». Мы тогда не поняли. А теперь, может, и понимаю.

— Что он имел в виду?

— Не знаю, парень. Но если ты везёшь туда ту штуку, что у тебя за пазухой, — может, ты и есть тот, для кого свет будет готов.

Бранн прижал ладонь к амулету. Тот был тёплым, как всегда, но теперь его пульсация стала чуть более отчётливой — словно он чувствовал близость маяка и отзывался на неё. Это было странное ощущение: не страшное, не неприятное, а скорее волнительное, как предчувствие важного разговора. Он не знал, что скажет Свидетель. Не знал, что делать с амулетом. Но он знал, что они на правильном пути. И это знание грело его лучше любого плаща.

Рейна, молчавшая всё это время, вдруг заговорила.

— Лиска, — позвала она. — Подойди сюда.

Девчонка, сидевшая на носу, обернулась. Её глаза в темноте блеснули — как у кошки.

— Зачем?

— Я хочу кое-что проверить. Иди сюда.

Лиска, помедлив, перебралась через банки и села рядом с Рейной. Та протянула руку и взяла её за запястье — не грубо, но уверенно. Перевернула ладонью вверх. Провела пальцем по центру ладони, где у Лиски была маленькая, едва заметная родинка, похожая на каплю чернил.

— Ты чувствуешь море? — спросила Рейна.

— Все чувствуют море, — ответила Лиска с вызовом. — Оно мокрое и холодное.

— Не так. Ты чувствуешь его по-другому. Я видела, как ты смотрела на воду, когда мы садились в лодку. Ты не боялась её. Ты её слушала.

Лиска замолчала. Её бравада вдруг исчезла, и она стала похожа на обычного ребёнка — испуганного, неуверенного, загнанного в угол.

— Откуда вы знаете? — спросила она тихо.

— Потому что я видела таких, как ты, — ответила Рейна. — Тех, у кого есть искра. Способность чувствовать море. Предсказывать штормы. Находить рыбу там, где её нет. Мой... мой командир собирает таких по всему побережью. Он считает, что они могут быть полезны. Для войны.

Лиска отдёрнула руку, но не ушла. Она сидела, глядя на свою ладонь, и лицо её было растерянным.

— Я не хочу на войну, — сказала она. — Я вообще ничего не хочу. Я просто хочу, чтобы меня не трогали.

— Мы не тронем, — сказал Бранн. — Мы не такие.

— Все так говорят, — огрызнулась Лиска. — А потом оказывается, что все одинаковые.

Рейна посмотрела на неё долгим взглядом. Потом достала из-за пояса нож — тот самый, короткий, с костяной рукоятью, — и протянула Лиске.

— Держи, — сказала она. — Если решишь, что мы такие же, как все, — можешь меня зарезать. Но пока ты с нами, ты не пленница и не товар. Ты просто пассажир. Поняла?

Лиска уставилась на нож. Потом медленно, очень медленно взяла его и спрятала в складках своего платья.

— Поняла, — сказала она, и её голос дрогнул — впервые за всё время.

Биргер, всё это время молчавший, тихо хмыкнул с вёсел.

— Вы точно странные люди, — повторил он. — Но, пожалуй, из тех странных, которые мне нравятся.

Лодка продолжала скользить вперёд, рассекая воду, и Пролив вокруг них был бескрайним и спокойным. Ветер стих. Волны стали длинными и пологими. Небо очистилось от облаков, и звёзды теперь висели над головой так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Млечный Путь перечёркивал небосвод серебряной полосой, и его свет отражался в воде, делая её похожей на расплавленный металл.

Бранн смотрел на звёзды и думал об отце. Тот учил его ориентироваться по Векке, по Большой Медведице, по Кассиопее. «Звёзды — это маяки небесные, — говорил он. — Они не гаснут, даже когда земные маяки тухнут. Если потеряешься — ищи Векку. Она всегда на севере». Он нашёл Векку. Она была на месте, как и всегда, — яркая, путеводная, верная. И рядом с ней, чуть ниже, мерцал тот самый огонёк — далёкий маяк, к которому они плыли.

— Мы дойдём, — сказал он вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Дойдём, — подтвердила Рейна. — Осталось немного.

— А что будет потом? — спросила Лиска.

Никто не ответил. Потому что никто не знал.

Лодка плыла в ночи, и огонёк впереди становился всё ярче. Он был уже не точкой на горизонте, а отчётливым светом, разливающимся над водой золотистым заревом. Маяк звал. И они шли на его зов.

---

Лодка плыла в ночи, и огонёк впереди становился всё ярче. Он был уже не точкой на горизонте, а отчётливым светом, разливающимся над водой золотистым заревом. С каждым ударом вёсел маяк приближался, и его свет, казалось, проникал сквозь кожу — не обжигая, а мягко согревая изнутри, словно глоток горячего бульона в промозглый день. Бранн смотрел на него не отрываясь, боясь, что если моргнёт — свет исчезнет, окажется миражом, и они снова останутся в темноте. Но свет не исчезал. Он был настоящим. Таким же настоящим, как амулет, пульсирующий на груди.

— Расскажи мне о своей сестре, — вдруг попросила Рейна. Её голос прозвучал неожиданно мягко — без командирских ноток, без усталости, просто человеческий голос, которому нужна история, чтобы скоротать ночь.

Бранн отвёл взгляд от маяка и посмотрел на неё. Она сидела, привалившись к борту, закутавшись в плащ до подбородка. Повязка на виске побелела — кровь остановилась окончательно. Лиска, сидевшая на носу, обернулась и навострила уши. Даже Биргер, казалось, стал грести чуть тише, чтобы не заглушать слова.

— Её зовут Айла, — начал Бранн, и его голос прозвучал хрипловато — он не говорил о сестре вслух с того самого дня. — Ей четырнадцать. Она светловолосая, как наша мать, и у неё глаза цвета моря перед штормом — тёмно-серые, почти чёрные. Она с детства чувствовала море. Не так, как рыбаки чувствуют — по ветру и облакам, — а по-другому. Она могла сказать, что будет шторм, за полдня до того, как небо затянется тучами. Могла найти косяк рыбы там, где сети всегда были пусты. Отец говорил, что это дар. Мать говорила, что это проклятие. А сама Айла просто считала это частью себя и не понимала, почему другие не чувствуют того же.

Он замолчал, подбирая слова. Воспоминания нахлынули разом — яркие, острые, как осколки стекла. Вот Айла стоит на галерее маяка и смеётся, потому что чайка села ей на плечо и клюёт из ладони хлебные крошки. Вот она сидит у очага и перебирает камешки, найденные на берегу, — «слезы моря», как она их называла. Вот она в последнее утро, когда солдаты пришли на маяк, — лицо её искажено ужасом, но она не кричит, она смотрит на него, на Бранна, и одними губами произносит: «Беги».

— Она сильная, — продолжил он, чувствуя, как горло сжимается. — Сильнее меня. Когда её уводили, она не плакала. Она боролась, как дикая кошка. Я видел это — видел, как она вырывалась из рук солдат, как билась. Но их было слишком много. А я... я ничего не мог сделать. Я лежал на полу, и голова кружилась после удара, и я просто смотрел.

— Ты выжил, — сказала Рейна. — Это уже много.

— Выжил, — повторил он горько. — А она сейчас где-то там, в лагере, среди чужих людей, которые видят в ней не ребёнка, а ресурс. Я должен найти её. Должен, чего бы мне это ни стоило.

Рейна ничего не ответила, но её рука легла на его запястье — легко, почти невесомо. Это прикосновение длилось всего мгновение, но Бранн почувствовал его как ожог. Не от любви, не от страсти — от понимания. Она тоже потеряла брата. Она тоже знала, что такое вина.

Лиска, сидевшая на носу, тихо спросила:

— А что такое «искра»? Вы говорили, что у меня тоже она есть. Но я не понимаю.

Рейна повернулась к ней. В темноте её серые глаза казались серебряными.

— Никто не понимает, — ответила она. — Даже те, кто пытается изучать. Одни говорят, что это древняя кровь — наследство тех, кто жил здесь до королевств, до войны, до всего. Другие — что это просто случайность, как родинка на ладони. Но все сходятся в одном: это связь с морем. Не с водой как стихией, а с морем как живым существом. Оно говорит — не словами, а ощущениями. И те, у кого есть искра, могут его слышать.

— Я ничего не слышу, — сказала Лиска. — Просто иногда мне кажется, что я знаю, какая будет погода. Или где лучше ловить крабов. Или когда пора уходить с берега, потому что скоро начнётся прилив. Это всё?

— Это всё, — подтвердила Рейна. — Но люди, подобные моему командиру, считают, что эту способность можно развить. Усилить. Превратить в оружие. Они собирают детей с искрой и пытаются научить их управлять морем — вызывать штормы, топить корабли, передавать мысли сквозь воду. Это незаконно, но война списывает всё.

— А что случается с теми, у кого не получается? — тихо спросила Лиска.

Рейна промолчала. И это молчание было страшнее любого ответа.

Бранн посмотрел на Лиску. Та сидела, обхватив колени руками, и в её глазах, устремлённых на маяк, стояло выражение, какого он раньше не видел. Не страх, не злость, а странная, глубокая задумчивость, словно она впервые задумалась о том, кто она такая и что с ней будет.

— Ты не попадёшь к ним, — сказал он. — Мы не дадим.

— Откуда вы знаете? — спросила она с вызовом, но вызов был слабым, почти отчаянным.

— Потому что мы сами от них бежим, — ответила Рейна. — И пока что у нас получается.

Биргер, молчавший всё это время, вдруг заговорил:

— Вы говорите о таких вещах, о которых в порту ходят только слухи. Но я вам вот что скажу: если хотя бы половина из того, что вы рассказали, правда, то этот маяк впереди — не просто башня. Это место, где могут быть ответы. Старый смотритель, говорят, помнит времена, когда маяки ещё разговаривали друг с другом. Может, он знает, что за искра живёт в этой девчонке. Может, знает, что делать с твоим амулетом. А может, просто даст вам поесть и выгонит вон. Я не пророк, я лодочник.

— Спасибо, — сказал Бранн. — За то, что ты нас везёшь. За то, что не сдал. Мы этого не забудем.

— Я это делаю не ради благодарности, — проворчал старик, но по его голосу чувствовалось, что благодарность ему приятна. — Я это делаю ради пятнадцати золотых. И ещё ради того, чтобы хоть раз в жизни сделать что-то, что не связано с наживой. Старость, знаете ли, располагает к глупостям.

Лиска вдруг хихикнула. Звук был таким неожиданным, таким детским и чистым, что все вздрогнули. Девчонка тут же зажала рот ладонью, словно испугавшись собственного смеха, но было поздно. Рейна усмехнулась. Биргер хмыкнул. И даже Бранн почувствовал, как уголки его губ поползли вверх. Это был странный, почти неуместный момент веселья — посреди Пролива, посреди ночи, посреди бегства, — но именно он сделал их не просто попутчиками, а чем-то большим. Командой. Семьёй, собранной из осколков войны.

Маяк впереди становился всё ближе. Теперь можно было разглядеть его очертания — высокая, тёмная башня на скалистом острове, о которую разбивались волны. Свет на вершине пульсировал — не равномерно, как у масляной лампы, а мягкими толчками, словно сердцебиение. И с каждым таким толчком амулет на груди Бранна отвечал тем же.

— Мы почти на месте, — сказал Биргер. — Ещё полчаса, и будем у причала.

Бранн посмотрел на остров. Там, за скалами, ждал Свидетель. Там, возможно, ждала правда. И он был готов встретить её — вместе с теми, кто был рядом с ним в этой лодке, посреди Пролива, в ночи.

Глава 5. Шторм

Ночь сгустилась так, что даже звёзды, ещё недавно рассыпанные по небу щедрой рукой, теперь гасли одна за другой, затягиваемые невидимой пеленой. Бранн заметил это первым — не потому что был самым зорким, а потому что не отрывал взгляда от горизонта, где мерцал маяк. Сначала исчезли мелкие звёзды на востоке, потом пропала Кассиопея, а потом и Векка, путеводная звезда моряков, замигала тревожно и скрылась за плотной завесой облаков. Ветер, до того ровный и попутный, начал меняться: он задувал то слева, то справа, то вдруг стихал совсем, оставляя после себя зловещую тишину, в которой даже плеск волн казался приглушённым.

— Биргер, — негромко позвала Рейна. Она тоже заметила. Её спина выпрямилась, а рука привычно легла на рукоять клинка — жест, который стал для неё таким же естественным, как дыхание.

— Вижу, — отозвался старик, не оборачиваясь. — Шторм идёт. С севера. Я чую его за милю.

Бранн ничего не чуял, кроме холодного ветра и соли на губах, но он верил Биргеру. Старый лодочник провёл на воде больше лет, чем Бранн прожил, и если он говорил «шторм», значит, шторм будет. И, судя по тому, как напряглись его плечи, шторм будет нешуточный.

Лиска, сидевшая на носу, обернулась. Её лицо, обычно дерзкое и насмешливое, сейчас было серьёзным. Она не задавала вопросов — просто смотрела на взрослых и ждала указаний. Бранн успел заметить, что она вообще редко задавала вопросы. То ли научилась обходиться без ответов, то ли боялась их услышать.

— Что нам делать? — спросил он.

— Готовиться, — коротко ответил Биргер. — Рейна, бери второе весло. Парень, садись к мачте, будешь держать парус, когда я скажу. Девчонка — на дно лодки, и не высовывайся, что бы ни случилось. Если накроет волной — держись за банку.

Лиска хотела возразить — Бранн видел это по её глазам, — но что-то во взгляде Рейны заставило её промолчать. Она сползла с носа и устроилась на дне лодки, свернувшись калачиком между банками. Её чумазое лицо исчезло в темноте, и только глаза блестели отражённым светом далёкого маяка.

Рейна пересела на среднюю банку и взялась за весло. Бранн видел, как она поморщилась, когда раненое плечо напомнило о себе, но она не сказала ни слова. Просто сжала рукоять весла и стала ждать команды. Он в который раз подумал о том, что эта женщина сделана из стали — не из той, что блестит на парадах, а из грубой, кованой, что идёт на мечи и якоря.

Биргер тем временем убрал своё весло и пересел к рулевому. Ветер крепчал с каждой минутой, и лодка начинала рыскать на волне. Старик что-то тихо напевал себе под нос — не то молитву, не то старую морскую песню, — и его голос, низкий и скрипучий, странным образом успокаивал. Бранн не разбирал слов, но чувствовал ритм, и этот ритм помогал ему держать себя в руках.

— Парус! — крикнул Биргер. — Парень, тяни фал!

Бранн схватился за мокрую верёвку. Он знал, что такое фал — отец учил его, — но одно дело знать на суше, и совсем другое — в кромешной тьме, в утлой лодчонке, когда ветер рвёт верёвку из рук, а соль разъедает ссадины на запястьях. Он потянул, и парус начал подниматься — не весь, только угол, ровно столько, сколько нужно, чтобы поймать ветер и не перевернуться.

Лодка рванулась вперёд, и тут же первая волна ударила в борт. Брызги окатили всех, и Бранн почувствовал, как ледяная вода потекла за шиворот. Лиска тихо вскрикнула, но тут же умолкла, зажав рот ладонью. Рейна налегла на весло, выравнивая курс. Биргер, вцепившись в румпель, кричал что-то, чего Бранн не слышал за воем ветра.

А потом небо раскололось.

Молния ударила где-то совсем близко — так близко, что Бранн на мгновение ослеп, а в воздухе запахло озоном и горячим камнем. Гром прокатился по Проливу, отражаясь от невидимых берегов, и сразу за ним хлынул дождь — не каплями, а сплошной стеной воды, которая била в лицо, заливала глаза, мешала дышать. Лодка закачалась, и Бранн, потеряв равновесие, рухнул на колени, едва не выпустив фал.

— Держи! — рявкнул Биргер. — Если парус сорвётся, мы покойники!

Бранн вцепился в верёвку обеими руками. Мышцы ныли, ладони горели, но он держал. Он думал об Айле. О том, что она, возможно, сейчас тоже смотрит на этот шторм из окна лагеря — или из клетки, или из чего угодно, что там у них для пленных. Думал о том, что если он не удержит эту чёртову верёвку, она никогда не узнает, что он пытался её спасти. И эта мысль была сильнее боли.

Рейна гребла. Каждое движение давалось ей с трудом — Бранн видел это по тому, как она стискивала зубы, как дрожали её руки на вёслах, — но она гребла, не останавливаясь ни на секунду. Её лицо было мокрым от дождя и брызг, повязка на виске сбилась, и по щеке снова потекла кровь, смешиваясь с водой. Но она не замечала этого. Она смотрела на Биргера и ждала его команд, как солдат ждёт приказов командира.

— Право! — крикнул старик, и Рейна налегла на левое весло, а Бранн, сам не понимая, что делает, потянул фал, меняя угол паруса.

Лодка накренилась, зачерпнула бортом воду и выровнялась. Волна, которая должна была их накрыть, прошла в каком-то футе от кормы, и Бранн увидел её — огромную, чёрную, увенчанную пенным гребнем. Она была выше лодки раза в три, и если бы Биргер не скомандовал вовремя, их бы просто перевернуло.

— Молодцы, — бросил старик, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Ещё немного — и проскочим.

Но Бранн уже не верил в «немного». Он потерял счёт времени. Ему казалось, что они борются со штормом целую вечность — хотя, возможно, прошло всего полчаса. Мышцы ныли, лёгкие жгло от холода и напряжения, перед глазами плавали цветные круги. Он держал фал, но пальцы уже начали неметь, и он боялся, что в какой-то момент просто не сможет их разжать.

И тут случилось то, чего он не ожидал.

Лиска, которая всё это время сидела на дне лодки, вдруг встала. Её глаза были широко раскрыты, но смотрели они не на волны и не на парус. Они смотрели куда-то вперёд, в темноту, как будто она видела что-то, чего не видели остальные.

— Левее! — закричала она, и её голос, обычно хриплый и грубый, прозвучал неожиданно звонко. — Левее, там риф!

Биргер дёрнул румпель, даже не успев удивиться. Рейна налегла на весло. Лодка вильнула в сторону, и в тот же миг Бранн увидел в воде тень — тёмную, рваную, похожую на клыки, торчащие из глубины. Рифы. Если бы они прошли на фут правее, днище было бы вспорото, как бумага.

— Как ты... — начал Биргер, но осёкся.

Лиска стояла, покачиваясь в такт волнам, и её лицо было бледным, как луна. Она не отвечала. Казалось, она даже не слышала вопроса. Её взгляд был устремлён в темноту, и Бранн вдруг понял: она не видит рифы глазами. Она чувствует их. Так же, как чувствовала море всё это время, сама того не осознавая.

— Искра, — прошептала Рейна одними губами.

Шторм продолжал бушевать, но теперь что-то изменилось. Лиска больше не садилась на дно. Она стояла на носу, вцепившись в борта, и время от времени выкрикивала указания — негромко, но уверенно. «Правее». «Здесь мель, не ходи туда». «Сейчас волна, держитесь». И каждый раз она оказывалась права. Биргер, старый морской волк, молча выполнял её команды, и в его глазах, кроме удивления, читалось что-то ещё — почтение. Так смотрят на тех, кто говорит с морем.

Бранн смотрел на Лиску и думал об Айле. Та тоже когда-то так чувствовала море — легко, естественно, как дышала. И Харальд забрал её за это. И если бы он узнал о Лиске, он бы забрал и её.

Но сейчас, посреди шторма, эта способность была их спасением. Девчонка, которую час назад Рейна вручила нож для защиты от них самих, теперь вела их сквозь бурю.

А потом, так же внезапно, как начался, шторм начал стихать. Ветер ослаб, и его завывания превратились в глухой рокот. Дождь перестал хлестать в лицо и стал просто моросью. Волны улеглись, и лодка перестала прыгать по ним, как загнанный зверь, а пошла ровно, почти плавно. Облака на востоке начали редеть, и сквозь них проглянули первые, ещё робкие лучи рассвета.

Бранн разжал наконец пальцы, которыми сжимал фал, и посмотрел на свои ладони. Кожа была стёрта до мяса, и кровь смешалась с солью и водой. Но он не чувствовал боли — только огромную, всепоглощающую усталость. Он опустился на банку и закрыл глаза.

— Живы, — произнёс Биргер хрипло. — Все живы. Ну, девчонка, ты меня удивила.

Лиска сидела на носу, обхватив колени руками. Она дрожала — то ли от холода, то ли от пережитого, — но лицо её было спокойным. Даже отрешённым.

— Я не знаю, как это получилось, — сказала она тихо. — Я просто... знала.

— Так всегда и бывает, — ответил Биргер. — Дар не спрашивает, хочешь ты его или нет. Он просто приходит. А вот что с ним делать — решать тебе.

— Я не хочу ничего решать, — огрызнулась Лиска, и её прежняя дерзость на мгновение вернулась. — Я хочу на маяк.

— Будет тебе маяк, — пообещал старик. — Вон он.

Бранн открыл глаза и посмотрел вперёд. Там, за пеленой уходящего дождя, поднималась из моря скала — чёрная, мшистая, отвесная. А на скале, уходя вершиной в низкие облака, стоял маяк.

Он был огромен. Гораздо больше, чем тот маяк, на котором Бранн вырос. Его стены, сложенные из исполинских каменных блоков, были покрыты теми же знаками, что и амулет, — текучими, перетекающими друг в друга, как волны. И они светились. Слабо, едва заметно, но светились, отзываясь на присутствие амулета, который теперь пульсировал на груди Бранна в унисон с этим светом.

— Это он, — прошептал Бранн. — Центральный маяк.

— Он самый, — подтвердил Биргер. — Сейчас причалим. Только осторожно: тут скалы острые, как ножи. Одно неверное движение — и мы покойники.

Но Бранн его уже не слушал. Он смотрел на маяк, и амулет на его груди горел, как маленькое солнце. Там, внутри этой древней башни, ждал Свидетель. Там, возможно, ждала правда. И он был готов встретить её лицом к лицу.

Рейна тронула его за плечо. Её лицо было бледным и усталым, но в глазах горел тот же огонь, что и у него.

— Мы дошли, — сказала она. — Дошли, маячный мальчик.

— Мы дошли, — повторил он. — Теперь осталось только понять, что делать дальше.

Лодка скользнула между скал, и маяк закрыл собой полнеба. А на его вершине, там, где бился о купол луч света, стояла фигура — маленькая, сгорбленная, но неподвижная, как сама скала. Свидетель ждал.

Причал был вырублен прямо в скале — грубый, но надёжный, с кольцами для швартовки, вбитыми в камень ещё в те времена, когда маяк только построили. Биргер ловко подвёл лодку, и Бранн, выскочив первым, привязал канат к ржавому кольцу. Ноги дрожали после долгого сидения, и он едва не упал, но удержался, схватившись за скалу.

Он обернулся и протянул руку Рейне. Она помедлила секунду — то ли гордость мешала, то ли слабость, — но всё же приняла помощь и выбралась на причал. Лиска выпрыгнула сама, легко, как кошка, и тут же завертела головой, разглядывая скалу и маяк.

— А где старик? — спросила она. — Тот, который Свидетель?

— Внутри, — ответил Биргер, привязывая лодку вторым канатом. — Если он ещё жив. Говорят, он древний, как эти скалы. И слепой, но видит больше нас всех.

От скалы к основанию маяка вела вырубленная лестница — крутая, скользкая от брызг, но целая. Бранн пошёл первым. С каждым шагом амулет на его груди пульсировал всё сильнее, и к тому моменту, когда он подошёл к двери маяка, его сердце билось в том же ритме.

Дверь была низкой, обитой железом, и на её поверхности не было ни ручки, ни замка. Только знак — тот самый, текучий, как волна, — вырезанный в металле. Бранн коснулся его пальцами, и дверь открылась. Изнутри пахнуло теплом и светом — не масляным, не огненным, а каким-то другим, чистым, почти неземным.

Он шагнул внутрь.

Зал, в котором он оказался, был круглым и огромным, уходящим вверх, в бесконечность. Стены покрывали те же знаки, что и амулет, и они светились, отзываясь на его присутствие. В центре зала, у подножия винтовой лестницы, стояло кресло, вырезанное из чёрного дерева. В кресле сидел старик.

Он был очень стар — старше, чем кто-либо, кого Бранн видел в своей жизни. Его лицо было изрезано морщинами, как береговая скала — трещинами, а руки, лежавшие на подлокотниках, казались почти прозрачными. Глаза его были закрыты, но Бранн знал — даже если бы они были открыты, старик всё равно ничего бы не увидел.

— Вы пришли, — произнёс старик. Голос его был тихим, но наполнял весь зал, отражаясь от стен. — Я ждал.

Бранн шагнул вперёд, всё ещё держа Рейну за руку и чувствуя за спиной присутствие Лиски и Биргера.

— Ты — Свидетель? — спросил он.

— Меня так называют, — ответил старик. — Но имя — это не суть. Суть — в том, что ты несёшь. Покажи.

Бранн достал амулет. Камень внутри него горел теперь ярко, как маленькое солнце, и его свет заливал весь зал. Старик не видел его, но почувствовал — его лицо озарилось, и он кивнул.

— Ключ Маяков, — произнёс он. — Последний. Я думал, они все утеряны. Думал, тьма победила. Но ты принёс свет.

— Это то, что я думаю? — спросил Бранн, сжимая амулет в ладони.

— Да, — ответил Свидетель. — Но рассказ будет долгим. А вы устали с дороги. Садитесь. Биргер, старый друг, налей им воды. Ты знаешь, где.

Биргер молча прошёл куда-то в глубину зала, где Бранн заметил маленький альков с очагом и кувшинами. Лиска, не дожидаясь приглашения, села прямо на пол, скрестив ноги, и уставилась на Свидетеля во все глаза. Рейна опустилась на каменную скамью у стены и наконец позволила себе закрыть глаза.

— Я расскажу вам то, что знаю, — начал старик. — Но для этого мне нужно, чтобы вы услышали не только слова. История маяка — это история войны, и чтобы её понять, нужно начать с самого начала. С того, что случилось задолго до Айзенмарка и Фьернхольда.

Бранн сел на пол напротив него и приготовился слушать. Амулет в его руке пульсировал теплом, и он чувствовал, что сейчас, в этом древнем зале, начнётся что-то, что изменит всё.

Глава 6. Голос Маяка

В зале повисла тишина — такая глубокая, что Бранн слышал, как потрескивают камни в стенах, остывая после дневного жара, и как где-то в вышине, под самым куполом, гуляет сквозняк, заставляя пламя единственной лампы чуть заметно дрожать. Слова Свидетеля ещё висели в воздухе — «рассказ будет долгим», — но старик замолчал, и теперь только его дыхание, тихое и ровное, напоминало о том, что он жив, а не часть этого древнего зала, вырезанная из того же чёрного камня, что и стены.

Биргер вернулся из алькова с кувшином воды и несколькими глиняными кружками, грубыми, но чистыми. Он разлил воду молча, без суеты, и каждому сунул кружку в руки — сначала Рейне, которая приняла её с благодарным кивком, потом Бранну, потом Лиске. Девчонка взяла кружку обеими руками и уставилась в неё, словно в воде могло отразиться что-то важное. Биргер последнюю кружку оставил себе и сел прямо на каменный пол, скрестив ноги, как старый моряк, привыкший к качке.

Вода была холодной, с металлическим привкусом, и пахла древним камнем. Бранн пил медленно, чувствуя, как она проливается в горло, и только сейчас осознал, насколько он обезвожен. Губы потрескались, язык распух, а в висках стучало от усталости. Он допил, поставил кружку на пол и снова посмотрел на Свидетеля.

Старик не двигался. Его руки, прозрачные и тонкие, как пергамент, лежали на подлокотниках кресла. Глаза были закрыты, но лицо оставалось живым — на нём, как тени облаков, пробегали едва уловимые выражения, словно он вёл беззвучный разговор с кем-то, кого никто больше не видел. Бранн подумал, что так выглядит человек, который давно уже не принадлежит только этому миру. Часть его души обитала где-то ещё — может, в море, может, в самом маяке, — и только тело оставалось здесь, в кресле, как якорь, удерживающий его на земле.

— Ты сказал, рассказ будет долгим, — произнёс Бранн негромко. — Но ты замолчал.

Свидетель чуть повернул голову — совсем немного, на палец, не больше, — но этого хватило, чтобы Бранн почувствовал: его видят. Не глазами — глаза старика были закрыты, — а как-то иначе. Может, тем самым внутренним зрением, о котором говорил Биргер.

— Рассказ будет долгим, — повторил Свидетель, и его голос прозвучал как эхо, пришедшее из глубины веков. — Но ты устал, маячный мальчик. Твои спутники устали. Даже старый Биргер, который провёл в море полвека и думает, что не знает усталости, устал. Вода и отдых — вот что вам нужно сейчас. Истина подождёт до утра. Она ждала тысячу лет. Ещё одна ночь ничего не изменит.

— Но мы... — начал Бранн, однако Рейна положила ладонь ему на запястье, и он осёкся.

— Он прав, — сказала она тихо. — Мы все на пределе. Если мы сейчас услышим то, что он хочет сказать, мы не сможем это осмыслить. Нужно отдохнуть. Хотя бы несколько часов.

Бранн хотел возразить — в нём кипело нетерпение, подстёгнутое близостью разгадки, — но, взглянув на Рейну, осёкся. Её лицо, осунувшееся и бледное, с тёмными кругами под глазами, говорило красноречивее любых слов. Она прошла через то же, что и он, и при этом ещё истекала кровью. Если кто и заслужил отдых, то она.

— Хорошо, — согласился он. — Но утром ты расскажешь всё. Без утайки.

— Утром — всё, — пообещал Свидетель. — А сейчас — спите. В маяке есть комнаты. Они пустовали много лет, но, думаю, для вас они сгодятся. Биргер знает дорогу. Он здесь не впервые.

Старый лодочник поднялся, кряхтя, и поманил их за собой. Бранн помог Рейне встать — она уже не отказывалась от помощи, что говорило о её состоянии больше, чем любые жалобы, — и они двинулись вслед за Биргером вверх по винтовой лестнице.

Лестница была узкой и крутой, сложенной из того же чёрного камня, что и весь маяк. Ступени, стёртые тысячами шагов за долгие века, прогибались посередине, и на них приходилось ступать осторожно, чтобы не поскользнуться. Стены здесь были покрыты знаками — теми же, что на амулете, — и они слабо светились в темноте, создавая ровное, золотистое сияние, которого хватало, чтобы видеть дорогу, но не больше. Бранн провёл по ним ладонью, и знаки на мгновение вспыхнули ярче, отозвавшись на его прикосновение.

— Не трогай лишний раз, — бросил Биргер через плечо. — Маяк старый. Кто знает, что может разбудить.

Бранн отдёрнул руку.

На втором ярусе Биргер остановился у двери, обитой ржавым железом. Дверь была приоткрыта, и изнутри тянуло сухим, чуть пыльным воздухом.

— Здесь, — сказал он. — Три комнаты. Выбирайте.

Бранн заглянул внутрь. Комната оказалась маленькой, но уютной — каменные стены, узкое окно-бойница, выходящее на море, койка с соломенным тюфяком и старым шерстяным одеялом. На полу лежал вытертый ковёр, а у стены стоял грубо сколоченный стол с огарком свечи. Ничего лишнего, но для человека, который последние несколько ночей спал на голой земле и в лодке, это была почти роскошь.

— Я займу крайнюю, — сказала Рейна и, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью.

Лиска выбрала соседнюю. Прежде чем войти, она обернулась и посмотрела на Бранна странным, изучающим взглядом.

— Ты веришь ему? — спросила она. — Старику?

— Не знаю, — честно ответил Бранн. — Но он — единственный, кто может дать ответы.

— Ответы — это опасно, — сказала Лиска. — Иногда лучше не знать.

Она вошла в свою комнату и закрыла дверь, оставив Бранна стоять в коридоре, глядя на ржавое железо и думая о том, что девчонка, которая ещё вчера воровала кошельки в порту, только что произнесла истину, достойную мудреца.

Биргер, видя его замешательство, хлопнул его по плечу.

— Не думай слишком много, парень. Ночь — не время для мыслей. Ночь — время для сна. Мысли придут утром, и, поверь, их будет больше, чем ты хочешь.

Он ушёл, тяжело ступая, и вскоре его шаги затихли где-то внизу. Бранн остался один в коридоре, освещённом мерцающими знаками. Он вошёл в свою комнату и закрыл дверь.

Окно выходило на запад, и сквозь узкую бойницу виднелся край Пролива, серебрящийся под луной. Шторм ушёл, небо очистилось, и звёзды снова горели ярко — те же звёзды, что он видел с галереи родного маяка. Те же, что видел его отец. Те же, что, возможно, сейчас видела Айла, если её держали там, где было видно небо.

Он лёг на койку, не раздеваясь. Амулет под рубашкой всё ещё был тёплым, но теперь его пульсация стала мягче, спокойнее — словно маяк признал его и перестал испытывать. Бранн закрыл глаза и попытался уснуть.

Сон не шёл.

Он ворочался, перекладывал одеяло, считал дыхание, но мысли крутились, как белка в колесе. Свидетель сказал: «История маяка — это история войны». Что это значило? Какую войну он имел в виду — ту, что шла сейчас, или какую-то другую, древнюю, о которой не знали даже короли? И почему амулет, который отец велел спрятать, оказался ключом к чему-то, ради чего обе короны готовы убивать?

Ответы были где-то рядом — в нескольких шагах, внизу, в зале, где сидел старик, — и от этого Бранну было ещё труднее ждать. Он привык действовать. Даже когда его связали и вели в плен, он действовал — пусть только мысленно, но действовал. А теперь от него требовалось просто лежать и спать. Это казалось почти невозможным.

Он сел на койке и достал амулет.

Камень внутри мерцал ровным золотистым светом, и в этом свете знаки на ободке казались живыми — они текли, переливались, словно вода, бегущая по камням. Бранн провёл по ним пальцем, и амулет потеплел сильнее, отзываясь на прикосновение. Он не знал, что это значит. Не знал, почему эта древняя вещь выбрала его — или была выбрана для него. Но он чувствовал странную, почти родственную связь с ней. Как будто амулет был частью его самого — частью, которую он потерял очень давно и только теперь нашёл.

В коридоре послышались шаги. Лёгкие, осторожные, не такие тяжёлые, как у Биргера. Бранн спрятал амулет и встал. Дверь приоткрылась, и на пороге показалась Лиска. Она была босиком, и её волосы, обычно заплетённые в две торчащие косицы, теперь свободно падали на плечи, делая её младше и уязвимее.

— Не спится? — спросила она шёпотом.

— Не спится, — признался Бранн.

— Мне тоже. — Она вошла и села прямо на пол, скрестив ноги. — Этот маяк... он странный. Он всё время... говорит.

— Говорит?

— Ну, не словами. — Лиска нахмурилась, подбирая объяснение. — Это как жужжание. Или гул. Как будто в стенах что-то живёт. Ты не слышишь?

Бранн прислушался. Поначалу он не слышал ничего, кроме обычных ночных звуков — ветра за окном, далёкого прибоя, — но потом, где-то на границе слуха, уловил что-то похожее на низкую, вибрирующую ноту. Настолько низкую, что она почти не воспринималась ухом, а скорее телом — как дрожь, проходящая сквозь камень и дерево.

— Слышу, — сказал он. — Но я думал, это просто ветер.

— Нет, — покачала головой Лиска. — Это не ветер. Это... оно. Море. Или маяк. Или то, что внутри маяка. Я не знаю. Но оно говорит всё время. Даже когда я пытаюсь уснуть.

Она помолчала, теребя край рубахи. Потом подняла глаза на Бранна.

— Рейна сказала, что у меня эта... искра. Что я чувствую море. Это из-за неё я слышу маяк?

— Наверное, — ответил Бранн. — У моей сестры тоже была искра. Она тоже слышала то, чего не слышали другие. Когда она была маленькой, она говорила, что море поёт ей колыбельные.

— И где она сейчас?

Бранн отвёл взгляд.

— В плену. У людей, которые считают, что искра — это оружие. Они хотят использовать её для войны.

Лиска замолчала. Её лицо, чумазое и осунувшееся, стало очень серьёзным.

— Значит, за мной тоже придут? — спросила она тихо.

Бранн хотел соврать — сказать что-то утешительное, что-то вроде «не бойся» или «мы тебя защитим». Но он помнил, что сам чувствовал в те первые дни, когда потерял всё. Утешения не помогали. Помогала только правда, даже горькая.

— Возможно, — ответил он. — Но пока ты с нами, ты не одна. И мы не дадим им тебя забрать.

Лиска долго смотрела на него, и в её глазах блестело что-то, чего он раньше не видел. Может быть, доверие. Может быть, надежда. Может быть, просто усталость. Она встала и направилась к двери. На пороге остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

— Утром я спрошу у старика, что со мной. И пусть только попробует не ответить.

Она вышла, и её шаги затихли в конце коридора. Бранн снова лёг, но теперь сон пришёл быстрее — не спокойный, а тревожный, полный обрывков видений. Ему снились волны, огромные, чёрные, и голос, звучащий из глубины. Голос звал его по имени.

Он проснулся за час до рассвета от странного ощущения: амулет на груди стал горячим — не обжигающим, но заметно теплее обычного, — а гул, о котором говорила Лиска, усилился. Теперь это была отчётливая вибрация, идущая не из стен, а снизу, из-под пола. Бранн встал и, повинуясь безотчётному порыву, вышел в коридор.

Знаки на стенах горели ярче, чем вечером, и их свет пульсировал в такт пульсации амулета. Бранн пошёл по коридору не вверх, куда вела лестница, а вниз, туда, где, как ему казалось, находился источник гула. Он миновал зал, где спал в своём кресле Свидетель — старик не шевельнулся, — и оказался у низкой арки, которую раньше не заметил. Арка вела в спиральный спуск, уходящий под землю.

Бранн колебался лишь мгновение. Затем шагнул в темноту.

Ступени здесь были древнее, чем в верхней части маяка, — стёртые почти до неузнаваемости, с выбоинами, в которые приходилось вглядываться, чтобы не оступиться. Воздух стал холоднее и пах не солью, а сырой землёй и чем-то ещё — сладковатым, похожим на ладан. Знаки на стенах сменялись фресками — выцветшими, осыпавшимися, но всё ещё различимыми. Бранн разглядел изображения кораблей, не похожих на те, что плавали сейчас, — с высокими, загнутыми носами и парусами, похожими на крылья. Люди, стоявшие на этих кораблях, держали в руках не мечи, а что-то вроде посохов, увенчанных светящимися шарами. И они не сражались — они плыли, и лица их были обращены к горизонту, где вставало солнце.

В конце спуска была дверь — массивная, каменная, с вырезанным в центре знаком амулета. Бранн прижал амулет к этому знаку, и дверь открылась — бесшумно, несмотря на свой вес. За ней была небольшая круглая комната, посреди которой стоял постамент. На постаменте лежала книга — огромная, в кожаном переплёте, с металлическими застёжками, покрытыми зелёной патиной. Рядом с книгой стоял подсвечник, и свеча в нём, едва Бранн переступил порог, зажглась сама собой.

Он подошёл и открыл книгу. Страницы были из тончайшего пергамента, исписанного теми же знаками, что и амулет. Но Бранн, который никогда не учил этот язык, вдруг понял написанное — не умом, а как-то иначе, словно слова сами ложились ему в голову.

«В начале был Свет. И Свет был Голосом. И Голос говорил с Морем. И Море отвечало. Так было до тех пор, пока люди не решили, что Голос можно использовать как оружие. Тогда Море замолчало, а Свет ушёл в камни. Но придёт день, и придёт Тот, Кто Вернёт Свет. Он не будет королём. Он не будет воином. Он будет тем, кто потерял всё и не озлобился. Он зажжёт Маяк, и Пролив откроется, и Море заговорит снова».

Бранн перелистнул несколько страниц. Там были имена — сотни, тысячи имён. Хранители. Люди, которые поколениями ждали того, кто придёт и вернёт свет. Последнее имя было вписано совсем недавно — чернила ещё не до конца выцвели. «Орвин, сын Эрлана, смотритель Западного маяка». А перед ним — «Торвальд, сын Орвина, смотритель Западного маяка». Отец. Имя отца было вписано в эту книгу. Бранн провёл по нему пальцем и почувствовал, как к горлу подступает ком. Он закрыл книгу и долго стоял в тишине, приходя в себя. Затем поднялся наверх, когда первые лучи рассвета уже пробивались сквозь бойницы. Он вышел в зал, где у очага уже сидел Биргер, раздувавший угли для утреннего чая. В углу, на своём кресле, по-прежнему неподвижно сидел Свидетель.

— Ты был внизу, — произнёс старик, и это был не вопрос.

— Да, — ответил Бранн. — Я видел книгу. Имена. Я видел имя своего отца.

Свидетель кивнул, и его лицо, на мгновение озарённое светом из очага, показалось почти живым. Он медленно поднял руку и указал на скамью напротив.

— Тогда ты готов слушать, — сказал он. — Садись. Я расскажу тебе всё.