Там, где всегда идёт дождь

Сказочные действующие лица

Неясное прошлое, сокрытое стеной ливня и шрамом на лице. Неясное будущее, стёртое из памяти, как пророческий сон. Неясная жизнь и неясная смерть, так никем и не понятая. Вдохновение никогда не отличался званием открытой книги. Его истории скрыты под шапкой самой глубинной и безумной тьмы.

Всеми недооценённый и всеми забытый. Всеми брошенный и всеми уничтоженный. Никто не помнит его имени и все давно потеряли интерес к запоминанию этих пустых, безжизненных глаз. Ничто скрылся в тени своего отчаяния, и он не вернётся обратно. И тебе выхода не укажет.

Мягкий и нежный, как облако, Небо был безумным, как гроза. И все увидели эти вспышки молний, бушевавших в нём самом, а потому, как принято скрываться от грозы, скрылись и от небес. Правда, не они сами спрятались - они спрятали именно Небо от себя, отправляя прочь, прочь, прочь. Кровь на его запястьях принадлежит ему же, и он никому не причинит вреда - так почему же они все так его презирают?

Сломленный человек навсегда останется сломанным и никто, ничто не в силах починить его. Эту чёрную душу, это разбитое сердце, это разгромленное королевство. Принц не хотел видеть этого мира, а потому и сам мир перестал его замечать. И принимать.

Слишком весело, слишком чудесно, слишком всё прекрасно в этом мире! Слишком. Чудо умеет это разрушать. Никто не видит Чудесника, никто его не слышит - ровно до тех пор, пока жертва не услышит свой собственный крик о помощи.

Почему все так боятся того, чего не существует? Все боятся истины, все боятся мудрости. Особенно страшно, когда тьма врывается в твою душу и сообщает тебе правду о самом себе. Ада сторонились все - и он сторонился их, спокойно глядя со спины своего мёртвого коня на глупых, теряющих душу людей.

Нелюдь с человеческим сердцем, человек с чудовищной судьбой. Ной не был единственным, кого постигло проклятие, столь любимое в сказках - но он был единственным, кто ему не поддался. Его изумрудные глаза, наполненные болью, и чистосердечная улыбка помогали другим жить, но сможет ли это спасти самого Ноя?Заботливый брат, тихо ждущий и молчаливый Океан всегда отзовется на зов своих родных. Услышит ли кто-то его? Не так важно. Главное, чтобы водная гладь оставалась спокойной.

В отличие от отца, более бойкий и яркий, неумолимый юноша Море, чьи волосы всегда завиваются, подобно диким волнам его стихии.

Забытая и брошенная, но всё ещё ожидающая Скорбь. Она продолжит ждать, но стоит ли оно того? Может, вскоре её ожидание обратится местью.

Праведник без веры, или вера без праведности? Праведная Ложь ненавидит своё имя, но всё же оно ему идёт. Или именно это является обманом?

Пролог: Место, где всегда идёт дождь

Никто¹

Глупо зацикливаться на одном варианте развития событий, когда в твоей руке бокал алой жидкости, а на часах всего лишь полночь. Вернее, ты знаешь, что так скоро будет: ты будешь сидеть с бокалом в руке и на часах — лишь полночь.

Сейчас ты ещё не там, где надо: ты идёшь под дождём, разглядывая мёртвые улочки данного мира, эти высеченные из камней стены, мостовую, из-за которой можно вывернуть себе ногу: мокрый гранит непригоден для бега. Но всё это не отвлекает твоего сознания достаточно для того, чтобы не замечать прочего уродства вокруг.

Умирающий единорог валяется около дороги в своей серебряной крови и еле дышит, будто до сих пор хватаясь за жизнь, стараясь хоть что-то ещё сделать, чтобы не умереть. Пьяный рыцарь, гуляющий у дома с бутылкой отравленного пива, мокнет под вечным дождём. Курильщика это раздражает. Грязь липнет к босым ногам, волшебная пыльца давно протухла и вызывает галлюцинации. Он, Курильщик в чёрную полосочку, идёт по тёмной улице, убивая сигарету изящной трутницей в виде меча, чьё лезвие отделано в стиле оружия королевской кузницы. Даже лучше. Но дождь смывает тщетные попытки зажечь огонь — и это вполне закономерно. Ибо кто в здравом уме будет пытаться зажечь пламя под дождём? Пламя под дождём.

Но он, Курильщик, пытался это сделать. В этом ему виделось его предназначение и маленькая цель, которой непременно нужно добиться.

Он проходит мимо умирающего единорога, заглядывая в его измученную морду. Морщится. Курильщик, не единорог. Животное последний раз всхлипывает и затихает навсегда.

Он идёт дальше, оставив мёртвую тушу позади на своём пути. Очередной щелчок и очередная попытка зажечь огонёк — босая нога ступает в лужу крови. Совсем как человеческая — не серебряная, что у предыдущей жертвы суровой реальности. Курильщик в чёрную полосочку — а таков он исключительно по цвету его же одежды, раздражённо смотрит на мокрую мостовую и поднимает взгляд вверх, ближе к источнику загрязнения. Избитый эльф. Должно быть, гоблины снова тиранили несчастных ночных путников в погоне за наживой. Увеселением собственной сущности.

Курильщику кажется, что эльфу вывернули руку — он прикидывает всё по своему разумению, основываясь на некотором былом опыте. Наверняка пострадали и более важные части — рёбра. У страдальца также было изуродовано лицо и, кажется, повреждено что-то более важное в области грудной клетки. Темноволосый эльф тяжело дышит, словно повторяя за убитым пару шагов на запад единорогом.

Всё это не волнует хозяина этой сказки. Ах да, так где же он?

Избитый эльф харкает кровью ему под ноги, что лишь сильнее раздражает Хранителя сказочки, и он обходит полуживое тело стороной.

Сигарета зажигаться упорно не хотела. Ещё один щелчок, и она снова гаснет. И так — вечность. А зачем? Кто знает, кто поймёт, кто разгадает, эту вечность. Он идёт дальше, смотрит на раздавленных каретами фей, у которых безнадёжно сломаны крылья. Где это он?

Добро пожаловать в сказку. Давно забытое место, запылённое и погрязшее во лжи и прокуренном смехе. Так забавно — это ведь место вдохновению, место для счастья и грёз... Это ведь сказка, в конце концов. И он — её житель. Он её... своеобразный создатель. Хранитель. Хранитель лжи и сумасшествия. Но юноша предпочитал слово «житель». Курильщик в чёрную полосочку. Да, в полосочку. Почему? На нём порванные чёрные штаны и грязная кофта в чёрно-красную, прекрасную полоску. Сверху на юноше надета куртка, дерзко расстёгнутая даже под дождём, с крестиком на спине, рукава которой расшиты узором в виде роз. На шее юноши болтается нить с одним, пока что единственным, ключиком. Шрам на глазу не выделяется во мраке, но льющиеся капли дождя, стекающие по щекам, разрезают его невидимыми нитями, порою задерживаясь в местах самой раны, лишённой швов.

Идущий в одиночестве пытается затянуться, но сигарета тухнет, отчего, суровый и злой, он бросает окурок в лужу.

Громкие часы башни отстукивают ровно полночь. Должно случиться чудо? Чудо. «Кто придумал эту байку с полночью? Чуда нет», — замечает про себя житель сказки, качая, вероятно, довольно обильно заполненной циничностью, головой. Тёмного оттенка волосы давно промокли, как и грязноватая одежда. Сигареты постепенно кончаются после глупых и довольно бездельных попыток договориться с дождём, который незамедлительно перетекал в ливень. И данные обстоятельства Курильщика лишь сильнее раздражают.

Смотрите, вон и фонарь. Тот мигает и тухнет, когда Хранитель подходит. Юноша тихо хмыкает, благодаря свой мнимый ориентир, и проходит мимо к невысокому зданию.

То была простая таверна. От неё всегда, а сейчас — ведь «сейчас» имеет непосредственное отношение к реальности, в особенности несёт жалким перегаром. В принципе, одним этим словом можно было описать конкретно эту сказку. Внутри раздаётся смех пьянчуг. На входе в приветственном, но безмолвном вскрике красуется отрубленная голова грифона, что легко перевести как: «Гляньте, как мы любим животных. Вы можете оказаться следующей очаровательной декорацией». Курильщик открывает скрипящую диким рёвом дверь, и хохот становится ещё громче.

— Добро пожаловать. Чего желаете?

Быть может, это ему и правда сказала голова грифона на входе? Курильщик оборачивается на чучело, хмурится, и когда раздаётся сдавленное покашливание, возвращает голову в прежнее положение. И, наконец, замечает официантку. Проводит рукой по волосам и затем легко скалится, не пытаясь изображать улыбку.

— Налей мне орхидейной сангрии, моя ужасная леди, и принеси новую пачку сигарет. Нет, две. Четыре.

— Как скажешь, одноглазый.

Барменша покачала головой, мысленно презирая грубость посетителя, и ушла выполнять заказ. Юноша поправил кофту в полоску и сел за ближайший столик. «Шумно тут», — думает он.

Его реальность так отличается от вашей. Так сильно. Реальность — сложное ли слово? Нет, простое, как дешёвые сигареты. Лёгкое, как некрепкое кофе, прозрачное, как питьевая вода. Обычное, незамысловатое. Сказка. Другое дело. Как дорогая сангрия или, если изволите, как топлёный шоколад высшего сорта. Да, сказка — не совсем реалистичная реальность. Все любят сказки. Все их любят — кроме уже взрослых детишек.

Вдохновение потянулся, зевая. Скука. Тоже красивое слово, как и сказка. Такое серое.

Он лениво огляделся, разыскивая глазами хоть одно достойное, высшее существо. Безуспешно. Одна неинтересная ему грязь... Чёрное, ничтожное место. Всё это — не то. Курильщик — со своим грязным прозвищем, со своей грязной одеждой и грязными стопами, продолжал быть мечтателем. Ему нравилось, нравилось им быть. Однако второе имя он носил в честь вредной привычки, не в честь мечтаний. И заслуженно, вероятно.

И ведь считал себя простым, как слово «реальность», как убитый единорог и как проливной дождь. Вдохновение.

Курильщик фыркнул всему прибранному им мусору и посмотрел в окно хижины. Дождь. Вечно идущий дождь. В этой сказке всегда идёт дождь. Кап-кап-кап-кап. Это смешная и прокуренная сказка старого душой алкоголика. Она так скучна... Скучна.

Юноша дождался заказа с сангрией. Глаза барменши были невероятно алыми — будто бы это она сейчас наплакала ему целый кубок кровавых слёз.

Парень прогнал её, на что та зашипела — зеленоватая кожа и змеиные глаза выдавали в ней химероподобную, но вскоре поспешила к другим посетителям. Взяв в руки тот самый стакан, он отпил. Напиток был приятен на вкус. Лучше, чем воняющее пыльцовое пиво — этот напиток был... Изысканней, как думал он сам. На самом деле всего лишь слаще.

Ещё глоток, ещё. Думает ни о чем, представляя ничего, в голове пустота, ещё глоток. И ещё, сосуд почти опустошен. Бросает его на пол, забирая свои новые также заботливо принесённые сигареты. Вскакивает с места и топчет остатки кубка босыми ногами.

Осколки режут плоть, Курильщику всё равно. У него не особо чувствительные ступни.

Сказки разные бывают: хорошие и плохие, веселые и загадочные. Грустные, жизненные или волшебные. Но все они пусты. Сказочки бессмысленны, сказочки — просто сказочки. Ха-ах, так говорят некоторые взрослые. Не верьте им.

Достав из кармана зеркало, юнец наклонился и собрал кровь с пола на палец. Он нарисовал звезду тёмно-алой жидкостью. Существа не обращали на него внимания —шум таверны нельзя было перекричать, перетоптать, перебить — иными словами, ничего с ним сделать нельзя было. И тогда он просто вышел на улицу и обратил своё зеркальце к небу, словно ища там что-то.

Найдёт?

А оно ведь, небо, было серое. Дождь. Тучи. Пустота.

Но несмотря на все эти факты, в зеркале отражались звёзды. Много звёзд. Миллион. Миллиард. Миллиард несуществующих звёзд.

Парень звонко рассмеялся. Он так любил их. Это была его собственная стихия. И Вдохновение спокойно улыбался серому небу, забываясь под этим вечным дождем. А затем, так и держа зеркало над пустынным небом, что отражало в себе из ниоткуда взявшиеся звезды, он замер в ожидании чего-то.

Тишина.

Юноша невесело улыбался, глядя будто бы вглубь маленького зеркальца, от стекла которого всё ярче сияли несуществующие звёзды.

Мгновение наедине с чарующей тишиной и, по насмешке и забаве судьбы, он исчез. В ярком свете, похожем на вспышку света и тьму одновременно, принесённую прямиком из неизведанной части Вселенной.

Унеси мои печали и попытайся забыться в бреду на миг, ведь сегодня такая прекрасная ночь. Тебе нужно оставить все запреты. Приукрась себя на мгновение, давай, попытайся.²

Место, где всегда идет дождь. Улица Дождливая. Бар, полный пьяных существ и отчаявшихся путников, труп единорога и куча угробленных фей и эльфов, которых в этом районе жутко недолюбливали.

Сказки создают иллюзии. Сказка — некая фобия, боязнь признания реальности. И сказка — это реальность. Искажённая, зеркальная реальность.

Здравствуйте. Я расскажу вам сказку.

[Примечания:

1: «Никто» подразумевает, что отрывок или глава написаны от лица автора. Если же стоит имя персонажа, к примеру, «Ничто» — отрывок или глава написаны от лица Ничто, «Небо» — от лица Неба и так далее.

2: Hurts — «Illuminated»].

I: Поле, где небо никогда не бывает кровавым

Никто

Эти путешествия сквозь зеркала порою его доводили.

Вдохновение вылез и портала в виде стены тьмы, усеянной звёздами, и очутился в поле. Светло, но, к сожалению, слишком близко непосредственно к Небу. Он чуть не наткнулся на блуждающего сатира или фавна — без разницы. Впрочем, разница была, но все окружающие, кроме самих сатиров и фавнов, не обращали на это внимания. Сбивать Вдохновению никого не хотелось, ему просто необходимо было помочь этому существу... потерять себя. Его забавляло чужое отчаяние.

Что ж, сказка о небосводе не так должна начинаться, но Вдохновение это не волновало. Путешествие через зеркальное отражение заставило слегка заболеть его мозги и сердце — в прямом чёртовом смысле. Он устремил взгляд на фавна впереди. Близко, но пока что не настолько, чтобы его учуяли. Подлое нападение словами со спины было его любимым.

Невероятно живое, бескрайнее поле. Невысокий мальчик шёл посреди него, смотря в пустое, но такое глубокое синее небо. Никаких туч, и только одинокие облачка порой проплывали мимо над его головой. Там, где небо никогда не бывает кровавым.

Он, мальчик, любил своё поле. Это величественно некончающееся пшенично-зелёное поле и невидимых птиц с их прекрасными, чарующими голосами. Все бы хотели побывать в этой сказке. Тут ведь так идеально, пусто, никто не беспокоит и не достает. Нет лжи и обмана, стрессов и депрессий. Смеха и счастья. Ничего нет! Именно тут сходят с ума.

Мальчик остановился. Потоптался с копытца на копытце, солнечно-золотую голову в сторону повернул. Озеро. Озеро Надежд. В нём видят то, о чём мечтали всю жизнь свою. Кто дошёл до места сего, не посеяв в поле разум, терял рассудок лишь заглянув в воду. А очень многим хочется попасть в такую сказку, когда они в глубоком отчаянии, когда долго уже блуждали в лабиринтах собственной души и в тот миг, когда пора куда-то убежать прочь.

И вот он — простой мальчик, а зашёл так далеко. Или не совсем простой... Да что же он тут делает? Небеса его знают.

Небо

Мне стало немного скучно. Моё поле такое пустое. Немудрено, что тут начинают видеть несуществующее.

Ветер обдувал лицо. Мне это не нравится. Я достал свои золотые часы на цепочке и перевёл стрелки с шести вечера девяти минут и шести секунд на три часа утра без шести минут и четырех секунд. Ветерок подул в другую сторону, приятно и бесшумно пощекотав шею сзади. Птицы-невидимки как обычно продолжали щебетать, как сломанные или неисправные заводные игрушки. Вот — просто перевёл стрелки, а сразу стало приятней. Вода в озере тихо шумела, а вокруг — моё милое поле. Забавно, верно — озеро посреди поля? Сказка.

Но что-то не так... мои уши сами дёрнулись. Порой я хотел бы обычные ушки людей или эльфов, но что поделать со своей природой? Аромат чужестранца заставил меня повернуться.

— Эй.

Запах табака. Я не тороплюсь с ответами, потому голос нарушает тишь снова:

— Я не повторяюсь, милый. И по мне, звёзды лучше голубой бездны, так что тем более — не повторю для тебя.

Чувствую холод губами, кончиками пальцев и кончиком носа. Так ощущается отчаяние. Давящее, вводящее с ума отчаяние и бесконечная боль. От этого человека...

— Дно, — я пошатнулся, отступив на одно копыто назад. — Дно...

Вдохновение пожал плечами, а я всё не мог понять — как я раньше его не заметил?

— Ты как всегда очаровательно мил. Я, может, и на самом дне, но говорю не заикаясь и то, что я хочу.

В этом он был прав. Меня раздражала его манера речи и совершенно не хотелось признавать правду. Это его собственное желчное остроумие... вовсе не делает слова неверными.

Я и сам не заметил, что хотел передать этим словом — «дно». Просто запах этого чужака ассоциировался у меня с ильным дном и болезнью.

— От вас несёт чумой, — я отвел взгляд, стараясь не задушить этого «звёздного» прямо сейчас.

Он ухмыльнулся.

— Так всегда: у меня аллергия на жизнь. И на сказки про сумасшедших маленьких сатиров тоже.

— Простите...

Я раздражённо прикрыл глаза. Да, извиняйся, кивай, такова судьба небес. Небо.

— Почему ты не протестовал, когда тебя изгнали с Площади, где вечно гуляют выжившие?

— Потому что такова моя судьба.

— Неужели. И ты не смог ничего с этим сделать?

Ухмылка озаряет лицо этого прокуренного урода, и тот легко пошатывается из стороны в сторону, пытаясь воззвать в моей ненависти ещё больше.

— Нет, — тихо выдавил я, сжав руки в кулаки. — Нет, не смог. Я — небо. Я послушный для других стихий. Я просто небо.

— Ты говоришь это со строчной буквы или же с заглавной?

Тишина заставляла меня прижимать бараньи уши к голове и отводить взгляд всё дальше в пустоту.

— Со строчной.

— Какая у тебя низкая самооценка, Небо.

Он произнес моё треклятое имя так, словно ему действительно было жаль, что я был им, Небом, рождён.

— А с какой буквы говорите это... вы?

Голос слегка срывался, и скрыть это было довольно трудно. Моё предчувствие говорило: «беги», но пока что ситуация того не требовала. Вдохновение театрально закатил глаза, хотя, даю пари, он не особо любил театр и эмоциональность.

— С заглавной, дурашка-кудряшка, — улыбнулся тот, начиная перепрыгивать с ноги на ногу, будто ему не терпелось поскорее начать забавную и веселую детскую игру. — Я уважаю Небеса. Ты так прекрасен, — с этими слегка саркастичными словами, хоть по тону голоса этого существа никогда нельзя было сказать наверняка, он поднял голову к небу и громко рассмеялся. — Ты погляди — ни тучки, Небо! Ни единого недостатка!

— Они скрываются за синевой.

— Смешной ты.

Я безумно смешной. Смотрите, какое забавное родилось на свет недоразумение. Ха-ха. Но я ответил ему, невзирая на злость и отчаяние, которое он принёс с собой, стараясь быть вежливым.

— Я сочту это за комплимент, уважаемый Вдохновение.

— Не стоит, это было оскорбление, — продолжал смеяться тот.

Это начинало выводить из себя. Почему некоторые не шутят, но смеются? Почему они так делают? Что смешного?

— Эй, Небушко, а ты можешь услышать мольбы людей, которые они возносят в виде жалоб к небу?

— Я... — не знал, что ответить. — Да, слышу, — ложь. — Но люди не верят в моё существование. Я просто... атмосфера.

В меня и правда мало кто верил, как верят во Вселенную. Я был никем, и обращались со мной соответствующе.

— Забавно, да? Ха-ха-а! А в меня все верят. И так часто призывают.

Я бы не узнал его сейчас — обычно на глазах у всех Вдохновение совсем не такой. Он закрытый. Мрачный. Что-то явно было не так. Почему он столь весел? Опасность. Мне хотелось оттянуть время её приближения. Мне нужно было это сделать. А я многое знал для того, чтобы потянуть время.

— Призывают, верно, но отнимают от вашей души с каждым разом по кусочку. Это, должно быть, больно.

Я вложил в голос как можно больше поддельного сочувствия, стараясь отомстить за его сарказм. И шёпот в голове, пробудившийся от выпущенной наружу ярости, подтвердил моё стремление тихой усмешкой.

— А разве не больно, когда ты изгнан лишь за то, что ты — милый, тихий мальчик, вечно говорящий всем «да» и так умело обращающийся с детишками, но с одной неувязкой — в виде дефектов сознания? Звёзды и Вселенная, ты просто жалок.

По шее поползли мурашки. Он снова пришёл, чтобы посмеяться. Неужели правда, просто так, поиздеваться? Я не могу больше продолжать этот бессмысленный разговор. У меня нет души, моя душа — небеса, так почему так больно слушать их всех? Словно небо разрезают крылья неких существ, жаждущих лишь смерти и мечтающих разорвать небосвод в клочья. Всю жизнь они все так обращаются — все, кого он знал, желают краха самого неба. Да нет, не верно — ничего они не желают. Им всё равно, если небо падёт. Им всё равно, если причинят боль. А может, им даже приятно. Я не хочу больше ничего слышать. Чувствовать. Существовать, дышать, не могу больше кивать и улыбаться. И почему все смеются над чужим горем? Все смеются над теми и боятся тех, кто иным шёлком и иной сталью отделан? Я столького не понимаю...

— Что случилось? — голос, пропитанный злобой. — Потерялся в сознании? Ну же, Небо, скажи хоть что-то.

— Почему...

— А-а? — смеётся.

— Знаете, я тоже порой начинаю мечтать. Мечтаю перестать быть пустынным небом, — я не могу больше, натянутая улыбка вдруг сама лезет на лицо от всех мыслей, которые вызвал во мне Вдохновение. Но перед глазами, противореча губам, мир плывёт. Я не могу ничего ответить. Вдохновение и не нуждается в этом. Пока что.

— «Место, где небо никогда не бывает кровавым». Мальчик, милый мальчик, ты не чуешь несправедливость этого названия?

— Вы просто хотите, чтобы я уничтожил сам себя... Зачем... Зачем, я спрашиваю? Зачем вы пришли — просто напомнить мне о том, что из-за моих проблем меня выгнали с главной площади, что мне так ясно дали понять, что они во мне не нуждаются?

Мой тихий лепет срывается — в отношении моей персоны это можно считать за крик. Вдохновение потупляет взгляд, впервые смотря не на свою жертву: а именно жертвой я был для него сейчас, а себе под ноги. Затем он переводит взгляд одного глаза на своё запястье — из-за тяжёлых работ и таскания тяжестей его вены сильно выделяются, так что можно было предположить, что он смотрел именно на них. Зачем? Не дав мне составить цепь логических догадок, он снова смотрит на меня, и я ощущаю, как голос, чужой голос, не его и не мой, кричит в голове, свистя и порождая адскую головную боль. Наконец, я слышу сквозь ор в собственном мозгу слова собеседника. Снова слишком резко возвращаюсь в реальность, сам не ожидая такого прыжка сквозь мир своих грёз. И его ответ мне совсем не нравится.

— Я уничтожу всё, — мир стал темнее. — Я уничтожу вас всех. Всю сказочку. Понимаешь, Небо? Но тебя это не касается. Ты просто отдай мне ключ и продолжай дальше сходить с ума. Мне нужен ключ, а отправив тебя в пучину отчаяния, я его получу.

Мне нужно время, чтобы осознать услышанное. Пока что в этом нет никакого смысла. Голос в голове шепчет громче и громче — еле слышу Вдохновение. Я уже не понимаю, кому шепот твердит это мерзкое слово — мне или Вдохновению. Но я это непроизвольно озвучиваю: то, что он мне вторил.

— Чудовище...

Срывается с губ. Но уже не важно, что имелось в виду. Курильщик переводит всё в свою пользу.

— Всё верно, Небо. Это ты, хотя данное имя в нашем мире уже занято... Прости, но слишком много людей живут под твоим покровом, чтобы ты был хоть кем-то из них любим.

— Я знаю.

Он смотрит на меня, размышляя, чем ещё можно довести такого слабовольного фавна, как я. Думаю, ему даже не составляет труда обидеть меня.

— Мне действительно жаль, что среди тысячи лиц ни одно из них не является тебе другом.

«Да кому нужны эти лица-друзья?» — голос в голове спрашивает меня, и я не знаю, действительно, что ему ответить. Голосок в подсознании улюлюкал, лишь сильнее раззадоривая головную боль.

— Что вы... — не договорить. — Мне плохо.

Первый раз сказал это вслух, не совсем понимая, зачем. Голову разрывает от разношерстных мыслей и посему мало что сейчас получалось сообразить. Я чувствую, как меня убивают, вонзая отравленные стрелы в мой лоб, как меня всё дольше и дольше топят в ледяной воде, одновременно с этим обжигая лёгкие и сердце пламенем. Казалось, что из ушей вот-вот брызнет кровь, а силы самообладания меня покинули.

— Мне нравится, — я не понял, что это значит. Вдохновение вновь рассмеялся.

Что было дальше, я не знал. Я просто не понимал, отчего меня поразил столь сильный недуг. Проблемы с психикой — одно, ведь я был Хранителем сказки о безумии, и мне часто приходилось терпеть приступы, но настолько чудовищно, разрушающее плохо уже давно не было.

Я понимал, что подпитываю себя всё более грустными мыслями, и от этого только сильнее хотел исчезнуть. Горечь цепко охватывала моё горло. И мыслей для уничтожения собственного разума и психики было достаточно.

Я осознал, что всё ещё плачу, хотя проливать слёзы на виду хоть у кого-то было слишком позорно в этом мире. И вот...

Тучи. Ливень. Поле гниет. Поле, где небо никогда не бывает кровавым.

И небо окрасилось в красный.

Ночью, среди звёзд, небо в нежно-голубом. Видят, словно летним днем, глаза, что знали мрак моей души. Листья и цветы тенью лягут на холсты, снег и бриз поймаешь ты в игре цветов на белом полотне.³

Я упал в чёрные угли, которые были секунды назад прекрасной травой, и захохотал. Я знаю, мои глаза сейчас красные, я знаю, что моё лицо мокрое не от ливня, а от слёз, которые спровоцировали этот ливень. Я знаю, что голос в голове, смех и плач одновременно означают только одно. Он довёл. Довёл меня.

— Ха-ха-ха.... Ха-ха... Ха-ха-ха-ха, — закрываю лицо ладонями и вздрагиваю, после, уже в немом смехе. — Вы... вы... правда вдохновляете.

Мне ничего не оставалось, кроме как позволить ему забрать то, за чем он пришел.

— Я знаю, малыш, — в руках парня со шрамом на глазу и вечно мокрыми волосами из-за дождя, под которым он постоянно пребывает, появился тонкий, красивый ключик. Стекло, прозрачное. А в нём — кусочек неба. Плавающие облака с синевой по всему тонкому сосуду ключика.

— Удачи в гнили, — он наклонился и поцеловал меня в лоб, хватая за волосы. Это своеобразная усмешка? Он внушал страх, боль, отчаяние. Я мог держаться, а он просто сказал мне пару слов, и вот он я — сумасшедший и злой, встречайте без аплодисментов, потому что у вас нет рук, мои воображаемые слушатели.

— Я... я... ха-ха-ха...

— Маленький сумасшедший фавн. Какая прелесть. Не беспокойся, кто-нибудь спасёт тебя из твоей сказки. Ну а пока что, — слышу его дыхание над своим ухом. — Вот и сказочки конец. Кто с ума сошёл — глупец.

Я перекатываюсь на бок, продолжая мокнуть под дождём. Стараюсь не понимать слов, которые он произнес.

Когда плачет небо, всё вокруг тоже плачет. Небо. Небо проиграло судьбе. Чертовка.

Ночью, среди звезд, ярко-алые цветы и даль туманной высоты увидели художника глаза. Утро и роса, и лица, что пронзала боль, разгладятся, найдя покой, под любящей, заботливой рукой. И вижу я с тоской, то, что ты сказать хотел: как печален мудрый твой удел, как свободой ты горел. Они не слышали тебя в тот миг, не слышали твой крик.⁴

Его довольный смех я запомню на всю жизнь. А вечность — довольно долгая жизнь, особенно если она так обильно наполнена страданиями и чумой сердца. Я думал о всём том, что говорили мне на протяжении жизни.

«Он бесполезен, он — не тот, кто вообще должен существовать. Его стоило бы заменить». Хотелось исчезнуть с собственной карты реальности, но чувство опустошённости не давало встать из грязи. Алые тучи закрыли голубое небо, и обычный дождь окрасился в алый, роняя на землю кровь вместо чистых капель.

Этот монстр одним своим присутствием заставил кровавый дождь идти там, где небо никогда не бывает кровавым. Это настолько безумно и абсурдно, что трудно поверить собственной душе, что побывала там.

Вдохновение ушёл. Снова, должно быть, использовал зеркала-порталы — удобный способ, я не могу отрицать, только вот забирают зеркала у тебя то, что им нужно — самое хрупкое, как стекло. Что же это у нас, самое хрупкое? Доброта. Эти зеркальные демоны забирают с каждым перемещением твою доброту. Те, кто их использует слишком часто, теряют способность сострадать другим существам. И могут дарить любовь, неважно — дружескую, материнскую, родительскую, или нечто более интимное, только одному человеку или нелюдю. Те, кто использует такие порталы, смогут понять лишь одно единственное существо потом. На всех остальных им либо плевать, либо добро в их сердцах просыпается слишком редко. Всё ясно с этим Вдохновением...

Я открыл глаза, которые прежде мне приходилось жмурить каждые пять секунд. Кровавый дождь — не очень хороший способ освежиться. Я услышал чужие голоса. Запах сбился — озеро Надежд выливалось из своих берегов, становясь алым, всё живое обратилось в прах, и птицы-Невидимки больше не щебетали над бескрайним полем. Всё было таким... мёртвым. И отражало то что было у меня сейчас на душе. Дождь бил по лицу и стоял в пространстве тяжелой стеной — увидеть что-то было крайне тяжело. Лёгкий туман близился к моей долине, давая мне возможность скрываться от охотников за Падшими. Падшие... Теперь я — один из них? Я стал тем, кем меня чаще всего пугали в детстве.

Вот ведь шутка... Падшие — существа, потерявшие контроль над своими сказками. Те, у кого отняли их ключи, забрали право руководить своим местом, обратили их мечты и чувства в грязь и выбросили на помойку. Падшие — те, к кому простые жители боялись прикоснуться. Боялись дышать с ними одним воздухом.

Боялись.

Ненавидели.

Презирали.

Три вещи, которые я не любил больше всего на свете. И теперь все эти три вещи полностью описывали меня. Ты боишься. Тебя боятся. Ты ненавидишь. Тебя ненавидят. Ты презираешь. Тебя презирают.

Я не могу по достоинству оценить всю эту ситуацию — я должен бежать?

Слышу звук натягивающейся тетивы лука.

Эти охотники — кентавры. Они также быстры, как и я сам. Но у меня преимущество — я знаю всё в своей сказке. Об её устройстве и её правилах.

В ушах стоял шум кричащих голосов, заглушая прочие звуки. Перед глазами всё мерцало кровавым отблеском, но надо было собраться. Не сейчас. Я не могу сейчас свернуться клубочком и дальше рыдать. Не сейчас. Надо бежать. Беги.

Убегающие небеса. Совсем не нравится мне это — и невольно хочется домой.

Но дома... нет. Его не существует. Я один. Нет места для меня. Нигде. У меня нет дома. Ничего нет.

Кулаки сами сжались, так, что я мог ощущать боль оставшихся от ногтей царапин на ладонях. У меня есть зеркало, но я не хочу отдавать свою душу кому-то одному. У меня и нет кого-либо, чтобы отдавать душу. Я не хочу быть таким же отвратительным, как и Вдохновение. Но... что у меня есть?

Я опустил взгляд на свои копыта. Бег с препятствиями никогда не был моим любимым занятием. Я слышал о таком краем уха: кто-то организовывал бега для парнокопытных существ...

Закрыв глаза, я подумал, что единственная вещь, способная мне сейчас помочь — это чудо, и, может быть, капелька сообразительности в области магии. Я достал свои золотые часы. Стрелки все ещё тикали, но я знал, что осталось недолго. Недолго до конца моей сказки.

Я посмотрел на циферблат. Три часа утра двадцать минут и тринадцать секунд. Коснулся своей щеки — кровавые слёзы всё ещё стекали по ним, а после прикоснулся к стрелкам. Единственным моим желанием было остановить это всё. Вены заныли, в висках боль была ещё сильнее. Казалось, что я умру. Вот так просто и чётко — умру. Но я не знал особо, что такое смерть.

Из носа потекла кровь — это было трудно заметить, так как кровь и без того была везде, словно на всё поле вылили ведро кровищи после потрошения тысячи коров на мясо.

Казалось, что сейчас какая-то ниточка оборвется и вот он — конец. Это слегка обрадовало, хотя я знал: мне никогда не обрести этот приз. Был вариант, что я погибну только если рухнет небо, а оно уже падало. Так что шансов уйти на покой так просто — не оставалось. Кому-то умереть страшно, а мне... мне страшнее жить.

Потому что устал.

Я знаю, чем жертвовал, стараясь остановить время, пускай и в собственной сказке: вряд ли я смогу творить хоть какую-то магию в ближайшие столетия. Но мне совсем не хотелось проводить те же столетия, пытаясь выжить в канаве для пойманных Падших.

Над моей головой просвистела стрела.

Я пригнулся, и... всё замерло.

Надо сказать, в таком отчаянии и терпя столько боли в один момент, я не ожидал, что пересилю себя и соберу волю в кулак, стараясь не захлебнуться в кровавом дожде. Я понял, что ливень замер в пространстве, стрела разрезала кровавые капли, оставаясь в невесомости, и только при моём прикосновении всё пространство содрогалось, как если кинуть камешек в озеро. Я понял, что это ненадолго, и потому бросился бежать, стараясь не глядеть на просветы между остановившимся временем, которые были словно блики помех системы в общей картинке реальности. Я бежал, стуча копытами по земле и звук этот казался громом на фоне образовавшейся тишины. Но и иные шорохи жизни никуда не исчезли, хоть и слышал их только я: биение сердца, сбитое дыхание, крики в голове, молящие о помощи. Но я бежал дальше, дальше, дальше.

Во рту пересохло, все волосы были заляпаны и спутаны в засохшей крови и грязи, пепел из былой травы разлетался, словно песок, в разные стороны под моими копытами. Я остановился, когда заметил, что в пространстве образовалась дверь. Это был единственный выход из сказки, её оставил отряд кентавров, который должен был меня схватить. Им так быстро сообщили о появлении нового Падшего — невероятно.

Дверь посреди поля смотрелась довольно глупо, но остановившееся время само как бы говорило: «Глупо? Что это, по-твоему, глупо? Ты что, шутишь?».

Я коснулся рукой гладкой ручки, и время, уже довольно ожидаемо, ожило.

Очутился я посреди тёмной улицы, падая на спину. Слышу хруст, сопровождаемый болью в спине — стало страшно, что я переломал все кости. Дверь начала падать на меня, и страх снова заставил прекратить дышать на мгновение. Но это было лишь мгновение — дальше мозг не думал, и тело двигалось само. Я перекатился на бок, уворачиваясь от двери, которая, разбившись об тротуар в щепки, перестала иметь своё волшебное свойство портала.

На меня слегка раздраженно пялился размером с меня же самого линдорм, существо с головой огромного змея. Вместо обычно положенных животным четырех лап у него было их только две, а хвост — изрядно искусан. Он, скрипя зубами, выплюнул себе под лапы... когда-то человеческую, видимо, одежду — пожеванный и грязный плащ, похоже, был слишком жёстким, чтобы чудище съело его вместе с тем, кого только что проглотило.

Либо потому, что линдорм уже поживился разумным существом, либо потому, что от меня слишком воняло кровью, он заковылял прочь, приняв меня за падаль, периодически высовывая свой змеиный язык и что-то шипя себе под нос. Облегчение овладело мной, но как только я вспомнил, что у меня отобрали ключ от моей сказки, и когда я осознал, что у меня теперь нет даже подобия дома и отныне я Падший, за которым охотится самый жестокий отряд всех сказок — я сел рядом с недоеденным плащом, упал на него, зарываясь носом в ткань, и вообразил, что горько плачу, но вместо этого просто зажмурил глаза, потому что от очередных слёз мне стало бы только хуже.

[Примечания:

3, 4: Don McLean — «Vincent (Starry Starry Night)»].

II: Улица, где нет и лучика света

Никто

Небо упало. Небо не может подняться — сейчас все говорят об этом в мире сказок и былин. Все шушукаются, думая и задавая вопросы пустоте, что же с ним стряслось.

Все боятся.

И смеются.

Никто не любил Небо.

Почему? Потому что все грустили, глядя на синеву над их головами или же видя одиноко цокающего копытцами маленького мальчика, заброшенного его друзьями Светом и Тьмой. Фавн петлял среди людей и нелюдей, накинув капюшон на свои грязные, уже грязные, светлые волосы, закрывая красоту своих бывало прекрасных, голубых глаз.

Знаете, что делают с Падшими?

Лучше не знать. Небо знал, и теперь он, дрожа от отчаяния и страха, думает, как ему обрести своё спасение. Спасение — его ключ, ключ от сказки Неба, от сказки про Поле, где небо никогда не бывает кровавым.

И, порой видя странные взгляды и сильнее зарываясь в свой облезлый плащ, он искал выход, искал, но не мог найти.

Небу было страшно. Очень страшно.

Маленькому фавну вечно слышались голоса, его чаша безумия переполнялась, заставляя его небесные глаза наливаться кровью, хотелось упасть и громко кричать в пустоту, но он давно сорвал голос, смеясь под дождём в почерневшем поле.

«Улица, куда не пробирается и луч света», — произнёс про себя изгой, разглядывая табличку с названием улицы на доме, которая была так же хорошо видна, как и смысл существования. Ну, то есть, еле-еле.

Но, что правда, то правда. Сплошная тьма, пускай было всего лишь двенадцать часов утра. Не было ничего, совершенно ничего: ни луны, никаких фонарей и в окнах домов сплошная темень. Нет ни свечей, ни черта. Ни одного источника света.

Когда повсюду холодно, время застывает, в округе ни прохожего... Пустынные улицы на горизонте, и невозможно отыскать приют.⁵

— Спасите, кто-нибудь... — тихо шептал себе под нос мальчишка.

Он облокотился на стену дома и начал медленно сползать вниз, на асфальт, душа себя невидимыми цепями одиночества и тоски.

Он не знал, сколько так просидел. Быть может, минуту, а может, часа два. Его маленькие часы остановились, они больше не шли — он не мог обернуть время вспять и переделать силу ветра, направить его в другую сторону. Он больше не был хозяином своего поля.

Это было невыносимо. Заставляло всё дальше утопать в темноте чернеющего переулка. Это был словно сон, в котором ничего нет.

Небо очень хотел обрести спасение.

Забавно: ещё вчера он был изгнан с главной площади, и искал покоя в своей сказке, а теперь не мог даже представить себе, что делать дальше. Он просто блуждал, прикрывая глаза капюшоном, а копыта — длинным плащом. Все Падшие позорники часто носили такую одежду. Чтобы как-то скрыться, не показывать своего лица, не глядеть в глаза. Они потеряли свою сказку и честь, а такие никому. Никому. Никому не нужны.

Так быстро все узнали, что он пал. Так быстро. Как только ушёл Вдохновение, уже через считаные минуты его навестили Фольконеры — охотники на Падших.

Всё происходило слишком быстро. Сегодняшний отрезок вечности был явно не для него. Не с того копыта был рождён. Пытался не потерять себя, но не выходило у него это дело. Это было больше похоже на игру, которую никогда не сможешь выиграть.

Все видели в нём отребье и боялись этого безумия. Небо делал порою страшные вещи — но кто их не совершал? Он ненавидел их всех за это. Он ненавидел всех. И ненавидел себя. Это гадко. Это показывает, кричит о слабости.

Он не мог вечно бродить по этой сказке — тут темно, можно прятаться, но тьма таит свои собственные ужасы. Если слишком долго быть во тьме, можно самому ею стать. А ему не хотелось становиться тьмой. Он хотел обрести дом любого вида и любой степени нищенства — лишь бы это был дом, где его присутствие хотя бы терпели. Он хотел уйти отсюда, спрятаться где-нибудь, где руки не будут сравнимы по теплоте с ледышками. Он уже устал страдать и переживать — кто не устанет, когда это почти твой нынешний образ жизни?

А вот Вдохновение любил дождь. Дождь — это слёзы Неба. Вот почему ему так нравится причинять ему боль!

Голод заставлял чувствовать себя истощённым и задыхающимся, грязь и кровь прилипла к коже и к светлой шерсти на боках, всё тело ломило: кажется, он всё-таки сломал себе ещё что-то, помимо жизни. Небо сам не заметил, что снова вытирает струйки слёз с щёк, такой потерянный, всеми брошенный и полный отчаяния. А можно ли винить его за эту слабость? Можно ли кричать, что он слабый, безвольный и он должен что-то менять? Возможно. Но он — беглец, слишком юный, если судить по возрасту от нуля до бесконечности. Когда всё так наваливается, то можно плакать. Это не единственное, что остаётся, когда ты сидишь во тьме на Улице, где нет и лучика света, но не все ещё готовы сами себе помочь, а не ждать этой помощи.

И всё же, дождаться можно. Если повезет.

Ему повезло.

Он услышал голос. Из пустоты. Вначале, Небо продолжал лишь громче плакать, думая, что это только одно его безумие. Но голос был таким... реальным.

— Эй, маленький мальчик!

Он поднимает взгляд и видит перед собой улыбку. Она сияет, словно звёзды, но лишь её видно в сей непроглядной тьме. Он чувствует, как рука вытирает его мокрые щеки и ощущает лёгкий, тёплый шум ветра, говорящий о дыхании существа, что село напротив него.

— Не плачь, маленькое Небо. Ты ведь Небо, не так ли? Твои слёзы никого не радуют.

Фавн молчит. Слёзы остановились, словно засияло солнце и тучи разбежались, но перед глазами всё растворялось, а тьма не давала разглядеть лицо говорящего.

Только улыбка.

— П-прошу вас... не сдавайте... не сдавайте меня. Прошу... пожалуйста, не отдавайте меня Фольконерам, прошу вас...

— Ох, что ты! — светлый и радужный смех разлился красивой мелодией по тёмной улице. — Малыш, я не обижу тебя! — проводит пальцами по губам Неба, задевая невысохшие слезы. И они в мгновение превращаются в красивый водопад разноцветной пыльцы, такой радужной, хрупкой и красивой. — Погляди, слёзы намного красивее высохшими. Не правда ли?

А тот растерянно следит за радужным чудом, хлопая ресницами. Тело болит, но постепенно боль исчезает, словно растворяясь в этой тьме. И видна улыбка, эта теплая, но одновременно заставляющая дрожать от страха, улыбка.

— К-красиво, — наконец выдавливает из себя еле слышным шёпотом перепуганный ребёнок, теряясь в словах.

— Ты попал в беду, верно? Эй, загадай желание.

— Ч-что?

— Загадай желание!

Мальчик горько усмехнулся, опустив голову.

— Вы... простите, мои желания никогда не сбываются.

Вновь звонкий смех.

— Все желания исполнимы! Ты мне не веришь? — тот, имя чьего мы пока не знаем, осторожно взял запястье мальчика, поднеся его к своей груди. Он продолжал улыбаться, а тёплое дыхание согревало давно замерзшего, опустошенного мальчишку.

Лишь только звёзды, что сияют во тьме смогут понять тебя и подарить ту самую искру. Сквозь мили лунного света я зову тебя обратно. Разве ты не чувствуешь искренность этого бьющегося сердца?.⁶

Небо вздрогнул, услышав стук в груди незнакомца. Живой.

Стук. Стук. Стук. Бьется.

Ровно, не быстро и не медленно.

А руки были горячие. Всё в нем... Источало доброту и заботу.

Чудо.

— Я... слышу. Я чувствую...

— Загадай же. Ты давно этого заслуживаешь, — убирает ладонь от сердца и отпускает руку, продолжая всё равно греть улыбкой.

Он отводит взгляд, затем снова пытается разглядеть лицо. Желание? У него есть лишь одно желание.

— Прошу... прошу в-вас, верните мой ключ. Я хочу снова обрести покой в своём поле.

Чувствует, словно в сказке меняется время года. С зимы на тёплую, южную весну.

— Я исполню твоё желание, Небо, — тихий шепот, еле слышный, дружеский смешок. — А ты пока что не утони во тьме, — хлопает его по плечу.

Огни морфия, растекаясь по окнам, мерцают, как призраки. Тогда кажется, что ты истекаешь кровью и все связи потеряны.⁷

Окна хижин на Улице, куда не пробирается и луч света, озарились мерцающим, приятным и блестящим, разноцветным светом, пересчитывающим цвета радуги.

— Тик-так, милый мой фавн, не потеряй себя, я скоро вернусь. Вместе с твоим желанием.

И тогда, в этом разноцветном свете, гуляющем по вечно тёмной, до сего момента, улице, можно было разглядеть, кто же стал его спасительным лучиком, спасительным кругом для него — для Неба.

Высокий, среднего телосложения молодой мужчина или взрослый юноша. Здоровая, приятная на цвет кожа. На лице, под правым глазом, красуется розовая яркая татуировка в виде трёх кружков размером с ноготь большого пальца, а под левым — три полоски такого же розового цвета, как и на носу, словно порезы. Неопрятный на вид некто, что его не особо портило, одет был в свитер, который был также, как и волосы, сине-розоватым: будто сшит из маленьких кусочков различной ткани разных оттенков и от разных вещей.

Когда он заглянул в опустошенные глаза шокированного Неба, он понял, что глаза его были подстать ему столь же необычные — такие какие бывают лишь у тех, кто связан с магией напрямую или был ею создан. Так вот глаза — бледно-розовые, а радужка — голубая. А в самих них отражалась Вселенная. Нет, это была не столь Вселенная, сколь... Чудо.

Лишь только звёзды, что сияют во тьме, смогут понять тебя и подарить ту самую искру. Сквозь мили лунного света я зову тебя обратно. Разве ты не чувствуешь искренность этого бьющегося сердца?.⁸

— Жди, хорошо? Жди, — снова тёплый смех, а после — пустота.

Он растворился. Просто и быстро: словно приведение, словно ничего не было. И повисла тьма и тишь. Никто, никто не умеет исчезать так просто в этой стране сказочек.

Только несуществующее. Только иллюзия.

Любому живому созданию для перемещений нужно зеркало-портал. И маленькому мальчику оставалось только надеяться, что это не его съехавшая крыша. Что это не фантазия.

Что его правда спасут.

— Чудо, хм...

Он постарался искренне поверить. Верить.

Снова бормочет:

— Прошу, возвращайся...

И он вновь закрыл глаза, потому что ничего не сменилось от этого. Только тьма. И так, и так.

Просто упал во тьму.

Зато — у него есть время, чтобы заняться саморазрушением, стараясь не разрушать ничего вокруг. Это ужасный вариант. Но Небо не видел другого.

Только тьму.

[Примечания:

5, 6, 7, 8: Tesla Boy — «Stars»].

III: Там, где живут ночные бабочки

Никто

Вдохновение снова прошёл сквозь звёздную стену, чувствуя нарастающую злость. Он привык к ней — к этой ненависти, давящей на грудь, к черствости и отсутствию каких-либо положительных эмоций. Он посмотрел на ключ в своей руке: тонкое стекло, верно, ключик был полностью стеклянный, а по нему разливались очертания небес с облаками — красивое изделие. И какое могущественное.

Он снял с шеи шнур, на котором уже висел заржавевший и примитивный ключик. И повесил рядом этот красивый кусочек неба.

Придумал он всё это относительно недавно. Возможно, будучи ребенком, он не думал о таком — но теперь, став старше, уничтожать хотел всё больше.

Он сжал зубы до боли в челюсти и повесил свои украшения обратно на шею. Небо теперь не его проблема. Это насекомое устранено. Всё отлично.

Он огляделся, опуская руку в карман и вертя там зеркало. Оно обожгло его на секунду — Вдохновение даже поморщился, но свалил всё на то, что, скорее всего, зеркало просто было слишком холодным, вот и показалось, что жжётся.

Он посмотрел на идущую мимо компанию друзей. Какие-то человекоподобные монстры, как и он сам, только более беззаботные. Они говорили о сложности приготовления зелий, опуская при этом дружелюбные шутки на счёт друг друга. Злость надавила на грудь Вдохновения своим кулаком ещё сильнее.

Он отвернулся и поспешил сдвинуться с места: иначе скоро его собьет какая-нибудь карета. Друзья. Разве от этого есть толк? Нет. Но Вдохновение не мог не обращать внимание на то, что его интересовало. Именно потому, проходя порой мимо одного заведения, он заглядывал туда, кидая сигареты себе под ноги и топча их босыми ступнями, а потом, чувствуя текущую в венах ненависть, засматривался на одну и ту же личность.

Не знал, как узнать имя. Не знал, как познакомиться, словно ребенок, что не может подойти к взрослому, дабы попросить совета. А ведь он всего лишь хотел... обрести друга.

И вот он просто пожимал плечами, заказывал очередную кружку орхидейной сангрии и пил, закрыв глаза на всё происходящее.

Но стоило ему взглянуть на эти нежно-голубые волосы, то так и хотелось сорвать ошейник с бледной шеи и отпустить.

Казалось, ему... просто было жалко это существо. И ведь друг нужен каждому.

Но жизнь, в которую Вдохновение был влюблён и которую так ненавидел, не давала ему забыть о том, кого он хотел сделать другом для себя.

Такое бывает. Чувствуешь, что именно это должно стать тебе помощником.

А ему словно хотелось просто... накормить бездомного котенка.

И забрать к себе домой.

Чудо

Существа, существа, нелюди. Петляя сквозь чужие тела, я следил за одной единственной нужной мне спиной из всего этого сборища.

Курильщик в чёрную полосочку. Такое у него прозвище?

Он заставил Небо плакать.

Ненавижу дни, когда плачет Небо.

Небо надо любить. Гляньте, такое ведь прекрасное!

Меня периодически пихают в бок, заставляя превратить локоть пихнувшего в радужный пепел. Живой организм вскрикивает и глазами, полными ужаса, смотрит на исчезнувшую конечность.

А что, друг мой, ну бывает, не так ли? Просто ты был не очень вежлив!

Я кивнул и помахал рукой новоиспеченному калеке, очаровательно улыбаясь. Все любят мою улыбку. Я-то знаю! Даже если не видят.

Оставляю немного отвлекшуюся от своих дел толпу заднему плану моей жизни и двигаюсь дальше.

А он продолжает курить, разглядывая витрины.

Какой милашка. Жаль, что не заслуживает своего чуда. На сегодняшний день только лишь Небо достойно счастья! Ну, потому что он меня увидел. Значит, достойно?... Я не вполне уверен.

Он останавливается. Поднимает взгляд к небесам, без тени улыбки на лице. О чём ты думаешь? Хочу узнать.

Качаешь головой и тихо хмыкаешь. Средь этой толпы это еле слышно, но только не для меня. Моя улыбка становится заботливее.

Я отскочил от проходящего мимо кентавра, продолжая следить за нужной мне спиной.

Он почти докурил. Бросает окурок, шагает дальше.

Ну, милый мой, куда же ты? Ха, дитя, кажется, что разврат и в твоей голове любит погостить... Бордель. Ещё пара метров и виднеется эта красивая вывеска, обрамленная цветами, что высечены на дереве, как и само заглавие. «Где живут ночные бабочки».

Ну что, окунёмся в новую сказку? Несказанно рад!

Он заходит, рукой отдёрнув шторы, что служили дверью в сиё прекрасное заведение. Я скольжу за ним спустя мгновение. Не замечает ли он меня? Друзья! Я — чудеса. Чудо. Меня видят лишь те, чье время для чудес пришло! Ну, или для тех, кого я раню. Или убью. Я осязаем, они могут слышать мой приятный и дурманящий запах. Но не видят. Никто не видит чудо. Глупые, глупые мои! Вы смогли бы, будь вы более искренни. Как Небо. Бедное Небо, эх. Ха-ха. Забавно. Он вновь смотрит в ту сторону. Смотрит на этого услужника. Отпивает орхидейной сангрии из кружки, своей излюбленной, которую подавали во всех сказках, утопает в его глазах, я вижу. Эй, хватить тонуть! Глупыш. Какая типичная метафора — тонуть в глазах, не так ли? Что ж, но ведь в пустых глазах и правда можно утонуть. Верно, не в голубых. Пустых... Какие красивые волосы. Знаете, есть на что посмотреть! Какой изощрённый вкус у Вдохновения.

Пара довольно красивых женщин разных магических рас, одетых богато и красиво, говорили с довольно уточнёнными мужчинами. Поблизости копошились мужчины-рыцари с другими девушками, на шеях которых красовались чёрные кожаные ошейники. Но вернёмся к первой компании: кудрявая девчушка, в волосах которой прятались львиные ушки, болтала с подругой, у которой на коленях сидел мальчик с блеклыми очами и явно младше её. Смотрим дальше: русая, нет, русый, глаза цвета истертого изумруда, гладит по плечам девушку, которая являлась, видимо, заказчиком. И на его шее был ошейник. И вот тот самый мальчик помладше, сидящий на коленях первой девушки, которая гладит его по волосам, кажется, просто наслаждаясь миловидностью парнишки. Он смотрел своими пустыми глазами в сторону, словно его тут не было, не существовало. Такое бывает — когда ты просто призрак, но настоящий, живой, из плоти и крови, однако, не участвуешь в жизни. М-да. Вот так прелесть.

Эй, почему же ты не подойдёшь, Курильщик?

Я усмехнулся.

«Боишься?» — шепчу ему на ухо, стоя за спиной.

Он вздрагивает. Оборачивается, пытаясь разглядеть чудо.

Забавно звучит, да? Ну, парень! Ты больно грешен для того, чтобы увидеть меня! Должно быть, ты сирота по жизни.

«Ну же, подойди к нему», — смотрю на ключ от сказки милого Неба, висящий на потёртом шнуре. Шнур — на шее.

Тяну руку.

Он поднимается.

— Урод, — видно, мне. — Проклятая радужная невидимка. Узнал.

Но он ведь не верит в меня, так?

— Не существуешь, — киваю. — Плевать, — отводит взгляд. Снова в ту сторону. Необычные, голубые волосы. Светло-голубые, нежный цвет, длиннее плеч. Редко для мальчика.

Ну, только не услужника.

Белые, пустынные глаза, в которых терялась какая-либо надежда на жизнь. Такие бесцветные глаза, что даже столь важной части живого организма человекоподобного — радужки, было почти не видно, словно в этих глазах упрятан смысл жизни.

Верно! Его так же не существует. Несуществующие глаза...

Раз, и вот он смотрит в тёмно-зеленый, единственный глаз Вдохновения. Тот ежится, я улыбаюсь.

Мальчик-услужник слабо улыбается в ответ, словно вовсе не на этого забавного парня в чёрную полосочку он смотрел, а на меня. Какая ледяная улыбка.

Прекрасно!

Вдохновение долго не может отвести взгляда от белоснежных глаз. Услужник в свою очередь только тихо отвечал своей клиентке, порой жмуря один глаз от действий сей прекрасной дамы, на коленях которой он сидел, более смахивающих на простые сюсюканья, как мама говорит с сыночком, тиская того за щечки, но смотрел он при этом на парня со шрамом. На любителя орхидейной сангрии.

Злодей сжимает кулаки. Кусает губы. Смешной!

Шаг вперед. Ещё. И ещё один. Плавно шагаю за ним — так интересно.

— Я заберу его.

— А-а? — растерянно хлопает длинными ресницами девушка, поднимая взгляд на Вдохновение. Она мягко улыбнулась и хотела было ответить, но тут её перебил рыцарь прекрасной сказки, который чокался кружками с девушками-прислужницами в ошейниках. Он опустил стакан и обернулся.

— Что сказал?

— Забираю, — он снял с пояса свою мизерикордию, необычный кинжал, удобный для поражения рыцарей с амуницией — точнее для проникновения между сочленений этих доспехов. Девушка усмехается и надувает щечки, за пояс прижимая к себе услужника. Её рыцарь с легкой и насмешливой улыбкой глядит на Вдохновение и качает головой.

— Не видишь, что ли, моя леди хочет ещё побыть с этим мальцом, так что ты опоздал. Проваливай, пока я добрый.

— Аналогичный ответ коснётся твоих ушей, — тихий смешок. — Отпустите его, парню не место в этом крысятнике.

А мальчик молчит. Рыцарь огрызается и скидывает услужника с коленей девушки, на что та разочарованно и возмущенно вскрикивает, злясь на мужика. Рыцарь медленно встал, потягиваясь к стулу, где оставил свой меч в ножнах.

Слышен стук падающей на пол кожи — это ремешок от поводка, что крепился к ошейнику мальчика-услужника. Тот приземлился рядом с упавшим работником борделя. Он не издал ни звука, быстро садясь на колени.

Одет в одну длинную тряпку, похожую на юбку, закрывающую бледные ноги, но открывающую торс. Холодно, должно быть.

Подобным ему часто холодно, когда они никого не обслуживают.

— Уродец, — тихий шёпот, похожий на шипение. — Не могу разобраться, это тебя в детстве били головой об стол, или сам добился таких успехов в тупости?

Шутник ты, Вдохновение... Ха-а. Возмущенный рёв. Рыцарь злится. Глупый!

Достаёт меч из ножен, замахивается. Вряд ли это стоит делать пьяным. Звяк.

Довольно увесистая мизерикордия, которую снял с пояса Вдохновение, отражает удар, парень выскальзывает из под оружия, оставляя меч один на один с полом. Отпрыгивает назад, слабо улыбается, а его драка похожа на какую-то шутку, полет, хм... танец? Слишком глупо звучит.

Хлопаю в ладоши. Жаль, никто меня не видит, ой, я бы хотел поделиться впечатлениями!

Рыцарь раздражённо фыркает, крепче хватает меч и вновь делает неуклюжий замах. Он пьян, и это даёт его противнику огромное преимущество. Вдохновение опускает мизерикордию и достаёт из-под куртки другое оружие — баллистический нож. Он привычным для себя движением оттягивает рычажок и нажимает на кнопку. Со скоростью самого быстрого скакуна оттуда вылетает отдельный клинок, вставленный в рукоятку, сопровождаемый звёздным светом. Вдохновение улыбнулся, напевая тихую мелодию. Петь он не особо умел и любил — но иногда магия того требовала.

— Вдруг мои глаза открылись, всё стало таким четким... Мы все в свечении, свет сияет на наших лицах... слепя нас.

Враг зашипел, выронил свое оружие и прижал ладони к глазам. Клинок испарился, потому что Вдохновение применил магию, и вернулся на место не поранив рыцаря, однако...

О, этот прием!

«Свечение». Прекрасно, Вдохновение. Аха-ха... Какое представление!

Упавший с чужих колен мальчик, словно видя это не в первый раз, просто слегка трясся, отползая от бывшей клиентки, которая в шоке смотрела на своего орущего от боли ухажера. Рыцарь долго кричал и шипел, секунд сорок, быть может, минуту. Хотя, нет, больно долго... И вот он убрал руки от лица, отходя назад в панике и сбивая стол со спиртным. Чёрная жижа текла из его глазниц.

Посетители удивленно наблюдали за этой картиной, а мальчик со шрамом на правом глазу хмыкнул, убирая баллистический нож, повесил мизерикордию обратно на пояс, а после подошёл к услужнику, не обращая внимания на гомон толпы и протянул ему руку, словно приглашая на дьявольский танец погибшего в этом ужасе бала.

Время никого не ждет, так хочешь ли ты упускать время? Не бойся завтрашнего дня, просто возьми мою руку, и ты почувствуешь себя значительно лучше.⁹

Тот посмотрел на свой поводок и печально покачал головой. Вдохновение снова ухмыльнулся и схватил ремешок, отцепив его от ошейника, усеянного иглами, что носили все услужники сказок. Как мило! Я таю, глядя, как злодей протягивает руку своему ангелу.

— Меня зовут Ничто, — еле слышный голос.

— Вдохновение, — сжимает бледную ладонь, продолжающую дрожать. — Моя стихия — звёзды. Поэтому я освечу тебе путь.

[Примечания:

9: Hurts — «Illuminated», та же песня, что и в прологе].

IV: Путь, который я укажу тебе

Никто

Парень кивнул, благодаря за помощь. Он поднялся, поправив свою юбку-тряпку. Его кожа казалась молочно-белой, а сам он походил на давно некормленую девушку. Тем не менее, черты лица — заострённые, а само выражение — отсутствующее, что делало юношу несколько отталкивающим. Изящные скулы и губы, что казались слишком тонкими. Он был сравним со сломанной фарфоровой куклой, потерявшей былую красоту. Именно сломанной. Окончательно и бесповоротно.

Он оглядел помещение. Стонущий рыцарь, орущий что-то вроде «убейте этого...» и «я ослеп!», не давал нормально подумать. Вдохновение оценил обстановку и сообразил, что делать дальше много раньше, чем Ничто, и, раздраженно вздохнув, кинулся вон из помещения, одним взглядом веля парню бежать за ним.

Молодой парнишка со странным именем секунду колебался, но когда послышался топот со стороны служебных комнат, откуда мог вот-вот показаться владелец заведения, Ничто решил не испытывать судьбу и юркнул к выходу, желая и веря всей душой, что хуже, чем сейчас, быть уже не может.

Но, как мы все понимаем, ещё как может.

Да и откуда знать, о чём Ничто думал?

Он выбежал на улицу и огляделся. Вдохновение ждал его у небольшого ларька с зельями и травами, обращая к небу зеркальце, каких Ничто ещё не видел, только слышал о них. Ему не понравилась легенда о том, что такие зеркала делали существ жестокими...

Но выбирать было не из чего. Мальчик добежал до спасителя и выдохнул: быстро бегать с его телосложением было проблемно.

— Позвольте спросить, — выдал Ничто, стараясь успокоить дыхание. В его голосе проскользнула хрипотца, а из легких послышался глухой звук, тоже больше напоминающий хрип. — Куда мы направляемся?

— Купим тебе нормальную одежду, ну, и подальше от нашего ослепшего друга, конечно же, — Вдохновение грубо схватил парня за его длинные волосы, словно подругу детства за косички, и, произнеся мудреные, но красивые слова, они исчезли в звездноподобном лучистом свете, растворяющем двух существ, как туман.

Чудо улыбнулся, глядя на тающую в пространстве магию. Он сам был магией, и перемещаться ему не составляло труда. Может, он медлил, потому что любил наслаждаться представлением. В каждой истории есть такие идиоты — они смотрят, хотя должны действовать.

Чудо задела какая-то девушка с синей кожей и крыльями за спиной, и через секунду слегка обиженный парень обратил её в радужную пыль.

Когда они оказались на месте, то направились в ближайший швейный домик и купили новую одежду для Ничто. Вдохновение казался слегка недовольным тем, что им продали, но всё остальное было слишком большим или дорогим, а сам Ничто настоятельно умолял не грозить даме ножиком, чтобы та продала им одежду. После приобретения одеяний Чудо шепнул на ухо Вдохновению, чтобы он покормил тощего нового друга, что Вдохновение принял за собственную идею, так как в Чудо не верил. И в то, что кто-то может додуматься до чего-то раньше, чем он сам.

Ничто был тихим. Тихий голос, пронзающие собеседника насквозь, пустынные глаза. Улыбка редко озаряла его лицо. Хилый, слабый на вид мальчишка, острый подбородок и тонкая шея, белая кожа. Невысокого роста, меньше своих сверстников. Волосы были чуть выбриты с левого виска, длинная прядь волос, чуть завивающаяся на концах, порой спадала на правый глаз, но мальчик периодически легким движением кисти откидывал её, остальные же волосы лежали на хрупких плечах. Он часто ронял голову, словно желая уснуть, прикрывая свои немного пугающие глаза, но быстро вспоминал, что его никогда не ждёт покой, поднимал голову и отвечал, или же продолжал слушать.

Они сидели за стойкой в баре, очередном баре, каких в сказках было тысячи. Ничто отвечал на вопросы Вдохновения, насильно выдавливая из себя слова. Но он привык.

Вдохновение купил для него рубашку. Синяя, тёмно-синяя, с заплатками. Она была немного большевата и спадала на плечи, подобно кофте Вдохновения в красно-чёрную полоску. Однако мальчишка качал головой, говоря, что всё в порядке. Сверху на него был накинут плащ, а вместо длинной тряпки, что была похожа на юбку, на Ничто были немного потёртые чёрные штаны. Рубашка доходила почти до колен. Смотрелось это всё как жалкое подобие платья, но намного симпатичнее, чем былая юбка.

А загадочный невидимка стоял за их спинами, улыбаясь и слушая разговор. Он вообще часто любил слушать. Чудо... Не всегда чудо для тех, кто его не ждёт. Может и ударить своей радужной магией. Больно ударить.

Чудо

Какой всё же странный человечек.

И да, он был человеком. Не эльф, не огр, не фея — ещё чего не хватало, не призрак и не дух, простой человек. Только имя забавное!

Ничто.

— Почему ты не снимаешь этот ошейник? — Вдохновение указал на кожаный чёрный ремешок с застёжкой, точно у пса, усеянный иглами.

Он снова поднял взгляд от пола.

— Это... — касается рукой ошейника. — Это носят все услужники сказок, верно? Оно хоть что-то значит. Говорит. О том, кто я. Иначе я действительно оправдываю своё имя, — слабо покачивает головой, словно он сейчас рухнет и уснёт.

Оправдывает имя? Ничто... Никогда бы не подумал, что можно бояться оправдать собственное имя. Ну, и такое ведь бывает, если тебя зовут Никак, Ничтожество или вроде того.

По глазам парня нельзя было даже понять, куда он точно смотрит, о чём думает, что чувствует. Ничего. Словно слепой.

Но он не был слепым. Прелесть, загадочность, неповторимость. Но, быть может, ему стоило родиться обычным ради собственного счастливого конца? Что же, не вышло.

Вдохновение колеблется. Он запрокидывает голову и достаёт очередную сигарету.

— Что ж, ладно, — устало закрывает глаза. — Скажи, почему ты решил... пойти на столь изысканную службу?

Я смеюсь. Ох, как сказал! «Изысканная служба». Они просто очаровательно милы.

Слышен гомон и смех других существ. Ничто не торопится с ответом. Тихо сопит, словно задыхаясь.

Раз — щелчок зажжённой зажигалки. Два — затяжка, выдыхает дым.

Наконец, до моих ушей доносится тихий ропот мягкого голоса, принадлежащего Ничто.

— Моим родителям не хватало денег на уплату налогов в королевскую казну. Мой отец — кузнец, к сожалению, рыцари приходили к нам, и под страхом того, что они сожгут наш дом, мы были вынуждены отдавать им оружие задаром. Но оружие не вечно... Я же, — пожимание плечами. — Был бесполезен.

Продали сына! Вот так сказочка.

Вдохновению, видно, немного не по вкусу такие истории. Тот хмурится, снова затяжка, открывает глаза, смотря в окно.

— Вот оно как, — голос слегка дрожит. Подумать только, неужели великому Курильщику кого-то жалко? Чудеса!

— Я на самом деле не мог ничего сделать, — оправдывает своих родителей, видно. — Я не мог даже поставить котёл с водой греться на огонь: силёнок не хватало. За это отец поручал моему брату брать раскалённую кочергу, каких в кузнице было довольно много, и бить меня, бесполезного и слабого. Да и братец мой любил подраться, — он пожал плечами, поправляя спадавшую рубаху.

Снова гомон чужих, а эти молчат.

— Должно быть, ты ненавидишь свою семью?

Тишина. Ну что же вы такие стеснительные?

— Да... да нет, — слабая, еле заметная улыбка. Такая измученная. — Я счастлив, что хоть как-то смог пригодиться. Надеюсь, у них сейчас на всё хватает денег.

Курильщик раздражённо поморщился.

— Понятно.

Какое прекрасное слово «понятно». Даже не «ясно»! Ну, а вот на улице, и правда, слегка пасмурно. Этот дождливый парень так и притягивает к себе всё это.

Должно быть, это от того, какой сказкой он владеет. Место, где всегда идёт дождь. Забавная сказочка в своей ничтожности.

Вдохновение скурил сигарету наполовину и пошатнулся на высоком ветхом стуле, зевая.

— Наверное, сегодня стоит переночевать на какой-нибудь ферме. Неподалёку есть местечко, там можно отдохнуть и всем на нас будет плевать.

— Люблю, когда всем на всех наплевать.

— Я тоже, Ничто, я тоже.

Какие ироничные злыдни. Итак, отлично, они будут отдыхать: тогда-то я и утащу ключик для милого Неба. Желания должны исполняться! Бедный, наверное, совсем там с ума сходит.

— Пойдём, — парень смотрит на то, как Ничто неохотно отодвигает свой кувшин с водой и сползает со стула, пошатываясь.

«Интересно, из какой он сказки? — смотрю на потолок. — Из местной? Хотя из одного заведения его могли и в другой перенаправить. Личная жизнь тут весёлая».

Вдохновение типичным ему жестком грубо потянул мальчика за рукав к выходу. Он вышел, достал своё круглое, незамысловатое зеркальце, подставил руку к шипам на ошейнике Ничто и провел по ним ладонью. Тонкую ранку вначале было незаметно, но парень надавил на шип глубже. Наконец, появилась кровь. Окунув один из пальцев в свою кровь...

А, ну всё очевидно. Как обычно — перемещения из сказки в сказку благодаря волшебным зеркалам.

Он начертал звезду с помощью крови в зеркальце и обратил его к небу.

— Постойте.

О, чудеса расчудесные! Какие люди.

И как я не обратил внимания на такую величественную личность? Я затаил дыхание, расплываясь в улыбке, и прищурился, пока разглядывал новоприбывшее действующее лицо.

А среднего роста парень с коронкой на голове похлопал Вдохновение по плечу. Человек крепкого телосложения, прямая осанка. Ростом был такой же, как и Вдохновение, ярко-рыжие волосы, а чёлка слегка спадает на чёрную повязку на его глазах. За спиной рыжего стояла девчушка чуть помладше, к примеру на год — не меньше, если можно было взять людское понятие возраста. Хорошо сложенная, привлекательная девушка, длинные пепельные волосы, на голове — небольшой бинт, и такие же серебряные глаза, время от времени отливающие разными цветами на солнце. Да, всё зависит от солнца.

— Ты пойдёшь со мной, — тихий кашель, он прикрывает кулаком рот, чуть опустив голову. Руки у него были в бархатных белых перчатках. Девушка за ним ласково поправила съехавшую на бок корону и отвела взгляд. — Вдохновение недоделанное.

— Невероятно, стража пришла. Сам Принц, — язвительно вздохнул Курильщик, снова чересчур грубо хватая за запястье Ничто. — И какими судьбами, мой король?

— За кражу ключа этого... как его... — он обернулся к девушке, а та улыбнулась и напомнила:

— Небо.

— Да, Неба, — тот махнул рукой, закусив свои чёрнеющие губы и показывая на ключик, висящий на шее парня.

Тут же стража позади короля подошла и беспрепятственно сорвала то, за чем я, Чудо, собственно, и пришёл.

— Ай, это усложняет задачу, — запричитал я вслух. Но меня никто не заметил.

Ключик упал в ладошку рыжего парня, одетого в королевскую мантию своего рода. Он сжал кулак, отвернувшись от Вдохновения и Ничто, которых сразу же схватили рыцари, отбирая у Вдохновения его клинок и нож.

— Ублюдок! — кинул он вслед уходящему Принцу и девчушке, хватавшейся за рукав его аристократичной рубашки.

Парень лишь огрызнулся, махнув рукой своей страже, чтобы они тащили его в темницу дворца.

Ничто немного испуганно посмотрел на своего спутника, ища ответы.

Тот хмыкнул.

Бедный мальчик. Лучше бы клиенток обслуживал, а не сидел в темнице. Ну, не мое дело! Мне нужен лишь ключик.

Ох, Небо, я немного задержусь...

Принц и девушка скрылись в тумане, что обволок их, когда Принц достал своё зеркало. Оно было квадратным, раскрывающимся, как книжка, а забирающая их сила была не звёздным пространством, как у Вдохновения, а больше похожа на прах, пепел и витающий на кладбищах туман.

Тоже, значит, другая сказка. Это ничего, я знаю, куда он направился... Я всё знаю.

— Ничего, Ничто, — Вдохновение вновь хмыкнул, смотря, как один из верных служащих Принца так грубо захлопнул отобранное у него зеркальце, что то потрескалось, а стражник сунул вещицу себе в карман. — Добро пожаловать в мою жизнь!

Ничто смиренно покачал головой. Мальчишке тоже заломили руки, а кто-то с лёгким отвращением скалился, замечая на нём говорящий сам за себя ошейник.

— Что... делать?

— Пока что переночуем в темнице, — ответил Вдохновение.

— Я уже тебя ненавижу, — вздохнул Ничто, опять же качая головой.

— Я не сомневался.

Я в последний раз на данный момент обернулся на эту забавную парочку и засмеялся. С ними будет интересная сказка! Мы обязательно ещё повидаемся.

Что же, пора идти за Принцем столь величественным.

Я щёлкнул пальцами по своей дурацкой привычке — это было совсем не обязательно делать, закрыл глаза, глядя в спины уводящих Ничто и Вдохновение стражников, и потерял их из виду, ощущая ярое желание проследить за событиями ещё немного, как будет время.

Никто

Стража очень крепко держала запястья Ничто, связывая, но хотя бы уже не так крепко, его руки. Вдохновение шёл рядом — между ними шагал один стражник, а всего их было, может, пятеро — в такой ситуации считать стражников бессмысленно. Одно дело — драка или побег, а пока что, как планировал Вдохновение, он был не прочь посидеть да поваляться в темнице. Очень хороший план. Плюс отсутствие оружия на этот момент его огорчало. Ничто отдалённо понимал, что отныне ему часто придётся терпеть подобные гениальности.

Они шли примерно до перекрестка, а там уже сами рыцари открыли портал в виде двери в иную сказку. Это были даже не двери — небольшие золотые ворота. Стало ясно, куда их ведут. В сторону королевского дворца, хотя, по личному мнению Ничто, было глупо делать темницу под замком, в месте, где живут главные лица всех сказок, и сажать туда беглецов, игнорируя все правила безопасности. Почему нельзя было сажать таких, как Вдохновение, в темницу подальше от чужих жизней, тем более, таких важных для общества? Парень этого не понимал, но почти во всех сказках темница под королевским дворцом обязательно есть. Может, они как бы думали, что стража персон королевских кровей самая лучшая, потому туда и гнали самых опасных преступников, ну, чтобы их охраняли лучшие. Но по разговорам этих «храбрых стражников» Ничто рассудительно определил, что они ничем не отличались умом и навыками боя от рыцаря, которого ослепил в борделе Вдохновение — так почему он не мог справиться с ними и сейчас? Ответ был прост: парню нужно было попасть в замок. Он так и планировал или это счастливая случайность? Ничто очень надеялся, что это случайность и Вдохновение просто очень быстро придумал гениальный план по спасению. По крайней мере, Ничто старался мыслить позитивно. Но это плохо удавалось, когда его пихали в сторону портала-ворот, держа связанные руки у него за спиной. Вдохнув побольше воздуха, парень зашёл в открывающиеся врата и постарался зажмуриться, так как по каким-то причинам, открываясь, золотые ворота обрушили на него слой пыли или даже, скорее, некого пепла.

Вдохновение зажмурил один глаз — его правый был изуродован пересекающим лицо шрамом, и никому никогда особо не хотелось знать, откуда он у него, вопреки всеобщему любопытству. Им просто не хотелось сойти с ума или мокнуть под дождём всю оставшуюся жизнь. Насколько Ничто понял из рассказов его нового собеседника, Вдохновение вполне мог наслать такое проклятие, если у него отнять его любимый леденец... Или, скорее, кружку с любимым напитком.

Волосы Вдохновения казались жёсткими на вид и непослушными. Вечно аккуратный в этом плане Ничто слегка удивился неопрятности нового друга. Но он вообще часто не понимал остальных мужчин. Он был совсем другим с самого детства и всегда этого стыдился. Но поделать с тем, что он другой, ничего не мог.

Глаз Вдохновения был тёмно-зеленый, возможно, когда-то они оба были светло-карими или, наоборот, ярко-зелеными. И целыми. Его внешность была абсолютно обычной в общих чертах, конечно, за исключением шрама. Правый глаз был зашит: должно быть, такая серьезная травма очень сильно повредила оболочку глазного яблока.

У Курильщика были сильные руки — можно сказать, что он постоянно использовал охотничьи ножи и любил чуть ли не ломать запястья Ничто — слишком часто он хватал его чересчур грубо, что напрягало. Глаз его смотрел холодно, брови были гуще, чем у Ничто, пальцы — длинные, но сама кожа довольно смуглая, хотя нельзя было назвать Вдохновение загорелым. Скорее, такой цвет был дан ему от рождения. Под ногтями у парня виднелась грязь, все руки покрывали глубокие шрамы. Ничто не сомневался: на ногах и теле у Вдохновения были шрамы и пострашнее. Некоторые пальцы перерезали раны, такие же страшные, как и шрам на его лице. Поверх кофты он носил куртку и концы её рукавов были запачканы в крови. Следов было немного, и очевидно одно: кровь была чужой. Но бандиту стоило бы постирать одежду, потому что запашок уже чувствовался. Черты лица у него не были такими острыми, как у Ничто, но данное обстоятельство было трудно заметить на фоне страшного пореза, который, конечно, первым бросался в глаза. Ничто винил себя за это: видеть лишь уродства само являлось неким душевным уродством всей человеческой, да и не только, расы. Ничто знал этого человека меньше дня и уже попал в такую передрягу, но смотря на сильные руки, заляпанные в крови врагов, он был несказанно рад, что не оказался этим самым врагом, и верил Вдохновению только потому, что его до сих пор не задушили и купили новую кофту. Ему было даже непривычно, что кто-то был к нему настолько добр в этой жизни.

Когда переход завершился, парни выдохнули, а стражи, некоторые из которых были ненамного старше Вдохновения на вид, даже закашлялись. Они бросили друг другу пару слов насчёт того, что в последнее время в этой сказке слишком пыльно, но это Ничто пропустил мимо ушей, запоминая, однако, информацию на неосознанном уровне, а Вдохновение еле заметно улыбнулся, из-за чего шрам на его глазу чуть сморщился.

Место оказалось не таким, каким можно было бы представить дворец. Он был большим — бесспорно, но больше походил на замок умирающей ведьмы, чем на замок прекрасного принца. Это заставило грусть промелькнуть в сердце Ничто, который в детстве мечтал увидеть дворец — ему нравилось думать о возвышенном, когда он сидел в бедности своей собственной семьи.

Перед взглядом выстроилась лестница, что в душу Ничто облегчения не вселяло — снова столько идти, в смысле, вы серьёзно? Он вздохнул, качая головой и моля небеса о том, чтобы ему хватило сил не умереть от инфаркта, преодолевая гору ступенек. Кажется, небо его услышало, и стражники развернулись, не доходя до величественных ступеней, — они направились к другим, ведущим вниз, в подземелье.

Ничто подумал, что небеса слишком заняты или в отчаянии сейчас, чтобы исполнять его мольбы превратить жизнь из ужасного в нечто не-ужасное, но зато вместо этого оно может ужасное исправить на ещё более пугающее.

Они спустились по лестнице и на какое-то время Ничто выпал из реальности, думая о другом. Он не заметил, как его толкнули вперед, как множество факелов в широком туннеле исчезли во тьме, и упал в грязь, слушая ругательства Вдохновения.

Их бросили в тёмную и сырую комнатку, воняло — жуть, мокро и крысы.

«Что может быть лучше апартаментов с такими прекрасными соседями?» — саркастично задал себе вопрос Ничто, чувствуя привкус крови из-за разбитой об каменный пол губы.

Добро пожаловать в мою страну чудес! Нам понадобится время, чтобы понять, где мы сейчас стоим. Во всём этом беспорядке когда-то и у меня был первый день, рядом не было никого, чтобы указать верный путь, и я был потерян, как ты сейчас. Да что там, я до сих пор не знаю, куда идти. Но это помогает мне чувствовать себя живым. Добро пожаловать в мою жизнь.¹⁰

— Выберемся, — произнес парень в другом углу этой дыры, смотря через плечо на завязанные обычной верёвкой руки за спиной.

«Видно, они нас ни во что не ставят», — уточнил для себя Вдохновение, вдыхая отнюдь не чудесный аромат дохлых мышей.

— Я помогу тебе свалить отсюда. Укажу надежный путь отступления.

Эти слова обожгли уши Ничто, и он поежился от холода. Постарался не думать о его новых пискливых и облезлых друзьях и даже не попытался сесть, он остался валяться, следя пустым взглядом за пробегающими мимо крысятами. Он подумал о том, ради чего всё это — зачем он живет, почему он всё ещё жив, какого черта он не может просто остаться тут и быть загрызенным этими крысами до смерти?

Парень закрыл глаза, считая поводы для того, чтобы жить.

Раз: «Я ещё так мало прочитал книг».

Два: «Наверное, я невкусный».

Три: «Ещё не всё».

Ничто прокрутил своё имя в уме ещё несколько раз, ещё и ещё, пока значение этого слова не потеряло для него смысл.

Курильщик в чёрную полосочку посмотрел на засыпающего от усталости Ничто, думая о плане побега.

В мыслях мелькнуло: «Укажу путь. Хоть кому-то».

[Примечания:

10: Sunrise Avenue — «Welcome To My Life»].

V: Дворец, в котором витает погибель любви

Никто

В каждой сказке есть принц, не так ли? Но в разных сказках они разные.

Что же, на самом деле наш Принц был не таким, как принято. Он часто кутался в свою, цвета крови, мантию, пряча в ней дрожащие от страха руки. Страха чего, можно спросить? Жизни. Смерти. Существования? Кто знает этих вождей.

Полное имя? Коронованный Принц. Забавно, да? Принц, который уже король.

Юноша был высок, но недостаточно высок для особи королевской крови. Слегка растрёпанные волосы стянуты в небольшой хвост на затылке. Что скрывала его чёрная повязка на глазах, нечто ужасное? Ужас в зеркалах этой души? В этих глазах — если они у него были. Кто знает этих королей?

Руки его всегда прятались в белых перчатках, будто он боялся испачкаться жизнью. Длинную белую рубашку покрывала алая королевская мантия, обрамлённая белой шкурой. Золотые цепи, держащие эту величественную накидку на Принце, часто тихо постукивали друг об друга, и когда он шёл, создавалось впечатление, что идёт целый отряд. Высокие белые сапоги под цвет рубашки и перчаток и такие же белые штаны заставляли его не особо радостную персону светиться при свете дня и отражать от себя тьму в ночи. Корона, что часто ехала набок, спасалась от неряшливости узорами в виде цветущих кустов розы на ней.

Часто в народе говорят, что у рыжих нет души. Будет вам, это всё предрассудки. Но бывают и исключения, и в случае с Коронованным это не простая потеха. Души у него не души —это правда. Вместо неё ему дано было скорбеть. О потерянном, ускользнувшем, забытом в круговороте творящейся в мире чепухи. Обо всём, о чём нам с тобою не дано.

Скорбь была такой же трусишкой, как и её король. С детства та пряталась за спиной своего старшего брата Тлена, а теперь прячется за пышной мантией Принца.

У неё было серовато-белое лицо и большие, серые глаза, напоминающие о тумане, которые временами искрились иными цветами — в зависимости от освещения. Бинт на голове объяснялся недавней травмой девочки. Она упала. Сама ли? Несчастный случай.

Одевалась она просто. Милое белое платьице, алая заколка в виде розы на голове, лёгкая на вид накидка, похожая на королевскую мантию Принца, но утонченная, подогнанная под стиль хозяйки. Кружев было немного: девушка не любила такое, и часто она умоляла своего короля разрешить ей одеваться как простолюдинка, но тот лишь качал головой и вручал ей новое платье.

«Одевайся достойно своего Принца», — твердил ледяным голосом юноша, отбирая у неё штаны и простую обувку.

Принц многого боялся, а Скорбь о многом сожалела. У них были сложные отношения. Сложные, как задачка для ленивого, сложные, как задумка придирчивого автора, сложные, как... как они сами. И Скорбь много печалилась из-за того, что она так хотела стать принцессой, но не могла.

Она тихо напевает в ночи, моля об утреннем свете. На рассвете они будут свободны.¹¹

Принцу без души была дана лишь скорбь. Плохо, что он влюбился в эту серость — но существовал ли иной исход? В груди он носил чернеющее сердце. Гниющие мысли в голове, забытые Вселенной слова на губах и пустота в осознании нужности кому-то. Огромная, огромная дыра.

Она очень любила цветы. Но те обращались в прах и уносились прохладным ветром, стоило ей до них дотронуться. И его губы были черны, словно синеющие от холода, теряющие цвет от измождения, потому что он целовал Скорбь, которая делала серым всё, что любила. Общее проклятие. Совместное проклятие. Может, совместное помешательство. Они вместе сходили с ума, как и все в этой дурной сказке.

Теряли свою протекшую крышу.

«Не плачь, я тоже уничтожаю всё, чего коснусь», — отвечал Принц, утирая искрящиеся слёзы с белых щёк девушки. «Странно — просто немногие это замечают». И Скорбь улыбалась и утыкалась носом в его плечо, стараясь успокоиться и забыться, ведь гордый Принц редко её обнимал. Её вообще никто не обнимал, никто не хотел вспоминать о своих горестях намеренно, или же никто не хотел этого желания показывать. Коронованному же было просто неприятно. Он не боялся заболеть или исчезнуть рядом с такой опасной девушкой, несущей боль и смерть. Он сам нёс только разрушения. Идеальная пара убивающих всё одним касанием.

Она была художником, прекрасным творцом. Рисовала замечательные картины, но часто они казались не такими уж замечательными — не в общепринятых смыслах. Те были серыми, у людей и существ на полотнах вырисовывались вырезанные глаза, пустые и сломанные души оживали на картинах. Изображения казались умирающими или окутанными пеленой страданий. Но когда Принц улыбался, она рисовала будто несуществующие пейзажи, насыщенные красками — жёлтыми, розовыми, голубыми. Рисовала портреты, животных, королевских слуг. Всё, что хотелось, и всё, чего просил её Принц. Она очень сильно любила, когда он улыбался. Это дарило ей счастье.

Это были красивые отношения, очень странные. Они продлились недолго и закончились молниеносно. Он больше не мог находиться рядом с ней, поскольку никакой человек не мог выдержать близости с воплощением страдания слишком долго. Любая скорбь убивает людей. Толкает на самоубийство, потерю смысла существования и чувств. А каково было грустному королю-принцу без души любить девушку, которая заставляла его печалиться ещё больше? Трудно.

Разлучили их не слова, а случай. Сотрясение мозга. Все говорили — случайность. Смеялись над неуклюжестью девчушки. Как бы не так.

И когда золотое солнце встанет над морем, забрезжит рассвет, мрак отступит — мы навеки будем свободны.¹²

Она долго плакала. Плакала, не в силах сдерживать это. Как же он мог поступить так с ней? Скорбь ненавидела себя. Да, за то, что не могла стать принцессой. И грустила из-за того, что он не мог принять её, грустила, потому что всё в этом мире ужасно несправедливо. Но он навещал её в больничном крыле дворца. Приносил конфеты, не цветы — растения расстроили бы её. Он читал ей на ночь истории, настоящие, из своего прошлого, из своего детства, и хотя улыбка давалась ему трудно, порой он мог улыбаться, для неё, только для неё.

Темной ночью я слышу, как они рассказывают леденящую душу историю. Где-то там, за этой дорогой, он продал свою душу.¹³

Когда Скорбь выздоровела, её общее состояние заметно ухудшилось по сравнению с тем, что было раньше. Что же, Принцу было не лучше. Он проводил так много времени с девушкой, что стал чаще кашлять, руки становились бледнее, хоть он и скрывал всё под перчатками, которыми скрывал черноту собственной души. Из-под повязки порой виднелась чёрная жидкость, текущая из его сокрытых от посторонних взглядов глаз, а ощущение холода и одиночества преследовало, несмотря на толпу людей, снующих вокруг. Скорбь убивает людей, да? А себя она тоже убивает? Своё счастье?

Никогда не забывай, что я делала, что говорила, когда отдала всё — своё сердце и душу. Наступит утро, и я знаю, что мы станем одним целым, потому что как прежде верю, что ты обо мне помнишь.¹⁴

Она часто садилась у подоконника и смотрела на луну, на звёзды. И в один миг, что подсказало ей сердце, она вытащила Принца на поляну поздней-поздней ночью, прямо во тьму, освещённую тысячами огоньков на небе.

— Ты любишь звёзды, мой Принц?

— Люблю их, как тебя.

Девушка грустно улыбалась, поднимая взгляд к чёрно-синим небесам, и покачала головой.

— Значит, не любишь.

И бывали времена, когда каждый был сам по себе. Принц сидел в библиотеке, не в силах уснуть этой тёмной-тёмной ночью, а Скорбь гуляла по лунной дорожке у озера, считая дни, потерянные и пропитанные пеплом.

Всё было так сложно. Было трудно дышать, трудно смеяться, трудно жить, а в силах они были только одиноко гулять под дождём. Такие были люди — одинокие, но вместе. Да, гулять и тихонько сходить с ума. Тихо шептать имена воображаемых друзей и смеяться в пустоту.

И Принцу хотелось всё вернуть. Но он не мог, не мог, потому что скоро умрёт... быть может. Вполне может. А что, если уже?

И когда она пыталась взять его за руку, слышала лишь нервное: «Не трогай меня! Прочь!». Это заставляло её вздрагивать, робко прижимать ладонь и опускать глаза. Да, она — Скорбь. Она убьёт его. «Я — живой мертвец, влюбленный в ничтожество», — шептал ей на ушко Коронованный, сдерживая ироничный смех. Та закусывала губы и уходила, не мешая Принцу заниматься королевской рутиной. Так длилась... вечность. В этом лабиринте сереющей любви.

Скорбь

Я не понимала, просто не понимала, почему он так играется со мной. Как же я не люблю свою слабость. Не могу отказать ему, не могу уйти или попросить его самого сделать это. Я ничего не могу. Но ты — король, ты должен что-то сделать. Прошу, хватит боли.

Я не понимала и того, как я могу думать так, как мне в голову приходят подобные вещи. Это ужасно, гадко, слова путались в собственной голове. Я не знаю, как можно было полюбить такую, как я. Быть может, было бы лучше, будь я кем-нибудь другим. Будь я живее. Добрее. Будь я иной — не тленом, не прахом.

Падаю. Треск. Моргаю, понимая, что слишком угнетена собственными горестями. Я разбила большое зеркало, стоящее в моих небольших покоях, положенных слугам.

Я так неуклюжа порою... Это точно можно было бы изменить. Но я слаба. Это выводит меня. Это отвратительно.

Я поднимаю взгляд, ища своё отражение в разбитых осколках стекла. Ныть неприемлемо. Принц ненавидит нытье. Я ненавижу нытье. Оно только усиливает мою силу... уничтожения живого. Мне не стоит так расстраиваться. Но как же бороться с тем, что ты не можешь контролировать? Как бороться с собственным существованием? Ответ не найден, ошибка.

Кажется, я поранилась.

Коронованный Принц

Какая же она дура. Дура, так почему... не отпустить? Хватит с меня. Я не могу больше. Я погибну рядом с ней. И ей заодно займу место в колодце утопленников. Нет, так нельзя. Я — Принц. Король. Я не могу оставить свою сказку. Как бы плохо она ни кончалась.

Как я умудрился влюбиться неё? Почему я хочу читать ей свои глупые истории дальше, почему я не могу просто выгнать её из дворца, из жизни, из сердца? Она как осколок в этом органе жизни. Интересно, это входит в её магию безысходности?

Тело сводит от страха. Руки дрожат всё сильнее, а жизнь кажется одной большой какофонией из боли и неуверенности. Не получается даже сжать кулак порой. Непонятная злость отпускает и нахлынивает с разной силой слишком внезапно и часто.

Я должен сейчас идти. Я не должен думать об этом. Девушка — это не главное в моей жизни. Я не должен терять себя.

Странные звуки доносятся из коридора. Это сбивает с мысли. Голос. Знакомый голос. Смотрю на распахнутую дверь.

— Эй, Принц. Постой-ка...

Никто

Первая его мысль была «стоп, что?». Это ему говорят — «постой-ка»? Ему приказывает какое-то ничтожество? Но он остановился, потому что иного выбора не было. И они...

Поговорили. О чём? О печали. Зачем? Красивое, неправдоподобное сумасшествие.

Он позвал её на поляну в тёмном лесу у дворца, что принадлежала только им. Тут он часто писал для неё сказки, смеялся и вёл себя, как обычный парень, обычный влюбленный парень. В этом месте она рисовала картины, он позволял гладить свои волосы и целовал её холодные губы. Но теперь пришло время для слов, похожих по вкусу на слёзы.

— Прощай. Во дворце будет главным мой брат. Вы с ним неплохо ладите.

— Постой, почему?

Молчание.

— Нет причин остаться.

Разрыв сердца.

— Но куда ты?

— Далеко.

— Прошу, прошу... — она хватает его за руку. — Прошу тебя, останься...

Он улыбнулся. Но не так, как она любила. Не её любимая улыбка. Эта усмешка была безумной, пропитанной сумасшествием. Из-под повязки потекла густая тёмная кровь, а мальчишка громко рассмеялся, отдёрнул руку девушки и ударил её по лицу.

— Я скинул тебя с той чертовой лестницы! Тебе мало, отродье смерти? Ты уйдёшь вон из моей жизни.

Прочь из моей жизни, из моей головы, из моих слёз. Ты ведь понимаешь, что нужно смирить свою гордость и оставить всё это безумие позади. Прочь из моей головы, из моей постели, из моих снов, они и так ужасны. Расскажи всем, что ты в унынии из-за меня, что я — монстр, расскажи им, что наша сказка закончилась.¹⁵

Девушка прижимает ладонь к щеке, в глазах блестят слёзы, отчего они, серебряные, ещё красивей.

— Будь счастлива, — отворачиваясь, произнёс он. Это совершенно не сочеталось с теми словами, что он прорычал секунду назад.

Он поднял руку и скинул с неё свою корону. Накидка, перчатки, обувь и штаны, вся его одежда тут же туманом окрасилась в цвет этой ночи, словно он стал её частью. Резинка спала с его волос и только чёрная повязка на глазах осталась неизменной.

— Я больше не Коронованный. Я Падший. Один из тех, кого ловит моя стража! — тот звонко рассмеялся, показывая на свою шею.

Секрет в том, что обычно на ней висел золотой ключик от королевской сказки, что покровительствовала над всеми. И его не было.

Девушка с благоговейным страхом смотрела на своего возлюбленного, с ужасом осознавая, что он окончательно сошёл с ума.

— П-принц... ты... но... он ведь... не опасен... он... за решёткой.

Парень со шрамом на глазу тихо хмыкнул, выкидывая сигарету в кусты. Он отошёл от дерева, и, звеня золотым ключиком и ключом, в котором было само небо, начал тихо спускаться со склона холма в тень, а за ним немного неуклюже бежал худой мальчик.

Ушли в ночь.

А тот, кого никто не видел, опять изменил свою цель, весело аплодируя. Снова Вдохновение выигрывает, чертёнок.

— Нет, стой, я уйду с тобой... Прошу, не оставляй. Я знаю, у тебя есть душа...

Сдавленный смех отчаяния.

— Я люблю тебя, как и эти проклятые звёзды. Проклятый дождь. Проклятое Вдохновение! — Падший Принц хмыкнул, поправляя перчатки. — Сказка закончилась. Спасибо, что выслушала, и рад, что ты любишь мои истории, — он вновь улыбнулся, махнув рукой на прощание. — Мои губы навсегда останутся черны, я не забуду о тебе. Моё милое ничтожество.

И когда золотое солнце встанет над морем, забрезжит рассвет, мрак отступит, и мы навеки будем свободны.¹⁶

Он оставил упавшую на холодную траву девушку под чёрным небосводом, скрываясь с места, где он совершил преступление века — убил любовь.

— Кажется, всё-таки у тебя, правда, нет души, — произнесла Скорбь, глядя на яркую луну. Она любила луну. — Вернись.

Она была неправа. У него есть душа. И он чувствовал боль.

Возможно, только поэтому он её любил.

[Примечания:

11, 12, 14, 16: Greta Salome & Jonsi — «Never Forget».

13: The Fray — «Heartless».

15: Sunrise Avenue — «Fairytale Gone Bad»].

VI: Дворец, в котором предатель прольет кровь

Никто

Во времени — назад

Сам он называл себя «Праведность». Но все очень яро опровергали это, споря, какое же имя было дано ему при рождении на самом деле. «Ложь» — смеялись все, смотря на него, такого правильного, но скрывающего свои грехи за книжкой с крестиком в красивом переплёте.

Какой самый страшный грех? Да нет же, не из наших семи любимых, а вообще. Одна из версий — ложь. С помощью лжи убивают. C помощью и ради лжи затаскивают в постель, крадут из-под носа у великих людей более умные, разрушают... Разрушают души, семьи и отношения. Ложь — верх ужаса. Но она так манит!

Потому ему и дали имя «Праведная Ложь», хотя многие не добавляют первой части словосочетания ко второй. И знаете, конечно, это сильно оскорбляет. Не лгите родителям, детки! Не лгите детям, родители.

Праведная Ложь

Каждый день навещать этих неверных было тяжеловато. Ну сколько же можно? Ох. Ладно. Это ведь надо мне самому, верно? Открываю дверь темницы и прохожу вовнутрь с подносом, на котором стояли две тарелки, игнорируя раздражённый взгляд полуспящего охранника.

— О, Ложь, вот и снова ты. Как делишки во дворце? — криво ухмыляясь, смотрит на меня Вдохновение, отбирая еду.

Я пренебрежительно вытираю руки друг об друга, отвращаясь этой грязи и закрывая глаза, поворачивая голову. Не хочу его видеть.

— Моё имя — Праведность, — открыто огрызаюсь. — Грешное Вдохновение!

Я достал из-под мантии мизерикордию и нож, протянув оружие Вдохновению. Временно я не нашел его зеркала-портала, но, уверен, этот парень сам справится. Вдохновение мне мало симпатизировал, но у меня были свои причины.

Мальчик в углу темницы шевелится, открывает свои страшные глаза, что сверкают в темноте, словно две луны, и смотрит на меня. Проклятый услужник. Почему подобное отродье с Вдохновением? Хотя я не удивлен.

— Эй, Ничто, будешь есть? — бросает кусок хлеба Ничто, он слабо улыбается и ловит кусок хлебушка.

— Спасибо, Вдохновение, — осторожно кусает. — И вам тоже, — смотрит на Праведного. — Не думаю, что другие распорядились бы подавать для нас еду, всем слишком наплевать, — отводит взгляд, улыбка вновь пропадает, и я чувствую холод, исходящий от этого мальчишки.

— Да... кх... не за что, — бросаю я, невольно польщённый такой благодарностью. Но он ведь услужник! Их должно презирать. И плевать, что они там говорят. Всё, что они говорят — ложь. Нет. Всё, что все говорят, — ложь. Все лгут.

Я посмотрел на подтягивающегося к похлебке Ничто и на Вдохновение, скучающе смотрящего на еду.

— И когда ты нас отсюда вытащишь? — этот наглец смотрит на меня, нарочно говоря слишком громко. С моих уст срывается шипение, я показываю на свои губы, намекая, чтобы тот говорил потише.

— Скоро, — не привык говорить негромко, отчего голос звучит немного хрипло. — Сегодня вечером. Только обещай, что выполнишь то, о чём я просил...

Трудно доверять кому-то. Ведь все лгут. Но ему можно. Он — существо чести. Сомнительной, но всё же. Не останется в долгу.

— Конечно, Ложь! Даже не переживай, — хмыкает, отодвигая тарелку с супом, Ничто тоже не спешит особо есть. Дистрофик ведьминский.

Я поправил волосы, смотря на грязный и низкий потолок.

— Мое имя — Праведность. Урод.

— Как грубо, а ещё и называешь себя святошей!

— С такими, как ты, невозможно быть спокойным.

Ничто уже привык, видно, к этому идиоту, сидит и молчит, безэмоционально грызя хлеб. Даже напрягает как-то. Что у него на уме? Да и что на уме у этого... Курильщика.

Вдохновение потягивается, машет рукой, улыбаясь мне.

— Ну, тогда мы тебя ждем. Не опаздывай, Ложь Бесправедная!

— Моё имя — Праведность, — непроизвольно, на эмоциях, топаю ногой, но знаю, что это не поможет. Кидаю раздражённый взгляд на парня в ошейнике, не сдерживаю фырканья и захлопываю за собою тяжелую дверь темницы. Стражник закрывает замок. Слышу тихое хмыканье.

Чудо

О Вселенная, какая очаровашка.

Смотрю на Праведную Ложь и диву даюсь. Щечки постоянно румяные от злости, хмурится, ну просто затискать, как кота, хочется.

Я летел за парнем, тихо топающим по плитке дворца, следя за каждым его движением. Он, видимо, направлялся в свои покои. Ну такой милый, просто прелесть. Злые люди, силу которых недооценивают, всегда так милы. Злобненький, но в этом и заключается всё очарование.

Праведная Ложь был не сильно высок, может, повыше Ничто сантиметров на десять, губы, которые редко улыбались, и руки казались сильными, несмотря на все особенности этого парня. У Праведной Лжи были длинные, почти достающие до пола, золотистые волосы. Ярче, чем у Неба, и будто сделанные из золотых монет и лучей солнца, такие они были необыкновенные.

Они немного завивались на концах, отчего сзади он выглядел совсем как королева. Голову Праведной Лжи венчали большие, нет, огромные такие рога, белые-белые, наверняка сильные, как бивни мамонта, и завивающиеся вовнутрь, а не наружу, вниз. Не так, как у обычных баранов. Думаю, выпотрошить органы сил у них хватит. Ко всему прочему на нём была белая рубашка, а на плечах — длинная золотистая мантия, больше напоминающая некий наряд. Носил он и кожаный пояс, такой же белый, как и его рога. Довольно загорелая кожа, но не совсем тёмная. Невысокий, а отроду ему на вид... не сказать точно, но он точно не старец. А ведёт себя и вовсе как маленький, по человеческим меркам, подросток. Уши у него были проколоты, из каждого виднелась тонкая золотая цепочка, довольно длинная, а на ней — из настоящих материалов, то есть из золота, аккуратные крестики. На рубашке тоже был вышит крест. На плече — метка Дворца, где витает погибель любви и армии Коронованного Принца: роза, обвитая вокруг шеи черного ворона, царапающая бедную птичку шипами. На голове же, украшая прекрасные волосы, сияла маленькая шапочка набок. Словно как у тех юных и прекрасных леди, что любят кружева. Но что самое интересное — это его глаза! Правый у него был красный, вернее, вишнёвый, а вот левый... левого не было. Вместо него там находился циферблат от круглых небольших часов, обрамленных золотом. Больно это, наверное... Хотя в наших сказочках и не такое увидишь.

Я неловко посмеялся, прикрывая рот рукой. Ложь обернулся и заглянул прямо мне в глаза, а потом, испуганно потупив взгляд, снова отвернулся. Я знаю, о чём он подумал, я знаю!

«Наверное, показалось».

Я просто гений!

Вот он останавливается около большой белой двери, увенчанной красивым золотым узором, и, достав ключи, отпирает дверь в свою комнату. Боже, он просто помешан на золоте! Золотая ложь... Светлая праведность? Верно?

Знаете, а его глаза наполнены болью. Точнее, глаз. Эта пугающая пустота алого цвета... напоминает лужу напрасно пролитой крови.

Залетаю за ним и ухмыляюсь, оглядывая помещение. Ничего такого. Куда скромнее, чем у Принца, он ведь всего лишь его ученик-слуга. Паж? Оруженосец? Как ещё их называют? В любом случае, этот мальчик очень мил в своей злобности. И волосы-то всё же, ох, каждая барышня позавидует! Ну и я, конечно.

Вот он берёт сшитую из золочёной ткани повязку на правый глаз и завязывает, осторожно убирая мешающие золотые локоны. Что отсчитывали эти часы? Загадка. Минуты до смерти? Настоящее время? Минуты до великого события? Вопрос. И он часто закрывал повязкой эти часы, словно скрывая ото всех само... время. Он смотрит в сторону двери, а хмурый взгляд так и остаётся хмурым. Ну не хмурься же, Праведно-ость!

О! Наверное, я единственный, кто может назвать его так, как он хочет. Жалко, что он не слышит меня. А вот мы и... слушаем тихий стук часов. Тик-так, тик-так. Он словно может видеть, сколько сейчас времени, благодаря своему «глазу».

— Предательства — это неплохо, — он посмотрел в пространство перед собой и покачал головой. Его красивые, шелковистые волосы тихо задели пол, шурша и переливаясь под светом огня свечи. — Ты так не думаешь?

К кому это он? Неужели мне? Нет. Он не видит меня. Так что же...

— Жалко, что я не могу поговорить с кем-то, посоветоваться, что правильно, что нет. Жаль, безумно, безумно жаль.

Может, он того? Сам с собой болтает?

— Убрать с пути. У каждого свои цели... — с еле слышной усмешкой в голосе сказал парень, поправляя рукава рубашки и доставая небольшой ножичек из шкафчика тумбочки, на которой лежала повязка.

О-о, какая неожиданность. Ну, что же, это не моё дело, мне лишь бы ключ достать.

Я отвернулся, с улыбкой слушая, как новоиспеченный предатель убирает ножик в рукав, шелестя своим золотым плащом.

— Люблю дожди, в них можно прятать грешников, — тихо заметил он. — Но золотое солнце куда лучше темноты, которая не покажет ничего, кроме ночных кошмаров.

Никто

Я думал, что всё было у меня под контролем. Я думал, что моя судьба всё ещё была в моих руках. Все мои планы были прочно построены словами, что я говорю. Я забыл, как всё может быстро меняться. Но сейчас я думаю совершенно по-другому.¹⁷

Существо с длинными золотистыми волосами, называющий себя Праведностью, легким движением руки перерезал горло одному из стражников, вежливо улыбаясь второму, занёс руку, слегка испачканную в крови, для нового удара, ещё и ещё. Оружие у Праведной Лжи было интересным — катар с раздвижными клинками довольно богатой отделки. Кряхтения, борьба, кровь, жалко только, что юнец успел перерезать второму глотку, чтобы тот захлебывался, а не начал бить тревогу.

Моя жизнь не то, что я думал. Я не там, где планировал быть. Даже если что-то уходит, то ничего несправедливого не происходит с моим изменчивым миром.¹⁸

Выбивает напирающий на него меч из рук, вежливо кланяется, хватает чужое оружие, опустив своё, и рубит по шее владельца его же мечом, держа рукоять в свободной от катара руке.

Перед поражением стражник успевает едва произнести имя — «Ложь».

— Прости, у меня были очень хорошие учителя по самообороне. И ещё кое-что, — наклоняется и вонзает меч в глотку, оставив клинок там. Он надавливает на рукоять меча, вонзая его глубже в плоть. — Моё имя — Праведность, — обиженно отворачивается, стуча каблуками обуви по плитке. Останавливается, видя перед собой ещё троих парней из гвардии своего Принца.

Мне нужно освободиться от моей судьбы. Мне нужно поверить в существование невидимых сил. У меня есть вера, и я верю, даже если потеряю свой контроль.¹⁹

Он что-то рассержено заметил про себя, перехватывая поудобнее катар.

— Служанки будут злиться, вы тут разведёте столько грязи...

Я забыл, как всё может быстро меняться, но сейчас я думаю совершенно по-другому. Я принимаю все свои страхи. Теперь я смотрю на них с восхищением. Самые сильные страхи, что сжимали мои мысли, сейчас стали моими руками, создающими и строящими мои мечты.²⁰

— Ну, Вдохновение, попробуй только не выполнить свою часть сделки, скотина такая, — хмыкает, отбиваясь от не особо проворных мужиков, как ему казалось. — Ребятки, а вы не забыли, что у меня ещё и рога есть? — громко и наигранно вздыхает, наклоняя голову и ударяя одного из нападающих своими завитыми рогами в живот.

И смотрит вверх, слушая свои часы.

Тик-так, тик-так.

— Тик-так, — улыбка. — Ваше время истекло. Прошу начать игру заново.

[Примечания:

17, 18, 19, 20: Kutless — «Changing World»].

VII: Сумасшедшее обещание, которое он сдержал

Никто

— Вылезайте, — немного запыхавшись, сказал узникам Праведная Ложь, отпирая дверь темницы. Выглядел он потрёпанно: весь в крови, где-то порвана рубашка, где-то даже небольшие раны и ссадины. Прекрасные золотистые волосы тоже растрепались, что ужасно раздражало их обладателя, а окровавленное оружие подтверждало все догадки.

— Быстрее давайте, со всей армией мне уж точно не справиться, — заметил тот, кидая на Вдохновение и Ничто пылающий взгляд одного глаза.

— Ладно-ладно, не заводись, — ответил Вдохновение, который так неудобно втянул Ничто во всю эту переделку. — Ложь, да ты на славу выполнил свою часть сделки! Я в восхищении! — хмыкнул парень, разводя руками.

— Праведность, матушку твою, облезлый ты недомерок, я Праведность.

В ответ Вдохновение ухмыльнулся, подзывая мальчишку в углу темницы к себе. Тот встал, отряхнул штаны и протёр глаза.

— Ну вот мы и выбрались, — протянул он, опуская голову.

— Угу, — кивает.

— Ты только погоди, ладно? — ощущение, что Ничто хотел возмутиться, мол, и так тут из-за него проторчал кучу времени и теперь он сваливает отсюда, но что-то его явно останавливало, он словно и не был удивлен всей сложившейся ситуации. Возможно, что-то в глубине души кольнуло, охватило невероятное безразличие ко всему происходящему, и мальчик снова кивнул. — Просто мне надо закончить одно дело и расплатиться с нашей красавицей.

— Я. Не. Красавица.

Ничто стоял у двери в покои Принца. Вдохновение сказал оставаться ему здесь и дожидаться. Чего дожидаться — он не знал. И зачем ему понадобился Принц? Неужто часть обещания, данная Вдохновением Праведной Лжи, состояла в чём-то, связанном с королем? Когда Праведная Ложь пришёл к ним, Ничто не слышал разговора этих двух странных существ. Видимо, Ложь совершенно никому не доверял на этом свете, даже самому себе. Почему же Вдохновения не коснулось это правило? Невероятно странно.

Юноша поправил свой ошейник, на секунду задумавшись, глядя на него.

«Воспоминания — это плохо», — заметил Ничто, закрывая глаза. «Нет, вспоминать — табу. Нельзя. Не копайся в прошлом. Не сейчас».

Вдруг ему вспомнилась небольшая хижина. Он больше не мог устоять перед этими тёплыми красками, и в голове всплыла картина.

Лёгкий летний дождь, зеленеющая поляна, маленький мальчик калякает буквы на огрызках бумаги, пытаясь связать их в красивые предложения... И совершенно все равно на дождь, ведь маленький мальчик был под большим деревом, убежал от родителей и вечно лупившего его злого брата, сбежал на природу, чтобы остаться наедине с тихим шелестом ветра и постукиванием капель по листве... Но всё хорошее не обходится без доли тьмы, и зеленая картинка растаяла, покрывшись обжигающим и разъедающим огнём и серым пеплом, идущим вместо снега.

«Чёрт!», — он хватается за голову, отрицательно качает головой, словно пытаясь выкинуть из головы все воспоминания. «Говорил же: прошлое ранит! Всё, что любил, прошлое воротит в грязь».

— Это... неправда, — в его ушах тихий детский голосок несогласно и обиженно захныкал. Он открыл глаза и уставился в темноту.

Но перед ним, облокачиваясь на соседнюю стенку, стоял Праведная Ложь, ковыряя маленьким ножичком плоть очередного убитого члена королевской гвардии. Ложь глянул на Ничто своим кровавым глазом, а последний только отвёл свой взгляд, стараясь сделать вид, что просто оглядывает помещение. Ну, Праведнику было всё равно. Он снова опустил взгляд, аккуратно потягиваясь и приглаживая распущенные волосы.

— Я добрый, мальчик! Просто ты очень боишься меня...

Снова детский приветливый голосок. Смотрит по сторонам и очень сильно надеется, что великое проклятие Вдохновения сводить всех с ума и на него не перешло.

Но, кажется, нет. Видит вдали, в конце коридора, слабый, маленький силуэт. Эта тень была даже ниже, чем сам Ничто, такая расплывчатая, но он ясно чувствовал... улыбку на его лице.

— Приходи поиграть, я люблю новых друзей! — детский смех, и тень исчезает.

Снова закрывает глаза, делая вид, что ничего не видел. Ложь осторожно переводит на него свой взгляд, но Ничто понятия не имеет, о чём он думает, глядя на него.

Тик-так... Тик-так.

Вдохновение тихо заходит в покои Принца, прямо перед тем, как он собирался выйти на ночную прогулку с прекрасной Скорбью. С губ Курильщика срывается тихий шепот.

— Эй, Принц. Постой-ка...

Он касается рукой своей чёрной повязки на глазах, словно проверяя, там ли она. Голова повернута в сторону двери, а бледные руки, предварительно спрятанные за белоснежными перчатками, едва дрожат от холода и ухудшающегося состояния.

— Ты... — шепчет, закусывая черные губы. Он не хочет говорить типичного «как ты выбрался из темницы?» или же «что ты тут делаешь?». Он просто опускает все это вместе со своими руками и еле заметно пожимает плечами. — Твои звёздочки слишком ярко сияют для такого, как ты.

— О, ну что вы, не стоит таких красивых комплиментов, мой лорд, — Вдохновение кланяется, после шагая навстречу к Коронованному.

— И что же ты собираешься делать? Попробуешь убить? Сомневаюсь. Хотя с моим нынешним состоянием ты легко мог бы сделать это, даже не запачкав эту дурацкую кофту. Может, тебе нужны деньги? Не похоже: слишком ты плохо одет для проворного ублюдка, значит, деньги не твоё. Так что же? Власть? Месть? Безумие?

— Почему-то принцы всегда говорят самое верное самым последним.

— Значит, пришел за ключом от моей сказочки. Ха, — рыжий вновь поправляет повязку, гордо откидывая алую мантию, словно демонстрируя безразличие к своей судьбе. Вдохновение молчит. Обходит Принца вокруг и наклоняет голову.

— Знаешь, она добрая девочка, — после недолгой паузы, улыбается он. — Я уничтожу её.

Принц молчит. Не понять, куда он смотрит и открыты ли его глаза, да и есть ли они? Но видно, что дыхание парня... замерло.

Он не двигается, похоже, забывая, как вообще дышать. И, наконец, кивает.

— Думаешь, что можешь сделать все ещё хуже?

— Всегда можно сделать хуже.

— Я не понимаю, ублюдок: коли тебе нужен ключ, отобрал бы по-быстрому, загнал бы меня в уныние и сбежал бы, зачем так тянуть? — хмыкает и снимает перчатку.

Рука у него была действительно бледная. Ногти — чернеющие, гниющие, а кожа вся покрыта трупными пятнами, что заставляло задуматься, не ходячий труп ли это. Но нет. Не труп. Юный король щёлкнул пальцами, и еле заметная белоснежная искра показалась в воздухе, а затем перед самым носом юноши со шрамом на глазу появился элегантный, золотой ключ. На наконечнике была аккуратно и очень тонко вырезана роза, обвитая вокруг шеи ворона — символ сказки Коронованного Принца. Это тончайшая работа, и Курильщику еле верилось, как вообще можно создать подобное.

Вдохновение скосил взгляд на маленькую вещицу и улыбнулся. Улыбка больше походила на оскал змеи.

— Добрая девочка. Я уничтожу её, — повторил он слово в слово, как сказал минуту назад. Принца вздрогнул от ярости и обречённости. Он надел перчатку и опустил руку, роняя ключ, который отлетел в сторону, словно ненужный кусок металла.

— Парень, ты — ничтожество, — продолжает Вдохновение, расплываясь в оскале. — Погляди, ты живой труп! — хватает оба запястья Принца и срывает перчатки, оголяя ледяные руки мертвеца.

Глазная повязка тихо шелестит на ветру, который витал в покоях из-за открытого окна. Та же чёрная повязка на глазах дрогнула, а из-под неё показались черные капли. Чёрные слезы опустевшего человека-или-не-человека.

Их вызвало прикосновение Вдохновения, его дар — взывать в душе к самым тёмным уголкам, о которых сам зачастую и не подозреваешь.

— Отвали! — нервно вырывается, падает на пол и рыщет по нему в поисках закрывающих его уродство вещей.

— Не помогут. Ты урод. Ты умираешь. Ты — берег пустоты. Даже слёзы твои черны, в них нет ни капли искренности.

— Это и не слёзы, дьявол. Это...

— Что же?

— Пошёл к чёрту!

— Принц-Принц, тьма никогда не отступит. Ты гниёшь. Твоя боль все ждёт и жаждет, чтобы её приняли и познали, — тихий смех. — Потому что ты — просто её игрушка. Думаешь, только ты тут кукловод?

— Я и так собирался её бросить. Бросить, иначе я умру.

— Тебе стоит бросить совершенно все.

Он улыбается, и комната наполняется скрежещущим шумом.

— Ты слышишь это? — тихий и глухой звон колокольной башни. — Это музыка, которую ты совсем скоро будешь слышать вечно, — крики воронов, колокол все громче. — Тик-так, как говорят часы смерти. Тик... Так.

Тихие и приглушенные голоса, пение священника. Откуда всё это? Принц в панике закрывает уши руками. Давит на них, пытается избавиться от ужасной музыки, пытается... А колокол всё громче. Бам... Бам. Бам... Бам. Бам... Бам. Звук качелей. Тихий смех детей, такой далёкий... Заезженная пластинка. Угнетающий шорох пустоты, серость, появляющаяся перед глазами, опустошенные лица и души, видящиеся в темноте, безумный смех, играющие дети, чёрные глаза пустынных надежд, мелодия сломанной музыкальной шкатулки, тихое капанье воды из-под крана, кап-кап-кап-кап-кап...

— Заткнись! Убери это. Я не могу больше. Хватит. Хватит! — закричал парень, заваливаясь на бок. Он громко шипел, моля о помощи.

Колокол. БАМ. БАМ. БАМ...

— Нет, перестань, прошу, остановите это, останови...

Кап. Кап. Кап. Кап... Звук уезжающего всадника, скрип колес гнилой кареты....

А Вдохновение с наслаждением наблюдал, тихо слушая звуки прекрасной мелодии.

— Тише, мой Принц, — прошептал Вдохновение, садясь на корточки рядом с испуганным корольком, осторожно протягивая ему перчатки и упавшую рядом корону. — Вы разбудите давно спящих в царстве ином...

Звук эха в колодце, шум ветра на заброшенной улице, колокол и кап-кап-кап...

Я — ничтожество. Линия для линии, рифма для рифмы, иногда мы боремся без передышки, проклятье! И меня от этого тошнит, эти отношения превращаются в болезнь. Злой, пьяный глупец, охваченный безумием.²¹

— Прикончи меня.

— Но вы же знаете, сир, я не могу.

— Сделай же что-нибудь.

— Падший?

— Да.

— Плохо слышу.

— Да, проклятье! Я уже свихнулся. Не томи, — вырывает у него из рук перчатки и корону, а в голове продолжает звучать ужасающая мелодия. Заиграли странные, тёмные и глубокие ноты, словно сломанная скрипка, становящиеся всё громче. Громче. ГРОМЧЕ. Крики. Тихие, похожие на гадкое пение. Перед глазами Принца всё плывёт.

Понимаю, что тёмные мысли вновь пришли, чтобы завладеть мной. Столь желанные жестокие слова ни на что не похожи. Пой, насмешливая птичка, ты меня совершенно не волнуешь.²²

— Плевать, — безумно улыбается. — Какая прекрасная музыка.

Вдохновение слегка удивленно смотрит на Принца, наклонив голову набок.

Верно, это освобождение моего сердца.²³

— Всё верно, — смех. — У тебя вышло, — аплодирует. — Твоя печальная известность оправдана!

Падший Принц

Вижу красивые глаза Скорби перед собой. Повязка скрывает, всё скрывает, но я вижу её. Люблю так сильно, что думаю о ней перед тем, как окончательно потерять крышу.

Этот урод сверлит меня взглядом, я чувствую. Он ждёт второго. То, что я отобрал у него, когда захватил в темницу. Встаю с колен, ищу ключ в своих проклятых королевских шкафах и, наконец, натыкаюсь пальцами на холодную вещичку. Хотя даже это теплее моих рук.

Кидаю парню небольшой ключик, наполненный небом, и снова не могу сдержать смеха. Вот оно как — окончательное безумие. Мне так весело! И печально. И... плохо?

Слышу, что он поймал. Видимо, золотой ключ от моей сказки тоже поднял с пола. Молодец!

Снова наступает удушье, думаю, что всё же демоны были моими друзьями. Близок мой конец, они пришли за мной. Да, с юных лет я знаю вкус горя.²⁴

Всё бесполезно. Я сдохну. Лучше быстрее. Поднимаю голову к потолку и расплываюсь в этой психованной улыбке. Я проиграл!

И кто пустит стрелу в моё сердце для меня? Кто это сделает? Кто закончит игру окончательно? Кто? Прошу, поспешите, мне не терпится увидеть свет хотя бы после смерти. Верно. Всю жизнь хотел... Увидеть немного света. Смотрю в сторону, но, как и всегда, вижу только тьму своей повязки.

— Покажите мне счастье, и я покажу вам свои глаза.

[Примечания: 21: Papa Roach — «She Don't Loves Me». 22, 23, 24: Korn — «Coming Undone»].

VIII: Чудо, которое произойдёт со мной

Небо

Не понимаю, что происходит со мной. Не понимаю, куда я иду и на что оглядываюсь. Случится ли чудо? Я не знаю. Вернется ли Чудо? Я не знаю. Кажется, я начинаю забывать, как вернуться назад. Забываю, как меня зовут, как я выгляжу, где я. Голоса в голове истошно шепчут и вечно смеются, потому что я не знаю, куда идти, и это лишь раззадоривает их. Даже собственные думы против меня. Собственное безумие.

О нет, я вижу, что запутан в паучьей сети, я потерял голову, думал о всех глупостях, которые сказал. О нет, что же это? Паучья сеть, и, попав в затруднительное положение, я пустился в бега, думая о всех глупостях, которые натворил.²⁵

Что мне делать? Куда мне идти? Что творится с моей сказкой? Она... сгнила на полке, так и не будучи прочитанной? Все теряют голову. Забываются, ищут что-то в своих сказках и историях. Я же потерялся даже в собственных решениях. Не могу поднять голову и посмотреть на свою стихию небес, не могу улыбаться, хотя и раньше давалось мне это нелегко. Я потерялся. Не вижу выхода. Никакого света. Никакой надежды. Почему Вдохновение поступил так со мной? Я так ужасен? За... за что? Не могу перестать повторять это для самого себя. За что, за что, за что? Голова так кружится, я вижу то, что не видят другие.

Я потерялся. Потерял себя, дорогу, путь, смысл. Потерять смысл, которого нет, это сложно. Но я и это смог! Я потерялся. Потерялся! Чудо... Ну где же ты, Чудо? Спаси меня, прошу... Помоги.

И вот, впервые за всю мою жизнь, я захотел одного. Попасть в постель, мягкую постель, где спят обычные люди, выпить тёплого шоколада, почитать книгу, сидя у камина, просто обнять... обнять хоть кого-то.

Поправляю капюшон своего грязного серого плаща и падаю в очередную лужу.

Ноги так болят. Я хочу тепла... Тут совсем, совсем недалеко от Поля, где небо никогда небывает кровавым. Совсем близко. А так дождливо. И темно. Эта улица... Где нет и лучика света, эта ненавистная мне улица сидит в сознании, как таракан, как чума, которую невозможно вылечить.

Вижу его лицо за углами чернеющих переулков, этого уродца со шрамом на глазу... и Чудо. Вижу, вижу наравне с Вдохновением. Он улыбается, говорит, что скоро всё будет хорошо. Я знаю, это иллюзия. Но я хочу верить. Верить в эту иллюзию.

Перед глазами всё шатается, как всегда. Я потерялся. Заблудился. Всё вокруг словно во сне. Нет, кошмаре. Странные существа порой проходят мимо, оборачиваются, ухмыляясь. Мне страшно. Я схожу с ума от этого страха. Почему, почему только я? Почему, за что... я всегда был добр со всеми, всегда был рядом своим духом. Я старался. Старался для них.

«Желая им смерти за глаза».

Голос в голове. Снова. Привет.

«Ужасно. Всегда всем врал. Врунишка!».

Нет, это бредни. Я всем старался подарить хорошее настроение, помогал им обрести себя. Я скрывал свою боль, отводил взгляд от ужасов, что они делали, слушал всех, но они всегда... всегда бросали меня, словно ненужную вещь. И я так часто думаю: неужели я настолько им противен? Почему, почему все так боятся синевы?

«Потому что ты — Небо. Сумасшедшее, пустынное Небо!».

Это неправда. Нет, нет, я не верю. Не хочу в это верить! Тепла...

«Ты не заслужил. Ты создан, чтобы нести свою боль и одиночество. Смирись».

Опускаю голову. Пытаюсь подняться. Снова падаю в лужу. И вновь, шатаясь, встаю на ноги. И иду дальше. Чудо, прошу... Чудо, ты существуешь, я знаю...

Верхушки деревьев начинают краснеть. Попрошайки возле винных погребков лишь ухмыляются. Думаю, они хотят чего-то. Я закрываю глаза, говорю себе: дыши. И будь спокоен. Будь спокоен. Я знаю, ты думаешь, что теряешь самообладание. Язнаю, что иногда это становится невыносимым. Будь спокоен.²⁶

Стараюсь дышать. Это трудно — тут воняет сыростью. Эта улица для изгоев... Сколько времени прошло? Неделя? Больше? Я не могу больше выносить эту тьму. Она заползает под кожу, забирается в сердце, меня тошнит, тошнит от этого. Прошу, умоляю чудо, чтобы оно свершилось. Чтобы случилось чудо, чтобы вернулся Чудо. Иначе я утону в этих лужах. Утону во тьме. Мне так не хочется... не хочется умирать. Не хочу, не хочу. Слёзы снова льются из глаз, не могу это контролировать. Стою посреди улицы, не зная, что делать, как успокоить свои безумные чувства.

Ты ненавидишь свой пульс, ведь он указывает на то, что ты ещё жив и всё не так. Иногда это становится невыносимым. Будь спокоен.²⁷

Чувствую холод. Почему стало так холодно? Я даже не думал, что может быть холоднее. Чувствую ледяное прикосновение к моему лбу. Незнакомец снимает капюшон, смотрит в глаза. Такие синие. Тёмно-синие, внутри которых был бесконечный простор, каким обычно бывает пейзаж над морем.

— Ч-чт...

— Почему плачешь? — голос ледяной, на лице ни одной эмоции.

— Я потерялся, — честно признался я.

— Могу отвести тебя домой.

— Нет, я потерялся по-другому, — раздражённо убираю его ладонь со своих волос, которую он так и не потрудился опустить.

Я уже привык ко мгле, а потому почти сразу смог разглядеть незнакомца.

Высокий, широкоплечий, чисто выбритое лицо, проницательный взгляд. Аккуратно уложенные волосы, иссиня-чёрные, как и глаза. Стрижка короткая, и было видно даже в непроглядной тьме Улицы, куда не проникает и лучика света, что волосы будто бы блестят, переливаясь, как вода в ночи.

— Разве можно потеряться по-другому? — спокойно опускает руку, смотрит отчуждённо и холодно. Но словно... сквозь. Сквозь меня.

Я... я его знаю. Он мне близок. И одновременно далёк. Нет, стойте. Глаза были не синие. Не оба. Правый был тёмно-фиолетовым — в темноте было легко спутать с синим.

— Это... вы не понимаете? Я... потерял ключ от сказки. Я...

— Падший. Знаю. Но как же ты потерялся?

Я опустил голову. Он правда так глуп или притворяется, издевается?

Спастись от самого себя? Я сам причинил себе боль, решения были моими собственными.²⁸

— Понимаете... Это сложно объяснить, — слёзы всё ещё льются. — Я просто... ничтожный. Меня отвергло всё живое.

— Нет. Я тебя не отверг, — подходит ко мне на шаг ближе, мрачно выдыхает. — Тише.

— В... в... ву-у, — раздаю нечленораздельный звук. — Пожалуйста, заберите меня отсюда, пожалуйста.

— Неужели правда так больно? — успокаивающе гладит по плечу.

Помогает.

— Ч... что? Конечно... Да, да, чёрт возьми, очень больно!

Он согласно кивает, кажется, начиная понимать, но всё равно в неком затруднении. Я попробовал втолковать ему вновь:

— Моя жизнь сломана. Понимаете? Я пуст. У меня ничего не осталось, — бью его кулаком в грудь, ощущаю холод, но мужчина продолжает гладить по плечу. — Шрамы, шрамы... Вы видите эти шрамы? Я схожу с ума!

— Тише, тише, брат, — ни единой эмоции. — Я заберу тебя в свою сказку.

Есть вещи, которых ты можешь никогда не понять. Но знания, полученные из чьих-то уроков, могут спасти тебя от неизвестности, которая может остановить твоё падение.²⁹

Брат? Почему он назвал так меня? Так холодно, но чувствую тепло души.

— Океан, моё имя.

Он обнял меня.

Замираю. Смотрю в пустоту, теряюсь в чувствах. Снова. И вот, вот оно, чудо. Чудо?

— Но...

— Твой друг Чудо заглядывал ко мне. С тобой всё будет хорошо.

Чудо. Я знал, что ты существуешь. Не иллюзия.

Поднимаю взгляд. Он так же спокоен.

— Вы его... видите?

Спокойный кивок.

— Спасибо... я... — сжимаю кулаки на одежде спасителя. — Я в долгу... Я умер бы.

— Мы оба в долгу у «Чудесника».

Улыбаюсь.

Я падаю на колени, так как пою колыбельную о боли. Я чувствую себя разбитым, напевая мелодию, чтобы прогнать слёзы. И тогда я вспоминаю данное тобой обещание. Я знаю, ты всегда рядом и слышишь каждую мою молитву.³⁰

Спасибо, Чудо. Чуда с маленькой буквы я ведь уже дождался. Быть может, Чуда с большой пора перестать ждать? Ничего не понимаю.

— Думаю, стоит отправиться домой, — холодный голос Океана дарит надежду на обретение понимания.

[Примечания:

25: Sunrise Avenue — «Only».

26, 27: Fun. — «Be Calm».

28, 29, 30: Kutless — «Mistakes»].

IX: То, чего не хватает, и то, что убивает

Никто

После этих слов Океан повёл Небо прочь с тёмной и промозглой улицы, где Падший скрывался так долго, почти погибая от одиночества. Небо не задавал вопросов — он жадно пил воду, фляжку с которой дал мужчина, назвавшийся его братом. В горле у фавна и впрямь пересохло, так что чистой родниковой воде он был более чем рад. Адекватные вопросы просто не лезли в голову, потому как всё произошедшее с ним казалось бредом и ничем иным. Две фигуры дошли до перекрестка, где их ждала скромная карета. Океан помог ослабевшему от голода и отчаяния Небу забраться туда, а в самом экипаже укрыл его пледом, подавая кусочек горячего пирога. Немного, потому что тому, кто много голодал, давать сразу разгуливаться не следовало, как заявил сам Океан. Выпив тёплого чаю, Небо уснул, ложась на сидения кареты, и тихонько засопел.

«Всё же чего-то не хватает».

Дождь давно кончился, но в воздухе висела тяжкая атмосфера только что прошедшего ливня. Проезжающие за окном кареты колесами задевали лужи на дорогах, обрызгивая грязью простых прохожих, а те грустно смотрели вслед тем, у кого были средства на кареты, чтобы не плестись по жуткой слякоти почти босиком. Небо смотрел в окно, завороженно вдыхая аромат воды и пустоты. Аромат пустоты? Да, такой есть. Когда только что закончился дождь, ты открываешь окно — везде зелёная трава, но сами небеса совсем серые, словно тот, кто управляет ими сейчас, очень расстроен или, скорее, в смятении. Этот запах, когда ты смотришь на редких мимо проходящих существ и прячешься, чтобы они не заметили тебя, случайно повернув голову в сторону окна. Этот запах, когда ты свободен, но пуст.

Так и пахнет пустота. Почти никак. Замороженной свободой.

А теперь слышны голоса ребят. Они смеются, улыбаются, подшучивают, а Небо смотрит на них своими грустными голубыми глазами и снова не может понять, почему с некоторыми так, а с некоторыми совсем иначе?

И что же не так с ним? Дети идут по улице, не обращая внимания на дождливую прохладу, голоса их постепенно отдаляются, смех становится всё тише, и вот наступает снова прекрасная тишина.

Он сидит у окна в доме Океана и мечтает. Мечтает, что когда-нибудь всё изменится, жизнь станет проще и лучше, появится какой-то смысл.

— Небо, — негромкий, спокойный голос. — Ты не поел.

— Я не х...

— Слышал, и не раз. Не хочешь — как хочешь, но мне порядком влетит от Чудесника, если не поешь хотя бы вафель с чаем.

Океан прекрасно пёк. Торты, пирожные и вафли — что только душе угодно. Вчера он принёс гостю печенья, которые так и остались лежать на столе, лишь пара штук были раскрошены: Небо кормил птичек, садящихся на его подоконник. А утром Океан принёс ему пирог с яблоками, потому что знал, что Небо очень сильно любит яблоки. И ел он последний раз сладости ещё в детстве.

И спасённый всё никак не мог вспомнить, откуда он знает Океана, почему тот называет Небо братом, почему впустил его в свой прекрасный дом на берегу моря. Окно комнаты Неба выходило прямо на это море. Он грустно смотрел на шепчущую неслышные истории воду, отражающую в себе солнце. Оно часто выходило и радовало глаза жителей, однако само небо было серым, и легко можно догадаться почему.

— Если тебе не нравится, я могу попробовать другой рецепт. Обычную еду ты всё равно не ешь, так что хоть сластями завлеку тебя в прекрасный мир пищи, — тон голоса у него всегда спокойный, говорит он красноречиво и легко, без единой запинки, как истинный взрослый. Ему было на вид лет двадцать семь, снова же взяв за основу человеческие мерки, но на самом деле, конечно, Океан был много-много старше почти всех в сказаниях и мифах. Небо со слабой улыбкой посмотрел на человека, который о нём заботился, когда Океан укрыл его плечи шерстяным пледом. Правда, трудно назвать Океан представителем человеческого рода, но почему не скрасить слово «человек» чем-то хорошим?

Небо продолжал наблюдать за ним, пока тот прикрывал окно — ведь когда небо серое, сам воздух холоден, а с моря дует завывающий и стонущий ветер.

— Спасибо, Океан, вы очень добры со мной. Мне ничего не нужно, кроме крыши над головой и вашей милости.

— Ладно, я принесу тебе вишни, — казалось, фавна он даже не слушал. — Но завтра ты обязательно поешь супа, — и, потрепав Небо по светлым волосам, скрылся за дверью. Мальчик опустил взгляд и аккуратно закутался надежнее в плед. «Кто же он?», — тихо задавал вопросы сам себе Небо вдыхая приятный запах морского побережья, которым пах плед. «Мне не хватает храбрости спросить. А сам Океан никогда не задает вопросов». И верно.

Сейчас он яростно пытался вспомнить что-то, хоть что-то из своего прошлого, своих снов или из того, чего не существовало вообще.

Да, это вполне возможно. И на ум приходили лишь образы. Образы и чувства.

Минуты через три с лёгким скрипом приоткрылась дверь, и в ней показался мужчина с небольшой тарелочкой, до краёв набитой ягодами спелой вишни.

Он поставил тарелку перед мальчиком, сел на деревянный стул напротив, на котором были вырезаны витиеватые узоры с волнами и смерил взглядом своего гостя, практически не мигая.

— Ешь, — попросил Океан, но это звучало скорее как приказ. — Давай, а то я силой впихну.

Небо залился краской от стыда: подумать только, его заставляют есть, как преступника или малыша какого-то. И повиновался. Он потянулся к ягоде, Океан же кивнул, пододвигая тарелку ближе. Он смотрел, как Небо выплёвывает косточку в тарелку и смотрит на своего спасителя, видимо, спрашивая, может ли он взять ещё. Понравилось. Океан кивнул.

Так ему и удалось покормить беднягу ещё и вишнёвым пирожным, а после он вручил уху из красной рыбы, награждая за съеденное пирожком с капустой. Небо устало рухнул на кровать, продолжая кутаться в плед, и сонно благодарил Океана, всё время говоря, что было невероятно вкусно. Дети на улице только что вернулись с прогулки и громко прощались, расходясь по домам. Окно в комнате Неба хоть и выходило прямо к морю, но внизу имелась тропа, и, конечно же, были соседи, а как тут без детей.

Океан жил в тихой и светлой деревне, не совсем для бедных, но и не для свиты. Сюда нечасто допускались солдаты гвардии короля, потому что деревушка была независимой сказкой, где всегда можно было обрести спокойствие.

Фавн постучал копытами друг об друга, поворачиваясь к стене. Он так давно вплоть до этого дня не ел и не спал, что сейчас очень сильно хотелось провалиться в страну снов и никогда не просыпаться. Хотя, нет. Теперь ему хотелось снова проснуться, чтобы попробовать то вкусное печенье, от которого веяло какими-то... тёплыми воспоминаниями.

Океан

Я закрыл дверь, тихо гремя грязными и абсолютно пустыми тарелками от еды. Невольно радовало то, что этот дурак наконец-то сломался и перестал вести себя как малыш. С детства он совсем не изменился, только стал меньше смеяться. Когда Чудо прилетел ко мне, чтобы рассказать о беде Неба, я был ярости из-за того, что он говорит о проблеме дорогого для меня родственника только сейчас. Но делать было нечего — лучше поздно, чем никогда.

И всё же, как по мне, так лучше делать всё сразу. Ну да ладно.

Когда я увидел его, сразу стало ясно, что это именно Небо. Вокруг Вдохновения вечно собирались тучи, предвещая дождь, а если их и не было, то звёзды сияли ярче. Рядом с Чудом приятно пахло сластями и карамелью, но не пекарней и печеньем, нет, даю пари, так воняет именно от меня. От Моря веял прибрежный ветер и ощущалась свежесть воды. Около Принца чувствовался привкус пепла во рту и вспоминались самые ужасные ночные кошмары. Возле его милой Скорби в голове появлялись мысли о болезнях и начинало болеть горло. Услужницы и услужники всегда были разными, как и все существа, они тоже живые, но эти ошейники с шипами вечно казались мне царапающими шипами роз, когда хочешь сорвать цветок, но видишь одну только кровь на собственных руках.

У всех всё было разное. Всегда. Для всех, кого я знал, для каждого есть своё определение.

Всегда ненавидел эту свою особенность, но часто она спасала и напоминала об упущенном.

И вот от Неба веяло совсем не так. Я поставил посуду в раковину и включил воду. Невольно, по привычке глядя на стоящий на столе аквариум с множеством рыбок, я и не заметил, как включился кипяток, обжигая руки. Странно, но мне совсем не больно. Иногда даже пугает это безразличие к любой боли. Должно быть, оно к лучшему. Я посмотрел на свои ладони: обычно белые, теперь они стали ярко-красными. После этого включил холодную воду.

Смотрю в окно, а небо серое. Серое, серое, серое. Что же мне сделать, чтобы ты перестал вечно рыдать и ныть? Пускай ты и Падший, но остаются те, кому небезразлична твоя жизнь.

От Неба с самого детства пахло... свободой.

Той самой, которой не хватает любому. Думаете, вы свободны? Ударьте себя по лицу и очнитесь, свободно лишь одно. Небо.

В нём не плавают прекрасные дельфины или опасные акулы, по нему не ходят корабли, пускай летают птицы, летают на своих метлах ведьмы, но не могут они долететь до самого края небес. Оно бескрайнее. Пускай и можно касаться темы космоса, я в него никогда не верил. Да, я верю только в небо. И эта свобода... как она пахнет... пахнет тем, когда ты выходишь в поле и чувствуешь, что никого нет рядом. Только ты, поле и небо — небо всегда с тобой, не замечал ли ты?

Не знаю, с кем я сейчас веду этот монолог. Быть может, со своими морскими чудовищами в голове.

Но я всегда понимал, почему никто не ценит Небо. Почему никто не мечтает быть ближе к нему, коснуться рукой... Почему он так одинок.

Простой ответ — потому как он сам всё это выдумал.

Смотрю на посуду и замечаю, что я протираю тряпкой уже начисто вымытую тарелку. Безразлично ставлю её на полку и отхожу от раковины.

— Я видел, как тебе одиноко, Небо. Тебе всегда одиноко.

Никто

Они шли вверх по холму, отдаляясь от Дворца, в котором витает погибель любви. Вдохновение аккуратно повесил себе на шею два ключика. Ничто спокойно шёл за ним и опустив голову смотрел под ноги. Было довольно холодно. Никогда Ничто не понимал, почему Вдохновение ходит босой. Но кто его разберёт... Это, впрочем, было не так важно.

Наверное, такие существа, как Небо или Принц, которые уже успели пострадать от Вдохновения, задавали себе вопрос, зачем ему эти дурацкие ключи. Какой от них прок? Повеселиться? Навряд ли.

Вернуться к Ничто — знал ли он что-то? Не столь важно. Но вот думать... не мог он не думать о той тени. Том детском голосе, кажущимся таким... близким. Кто это мог быть? Ничто мало кого знал, в жизни своей видел лишь прохожих, клиентов и свою семью, и то уже довольно давно, ну и ещё пару знакомых. Не более. Откуда же тот ребёнок взялся?

Да, шли они молча. Только летящий за ними недо-призрак болтал сам с собой, не очень громко, чтобы они совсем не обращали на него внимания. А то, мало ли, вдруг поверят в чудо и увидят Чудо. Он незатыкаясь твердил самому себе планы по краже ключа от сказки Неба, но всё было бесполезно. Этот парень просто ни на секунду не снимал их, выкрасть прямо с шеи было проблематично, потому что такие, как Вдохновение, за внезапное нападение отвечают одним: смертью, магия же Чудесника почему-то на вора ключей действовала худо. Он уже пытался применить своё волшебство на юноше, но остался лишь с неприятным шумом в голове, похожим на шёпот голосов. Потому он и летал за ними там и сям, ожидая подходящего момента. В темнице у Вдохновения их отобрали, а прикарманить ключ находящийся в покоях Принца было ещё сложней. Потому, оставалось ждать, пока Курильщик сам сделает за него всю работу и после снова нацелится на паренька.

Небо у Океана, как его и просил Чудо, а потому он в порядке, но с дурацким ключом всё же надо как-то пошевеливаться, а то Небо падёт совсем. Да и что же задумывал этот Курильщик? Хочет собрать все ключи? «Балбес!», — думал Чудо, облетая его со всех сторон: «Наивный ребенок».

Но он ничего не мог поделать — просто потому, что на сказки, и на то, что в них творится, ему было плевать.

Да и на Небо, на самом деле, тоже.

Ничто же пытался снова услышать тот голос. Откуда он? Почему не подошёл тогда ближе? Что значило «приходи поиграть» и куда ему идти? И почему он говорил так странно? В тот момент, когда ему вдруг начали вспоминаться картины из его прошлого, именно тогда появился тот детский голосок, и тогда в сердце появилось яркое ощущение этой воскресшей боли...

— Ничто, — негромко позвал Вдохновение, оборачиваясь на собеседника. — Ты что, хромаешь?

— А? — он невольно посмотрел на свои ноги, и, действительно, у него слегка прихрамывала левая стопа, словно он потянул или подвернул её.

— О, ну и идиот, — Вдохновение вздохнул, остановился, а жестом приказал остановиться и своему спутнику. Ничто послушался и сел на траву, немного удивлённо глядя на ногу. Совсем не болела. Разве что только когда он заметил небольшую ранку, то понял, что действительно тихонько пощипывает, будто от укуса. Да это и был укус. Только совсем не на стопе, а выше. В месте, где болело, штаны были мелко разорваны. Задрав штанину, Вдохновение увидел, что вся нога мальца была в тёмных коричневых пятнах, а вены синели яркостью прокаженного. Ногу мальчика будто обвивала лиана, а вовсе не человеческие сосуды. Чуть выше щиколотки виднелись две маленькие круглые ранки. Сняв обувь, они увидели, что стопа у Ничто была полностью в тёмных пятнах.

— Чт... что это? — пугающе спокойно спросил Ничто, поднимая взгляд к небу, лишь бы не видеть эту дрянь.

— Видимо, химера.

— Химера?

Чудо громко расхохотался, вися в воздухе. «Вселенная моя, вот это совпало!» — думал он, стараясь сдержать смех, но ему было слишком весело. «Надо же, вот ты молодчина, милый Ничто!».

— Да. По идее, это существо размером с обычного ящера, только у неё три головы — дракона, льва и козы, — он помолчал, хмуро разглядывая рану. — Они олицетворяют вулкан. А если верить сказаниям, они ещё и статус фантазии от несбыточного желания себе нажили.

Он фыркнул.

— Ты стоял возле скульптуры во дворце Принца, верно?

Ничто задумался на секунду и кивнул. Вдохновение кивнул в ответ.

— Считается, что эти существа — любая скульптура, похожая на чудовище или любое другое уродливое существо. Они ожидают людей и наводят на них страх, после вновь становясь скульптурами или вовсе уходя со старого места. Пусть и настоящие, а не как в сказаниях, химеры — всего лишь ящеры, «зубы дракона» как зубки обыкновенной змеи, однако же... их яд сжигает всё тело человека, постепенно словно заставляя каменеть. Эти пятна, — он показал на причудливые круги на ноге Ничто. — Ожоги. Она впрыснула свой яд. Видимо, ты не заметил химеру в замке, было темно, а скульптур там много.

Чудо энергично кивал, словно подтверждая все слова Вдохновения.

— Это забавно, — продолжал парень. — Потому что химеры обитают только в мифах, а в сказки лезут очень редко. Кто-то открыл проход в замке и выпустил это чудовище. Хм... Чудовище, — он нахмурился, вставая. — Думаю, ты умрёшь примерно через два дня, когда ожоги полностью охватят твоё тело. Это... — он оторвал от своей и без того ободранной кофты кусок ткани, наклонился. Примерно там, куда ещё не дошли причудливые ожоги, он затянул жгут, разделяя умершую кожу от живой и сильно пережимая сосуды. Курильщик поспешил пояснить свои дерзкие действия. — Это задержит яд.

Чудо продолжал ухмыляться.

«О, как жаль, что меня там не было тогда! Я бы уж умер со смеху, смотря, как выпускают химер из мира мифов. Это ведь вообще запрещено».

— Ну, не печалься. Я знаю, куда надо отправиться, чтобы хоть часть твоего тела сохранить в здравии, — он ободряюще хмыкнул, хватая мальчишку за плечо, чтобы тот поднялся. Но Ничто рухнул на траву, видимо, не в силах что-то сказать, а Вдохновение закатил глаза.

— Ну вот. Надо стащить тележку, ты не можешь так передвигаться свободно, — решил тот. Ничто ему не ответил, апатично глядя на свою заражённую ногу.

— Да, жди нас, Городок, в котором обитают ужасные спасители. Давно я там не был.

Вдохновение посмотрел на Ничто и присел рядом, печально разглядывая ногу друга.

— Ничего, я спасу тебя, я же обещал, — он вздохнул и поднял глаза к небу, словно моля о помощи, ведь он вообще не умел утешать людей. Не то, чтобы это умение ему так уж было нужно. Но вряд ли небо помогло бы ему, ведь он разрушил эту небесную душу своим даром дарить безумие.

В итоге, он просто снял с себя куртку и накинул её на спокойного Ничто, небрежно и раздражённо взял его на руки и нёс до тех пор, пока Ничто не убедил его в том, что сможет идти сам. Шли они медленнее, но пока что парнишка не сдавался. Они дошли до ближайшего домика, где простолюдины радушно их приняли и помогли с перевязкой ноги Ничто, даже дали еды и тележку в дорогу. «Палки, чтобы мальчишка сам мог двигаться? Костыли, так они эту штуку назвали, неплохо», — оценивал про себя Чудо, летая над ними и смотря на неспособного уснуть Ничто.

В комнате, отведённой им добрыми людьми, Вдохновение стоял подальше от укушенного химерой и тихо напевал что-то себе под нос, сжимая в кармане сломанное зеркальце. Вдохновение вернул законно принадлежавшую ему вещь. Он старался безразлично смотреть на попутчика, но в зеленом глазу всё равно читалось беспокойство. И боль. Вдохновение даже не знал точно почему — он слышал о проклятии зеркал, которое не позволяет использующим их магию перемещений сопереживать всем. Действительно волноваться сможешь только за одного единственного человека: будь то друг, кто-то родной, возлюбленная или возлюбленный или же просто домашний питомец. Но никогда в голову Курильщику даже не приходило, что это табу действительно действует так сильно и сможет добраться до него.

Ничто в отчаянии продолжал думать о том загадочном призраке. После еды и успокаивающего голоса хозяйки дома он привык к стонущей ноге, привык к этой боли, но не мог привыкнуть к мыслям о странных обстоятельствах. В голове ярко всплывал вопрос и повторяющийся детский голос.

Он поднял взгляд на Вдохновение и заметил слабую улыбку на его губах.

— Ты не умрёшь.

Мальчик сухо улыбнулся в ответ, закрывая глаза.

— Если я доживу, напомни мне, чтобы больше никогда не уходил с незнакомцами в неизвестность.

X: Сад, где вечно поют феи

Небо

Я проснулся довольно поздно. Чаще всего, встав с постели и не в состоянии не заметить хмурой погоды, я просто садился у окна и смотрел наружу. На проходящих, совершенно разных существ, на пробегающих сказочных питомцев, порою дерущихся между собой. На идущую мимо жизнь, проходящую рядом со мной. Но, не касаясь меня, она текла совсем рядом, под моим же окном. Океан приходил ко мне, оставляя на столе горячий чай, от которого исходил еле заметный пар, говорил, чтобы я не смел заболевать, вечно глядя в открытое окно, и уходил, позже принося мне другой еды. Он меня так балует. А я всё не могу вспомнить, не могу понять этот вкус прошлого, те слова, что вертелись на языке. Никак не могу вспомнить ту радость, что когда-то точно блуждала по моему сердцу. Я смотрю на забирающего посуду Океана, который так заботился обо мне, и открываю рот, но с губ слетает только тихое «спасибо». Я не решаюсь спросить, потому что никогда не любил вопросы, а Океан казался мне таким идеальным как раз потому, что не задавал их. Идеальный, холодный, спокойный. Океан всегда был таким. А небо, кажется, создавало впечатление опустошенности. Кто-то ведь должен быть им, верно? Небом. Иначе мир был бы просто разрушен. Все мифы, сказки и летописи рухнули бы, словно сожженная книга. Сожжённый дневник воспоминаний, который никто никогда не прочтёт.

Нет, конечно Океан задавал некоторые вопросы. Но простые: как себя чувствуешь, принести ли тебе того-то, как дела или настроение. Он мог только слишком сложно ответить. Но я никогда не узнаю этого наверняка, не собрав волю в кулак. Просто взять и спросить «почему». Зачем он всё это делает? Ведь я начал «хворать» задолго до того, как Вдохновение навестил мою сказку о безумии. Я помню, что бросил всю свою семью. Мне пришлось — иначе все они могли бы пострадать. И, кажется, Океан был её частью — тех, от кого я сбежал. Я сбежал, совсем забыв о детстве.

И изгнали меня с главной площади лишь потому, что моё сознание более не было моим. Самое «веселое» состояло в том, что я это прекрасно осознавал, в отличие от некоторых и, может, даже большинства сумасшедших. Хоть постоянно и забывал. Но когда забывал я сам, голос в голове тоже будто бы забывал обо мне. Это помогало. И вот пришёл Вдохновение и я снова дал слабины — вновь нахлынуло это забвение, стыд за то, что я делаю, о чём после забываю, за то, что заставляет меня делать этот сиплый голос. Так почему же Океан добр к члену семьи, который сбежал от него, забыв о всех и всём? Пускай добр он и не по своей воле, вроде как, в долгу перед Чудом, но я сильно сомневаюсь, очень сильно сомневаюсь, что умнейший Океан стал бы должником. Хотя, порой судьба заставляет делать то, чего не хочешь. И стать тем, кем не хочешь.

Мне очень хотелось стать тем, кем я хочу. Простым ребенком. Бегать с друзьями, разбивать локти в кровь и жаловаться на дурацкие ушибы, гулять с любимой девушкой или пойти в поход с добрыми знакомыми. Путешествовать по сказкам, как делали многие, заглянуть в старинные легенды и сказания, окунаясь в другой мир, глядя на него под другим углом. Но моя судьба улыбалась мне, махая когтистой лапищей и крича: «Глупый, ты другой! Обречен страдать». Да, может, я много думаю, драматизирую, многим ведь хуже. Но я так долго был одинок в своей сказке, Поле, где небо никогда не бывает кровавым, там, где все сходили с ума, теряя разум и надежду. Моя сказка — ужасна, и все ненавидят её так же, как и меня. Чем я заслужил безумный мир? Почему я живу в нём? Звёзды не нашли ответа. Звёзды светят лишь тем, чья душа наполнена их светом.

— Что ты ожидаешь увидеть в этом окне?

Я оборачиваюсь на голос и вижу существо. Оно полностью мокрое, а капли соленой воды стекают на чистый пол. Если точнее о нем самом — это был поджарый и загорелый юноша. Я обратил внимание на волосы, голубо-морского оттенка, но не как у Океана — не море в ночи, а море при свете солнца, зеленоватое. Стоял незнакомец босой. На нём были одни только шорты, увешанные причудливыми ракушками. Немного вьющиеся в разные стороны волосы, даже будучи мокрыми, не скрывали странных крыльев на голове. Я мог бы предположить, что это крылышки летучей рыбы. Его глаза были точь-в-точь как один из глаз Океана, фиолетовые, но из-за изумрудного оттенка ресниц казались голубо-синими. Он с улыбкой смотрел на меня своими глазами цвета самого моря в прямом смысле, накручивая на палец одну из мокрых прядей.

— Я... просто... — молчу секунд тридцать, а как только он снова хочет продолжить разговор, не позволяю ему этого сделать, сильно надеясь, что мне потом за это не влетит, как часто бывало. — Просто смотрю, — и тихо добавляю, желая хоть с кем-то поделиться. — Вот бы жить своих мечтах.

Он шире улыбается, а в глазах блестит искорка веселья. Потягивается, высовывает синий язык, словно дразня меня, а после тихо смеется.

— Ты забавный, дядюшка Небо! Никогда не думал, что мой папаня познакомит меня с тобой, любитель мечтаний, — хочет зайти в комнату, но замечает, что с него течет слишком много воды. Разводит руками и фыркает, хотя сразу забывает об этом, но остаётся стоять в дверном проеме.

Дядюшка? Папаня? Это сын Океана? И как же его... Море?

— Ты любишь загадки? Я загадаю одну, попробуй отгадать! — его глупая улыбка не переставала немного пугать, но вдруг он раскрыл ладонь, и в ней оказалась маленькая монетка. Я неуверенно встал, подошёл поближе, разглядывая протянутое. На ней был выгравирован грифон, летящий над величественным зданием.

Эта монетка была мне знакома. Обычно такие использовали бедные жители, ведь делались они из обычной меди, а посему были небольшого номинала.

— Итак, загадка: угадай, сколько мне таких понадобится, чтобы купить для тебя счастье?

Я поднял взгляд на него, ожидая, что он вот-вот рассмеется или нахмурится, обвинив меня в глупости, но выдуманных мной жестов не последовало, парень лишь дружелюбно смотрел на меня, подкидывая монетку. Он не собирался ловить её обратно, потому я растерялся, отступил на шаг назад, пытаясь поймать её, не смог удержать равновесие и грохнулся прямо на свой «бараний» хвост. Я сжал зубы, чтобы не зашипеть от боли. Море по-детски разинул рот, хлопая длинными, голубыми ресницами.

— Ох, прости-прости! Ты не ушибся, дядя? Я так виноват, ну извиняй.

В голове на секунду скользнул шепчущий голос, но я отогнал сумасшествие подальше, кивая.

— Всё нормально. Но почему вы называете меня «дядей»?

— А? Так ты же брат папы, значит, мой дядя, так как я его сын, а сыну стоит называть своего...

— Я понял, понял! — поспешил заткнуть Море я, ложась на спину и кладя одно копыто на другое. Потянувшись рукой, я зацепил пальцами упавшую монетку и стал думать над его словами.

— Так вот, если разгадаешь загадку, я выведу тебя погулять, куда захочешь, на сколько захочешь, но только чтобы отец не разведал, а то прикончит меня. И да, хватит плакать! А то скоро мое море так поднимется, что затопит ближайшую гавань, — хмыкнул Море, подмигнув мне. Я смутился и отвёл взгляд. Когда я плачу, льется слишком много дождя. Это наше общее с проклятым Вдохновением — его дожди преследовали, и это были мои слезы.

— Падшие плохо контролируют свои стихии.

— Знаю! Но ты просто не плачь, Небо, — он закрыл глаза и наклонил голову на бок, продолжая улыбаться. — Падшие не плачут, — он снова высунул синий язык. И так быстро исчез спустя секунды, что я не успел спросить его, что это за глупая загадка. Море не испарился в воздухе — любой магии есть предел — он просто очень быстро ходил, и, топая по лестнице, оставил по коридору за собой наимокрейший след.

Я решил, что это, скорее, задача. Но как же можно купить счастье? Однако не думаю, что ответ «никак». В сказках можно купить всё, что угодно. Только смотря чем.

Отведёт меня куда угодно, значит?

Я сжал в ладошке малозначащую монетку, глубоко вздохнув и выглядывая в любимое окно. Ненавижу вопросы. Ненавижу загадки. Да уж, сын явно не в отца.

Загадки любят только убийцы или безумцы.

Я смотрел на море и слушал смех пробегающих мимо детей, крик летящих в высоте птиц. Вспоминал юношу, который повелевал этой стихией вместе со своим отцом.

Должно быть, он из тех, кто всегда смотрит в глаза, скрывая всё смехом.

Пришлось вытирать, что тут навел горе-сынок моего... брата? Родственника, во всяком случае.

Стараясь не слушать нашёптывания навязчивого голоса в своей голове, я начал думать над глупой загадкой Моря.

Океан. Как думаешь, что же это — счастье?

Никто

И снова дождь. Ощущение, что он не кончается. Вообще никогда. Вечный ливень. Ничто уснул нескоро из-за мучительной боли в ноге, но всё же ему это удалось. А вот Вдохновение, отринув сон, всю ночь напролет разговаривал с ветром, который тихо ерошил его волосы, навевая печальные воспоминания. Утром они поднялись под звонкие голоса петухов, собрались и отправились в путь, поблагодарив хозяйку и хозяина дома. Однако погода не радовала. Почему тут лил дождь? Вдохновение это не удивляло. Он шагал по лужам, таща за собой тележку с сидящим в ней травмированным Ничто, который задумчиво глядел перед собой, как это делают сумасшедшие коты, видя нечто в пустоте. Курильщика это раздражало. Он затянулся, касаясь сигаретой губ, и бесшумно выдохнул дым, наслаждаясь бьющими по лицу каплями дождя.

— Почему пару минут назад его не было, теперь же появился? В смысле, так резко и сразу такой сильный.

Парень в полосатой кофте обернулся на Ничто, мрачно оглядывая его.

— Потому что мы приперлись в другую сказку, гений, — хрипло заметил Вдохновение, закрывая глаза и продолжая путь по лужам. — Климат часто меняется от сказки к сказке.

— И долго тебе ещё так топать?

— Я справлюсь, твоё дело молчать и не докучать мне.

— Если я вечно молчу, какой от меня толк?

Вдохновение остановился, глядя на проходящих мимо существ и вдыхая ещё никотина.

— Чёрт тебя знает. Глаз радуешь.

— Ты странный.

— Не отрицаю, тот ещё тип.

Вдохновение зажмурился, выкидывая сигарету прочь. Даже не докурил. С ним такое редко.

— Думаю, в конце этой улицы повернем на Аллею, где не видно заката, после пройдем через Переулок, в котором живут дикие коты и, наконец, пройдя Лес, где тебя ждет погибель, увидим Городок, в котором обитают ужасные спасители. Стоит зайти в таверну, думаю, скоро тут начнется ливень посильнее жалкого дождика.

Летящий за ними призрак чудес вечно тыкал в прохожих, чтобы те озирались по сторонам и орали друг на друга. Его здесь никто не видел. Видно, вообще не верили в чудо. Таких неверующих было весело злить и портить им жизни. Невидимка потянулся, зевая и не прикрывая рот ладонью, после скучающе повис над Ничто, дуя на его волосы с безделья.

— Я сейчас помру, — выл тот, хныча. — Ну сколько можно, что вы все тут такие скучные и унылые? — он перевернулся в воздухе, летя, словно лежит спиной в пространстве, болтая уже вслух сам с собой. — Вот неужто он не может починить своё зеркальце-портал? Это не сложно. Я уже сам готов был бы ему помочь, поверь он в меня. Вот ведь анти-чудесник.

Существо со странными знаками на лице продолжало балаболить, размахивая руками и размышляя о смысле жизни и тленности бытия. Спустя какое-то время Вдохновение остановился, глядя на заголовок некого многофункционального заведения. «Должно быть, — думал он. — Здесь есть кузнецы и паяльщики», — Вдохновение отпустил ручку тележки, обернувшись на Ничто, и спокойно сказал ему ждать здесь. «Значит, мастера тоже». Откинув полотно, служащее входной дверью, Курильщик пробрался в помещение. Чудо юркнул за ним, оглядываясь. Местечко оказалось схожим со всеми подобными ему, что были в сказках в качестве мастерских, и даже существа казались теми же. Всё всегда оказывается одинаковым, только приглядитесь, так думал Вдохновение. Он подошёл к стойке, наклонил голову набок и спросил у повернувшегося к нему существа, не имеют ли они приставленных к лавке мастеров. «Нечто» выглядело как сгусток тьмы, однако в ней виднелись человеческие глаза, светящиеся зелёным огнём, а подобие тела приобрело форму похожую на очень когтистого человека. Оно обернулось на звук.

— Да, — ответил голос, казавшийся несуществующим и слышимым одновременно. — Но берут дорого.

Вдохновение на секунду задумался, глядя на сгусток тьмы. Он словно прожигал неживое существо взглядом и махнул рукой, легким движением доставая маленькое, разбитое зеркальце из кармана, переминаясь с одной босой ноги на другую в ухмылке.

— Могу отправить их в мир грёз. Все хотят попасть к своим звёздам, верно?

Тьма не отвечала. Существо просто смотрело на него, послышался шорох, эльфы, гоблины и прочие стали говорить тише, хотя не обращали внимания на парня и бармена-тьму. Кажется, это существо вздохнуло. Курильщик со шрамом на глазу следил за движениями тьмы, выходящего к двери, ведущей в другую комнату. Он прошёл за ним, встал позади и опустил руку с зеркальцем.

— Вдохновение, полагаю?

— Ага, люблю единорогов, — представился парень, отдав честь. Он прошёл сквозь существо, что загораживало ему дверь, оно же рассеялось и появилось за спиной Курильщика в чёрную полосочку, глядя, как тот открывает дверь в совсем, казалось, маленькую каморку. Чудище устремило взгляд в сторону выхода, а его зелёные глаза засветились чуть ярче, словно глядя сквозь шторы, служащие там дверью.

— Вдохновение дружен с ничем... Трудно же поверить в этот воображаемый мир.

Сам Вдохновение уже не услышал его, да и человек-тьма сказал это самому себе. Наверное, только он мог понять, что эти слова значили. Уши Вдохновения почувствовали прикосновение тихой, спокойной и размеренной мелодии, только за ним закрылась дверь. А глаза увидели сад. Казалось, играет арфа. Мелодичный голос нашептывал песню на ином языке, которого юноша определенно не знал. Время от времени ему слышались стенания древесной коры и аккорды капель воды. Вдохновение очень любил музыку. Он ею жил. Только вот довольствоваться этим времени не находилось.

И, честно сказать, если бы Вдохновение не был жителем сказок, он бы удивился — из грязного бара в прекрасный и чарующий сад. Ему даже пришлось бы улыбнуться, а так — это сказка, это обычное дело. Но совершенно восхитительное, конечно.

Теперь шёпот, звучащий повсюду пробрался словно бы в его голову. Музыка заиграла громче, а голоса пели отчетливее. Казалось, что это могло бы свести с ума, но Вдохновение не мог сойти с ума, потому песня дарила ему наслаждение.

Чудо, кажется, не был удивлен, как и Курильщик. Он просто летал за Вдохновением, что вошло у него в привычку.

Сад был довольно небольшим. Но чрезвычайно сильно тут пахло ароматом жизни, волшебно пахло. Где-то в неопределённой стороне можно было услышать тихий плеск воды, но уже не такой музыкальный. Ручей?

Идёшь по краю тропинки и понимаешь: не было тут такого места, где в воздухе не витали бы разноцветные бабочки, садясь на деревья, цветы и зелёные кусты, режущие глаз своей яркостью. Голоса. Возможно, это были феи. Вдохновение не любил фей — многие хвалят их за доброту или красоту, но всё это... другие сказки. Другие. Иные. Но на арфе играли они прекрасно.

«Я ожидаю начала конца», — услышали Вдохновение и Чудо совсем рядом с ними. Теперь они понимали слова. Чудесник оглянулся, но он точно знал: феи веселятся. Феи любили сады.

Вдохновение пожал плечами. Эти маленькие существа умели угадывать то, к чему стремится стремящийся, могли узнать, о чём мечтает мечтатель, и выяснить всё, что скрыто глубоко в душе. Этим-то они и были опасны — все мы так уязвимы, когда увидим нечто, что спрятано в далёкой дали. Это делает любое чувствующее существо слабым. Если ты знаешь тайны души, можешь зайти в самую дальнюю комнату на опасный чердак воспоминаний — ты сам просто ходячий ужас. Ужас с крылышками, в случае фей. А они были прекрасны только на первый взгляд. Мы часто ошибаемся из-за рокового первого взгляда.

Вдохновение остановился, озираясь по сторонам. Он приоткрыл рот, немного задыхаясь во всём этом круговороте цветочных ароматов, а руки почему-то не повиновались желанию достать пачку сигарет и сбить вонь зелени своим любимым никотином и дымом. Он закрыл рот, а после снова открыл его, зовя мастера. Мастерами называли тех, кто мог починить практически что угодно. Будь то простая вещь или живое существо — только с последним будьте осторожны, однако он не может залечить раны или дать тебе то, что хочешь, из воздуха. Он только чинит сломанные вещи. Возможно, мастер мог бы починить сердце, но вообще-то на такое ремесленники найдутся специальные. Мастера разбитых сердец, почему бы и нет?

Вдохновению никто не ответил. Чудо, которого он не видел, разглядывал цветы, улыбаясь и просовывая руку в некий охотничий невиданный цветочек, что ловил по своему обычаю мух и прочих насекомых.

Тишина, тихое пение тёмных фей и музыка, нарушаемая взмахами маленьких крыльев бабочек и пением птиц, которых было почти неслышно — только если вы умеете слушать.

Он снова начал задыхаться от букета цветочных запахов.

— Ты заблудился, милый друг?

Вдохновение поднял взгляд, пока музыка просто лилась дальше, однако голос говорящего был слышен отчетливо. От него веяло холодом, словно существо не принадлежало к миру живых. И эта догадка была вполне верна.

— Должно быть, ты — мастер.

— Ты такой невежливый, друг.

— Сам-то — первого встречного-поперечного «другом» называть.

— В этом нет ничего плохого. Чаю не желаешь?

Чудо с интересом в глазах летал вокруг мужчины. Он был высок, руки держали блюдце с чашечкой горячего чая, порой он отпивал из красивой чашки древнего сервиза. Руки выглядели устрашающе сильными, телосложение крепкое. Короткая стрижка, шатен. Высокие скулы и десятидневная щетина. Одет в серую мешковатую майку, тёмно-серые штаны были подраны в области колен от старости. На шее существа висел шнурок, на который были нанизаны деревянные бусины, раскрашенные в цвета вроде болотного и коричневого. Второе ожерелье напоминало изделие из кости. С его левого уха свисало коричневое перо, весьма хорошо сочетавшееся с общим цветом этого простого наряда. На ногах — зимние коричневые, старомодные, потертые ботинки с высокой подошвой и причудливыми запонками. Издалека сложно было разглядеть цвет глаз, но Вдохновение был уверен, что они не были красивы.

А Чудо, находившийся ближе к мастеру, это спокойно подтверждал для самого себя. Нет, не было ничего необычного — его зрачки были довольно узкими для простого смертного, а цвет их был серым. Но самое интересное — он был даже менее материален, чем Чудо.

Верно. Сквозь мастера был виден сад, а коснуться его было невозможно. Только чашки были реальны из всего, что было на или рядом с призраком. И его инструменты. Возможно, всё то, к чему он сам прикасался. Насчет чая Вдохновение не знал. Кто знает, может ли подобное существо пить воображаемый чай?

— Мастер-призрак? Забавная штука. Ещё и на чаепитие приглашает.

— Не хочешь — можешь найти дверь в конце сада. Или начале.

— Я никогда не найду двери в конце. Или начале.

— Какой ты не целеустремлённый, — приподнимая брови, произнес призрачный человек, однако в его мёртвых глазах не отразилось ничего. — Быть может, ты пришёл за помощью.

— Это не помощь. Я — заказчик, ты — работник. Выполни своё дело.

— Но как насчёт чашечки чая для начала?

Вдохновение это жутко взбесило. Его мало что могло настолько взбесить, но сейчас чай Вдохновение люто ненавидел. Однако он глубоко выдохнул и медленно зашагал навстречу полуневидимке.

— Моё имя Пепел, — сказал призрак. — Прости, но у меня гости. Не беспокойся, он не из тех, кто помешает.

Чудо обернулся на подошедшего парня, улыбаясь.

«Вау, он призрак, а меня не видит всё равно. Верно-верно, увидят лишь те, кто верит», — размышлял Чудесник, разглядывая свои руки, и перевернулся, валяясь в воздухе, как на траве.

— Идём за мной, — Пепел отвернулся и растворился, появляясь в воздухе каждый метр-два. Вдохновение последовал за ним, ускоряя шаг. Феи продолжали свою загадочную песню, никак не желая помолчать. Было ощущение, что эти голоса всегда царят в чудесном саду.

— Скройся в деревьях, запоминай имена растений, забудь людей, — негромко рассуждал Пепел, глядя лишь в чашку со своим чаем, либо на небо, которое было плохо видно из-за высоких деревьев.

— Призрак-отшельник, смешно.

— Я не отшельник. У меня ведь есть гости, — спокойно возразил призрак, продолжая перемещаться. Наконец, он исчез, видно, залетев на какую-то поляну. Вдохновение ещё немного ускорился и остановился у поворота. Он глянул в сторону, куда вела тропинка, и увидел большой стол, укрытый алой скатертью. Парень пригляделся: нет, скатерть была белой. Просто вся залита кровью.

Чудо же остановил взгляд на госте: совсем молодой, старше Вдохновения, но слегка младше Пепла, однако трудно было понять, сколько ему на самом деле веков. Гость тоже смотрел на него с сумасшедшей ухмылкой.

«Видит?», — изумился Чудо, кого мало кто мог разглядеть. Он был не в состоянии поверить, что второй призрак действительно его видит.

Да, он тоже был призраком. Только мокрым. Белая рубашка слегка расстегнута, нашейный тёмный шарф висит так небрежно, словно обладатель не умел его завязывать. Штаны на госте были черные, и, в отличие от Вдохновения, носил он промокшие насквозь, как и вся его одежда, чёрные ботинки, вернее, один из них был чёрным, а второй — сапог, коричневый, почти до колена. Это смотрелось нелепо и странно. Но, если судить по его глазам, такой образ был самым подходящим. Зрачки... это были не совсем зрачки, а маленькие, горящие синим огнём точки внутри светло-серой глазницы, сами глаза же слегка сужены, отчего улыбка казалась не приветствующей, а насмехающейся. Но он ничего не говорил. Спокойно отвёл взгляд от замешкавшегося Чуда и кивнул Пеплу и Вдохновению.

— Аха-ха-ха! — засмеялся тот весьма странным смехом, вставая и размахивая руками. — Вдо-о-хновеньице.

Овальная форма лица, острый нос, сутулые плечи, слишком тощий. Его волосы тоже были мокрыми, чёрными, из-за света, именно света его глаз они казались синеватыми. Но, несмотря на их сырость, патлы были растрёпанными и пышными. Они были намного, намного длиннее, чем у Пепла, спадали по шее на плечи. И он был бледным. Прозрачным, да, всё-таки это слово всегда подойдет под описание призрака.

— Я — Утопленник! — заявил он, в мгновение оказываясь рядом с Вдохновением и обнимая его ледяными руками за плечи сзади. На месте, где Утопленник только что сидел за столом, попивая чай, остался ярко-синий туман, постепенно теряющийся в атмосфере. — А тебя, кстати, у нас все-е знают, — он поднял взгляд и уставился куда-то в пустоту. Но Чудо-то знал, куда он смотрит и кому он это сказал. Он улыбался.

Пепел разглядывал тем временем слегка раздражённое и недоумевающее лицо Вдохновения и преспокойно заключил:

— Он часто несёт всякий абсурд и ведёт себя странно. Ответственности за нанесённые психические травмы, физические увечья и прочее насилие я не несу. Аминь, приятного чаепития, — он исчез и оказался за одним из стульев кровавого стола, наливая из чайника себе ещё чаю.

Вдохновение хотел спросить, что значит слово «аминь», но решил перейти к делу.

— Я. Пришёл. Чтобы ты. Починил. Моё. Зеркало.

— Зеркальце? Ого, мало кто умудряется сломать такую важную вещицу.

— Это всё Принцевская стража.

— Ах, так это ты свергнул Коронованного в Падшие? Вот негодяйка! — завыл Утопленник, отлипая от хмурого парня и развёл руки в стороны, летая в воздухе. Сейчас он был похож на Чудо своим поведением. А Чудо был более... спокойный. Ну, где-то там, далеко. Но да. Сам же Чудесник отлетел в сторону, думая, как поговорить с тем, кто верит в него, да не быть рассекреченным перед своей целью, у которой надо было украсть ключ для Неба. Странно, но сейчас ему было не до обсуждения странностей новых знакомых, как обычно, или издевательств над ними. Пусть этим займётся призрак с безумными глазами.

Курильщик коснулся своих плеч. Те были мокрые. Он злобно покосился на Утопленника, но ничего не сказал.

— Я негодяй, а не «негодяйка», — ответил Вдохновение и оглядел стол. — Такое ощущение, что тут кто-то вместо чая пьёт кровь.

— Ох, нет! Это просто декор, — заверил его мокрый, проводя призрачным пальцем по пропитанной кровью ткани. Он уже не улыбался, а выглядел страшным и пугающим приведением. Какая резкая смена настроения.

— Почини, — он протянул своё зеркало-портал, не двигаясь больше с места. Пепел сидел за столом в метрах трёх от него, затем исчез, появился перед Вдохновением и протянул ему чашку с горячим чаем.

— А чем отплатишь ты?

— Желанием.

Вдохновение поднял руку и забрал чашку, продолжая протягивать зеркальце, на котором виднелась трещина от жестокого обращения королевской гвардии. Он прикрыл глаза, ожидая ответа.

— Отправишь в любую мечту, верно?

— Ага. Любой мир. Сказка. Миф. Что угодно, хоть к тому, чего не существует, — он отпил, чувствуя, что очень давно не пил чая. Орхидейная Сангрия была лучше.

Утопленник тем временем подлетел к Чуду и улыбнулся ему, показавшись вновь обычным мёртвым психом.

— Что ты ищешь?

— Исполняю то, что предназначено, — улыбнулся в ответ, разводя руками.

Призрак засмеялся, но тихо, не отвлекая от разговора Пепла и Вдохновение.

— Вижу, плохи дела, — сочувственно кивает Утопленник.

— Не то слово!

— Быть может, стоит добавить немножечко плохого «чуда»? — он заговорщически смотрит на Чудесника, будто гипнотизируя.

— Убить его? — скромно улыбнулся, насколько умел. — Это ведь совсем не «чудо» получается.

— А разве этот маленький паразит не заслуживает?

— Ну, он, конечно, свёл с ума парочку существ, но моё дело помочь одному из тех, кто от него пострадал.

— О-оу... Так ты не знаешь? — искренне удивился Утопленник, хлопая ресницами, на которых искрились алмазами капельки воды. Его улыбка вновь пропала, а спустя секунду он рассмеялся, делая круг в воздухе. Чудо слегка нахмурился. Но странный мертвец не заставлял ждать и в мгновение появился из ярко-синего тумана перед Чудесником вновь. — Что же, быть может, ты узнаешь в конце светлого дня... — тихо прогудел он, хлопая ресницами ещё чаще, будто ему пачку соринок на них высыпали. А затем улыбка пропала. Чудо совсем не пугал этот образ жуткого призрака, но другой бы попытался ему врезать для профилактики.

— Ты только послушай пение фей! — сообщил безумный призрак и, визжа, взлетел ввысь, растворяясь. Спустя пять секунд очутился за столом, попивая чай и смотря уже совсем в другую сторону.

«Между светом и тьмой», — услышал Чудо слова песни волшебных существ, улыбнулся и тихо хохотнул.

— Хорошо, я подожду.

«Жду тьмы, пока сияет свет, конец придет после заката, а с рассветом погибнут все, кто не успел уйти». У фей красивые голоса. И Чудо всегда любил злобных фей.

XI: Дом родной, перекати-поле

Никто

— Ага. Любой мир. Сказка. Миф. Что угодно, хоть к тому, чего не существует.

— Ладно, — Пепел кивнул, протягивая руку. Вдохновение вложил в бледную, призрачную ладонь своё зеркальце и отпил ещё чаю. Он оглядел умершее существо.

— Слушай, — начал Вдохновение, чувствуя холод за спиной, но игнорируя его. — Ты ведь не отсюда, да?

Вопрос мог звучать странно для проходящего мимо, но Пепел понимал, что хочет узнать его заказчик. Он отвернулся и поднёс к уровню глаз разбитое зеркало-портал. Его губы слабо дрожали, словно от холода, шепча что-то неразборчивое. Наконец, голос стал чуть громче, и призрак спокойно ответил:

— Да.

Вдохновение криво улыбнулся, обожая свою собственную проницательность.

— Не хочешь вернуться домой? — он ядовито улыбнулся, отчего призрак почувствовал себя униженным.

— Это невозможно. Даже для тебя.

— Мы всегда попадаем туда, куда захотим. Надо лишь верить.

Пепел опустил взгляд. Он потерял уже надежду на то, что сможет вернуться домой, в тот мир, тот сказочный мир, где у него есть имя, есть друзья и те, кто были ему дороги. И неважно, что этот мир странный и местами скучный, ему было тепло там, он помнит ту радость жить. Помнит.

— Эй, великий мастер, — позвал Курильщик призрака. — Так ты берёшься за работу?

Вернуться домой. Дом — это то место, где ты чувствуешь себя живым. Правда? Что может быть прекраснее возвращения туда, где ты почти жив?

— Да, — он помедлил, отводя взгляд к небу, словно прося ответа у высших сил. К сожалению, в сказках нет бога, ведь он живёт в ином мире, а если нет бога, то тебе не на кого надеяться, некому, как это говорится, молиться. Тебе не в кого верить и некому верить. Ты не возродишь в себе надежду на что-то. Вера — правда, найти бы её. Именно в том мире, где жил Пепел, был бог. У всех разный, выбирай, что по нраву. И была вместе с ним надежда. Правда. Вера.

Пепел окинул взглядом допивающего чай Утопленника, который то ли только вернулся, то ли всё время был здесь, и кивнул ему. Тот криво и мерзко ухмыльнулся в ответ. Он обернулся обратно к парню, закуривающему новую сигарету, и пошёл за ним.

«В моём мире, — думал призрак. — В моём мире от сигарет можно было умереть, как говорили все те, кто берёг здоровье. И даже те, кто не берёг».

Он молча догнал его, не чуя запаха никотина, и пошёл вглубь прекрасного сада. Все цветы благоухали неимоверно, но не чуял призрак их запаха, как и запах дыма, запах ветра или свободы. Он ведь просто призрак. Мёртв. Мёртвым быть больно?

Вскоре они вышли к небольшой хижине, больше похожей на сарай. Вдохновение безразлично оглядел помещение перед его глазами и подождал, пока призрак пролетит через дверь. Грубо было с его стороны не открыть дверь гостю.

— Ты посетитель, — сказал Пепел, глядя на выдыхающего дым через нос Вдохновение. — Не гость.

Он положил зеркало на стол, стоящий рядом с окном. Окно находилось напротив входной двери, везде валялись карты и старые фотографии. Пыльно и грязно, повсюду лежали странные предметы, напоминающие весы и телескопы, но это всё не интересовало обладателя портала. Ему нужно было скорее починить важную вещицу, помогающую в перемещении сквозь сказки.

Пепел зажёг свечку в стеклянном фонаре и поставил возле предметов, которыми можно было восстановить волшебное приспособление.

— Пострадало стекло и оцарапана панель портала, — спокойно заметил Пепел, доставая один из своих приборов. — Думаю, если залить это воском свечи фей закрытых надежд и вставить стекло гоблинов чарующего света...

— Да-да-да, — перебил его Вдохновение, зевая и прикрывая рот рукой, в которой пальцами держал сигарету. — Делай уже всё побыстрей, меня там один замученный ждёт.

Пепел не стал язвить и подмечать, что у Вдохновения появились друзья, потому просто промолчал, доставая из шкафчика старого деревянного стола пузырек с полупрозрачной голубоватой жидкостью, в которой копошилось нечто с тысячей глаз. Открутил крышечку и залил голубым существом разбитое стекло. Возможно, оно уже и не живое. Нечисть-жидкость зашипела, потом приведение схватило алый платочек, видимо, промокший в крови, и синее нечто было им прикрыто. Похоже, у этих призраков вся ткань пропитана кровищей. Мастер взял со стола банку, в которой стояли свечи разного цвета: розовые, коричневые, болотно-зелёные, голубые. Пепел достал свечку нежно-розового оттенка, а потом, отобрав у Вдохновения трутницу — он помнил, что в его мире более усовершенствованный подобный предмет называли зажигалкой, дал жизнь огню странной свечи. Поднес её к платку, из-под которого звуков больше слышно не было, снял его и капнул воском со свечи.

Вдохновению не было видно, что там делает Пепел, он докуривал сигарету, раздумывая о том, что это за мир такой, куда так сильно хотел вернуться этот парень. Не то, чтобы ему было до этого какое-то дело, да думать больше не о чём: его попутчик там умирает с заражением из мифа, а он ждёт, пока чокнутое приведение починит единственную вещь, что может помочь ему спасти Ничто. Да уж, об этом думать не очень хотелось.

— Слушай, — подал голос Курильщик, слегка хрипя от беспокойства. — И что ты нашёл в этом твоём мире? Что там такого интересного? Или есть мирок похуже наших сказочек? — он ухмыльнулся, полностью отрицая существование мира более сумасшедшего, чем этот.

Вдохновение разглядывал Пепла. Только теперь, находясь ближе, он заметил, что по его шее ползет огромный шрам от ожога, охватывает её сзади и опускается вниз по спине. Его одежда тоже теперь, в тусклом свете, казалась выжженной.

Так вот как он умер. Вот почему его так зовут.

Пепел всё горбился над зеркалом, желая расправиться со всем этим быстрее. В комнате возник из водоворота синего тумана Утопленник, ознаменовав своё прибытие каплями воды на древесном полу хижины. Второй призрак тоже услышал вопрос, но у него и так вечная улыбка на сдохшей морде — не сказать, что он вообще что-то чувствует. Это даже больше пугает, чем вечное отсутствие каких-либо эмоций. Эта улыбка.

Погибший в пожаре обернулся к Вдохновению, удерживая пузырек с маленькими существами, у которых были при этом огромные клыки, и грустно посмотрел на него.

— Мой мир был живым.

Вдохновение приподнял брови, пальцем постукивая по сигарете, чтобы пепел обжёг пол. А живой Пепел, то есть, скорее, мёртвый, слабо улыбнулся. Один единственный раз.

— Живой, Вдохновение. И настоящий.

Вдохновение на секунду призадумался, а потом засмеялся.

— А что, наш мир, вот этот, по-твоему, ненастоящий? Пха-ха-ха, не смеши. Ха.

Пепел снова отвернулся к столу и зеркальцу.

«Мой живой мир».

Утопленник подлетел к Вдохновению и положил ледяную руку на плечо единственного более-менее живого в этом помещении. К слову странно, что Утопленник всегда летал, в то время как Пепел почти всегда старался ходить по земле, словно живой.

— Ты не знаешь, какие чудеса бывают в простых мирах. Они заставляют скучную жизнь становиться чуть ярче, а люди верят в то, во что хотят, верят и чувствуют. У них есть свои войны, свои проблемы и ужасы, но оглянись, этот прекрасный сад, что таится за дверями, — обычное дело, а там это целое волшебство, волшебство, если умеешь видеть его сквозь пелену серости.

Вдохновение посмотрел на Утопленника, как на полнейшего идиота, впрочем, он всегда на него так смотрел, и стряхнул прозрачную руку с плеча.

— Ну, Пепелок, готово уже, нет?

— Почти. Работа нетрудная — разбил зеркало человек, явно не имеющий ничего общего с душой.

— Ясно-солнышко, быстрее давай.

Утопленник завыл и закружил по комнате, напевая какую-то песенку.

Потому что всё в этом мире в руках жестокого человека. Попрощайся с миром, в котором ты думал, что живешь, возьми смычок и сыграй партию одинокого сердца.³¹

— Ещё немного, Вдохновение. Твой друг не пропадёт.

— Он мне не друг, — фыркнул Курильщик, выкидывая окурок в паутину. Спустя несколько секунд из щели выполз огромный паук и схватил окурок цепкими лапами. Сигарета вновь заалела, и тарантул сам закурил, уползая обратно в дырку в стене. — Он просто попутчик. Хреново будет, если попутчик сдохнет.

— Да, верно.

Прошло ещё минут пять. Вдохновение облокотился на старые доски и разглядывал воюющих крыс у своих босых ног.

В каком-нибудь другом мире ты смог бы увидеть разницу.³²

И что это за мир, где всё живое? Где все живые? Где чувствуют красоту? И это и есть их «магия»? Слабаки какие-то. Но звучит красиво. Вдохновение любил то, что красиво звучало.

— Я закончил.

— Быстро.

— Как и договаривались.

Утопленник возник перед носом Пепла, отошедшего от стола. Он схватил зеркальце и стал его разглядывать.

— О, как новенькое! — смеялся тот.

Чудо же тихо напевал песню фей, которая въелась ему в память, стоя за дверью и разглядывая летающие в воздухе лепестки, что оторвались и обречены были на верную погибель.

«Жду тьмы, пока сияет свет, конец придёт после заката, с рассветом погибнут все».

Они молчали какое-то время, будто собираясь с мыслями. Пепел оглядел свою мастерскую, место, где ему была подарена вторая жизнь, но которой он не хотел. Был глуп, согласившись на это. Возможно, был глуп и сейчас. Кто откажется от такого по доброй воле?

Он.

И он принял решение.

— Теперь твоя очередь, — грубо отобрав зеркало у Утопленника, сказал Пепел, подходя к заказчику. — Я хочу в свой мир.

— Отлично, молодец. Конечно, скажи только, куда летим.

Пепел помедлил. Он поднял взгляд к прогнившему потолку и закрыл глаз, который, казалось, ещё не был умерщвлен пламенем, как остальное его тело.

— Утопленник идёт со мной. А место это находится по ту сторону страниц.

— Страниц? Каких страниц? Звучит невероятно тупо.

— Я называю это так.

— Страниц, ладно. Ещё что-то?

— По ту сторону страниц, на форзаце летописей, в источнике мыслей, боли и света.

— Что за деревня? Кошмар. Ладно, вроде как портал туда несложно открыть, — Вдохновение пристально смотрел в зеркало, порезав ножиком свой палец и чертя что-то на стекле кровью.

— Спасибо, — его голос дрожал от нетерпения. — Там есть, подобно нашим сказкам, свои раздробленности. Но ты посылай, куда получится. Я всё равно останусь призраком.

— Как знаешь, — он положил зеркало на пол. В нём начали отражаться звёзды, а затем потустороннее блеклое сияние окружило всё в радиусе метра. Пепел улыбнулся, снова, последний, наверное, раз. Утопленник будто бы задумался, кидая взгляд на друга.

Призрак пожара выдохнул, оглядывая вновь свою небольшую хижину, магические предметы, его инструменты. И вдохнул.

Наконец, молчание нарушил Утопленник:

— Ты же знаешь, что слишком долгое пребывание в том мире приведёт к нашему исчезновению?

И Пепел прикрыл глаза.

— Я... знаю. Я хочу остаться там. Это мой дом.

Услышав это, Утопленник в сотый раз засмеялся и первым исчез в звёздном свечении не говоря больше ни слова. Пепел обернулся к окну и посмотрел на свой волшебный сад. Он был достаточно силён, чтобы не забыть свою историю.

Вдохновение почувствовал это, и поспешил отвернуться.

— Ну, пока, великий мастер и парень со шрамом от ожога на спине.

— Пока, Вдохновение. Знаешь, тебя в моём мире жутко ненавидят.

— Неужели? Даже там? В этой дыре?

— Да. Считают, что ты вечно уходишь в запои и ленишься.

— Есть доля правды. Ладно, быстрее проваливай, мне тоже нужен портал.

— Да. И, знаешь, в моём мире ценят друзей. И ты тоже последуй этому примеру.

Пепел ступил в портал. Вдохновение секунду смотрел на зеркальце и исчезающее рукоплескание звёзд. «У меня нет друзей», — подумал он вместо ответа. Спустя секунды пришло и осознание, что ему не понадобилось произносить обычного заклинания перемещения. По неким неизведанным причинам.

— Просто верующим не нужны заклинания, — услышал он голос. Вдохновение обернулся и увидел прямо на уровне своих глаз странное маленькое существо, похожее на фею.

— Верующим во что?

— В жизнь, — тихий смех, кажущийся злобным, начал медленно отдаляться, и существо пропало.

— Чёртовы призраки, — парень взял с пола своё зеркало и толкнул дверь. Чудо выругался, падая на траву, но кто же его слышал, бедняжку.

— Хватит с меня магии веры на сегодня, я иду спасать этого олуха от заражения.

«А, может, правда, иногда стоит верить?», — подумал Вдохновение, разглядывая волшебный сад в последний раз.

Чудо летел за ним, глядя на небо, лишённое веры.

Небо

Я мыл полы, стараясь не вдыхать неприятный запах «моющей смеси кровавых великанов». Фартук слегка промок, зато теперь в доме чисто. Океан как раз скоро должен вернуться, так что ему придется делать меньше работы по дому — от этой мысли сердце потеплело. Может, ему будет приятно...

Я услышал шаги. На пороге под входной дверью образовалась необъяснимая лужа воды.

— Дядя! Я знаю — ты дома. Это я, Море. Ты разгадал загадку? Сколько монеток мне понадобится, чтобы купить для тебя счастье? Э-эй, ты дома, да?

Я подобрался к двери, скользя копытцами по мокрому полу. Что-то бывает неизбежным, скорее всего именно поэтому я всё же поскользнулся и ушиб локти. Однако было не так больно: я столько раз ударился сегодня, что ничто особо не вызывало раздражения.

Голоса меньше давили внутри черепушки на мозг, когда я отвлекался на что-то. А теперь пришёл и Море — то есть живое существо, а это значило, что я не потеряю контроль. Радует.

— Да, да, я дома, секунду, — кое-как поднявшись, я прополз к двери и открыл её. На пороге меня ждал мой племянник, сын моего... брата? Да, брата, здорово...

— Привет! Ну, как там загадка, дядя? — он улыбнулся, высунув свой синий язык. Я невольно улыбнулся в ответ, но на это я не мог рассчитывать с полной уверенностью: мне часто кажется, что я улыбаюсь, а на самом деле моё лицо выглядит испуганным и избитым.

— Да, я всё понял. Наверное.

— Ну-ну-ну, скажи же! — ему явно не терпелось сделать что-то наперекор правилам.

— Давай для начала зайдёшь? Но, пожалуйста, осторожней, я только полы помыл. Может, ты вытрешься? Почему ты всегда в одних плавках и мокрый?

— Я же морское чудище, я должен быть мокрый.

— Да, но... — у меня почти закончились аргументы, но гиперактивный Море махнул на меня рукой, соглашаясь с условиями:

— Ну хорошо, только давай я сам, ты иди. Вижу, уже устал тут, да?

— Нет, ну... — я снова не успел договорить.

— Я знаю, где ванная, не парься.

Море безжалостно протопал своими мокрыми ногами там, где я только что протёр, что заставило меня разочарованно вздохнуть, зато вернулся племянник сухой и укутанный в полотенце. Сняв его с себя, Море остановился у лужи и добросовестно вытер пол. И снова закутался в широкую тряпку как ни в чём не бывало. Мои бараньи уши опустились, ужасаясь его нечистоплотности.

— Ты же им пол вытер, ты чего!

— Да брось, дядь, все хорошо.

— Но, но... — сил спорить не оставалось. Я лишь ниже опустил уши и погладил себя по рогам. — Ладно, садись, я сделаю чай. Или чего ты хочешь?

— Я коктейль люблю, с сангрией и соком!

Я на секунду остановился, доставая из шкафа чай, и обернулся на племянника, у которого водоросли в волосах застряли.

— Это же алкоголь...

— Ну, а по мне что, не заметно, что я люблю? — ухмыльнулся тот, скаля клыки. Вряд ли я мог до конца понять своих родственников.

— А, но...

— Да ладно-ладно, давай свой дурацкий чай. Только с фэйрийской травой вместо мяты.

— Море, ты же шутишь, да?

— Вообще-то нет, но ладно, давай и свою дурацкую мяту.

— Упаси меня Королевство.

Я отвернулся к чайным коробочкам, неосознанно качая головой.

Никогда не думал, что дети и правда такие капризные, странные и любящие выпить. Он же вроде подросток? Забавно, я-то выгляжу как ребёнок, да и веду себя подобающе, а старше вот этого вот чудища. Не понимаю логики этих сказок.

Вскипятив воду, я вымыл руки и снял фартук, повесив его у окна, чтобы сушился. Налив горячего напитка себе с ягодами и Морю с мятой, я поставил чашку перед ним и уставился на жидкость, почёсывая одно копытце другим. Племянник отпил чаю, громко хлюпая и проливая часть на стол и на оранжевое полотенце на его плечах. После этого он уставился на меня — я чувствовал, как он прожигает мои дурацкие кудряшки глазами и говорит:

— Ну, ответ? Давай же, я выведу тебя на улицу, и папа не успеет помешать, да и никто не узнает тебя в принципе.

Я помычал.

— Я долго думал, много вариантов, но... — протянул руку к правому рогу и вытащил пальцами монетку, которую я спрятал, зацепив за него. Я положил монету перед Морем. — Твой вопрос: сколько тебе надо таких монеток, чтобы купить мне счастье. Эта монета почти ничего не стоит, и счастье не стоит ничего, его нельзя купить. А ты дал мне лишь одну монетку, — я поднял взгляд на существо и закусил губу. — Значит, тебе нужна лишь одна такая монетка, чтобы купить счастье для меня. Игра слов и смысла.

Море смотрел на меня, отпивая чай с мятой. Смотрел и смотрел. Не улыбается, не смеётся, не грустит — ничего.

Да что с ним? Я не прав? Вот ведь. Упустил единственный шанс снова почувствовать себя свободным. Глупое небо, глупое.

— Да.

«Да», — наконец произнес Море.

— Да-а, верно! — громко хлюпая и делая глоток чая, подтверждал тот.

— П-правда?

— Ага, точно. Мне просто нужно было ещё раз поговорить с тобой, чтобы ты показал эту монетку. Счастье не купишь. Правда. Дядя, а я думал, ты скажешь, что я глупый и загадка глупая.

— Ну, ты глупый, но загадка нормальная и лёгкая.

Он рассмеялся.

— Ладно, свобода твоя, только ещё вопрос, ты...

— Да?

Я сжал горячую чашку ладонями, от чего обжёг их. Боль. Она снова вернулась. Ну и ладно.

— Ты хочешь уйти от папы навсегда? Покинуть его и идти своей дорогой?

Я помедлил, осмысляя слова собеседника. Это было внезапным заявлением. Уйти от Океана? Он же спас меня. Когда я не знал, что делать, сходил с ума от одиночества и поглощающей темноты.

Голоса завопили сейчас громче. Иногда проблемы появляются из ниоткуда. Если Небо выйдет на улицу, то куда он уйдёт? Куда вообще ему идти? Ждать чуда, ожидать, пока всё вернется к нему само? Уйти ли от Океана, ведь он подвергается опасности, пряча у себя Падшего? С другой стороны, сам Принц теперь Падший. Какое к ним сейчас отношение в сказках?

Иногда я чувствую, что иду в никуда, иногда я уверен, что ни к чему не приду. Иногда я чувствую, будто падаю, падаю быстро и свободно.³³

А порой я слышу голос моей матери. Я почти не помню её. Но слышу нежный и добрый женский голос. Не уверен, так ли всё было на самом деле. Я всегда казался сам себе таким одиноким. Я даже сейчас не могу вспомнить хоть кого-то, кто был мне близок, дорог. Как же я вечно путаюсь в лабиринтах собственного подсознания...

Но я боюсь, что вырастил перекати-поле внутри себя. Она сказала: "О, разве ты не знаешь, перекати-поле останавливается в море, там остановлюсь и я".³⁴

Да куда же всё катится? Только становится чуть лучше — и снова выбор. Решай: свобода или тепло домашнего дома. Но разве это свобода — бежать и прятаться? Ничего не понимаю.

Я зажмурился, ударил копытами об пол, сжал в руках чашку, ставя её на стол и теперь уже снова почти не ощущая боли в обожжённых пальцах. Голова закружилась, в мозгу послышался эхо-подобный смех, словно кто-то начал смеяться в длинном и пустынном коридоре. На меня часто накатывало это чувство, а после встречи с Вдохновением всё стало ещё хуже. Я снова слышал слова своего внутреннего врага: «ты слаб», «ты ничтожен», «ты никому ненужен, сдайся». И орал ему в ответ в собственном воображении: «нет, нет, нет, что тебе нужно от меня?». И мой же голос, но более грубый, чем обычно, отвечал этим гадким смехом, который нёс за собой нарисованные чернилами картины боли и страха, образы персонажа, который был второй стороной моей души, который пытался окончательно сломать меня, чтобы я забылся в своём тихом и скрытом безумии, осуществляя тайные желания перерезать глотку тем, кто хоть раз в жизни надо мной издевался.

По спине прокатилась острая боль, как от удара, и я раскрыл глаза.

— Дядя? Эй, ты там живой?

Осознание пришло ко мне медленно, наплывами. Видимо, я свалился со стула и валялся так несколько секунд в приступе паники на вымытом и чуть прохладном полу. Я вытер слюни кулаком — видно, мой рот был открыт в этом немом крике слишком долго, и, схватив себя за кудряшки, наклонил голову, сжимаясь в комочек, снова зажмурив глаза от непроизвольного отчаяния.

Ну вот, какое разочарование. Снова боль. Снова я не выберу верную дорогу. Перекати-поле.

[Примечания:

31, 32: Mika — «Any Other World».

33, 34: Passenger — «Rolling Stone»].

XII: Там, где спутаны лозы памяти

Никто

Ничто ждал довольно долго. Даже вздремнуть успел, только вот тележку в которой он валялся вечно задевали, ругались, а нога всё продолжала болеть. Парень понял, что стоит снять и наложить жгут заново. Это было больно и неприятно, и пока нога сильнее заражалась, привкус смерти на языке ощущался всё более остро.

Но смерть его почему-то не страшила. А может, он всё ещё не верит в то, что может умереть. Кто знает.

Когда Вдохновение вышел из этого странного помещения, было уже темно и, кажется, начинался дождь. Почему этого парня повсюду сопровождал дождь?

Ничто сонливо высунулся из тележки и помахал попутчику. Он безразлично оглядел его и кивнул, показав зеркальце-портал. Оно было целым.

— О, починили, — коротко констатировал факт ожидающий, снова заползая в тележку. Боль в ноге отдалась выше в тело и достигла сердца. Больно.

— Как ты? — он взял ручку тележки и вывел её из-под крыши перед хижиной прямо под начинающийся дождь.

— Отлично, — почти умирающий лёг на спину, чтобы капли омыли лицо. Мальчишке было жарко. Скорее всего, жар исходил изнутри него самого. Неужели смерть порою бывает обжигающей?

— Хорошо, — он подставил зеркало под небо и начал нараспев говорить волшебные слова, какие обычно произносил при этом ритуале: они были чем-то вроде ключа, кода.

Ничто зажмурился, так как двух одиноких путешественников обволок свет ярких звёзд, слепящий и заставляющий организм забыть о дыхании.

Мальчик в коляске никогда не заходил так далеко, дальше своего дома и места, куда его продали родители, которых он, несмотря ни на что, так любил. Путешествия для него были в новинку, но неизвестность не пугала.

Вдохновение спокойно смотрел в зеркало, отражающее нечто за гранью понимания в своём стекле, а мальчишка с именем, означающим совершенную пустоту, закрыл глаза.

Прошлое

Этот милый парень был таким потерянным. Ох, хотел бы я его обнять. Как жаль, как жаль, что он видит меня таким плохим. У всех прошлое разное... У всех разный я.

Я гладил его по рыжим волосам, улыбаясь. Я знаю, каким он видит меня: маленьким мальчиком, одетым в красивые одежды принца, испачканные в крови и грязи.

Ох, как грустно, как грустно. Ты ненавидишь своё прошлое, верно, Принц? Ты ненавидишь самого себя.

Из-под его повязки текли слёзы, кровь и чёрная гниль. Как много всего. Страдания, боль и тьма. Сколько ты можешь в себя вобрать, глупый эгоист?

Без сознания. Не выдержал моего вида. Такое бывает, когда видишь своё прошлое. Он просто взял осколок и провёл им себе по горлу. Как хорошо — я успел его спасти. Он так заплутал. Совсем не знает, куда деваться. Ему никак не убежать от того, что он делал, что терпел, кого потерял. Кто он есть на самом деле.

Я встал, роняя тело высокого парня, облачённого в чёрные, но некогда королевские одеяния. Он видел меня таким, каким был он сам. Все видят меня таким, каким хотят. Какими были они. И вот он я — всегда разный.

Порою это заставляет меня задумываться. Но я не могу плакать. Я — часть процесса. У меня не должно быть своих чувств. Я такой, какими были все другие. Все меня ненавидят и любят одновременно. Что ты знаешь о том, Принц, что тебя ненавидят? Что ты знаешь об этом, если никогда не смотришь людям в лицо?

Ты сам устроил себе такую жизнь. Почему ты был так глуп? Я не могу тебя винить. Умею только прощать, но... Эй, куда же ты забрёл? В сказку из прошлого, где живёт Прошлое. Хочешь уничтожить себя до внутреннего гниения? Ты уже это сделал. Ты знаешь, что не можешь убежать. Решил вернуться к началу? Я покажу тебе его, Принц. Я всё покажу тебе. Держись, ты и так сошёл с ума, хватит уже с тебя.

Сажусь на корточки и тяну за пряди рыжих волос, в которых теплился чёрный снег, не торопясь таять. Сгоревшие мечты прошлого таились в моём мире, моей маленькой сказке, которая окутана запахом и картинами прошлого. Ко мне редко заходят на чай. Лишь самые отчаянные. Скорбящие. Нуждающиеся во мне. В своём прошлом.

Я продолжаю тянуть его за волосы и, наконец, добиваюсь успеха. Он открывает рот и задыхается, руками хватаясь за горло, на котором заживала рваная рана. Задыхается, задыхается, задыхается. Я отскакиваю назад, стараясь улыбнуться. Он видит только мои грустные глаза и ни одного намека на добро, я знаю. Он видит мальчика со спутанными тёмными волосами и веснушками по всему лицу, в своём старом наряде, и глазами, обладающими цветом пустоты, на которые совсем скоро наденут чёрную повязку. Он видит меня в себе. Он видит себя во мне.

Они всегда видят то, кем они были. В моём воплощении. Было бы удобней, если бы я просто являлся им точь-в-точь какими были они, но нет. Относительная внешность остаётся моей...

Кто придумал это? Бог? Ха-ха. Как там говорят: люди верят в Бога, но верит ли он в них? Мы верим в Бога, а верит ли он в нас? Почему-то в него верят только люди — причём не всех сказок. Все же остальные существа поклоняются только королю и Вселенной. Если меня придумал Бог, Вселенная, случайность, судьба или ещё что-то, я ненавижу это. Потому что мне не всегда нравится то, что собственного лица у меня нет.

«Как он видит, у него же повязка?» — но кто говорил, что меня не может видеть хоть кто-то? Меня видят. У всех есть прошлое. У всех. Да и без этого Принц всё видел сквозь эту волшебную повязку.

— Привет, Принц.

— Падший, — он старается откашляться.

— О, как самокритично! — хлопаю в ладоши.

— Я уже никто. Моё имя мне не подходило никогда. Я никогда не был принцем. Но я не могу изменить... тебя.

— Изменить прошлое? Верно, ты не можешь, мальчик.

— Я думал, ты выглядишь...

— Старше? Глупый. Прошлое — это детство. Меня часто видят в виде мальчика или девочки восьми лет. Мне это нравится, я всегда такой разный.

— Тебя сведёт это с ума...

Молчу. Какой он проницательный.

Я подошёл к нему и наклонился. Он видит даже за своей черной повязкой мои пустые для него глаза. Моё отсутствие улыбки, бледную кожу, голос, схожий с песней мертвеца.

— И что же ты чувствуешь?

— Быть бы кем-нибудь другим, — наконец произносит тот. — У меня ничего нет. Я не хотел владеть всем этим королевством не зная, ради чего я это делаю. Я чувствую, будто что-то из былого душит меня и гложет. Зачем я здесь? Я устал терпеть каждый день всё это. Куда бежать, Прошлое? Я не знаю.

Он закрыл лицо руками скорее просто в силу эмоций, чем чтобы скрыть то, что он плачет — повязка и так скрывала бы это. Я присаживаюсь с ним рядом на корточки, разглядывая.

Они такие забавные. Потерянные. Пустые. Не знают, куда идти. Для чего они здесь. Однажды мой друг Будущее сказал мне: «Жизнь создана, чтобы сделать что-то важное в будущем, которое длится вечно. Прошлое проходит, будущее всегда впереди». Этот эгоист всегда думал только о себе. Прошлое тоже длится вечно: любое будущее обращается в прошлое. Все всегда говорят «не оборачивайся на прошлое, живи сегодня» или «думай о будущем». Почему все хотят меня забыть? Я же такая важная часть жизни. И те, кто меня не забывают, кто приходит ко мне... чаще всего так несчастны. Почему ко мне приходят только несчастные? Только они.

Я аккуратно коснулся ладонью его затылка. Нашёл узел его чёрной повязки и, вдохнув тёплого воздуха лета, которое исходило от прошлого этого ущербного и маленького в цепях жизни Принца, развязал его. Повязка упала на землю, а капли крови и слёз сразу скатились по бледным щекам Падшего.

— Взгляни, мой Принц. Ибо ты разучился.

Он растерянно отползает от меня, боясь подниматься. Всегда они так — упав, боятся подняться.

Тебе нужен свет лишь тогда, когда он гаснет. Ты скучаешь по солнцу, лишь когда начинает идти снег. Понимаешь, что любишь её, лишь когда отпускаешь. Понимаешь, что тебе было хорошо, лишь когда становится плохо. Ненавидишь дорогу лишь тогда, когда скучаешь по дому.³⁵

— Эй, чего ты боялся так всю жизнь? Темноты, верно? Так почему ты носишь эту повязку, изображая слепого?

Он молчал. Верно, нелегко это — видеть.

— Бояться темноты больше всего на свете и вечно жить в ней. Как героично и... глупо.

— Я обретал желание видеть слишком многое, если видел.

— Ты любил Скорбь, ты скучаешь по своей скорби. Почему ты оставил её?

— Я ужасен.

— Ты ужасен.

— Меня отчитывает восьмилетний мальчишка...

— Я выгляжу довольно грустным для тебя. Скорбь тоже вечно грустная. Может, надеялся вместо отражения себя увидеть во мне её?

Он замялся, не понимая, была это глупая шутка или правда.

— Прошлое, я просто хочу исчезнуть.

— Ты пришел не просить о помощи, — подытожил я. Так и знал.

— Уничтожив своё прошлое, я уничтожу самого себя. Иначе Падшему Принцу всех сказок не умереть.

Он встал, хватая с земли свою повязку. Снова натянул её на свои глаза, которыми так и не потрудился глянуть куда-либо, кроме лужи своей пролитой крови и моего лица, и завязал её. Будто снова слеп. Ничего нет для него. Лишь тьма.

— Ты не представляешь, какой устроишь хаос, если уничтожишь прошлое.

— Какой смысл? Все ненавидят тебя.

— У некоторых я светлое. Радостное. Может, с примесью горечи. Но по мне скучают. Да и ты уничтожишь многих. Если ты думаешь, что, убив меня, ты убьешь лично своё прошлое, потому что именно ты это сделал, огорчу: другие тоже останутся без него, продолжая жить. Они сойдут с ума. Ты уничтожишь половину настоящего.

— Я плохой парень.

— Плохой подразумевает «тупой»? Точно, ты ошибся в этом слове шесть раз, не «плохой», а «глупый».

Он не собирался шутить. Принц уже было бросился на меня, пока я думал, какое у него оружие. Это оказалось тем же, чем он себе с горя и горло перерезал, забывшись. Приостановить его смерть было нетрудно: Принца нельзя так просто убить.

Так вот оружием его было длинное и острое лезвие большого стекла. Видимо, это когда-то было его порталом. Значит, обладает необыкновенной силой.

— Принц, — я отошёл в сторону, закрывая глаза. — Принц, а может, лучше я тебя печеньем угощу?

Он подошёл совершенно спокойно — знал, что я не убегу, и занёс осколок. Но что он собирался делать? Он же знал, что я не дам просто так себя убить. Неужели этот парень правда так наивен...

— Именно поэтому ты просто ушёл от неё. Решил, убью-ка я себя, и все проблемы решены. Ох, — он собирался воткнуть осколок мне в горло, как и себе, но я удачно присел, проходя под его руками. Он был высок, а я, вечный ребёнок, легко мог увернуться. Кажется, он в отчаянии настолько, что перестал соображать. Оказавшись между его рук, я стукнул по локтю, заставляя выпустить стекло из пальцев, но он его только крепче сжал, оставляя свежие раны на собственной ладони. Я вздохнул и снова присел, когда рыжий захотел прижать стекло к моей шее, и, чуть спотыкаясь, отпрыгнул от него шага на три.

— Ай-яй, и чего я тебе сделал?

— Ты напоминаешь мне прошлого меня, и я хочу убить тебя ещё больше. Смотря на себя из прошлого, единственное, что я думаю: я ненавижу тебя.

— Тяжелый случай.

Я посмотрел на небо, слушая хриплый голос уже заживо сожранного гнилостными червями изнутри, парня. Он молчал. Я продолжал.

— Если ты разваливаешься, тяни других за собой в круговорот пустоты.

Ты смотришь на стекло в надежде, что однажды твоя мечта останется с тобой. Но мечты приходят не сразу, а уходят так быстро. Ты видишь её, когда закрываешь глаза. Возможно, когда-нибудь ты поймёшь, почему всё, к чему ты прикасаешься, погибает.³⁶

Неужели он сошёл с ума от одной только девушки? Свихнулся из-за того, что всё потерял? Верно. Всё потерял. Даже собственное королевство. Это сделал тот остроумный парень, кажется... Вдохновение? Я улыбнулся, вспоминая о его спутнике. Ох, надо же было быть осторожней, когда рядом может быть открыт портал в мифы... Как этот мальчишка мог только не заметить химеру? У него столь печальное прошлое, у этого Ничто. Ох, мальчик. Ты всё потерял.

Нет, в душе рыжего короля было что-то ещё, помимо неудавшейся любви. Дикое отчаяние. Неизвестная ему самому тайна, кипящая знойным пламенем внутри стёртой памяти.

Принц тем временем взмахнул осколком стекла, снова надвигаясь на меня.

— Я должен тебя убить. Я должен быть мёртв.

Ну, нет. Он был мёртвым с самого начала. Ты мёртв, Принц. Уже.

Я вновь отбежал в сторону, когда он был уже совсем близко. Упал, перевалился через бок и встал на колени, разводя руками.

— Я могу бежать сколько угодно. Я же прошлое. Вы так часто убегаете от меня, что этому я наловчился. Хотя ты, кажется, в детстве больше любил прятки. Почему бы и сейчас не спрятаться? О, люди. Счастье перед вашими глазами, не желающие видеть.

— Оно мне не нужно, — парировал Принц.

— Все его ищут.

— Я плохой сыщик, — хмурит брови и перехватывает осколок из одной руки в другую.

— Да вот же, ты глянь! В руках твоих.

Он уставился через чёрную повязку на своё оружие и закусил губу.

— Мой старый портал.

— Верно. Ты можешь найти Вдохновение и забрать свой ключ.

— Какой смысл? Зачем мне это? Для чего я здесь?

Я помедлил.

— Ты — живой мертвец, это верно. Но зачем тебе умирать? Что ты обретёшь?

— Свободу.

— Ты сбежишь.

— Я трус.

— Ты дурак.

— Я просто не хочу существовать, Прошлое. Это так трудно. Ты каждый день стараешься найти хоть что-то, зацепку, чтобы жить. Да и не нужен так особо этот смысл — даже, скорее, повод. Я не могу его найти. И что-то в голове, какая-то мысль... ускользает.

— А тебе нравится страдать?

Принц сглотнул комок в горле и подавил нервный смешок.

— Ну конечно же нет! Что за тупость.

— Странно. Всегда думал, что людям это нравится. Чувствуешь себя живым. Не таким мёртвым.

Он закусил губу ещё сильнее, кидая в меня осколок. Тот пролетел у моего уха, вонзаясь в землю прямо за мной.

— Чёртово Прошлое!

— Я не Чёртово, я твоё.

Он опустил руки, обессилив от злости.

— Я задушу тебя собственными руками.

— Ты останешься в моей сказке навечно, если не уйдёшь прямо сейчас.

— Что?

— Время. Время, дорогой. Смотри, — я указал на блекло сияющее солнце, видное из-за ветвей деревьев. — Мы же в моей сказке. В прошлом. Задержишься — останешься со мной. Навеки. Заманчиво?

— Чёрт.

Он колебался. Ему хотелось убить меня. А я ведь лишь маленький беспомощный мальчик...

Он дышит тяжело, я слышу. Слышу, как он задыхается. Не знает, кем ему быть, каким оставаться, куда идти. Заблудился, а кто поможет указать путь из этого леса? Сам отыщет или угодит в болото? Это такое разрывающее чувство, когда ты не знаешь, куда идти. Ты смеёшься, глядя в своё отражение, ты не веришь, что достоин существовать, ты забываешь о том, кто ты и, действительно, для чего. Со мной тоже такое было. Но я Прошлое. Просто чужое прошлое. Прошлое всех. А какое прошлое у меня у самого? Кого это волнует. Я подобрал торчащее из земли стекло и посмотрел на уставшего за мной гнаться парня, который снова упал на землю, пытаясь понять собственные мысли. Действия. Собственный, личный смысл.

И отражение в этом осколке более яркое, чем цвета жизни Принца в реальности.

Я смотрю на тебя сквозь стекло. Не знаю, сколько это длится, но такое ощущение, что целую вечность. Никто не скажет тебе, что к чувству вечности привыкаешь, если замкнулся в одиночестве своих мыслей.³⁷

В чём смысл прошлого? Зачем я тут? Прошлое...

Я рассмеялся. Юный король поднял голову, касаясь рукой чёрной повязки. Даже она не помогала ему скрыться от созерцания моего вида. Вида маленького запуганного мальчика в королевской одежде.

Мне нельзя думать о собственном смысле. Иначе этот мир совершенно поедет, рушась на мифы и легенды осколками надежд.

— Ты веришь в Бога? — спросил я, продолжая смотреть на яркое отражение в осколке. Иллюзии так прекрасны...

— Он вряд ли верит в нас, — ответил он словами, над которыми я недавно сам раздумывал, поскольку где-то уже слышал. — Ты знаешь, что Бог — это порождение отчаяния людей, тот, в кого верит мой былой верный слуга по имени Праведная Ложь. Его право, он же любит людей. Особенно тех, которые не из мира сказок.

— Скептично.

Я кинул ему осколок обратно, вставая и отворачиваясь. Не хотелось больше глядеть на это злое лицо и чуять запах его умирающего счастья, которое, возможно, когда-то он сам себе и выдумал.

— К чему был этот вопрос?

— Если веришь, легче жить. Есть, кого винить.

— Бога?

— Нет, себя. Когда веришь, винишь лишь себя, что ты был недостоин похвалы этого самого Бога.

Он поднял осколок и отвернул голову. Ему тоже не хотелось видеть меня. Он снова хотел окунуться в свою тьму и захлебываться в ней.

Бог слишком уж далек от наших сказок. Или же он прячется где-то среди них? Странно, что Принц говорит о нём так спокойно, без насмешки — как о старом знакомом.

— Ты всегда был слишком любопытным. Я читаю твоё прошлое и думаю, как можно было заставить собственных родителей завязать тебе глаза, чтобы ты не подглядывал и не видел ничего, что окружает тебя... Глупый маленький мальчик. Тебя так жестоко заперли в темноте собственных мыслей. А сейчас ты отказываешься узнать что-то новое, запираясь глубоко в себе. Убить — это всё, чего ты хочешь. И у тебя нет особой ненависти ко мне, скорее... просто ярая ненависть к самому себе. Почему ты такой, почему все ненавидят тебя... Это всё тебя так гложет. Беги.

Он встал, сжимая осколок сильнее, словно это было последнее, что осталось у него. Возможно, так и было.

— Беги.

Я вздохнул, чувствуя, как блеклое солнце заслоняет луна, даря мне долгожданную темноту. Принц колеблется.

— Попробуй найти другой способ утвердиться. Иногда надо элементарно слушать себя. Просто делай то, что хочешь. Это твоя никчёмная жизнь. И ничья больше. Твоя, да, пусть и пустая, делай, что захочешь. Ты всё потерял, а значит, ты обрёл свободу. Ты просто стёр память.

Я улыбнулся ему. Кажется, теперь он заметил мою улыбку. И улыбнулся в ответ.

— Я такой неудачник, — прошептал он, отворачиваясь и уходя прочь.

— Стой. Человек, который считает себя никем. У тебя есть прошлое, а потому —ты уже кто-то.

Он обернулся, а его рука, что так сильно сжимала стекло, покрылась чёрными розами, с которых падал пепел. Они обвивались вокруг его ран, будто росли прямо из крови, плоти и порезов в ней.

Я только теперь заметил: он ведь исцарапал ладони — на нём не было перчаток. Его руки обсохли и были белоснежными, в некоторых местах даже серыми, потрескавшиеся, как старые обшарпанные обои, а из некоторых этих щёлок росли гниющие, чёрные растения. Он медленно гнил.

— Спасибо, Прошлое. Но я всё ещё ненавижу тебя.

Ты думаешь о смерти, но на самом деле ты хочешь, чтобы тебя спасли. Может, иногда только ты сам можешь спасти себя. Мне стало немного грустно, когда он перестал желать убить меня так быстро. Возможно, теперь он захочет убить не меня, а кого-то другого. Что же, мои проблемы — лишь помогать решать проблемы с прошлым.

— Я надеюсь, вы найдёте свои мечты.

Вы все. Потерянные.

[Примечания:

35: Passenger — «Let Her Go»

36: Marina And The Diamonds — «Living Dead»

37: Stone Sour — «Through Glass»].

XIII, обычно невезучая глава

Чудо

Они снова воспользовались своим починенным порталом, отправляясь в Городок, в котором обитают ужасные спасители. Я плавно летел за ними, глядя, как Ничто начинает уже слегка обеспокоено поглядывать на свою ногу. Странное почернение от яда охватило почти всю конечность, угнетая её обычно непроницательного обладателя. Однако даже сейчас Ничто старался не подавать виду, когда зеркальный портал привёл их в лес возле какой-то деревушки, ему явно стало спокойнее. Деревушка... А ведь названа Городом!

Наверное, раненый предполагал, что сейчас его вылечат. Впрочем, исходя из краткого «знакомства» с юношей, смерть сама не так уж сильно пугала этого парня.

В этом месте царила гармония. Внимательный мог бы услышать, хорошенько погружаясь в тишину леса, как деревья стонут и напевают печальные столетние мелодии. Но это было точно не про Курильщика.

Я улыбался, разглядывая лицо Вдохновения. Он снова дымил, но вдыхал яд не так, как следовало бы, а потому кашель периодически срывался с его губ. Он нервничал? Боялся? Беспокоился? Скорее, был в предвкушении. И чуял опасность. И Чудо они до сих пор не замечали. А он ведь так близко! Эй, протрите глаза, ребятки. Вот же я — Чудесник. А вы всё в тлену своём пребываете. Это вредно для здоровья.

Я подлетел к сидящему в коляске Ничто и прошептал ему на ухо:

«Ловушка». Он поежился, но ничего не услышал. Глупый! И умный. Одновременно! Взъерошив волосы мальчишки, я полетел вперёд. Смотря на шею Вдохновеньица, я раздумывал, как же мне сделать это — снять проклятый ключ Небушка. У меня это не выходит уже столько времени — и я знал, почему.

Свои желания иногда так тяжко перебарывать...

Ну что же, всё-таки пора чудесам действовать!

Я улыбнулся и полетел вперед. Разминёмся ненадолго, парни.

Меня радушно встретило Чудовище, а Монстр сдержанно кивнул. Уныние в его золотых глазах слегка напрягало, но я промолчал. Они меня видели. Ну наконец-то хоть кто-то, кроме Утопленника.

Наверное, меня видят психи. Только сумасшедшие верят в чудо? Я кивнул Чудовищу, которое, приветливо помахав рукой, мило заулыбалось. Монстр отвёл взгляд, не отходя и на миллиметр от Чудовища. А, ну да, Монстрик и Чудовище, мои старые знакомые, — наёмные убийцы. Мило, верно? Монстр разглядывал дерево, у которого Чудовище оставило свою секиру. Чудовище, теребя короткую косичку, заплетённую сбоку, прикрыло один древесный глаз. Древесный потому, что помимо зелени крапинки коры деревьев органично вписывались в роговицу существа. Они искрились, эти глаза, так забавно и весело: крапинки изумруда, а вот снова тёмно-коричневый, и вот вновь зеленый, и так дальше, дальше, дальше. Красивые глаза. Сколько же мук и страстей они повидали?

Я мимолетно вспомнил, что на правой щеке у Чудовища обычно была половинка карточного знака «черви». У Монстра — вторая половина на левой щеке. Если взять да и прижать их друг к другу, получится цельный знак. Очаровательно. Жаль, что они часто прикрывали свои метки масками.

Я вежливо поклонился.

Монстр перевёл слегка раздражённый, но сохраняющий спокойствие взгляд на меня. Он откинул свои кудрявые белоснежные волосы с лица и произнёс:

— Цвета смешаны. Чёрный приобретёт окраски. Звёзды падают, а ничтожество остаётся ничтожеством.

Я заулыбался ему в ответ, глядя, как Чудовище убирает какой-то мешочек себе за шиворот, в капюшон потёртой красной накидки, где содержимое тут же исчезло, растворяясь в алом, едва заметном свете. Наверное, перебирал свои монеты. Монстр еле-еле выдавил из себя улыбку, больше походившую на оскал. Настоящий волк, ух. Его маска в виде головы этого гордого животного смотрела на меня не менее зловещим взглядом, чем сам Монстр. Маска красного волка у Чудовища глядела более дружелюбными выколотыми глазками. Пугающий, конечно, у них наряд... Что ж, ничего не попишешь.

Монстр был крепким и высоким, так что связываться с ним в драке совсем не хотелось, даже мне. Руки стёрты и изранены от ношения тяжелого оружия и из-за его не менее тяжкой работы. Он не был похож на существо, которое следит за собой, однако щетина была начисто выбрита — я бы предположил, что об этом позаботилось внимательное Чудовище. Под накидками у обоих были латы.

Я отлетел в сторону, когда на поляну рядом с домиками деревни вышел кашляющий парень, который выкидывал к чертям сигарету и тащил за собой телегу с раненым.

— Помощь, — коротко сказал Вдохновение, запрокидывая голову и прочищая горло. Чудовище отступило, наконец, подальше от Монстра и мягко улыбнулось, разводя руками. Пшеничные волосы по плечи были как обычно растрёпанны. Оно издало странное мурлыканье, долго прокручивая букву «р» на языке.

— О, ну конечно. Мы поможем. Только, уважаемый Вдохновение, плата.

Кажется, наёмники знали всё, иначе откуда бы им знать, кто перед ними?

— Говори.

Ничто приподнял брови, глядя на Вдохновение. И негромко, спокойно произнес:

— Они не врачи. Почему?

— Почему мы просим их о помощи? Они должны пропустить нас. Это наёмники. Недавно их взяли охранять дорогу и никого не пускать к целителям без платы. Эти лекари — такие зануды и трусы.

Чудовище примирительно замахало руками.

— Да ладно! Ну, Вдохновение, тогда у нас такая просьба, — оно поглядело на Монстра. Последний подошёл поближе:

— Тьму свести с ума пора. Надо в алый окрасить чёрный. Забрать сердце несуществующего.

Чудовище кивнуло, словно сказанное Монстром было как само собой разумеющееся.

— Да. И, конечно, заберите ключик и принесите его нам. Очень уж нужен, по соседству тут живёт воплощение тьмы, его ключ и просим. Ты умеешь сводить с ума, мы слышали, — Чудовище указало на висящие ключи на шее Вдохновения. — А ключ от тьмы тебе всё равно ни к чему.

Курильщик раздражённо смотрел на них, явно борясь с желанием достать ножик и запустить его в Чудовище. Но оно сдержанно и ласково улыбалось.

Вдохновение фыркнул, издавая звук, который был чем-то средним между кашлем и смехом — «кха».

— Тогда мы возьмём с собой Монстра.

Вдохновение оглянулся на внезапно поднявшегося на коленях в телеге Ничто. Парень хотел что-то возразить на его предложение, но юноша продолжил:

— Нет гарантии, что ты нас не обманываешь, Чудовище.

Оно согласно кивнуло.

— Логично. Но Монстр вам мало пригодится. Берите меня.

— Нет, Монстра.

— Ох. Ну хорошо, только не смотри на меня так холодно! — почти моментально сдалось Чудовище, улыбаясь чуть более нервно.

Ничто тихо застонал, сжимая зубы от боли в ноге, и упал в их раздолбанной мини-колеснице. Вдохновение безразлично отвёл взгляд.

— Нам по-любому понадобится проводник. Ну, веди, Монстр.

Парень с маской волка лишь кивнул и вырвал из рук Вдохновения ручку тележки. Вдохновение не стал противиться: у него устали руки, и он начал разминать запястья. Их компания отдалилась от Чудовища, которое осталось позади в одиночестве. Для глаз Вдохновения — в одиночестве.

Но я его ещё мог слышать.

Вдохновение провернул кистью жест, похожий на круг, и произнёс:

— Знаешь, по-моему, Чудовище куда более странное, чем ты со своими ненормальными выражениями, — пошутил Курильщик без улыбки. — Ну, наверное, любое чудовище с секирой — так себе развлечение.

Он глянул на небо, затянутое тучами. Снова его преследует дождливая погода. Такая же дождливая, как и его судьба. Верно я говорю?

Никто

— Ну что, Монстр, может, ты расскажешь нам, что означают твои козни?

Парень в маске-волке бросил на него безразличный взгляд. Вдохновение раздражённо прищурился, пожал плечами, чуть отставая и равняясь по скорости с Ничто, сидящим в тележке и словно слушающим что-то.

— Мы сделаем, что они просят, и вылечим тебя, — успокоил его Вдохновение. Он одарил взглядом раненого ещё раз и ускорил шаг, шепча на ухо Монстру:

— Слушай, а какова выгода? Вы выполняете их работу за деньги, но что получают они?

— Задания путникам лекари дают сами. Как раз такие задания, где путник должен достать то, что необходимо.

Вдохновение поправил рукава своей куртки.

— Так они платят вам за выполнение чёрной работы — за разъяснение желающим получить лекарство о том, как это сделать?

Монстр молчал. Он, видимо, очень редко говорил не загадками.

— Приходят существа. Их семья либо уже заплатила за лечение, либо нет. Если нет, показываем, какое задание надо сделать. Сопротивление — смерть.

— Радужно. Пони только не хватает.

Монстр проигнорировал его замечание.

Так они шли до конца деревни. До конца этой сказки. Монстр остановился. Он не мог выйти из своего леса — временно своего леса. Леса, где он оставил Чудовище. И не мог позволить случится другому — не мог позволить мальчишке уйти.

Они остановились у края сказки — во всех историях есть свой конец, и от конца начинается зона совсем иной сказочки. Переступать просто так из зоны в зону, из сказки в сказку, не всегда безопасно, особенно если местность незнакомая.

Перед ними встала высокая чёрная стена — видимо, следующей за этой сказкой была какая-то страшилка, очень тёмная сказка, очень мрачная история со смазанными чернилами. Стена тянулась до неба и скрывалась там — невозможно было увидеть её конца. Очень странно, так как обычно никаких стен между сказками нет — только невидимые и неосязаемые. Но фишка в том, что эту стену могли почувствовать только Монстр и Чудовище — как хранители этого места.

Обрывок сказки ничем, по сути, не отличался от обрывка улицы, где начиналась другая. Плавный переход из одного в другое, но при условии, что вы — существо с небольшими способностями.

Стена эта не была стеной в прямом смысле слова — легко было туда зайти. Стена была не ограждением, а предупреждением. Лишь некоторые это предупреждение способны были видеть...

Монстр с силой толкнул за линию перехода из сказки в сказку Вдохновение, и он, запнувшись, проскользнул сквозь ограждение, которого даже не видел. А потому он обернулся назад, чтобы, как и всегда, преспокойно вернуться обратно и уничтожить Монстра, но перед носом юноши образовалась теперь уже видимая и осязаемая высокая ветвистая тёмная изгородь. Ничто и Монстр исчезли, вместо них перед глазами была только эта чернота. Никакого пути назад. Тьма.

Окраска дня сменилась на ночь, живая стена из широких чёрных ветвей с огромными шипами определенно не была похожа на лес и деревню, где Курильщик только что находился. Ему пришло на ум слово.

«Ловушка». Это словно кто-то прошептал. Совсем рядом. Ло-вуш-ка. Вдохновение со злости ударил кулаком по ветвистой стене, царапая кожу колючками.

— Отправляйся в Ад! — выругался парень, скрипя зубами от бешенства.

— Но ты уже здесь, — тихо произнёс голос сзади. Вдохновение мог поклясться, что не услышал бы его, не будь тут так тихо, как в... в гробу? Сравнение что надо, пускай и звучит оскорбительно банально.

Парень обернулся и понял по слегка раздражённому лицу нового собеседника, что он повторил свою фразу несколько раз, прежде чем Вдохновение его услышал. Незнакомец же наклонил голову набок, словно ему было неудобно видеть — его шелковистые чёрные волосы лезли в лицо. А глаза с нечитаемым и непонятным выражением опустошенности и понимания смотрели на него. Вдохновение приподнял бровь, разводя руками.

— И что это значит, маленький мистер призрак?

— Я не призрак, — ответил мальчик, и Вдохновение словно почувствовал боль на своих губах, глядя на эти искусанные губы брюнета. — А ты приходи к моей тьме, угостим чёрным чаем.

Мальчик опустил взгляд на землю, следя за маленькими скелетами двух кошек, которые тёрлись об ноги Вдохновения. Он, в свою очередь, заметив трупы котов, ударил ногой скелет, непонятно как балансирующий на земле и ведущий себя так, словно живое существо. Давно умершая кошка отлетела в сторону, ударяясь об широкое старое дерево и разлетелась, словно разбросанный мусор. Новому знакомому такое не очень понравилось. Он укоризненно посмотрел на Вдохновение, снова опустил голову и зашептав какие-то слова на неясном Вдохновению языке, оживил кости — и вот под деревом сидел тот же скелет, словно обиженно глядящий пустыми глазницами на Вдохновение.

Новоприбывший почувствовал холод под собственной кожей.

— Ты забыл упомянуть своё имя, — заметил Вдохновение. Он перевёл взгляд прочь от скелета, думая, что пока что эта вот некая тварь — единственный его способ уйти от проблемы.

Но он поёжился, не выдержав холода в венах. Этот мальчишка что, и его косточки может так вот разбирать и собирать, как пазл?

— Я сказал... — раздраженно заметил мальчик, хмуря густые чёрные брови. — Меня никогда никто не слышит! — пожаловался он, хотя, кажется, нельзя было прочесть на его бледном лице особую грусть.

— Ага. То есть, прости-прости, пора промыть ушки соколиным раствором, чтобы лучше слышать. Не повторишь?

Мальчик выпрямился, даже чуть-чуть опрокидываясь назад и выгибая спину. Его позвоночник так громко хрустнул, что Вдохновение расстроился, что это чудо-юдо сейчас упадёт замертво, даже не вытащив его из этой дыры. Хотя пахло тут приятно. Как-то знакомо.

Но нет, мальчишка спокойно встал, его чёрные глаза устало и моля о помощи смотрели из-под густой, растрёпанной и ужасно неровно подстриженной чёлки.

— Меня зовут Ад, — хрипло повторил грустный мальчик уже в который раз. — И меня не существует.

XIV: Там, где сломалось солнце

Никто

Вдохновение смотрел на мальчишку скептически.

Он был очень легко одет. Великоватый ему и чудаковатый тёмно-синий свитер с грязным пушком на капюшоне, но расстёгнутый, как куртка, вряд ли согревал в таком прохладном месте. Изображения черепов на свитере тоже не придавали ощущения тепла. Чёрные и грязные штаны подраны, покрыты в каких-то местах белой пылью или небольшими пятнами крови — скорее всего, от падений. Что и могло его согреть — так это обладание густыми, спутанными, чёрными волосами, а всё это вместе дополнял отстранённый взгляд тёмных глаз. Ад? Ад, чёрт возьми? Чёрт возьми, Ад. Забавная фраза.

— Что ж, я же разрушитель оков и разума, приятно познакомиться, — представился Вдохновение, замечая порезы на тыльной стороне руки парнишки. Тут он вспомнил о скелетах кошек и о том, что только что тёмный парень с ними сделал. Подумав немного, Курильщик решил, что прикалываться над этим мелким не очень-то и весело. Ну, по крайней мере, стать горсточкой косточек, которыми мальчишка может играть со своими мёртвыми питомцами — не особо заманчивая идея.

Мальчика раздражало такое отношение. Он стеснялся, боялся и злился — Вдохновение это видел.

Пошёл снег. Показалось, что хмурый мальчик так ничего и не скажет. На вид ему лет было... так мало. Он прикинул, сколько бы дал Аду по человеческим меркам в области внешности и задумался над числом «тринадцать» или «четырнадцать». Из бессмысленных размышлений его вывел детский, ещё не сломавшийся, но уже усталый, голос:

— Ты слишком старый для того, чтобы сбегать от старших, — буркнул мальчик, видимо, изо всех сил стараясь сейчас не навести армию скелетов умерших зверушек прямо на Вдохновение. — Тут холодно, — как-то более жалобно добавил Ад, хотя голос его был спокойным.

На пальце у мальца было кольцо. Оно выглядело просто, с узорами перевёрнутых крестов, но от основной части тянулась цепочка, завершающая кольцо уже у кончика ногтя — а там и острый серебряный коготок. На большом пальце у него красовалось другое чёрное кольцо, что смотрелось весьма странно. На второй руке — тоже кольца, Вдохновение не сомневался, но этого не было видно, так как мальчик убрал руку в карман. Он присел и рукой с «когтем» пощупал выпавший снег. Тут он падал как-то слишком быстро. Эта сказка из раздела грустных и туманных?

Парню было холодно — Курильщик это видел. Он насильно держал руку в снегу, опускал её глубже, сжимая и разжимая кулак, после стряхивая таящий снег. «Значит, конкретно он не из мёртвых», — заключил Вдохновение. «Кровь течёт по венам». Ему казалось, что сам мальчик был не уверен в этом. Он поднял свой взгляд на заплутавшего, убрал замёрзшую руку в карман и достал другую. Нет, не угадал Вдохновение — на второй у него была ободранная чёрная перчатка с отрезанными пальцами и потёртыми изображениями черепов.

Парнишка неловко почесал нос. Ему явно не хотелось говорить. Он слегка наклонил голову, отчего тени сгустились сильнее и синяки под глазами мальчика стали более яркими. Такое ощущение, что он сейчас замертво свалится. Вдохновение решил начать разговор первым:

— Слушай, как там тебя? Ад? Почему это тебя не существует? Что за сказочка? Я тут ещё не был, — он улыбнулся.

Монстр что-то говорил о тьме. Этот парень — воплощение очень неуклюже выглядящей темноты. У него даже крылья на обуви были чёрными. Вдохновение так и не понял, настоящие они или нет.

А если Монстр имел в виду под тьмой именно этого мальчугана, то он вполне может быть и хозяином сказки. Значит, надо... свести его с ума! Вдохновение скорчил недовольную рожу, прикрыв лицо рукой. «Свести этого мальчишку с ума? Да тут уже ничего хуже не сделает».

Он присел рядом, заглядывая в глаза ребёнка. Шрам гостя Ада, похоже, ничуть не пугал.

— Потому что Рая и Ада не существует. Так говорит большинство. Людей.

Вдохновение приподнял бровь. Люди? Не люди сказок, а люди, верующие в своих богов? При чём тут эти персонажи из другой реальности? Неудачливый путник не особо-то верил в их существование. Пока Вдохновение находился в смятении, Ад продолжил:

— Люди создают сказки, Вдохновение, — он запнулся и поднялся с корточек. Наверное, ноги затекли.

— Я не говорил своего имени.

— Вообще-то сказал, когда начал спрашивать у самого себя, как веселее будет свести меня с ума.

Курильщик помедлил. Курильщику надо поменьше курить.

— Ага, это не меняет того факта, что я не понимаю, кто ты такой, дитя.

— Ад. И кстати, я в свою сказку больше никогда не вернусь, так что не знаю, какого там — жарко или холодно, — мальчишка бубнил это себе под нос еле разборчиво.

— Я мало знаю о людях. Знаю, что Рай — это хорошо, а Ад — плохо. Ты у нас злодей, малыш? — он усмехнулся, встал на ноги вслед за Адом, протянул руку, с силой схватив голову парнишки, и, надавив на неё, потрепал по чёрным волосам. И тут же пожалел об этом, получив в ответ увесистый удар по руке. Мальчик бил сильно, но Вдохновение понял, что сейчас ему дали маленький щелбан.

— Сказал же — ты не совсем в Аду, — он потёр глаза. Видимо, хочет спать. — Это мой Ад. Ад для Ада, — он закусил губу. — Приют.

Вдохновение раздражённо разглядывал затылок мальчика, потому что тот отвернулся и начал уходить. Незваный гость понял: звать за собой Ад не любит, так что сам подбежал к нему.

— Какой к чёрту приют? О, то есть не к чёрту, хм, не суть, — он задумался. «Чёрт» — это вот этот мальчик, раз он является Адом? Он откинул эти мысли и продолжил. — Нет, я знаю, что такое Ад. Я имел в виду, что не имею ни малейшего понятия, как это всё у людей. Ты — Ад? Интересно. Всегда посылаю в тебя всяких умственно погубленных.

Мальчик опустил голову, накинув капюшон, который прикрыл его глаза.

— Приют для сбежавших от обязанностей. Ты, — он помедлил, — Нет, не важно. Короче говоря, добро пожаловать в приют сбежавших детей этой сказочной революции.

Вдохновение нахмурился. Дети? Революция? О чём он толкует? Или, может, Ничто ему в сигареты что-то другое подсыпал, и он сейчас валяется под дождём на траве и пытается понять, с кем лучше поболтать — деревом или кустом. Было бы неплохо, но к несчастью, всё происходящее было слишком реалистично.

Ад замолчал. Он путался в словах, хотя, если хотел, говорил красиво. Странный ребёнок. Быть может, и не ребёнок?

Снег падал активнее, так что Вдохновение надеялся найти укрытие до прибытия бури. Слишком быстрые перемены — только что в той сказке было лето, а теперь, топая по снегу босиком, Вдохновение начинал осознавать, что скоро будет стучать зубами. Где-то закричали вороны, хлопая крыльями и улетая ввысь в чёрное небо. Было темно, пускай лес постепенно и начинал исчезать, превращаясь в холм позади.

— Единственный плюс — тут всегда ночь, — заметил Ад, и Вдохновению даже показалось, что он улыбнулся. На секунду. Это было жутко. — А так — отстой. Я сбежал, но они уже ничего мне не сделают. Убить меня нельзя, а что есть страшнее погибели? — в его голосе послышалась хриплая усмешка.

Этот мальчик, и правда, был Адом. Что же, неплохо. Почему-то Вдохновению всегда казалось, что Ад должен быть в общем-то существом, не имеющим чувств. Но он понимал, что этот мальчишка-Ад чувствовал намного больше, чем он сам. Вот почему глаза такие грустные. Так холодно.

— То есть это не твоя сказка? Проклятые наёмники. Парень, я понимаю, что тебе куда-то там пора, ты мне просто скажи, как отсюда выбраться, и...

— Это тюрьма, — его голос теперь словно напевал мелодию смерти. — Это тюрьма, ты не выберешься, и никто не даст тебе второго шанса, ты обречён гнить тут, пока не станешь хорошим ребёнком, — он поднял глаза, капюшон чуть приспустился с головы, и Вдохновение поёжился от этого полного странной ненависти, боли и одновременно насмешки, взгляда. Что, ему страшно от мальчика, который ниже его на две головы? Забавно. Курильщик поспешно отвернулся.

— Ах-ах, как страшно, — бросил он. — Мне надо выбраться отсюда. Быстро.

Ад вытащил руку из кармана и приглушённо щёлкнул пальцами.

Они шли дальше. Вдохновение не понял, для чего был этот жест. Вскоре, когда он спустился по уже заснеженному холму, вдалеке стало видно старое, похожее на руины здание.

— У тебя очень уютный дом, — подметил гость.

— Это мой личный Ад, а не дом, — он поправил капюшон.

— Вытащи меня отсюда, и мы больше никогда не увидимся.

— Не думаешь, что будь я способен это сделать, меня бы уже тут не было? А, ну да. Не думаешь.

Вдохновение фыркнул и стал дальше спускаться вниз по склону.

Я пробуждаюсь среди пепла и пыли. Каждый вдох полон химикатов.

Вот и всё, это апокалипсис.³⁸

Ад посмотрел на небо — тёмное, сломанное. Сломалось и солнце — грустно кому-то. Но не ему. Мальчик оглянулся назад, словно ожидая чего-то. Вдохновение же шёл вперёд, вперёд, не глядя под ноги — будто бы мог скрыться отсюда: и от мрачного юнца, и от депрессивного места. Но Ад побежал за ним. Также молча, они вышли на ровную тропинку, выложенную уже дающим трещины чёрным мрамором, из щелей которого сочился мох такого же цвета, что и небо в этом мире. Здание выглядело так, словно пережило апокалипсис, как подумалось Вдохновению. Да и выглядело оно больше похожим на строение из мифов, чем из сказок. Курильщик достал сигарету, но только он хотел зажечь её, доставая трутницу, как огонь превратился в чёрный сгусток и затух, а ветер унёс прочь и саму сигарету. Их обладатель выругался, недовольно глядя на Ада, словно он был в этом виновен. Мальчик пожал плечами.

— Я же говорю — сущий Ад. Тут установлена магия против любых удовольствий или развлечений. Лишь хитростью можно её обойти, — он отвернулся, чтобы гость не видел его довольной улыбки. Ему нравилось знать то, чего не знают другие. Он вдохнул свежий аромат ночи, от которого уже тошнило. Правда — вечная ночь в клетке не так уж и заманчива, как бы тебя ни манила тьма.

Вдохновение огляделся, прощаясь с померкшим во мгле светом сигареты: везде были обломки каких-то сооружений, сломанные, давно заржавевшие детские качели, таблички с потускневшими, стёртыми буквами и отсыревшие маленькие ветхие постройки. В некоторых местах — глубокие ямы. Парень пригляделся и понял, что это раскопанные могилы. Ад издал странный звук, напоминающий скрип двери. Усмешка?

— Добро пожаловать в апокалипсис! — он поднял руки и помахал кому-то вдали. Вдохновение прищурился, вглядываясь в силуэты, тонущие в темноте этого места. Они приближались всё ближе, ближе. Наконец-то тишину нарушал какой-то звук, но даже он не был живым, даже это звучание бега скакунов было бессмысленно мертво. Копыта, спутанные гривы, широкие ноздри.

Лошади. Вернее, нечто похожее на лошадей. Скелеты. Обмазанные грязью, некоторые — поросшие тем же чёрным мхом с ползущими по их ребрам опарышами.

Так вот кого он этим своим щелчком из мёртвых поднял.

Это пробуждение, ощущаю его каждой частичкой тела. Этого чувства достаточно, чтобы снесло крышу. Добро пожаловать в новую эру! Я — радиоактивен.³⁹

Ад повернулся к Вдохновению, и было видно, что властелин мёртвых лошадей еле удерживает на лице хмурое выражение, чтобы не усмехнуться. Кажется, ему давно было уже не с кем поговорить. А может, усмехаясь, он защищался так от душевной боли.

— Эта сказка — не совсем сказка. Клетка, тюрьма, приют, верно... И, — он погладил ладонью череп некогда живой лошади, а второй рукой обвёл заброшенные и сгинувшие поля бесконечного ужаса и отчаяния. — Сам решай, это твоё прошлое, — мальчик откинул голову назад, позвонки в его шее вновь хрустнули, капюшон слез с головы, а порыв ветра растрепал чёрные волосы, которые сейчас казались вершиной самой глубинной тьмы или, быть может, пером ворона. — Или будущее!

Он не удержался и, прикрыв рот ладонью, по-детски расхохотался. Даже смех его напоминал победный крик чернокрылого хищника над погибшей добычей. Приступ смеха быстро прошёл, и Ад смерил Вдохновение странным взглядом — непонятно, что именно он значил: «я хочу убить тебя» или «мне надоели воспитатели в этом приюте, я хочу домой, вытащи меня отсюда». Он продолжил:

— Ты хотел сбежать, да?

— Угу.

— Давай, попробуй залезть на них, — Ад указал на своих лошадей, на скелеты лошадей, которых было двое. «А другие рассыпались в пепел по пути сюда», — почему-то подумал Вдохновение.

Но пусть у Ада всё ещё было два скакуна, они были скелетами. Без седел. Без какой-либо амуниции, но это бы не остановило Вдохновение, а вот отсутствие хотя бы чёртовой плоти напрягало.

Ад снова наклонил голову, разглядывая новичка в плане наблюдения за ожившей смертью, как и в начале их встречи. И продолжал — детский голос казался приторно-ироничным.

— Ну же. Галопировать на таких по лесу без седла. Попробуй убежать. Попробуй убежать отсюда.

Вдохновение оглядел лошадь, понимая, что залезть на скелет у него не выйдет. Он просто провалится или отобьёт себе зад так, что потом сам сможет стать рабом Ада из костей — поскольку от него ничего, кроме страданий от последней скачки, не останется. Впрочем, всё было не настолько критично: уместиться кое-как на мёртвом коне вполне реально, но слишком уж больно скакать на костях. И стоял другой нерешённый вопрос: можно ли из подобной сказки просто смыться в другую? Маловероятно. Вдохновение просто дразнили, давая призрачную возможность уехать отсюда.

Мальчик вновь опустил голову, разглядывая опарыша, валяющегося у его ног, раздавленного мощным копытом мёртвого, но всё ещё прекрасного, по его мнению, животного.

Все системы в норме, солнце не погасло. Оно глубоко внутри, прямо во мне.⁴⁰

— Ты попал в сказку-ловушку. Куда скидывают ненужный мусор, — он прижал руку к уху, зажмурившись. — Кх-а... Ворвался не в явь, а в кошмар, кошмар! И отныне ты — его часть.

Ад прижал вторую руку к другому уху и сжал зубы, старясь не показывать, как сильно у него сейчас кружится голова.

[Примечания:

38, 39, 40: Imagine Dragons — «Radioactive»].

XV: Там, где ловушка душит объятиями

Никто

Ад прижал ладони к ушам ещё сильнее, будто пытаясь заглушить посторонний шум. Но шум этот был лишь в его голове — не голоса, как у безумцев, а шум давящей пустоты, шум тяжелого отчаяния, шум, говорящий, что ты сейчас грохнешься в обломки на земле и уснёшь в них навечно.

К сожалению, уснуть навечно он вряд ли бы смог. Но страдать — весьма. Ад так сдавил ладонями черепушку, что покраснели уши. Вдохновение смотрел на него безучастным взглядом.

— Ненужный мусор, значит? Ловушка? Забавно.

Он оглядел мальчика, который с усилием всё ещё пытался отвлечься от боли в голове. Наконец, воплощение людского Ада выпрямилось, и он уставился куда-то мимо Курильщика.

— Ничего забавного. Я живу в приюте. Меня сослали сюда. Приют, интернат, называй, как хочешь.

Вдохновение непонимающе наклонил голову набок. Его шрам неприятно сжался, когда он прищурился.

— Интернат? — такое слово отдалённому от мира простых людей было незнакомо.

Какая-то слишком реалистичная сказка. Вдохновение такие ненавидел.

— Да. Проще говоря, заведение, где обучают бездомных, затянутых сюда, или наказанных детей сказок, где они живут и... живут.

Ад мимолётно взглянул на лошадей. Точнее, на их ожившие скелеты.

— Ну, кто-то живёт, а кто-то тут, но уже не с нами, — он посмотрел в темноту. — Так что, ты убежишь? Я предоставил транспорт.

Владельцу души падающих звёзд такой расклад не нравился. Он хотел ответить. Но не рассчитал длину своего молчания, потому Ад продолжил:

— Ты тоже ещё можешь учиться. Эта гадкая сказочка забирает к себе только существ развития более пяти изумрудных лун, но чей возраст не более двадцати трёх ночных добротных столетий. Ты выглядишь, хм, молодо.

Вдохновение приподнял брови, уже собираясь сказать, что он не ребёнок, но этому мальчику было всё равно.

— Мы все тут мечтаем о том, что они до сих пор здесь.

— Что?

— Мы все надеемся, что те, по кому так скучаем, всё ещё здесь, с нами. Это помогает не сгнить среди серости жизни взаперти. Я просто говорю тебе на будущее: помни о том, что потерял. Это странно, но боль от тёплых воспоминаний помогает согреться.

Вдохновение понял, что чем дольше они стоят на улице, тем становится холодней. Зачем согреваться, если ты любишь одинокий холод? Кому как.

Он покачал головой.

— Ну, видимо, мне придётся пойти с тобой, мел... — он осёкся, не решаясь называть мальчишку, который мог призвать, видимо, армию мёртвых лошадок, «мелким». — ...С тобой.

Впервые Вдохновение встретил кого-то, кого нельзя было свести с ума. Потому что в нём было что-то более страшное. Более разрушительное, чем безумие, ломающее судьбы, счастье, жизнь. Что противоположно жизни? Смерть. Смерть была в оживших костях благородных коней и хрупких косточках котов. А в Аду сидело нечто ещё более страшное, тёмное, злое. Вдохновение никогда не был так напряжён, чувствуя, что его способность сводить с ума бесполезна. Это словно оказаться на поле боя без оружия. Оружием Вдохновения были слова, а Ад был глухонемым. Сумасшедшего не сведёшь с ума. Как и мёртвого. Как и короля мёртвых.

Вдохновение наблюдал за тем, как Ад что-то тихо шепчет лошадям. В его взгляде скользило некое сочувствие. Будто это он сам виноват, что эти лошади распрощались с даром жизни. Будто он эту груду костей вообще понимал. Вдохновение решил, что им всё же стоит добраться до приюта, где, собственно, можно было начать искать ключ от сказки или его обладателя. Он хотел уже попробовать имя Ада на вкус снова, произнеся его и позвав, но пока что это у Курильщика не вышло, так как Ад вновь подал голос, но слова его были тихими, как дыхание умирающего:

— Каждую ночь мне снится, что ты всё ещё здесь... Призрак, что рядом со мной, так реален.

Мальчик словно напевал какую-то песню. Очень грустную колыбельную, которой можно заставить смертельно больного человека уснуть в своей койке, когда все нити блеклой надежды обрываются. Которой можно убаюкать, окутывая одеялом смерти.

Одна мёртвая лошадка помчалась назад по повелению своего хозяина, а другая поскакала рысцой за ним, когда Ад пошёл вперед, глядя под ноги.

— Когда я просыпаюсь, ты исчезаешь, растворяясь в тени со всем, что мне дорого. Со всем, что мне дорого.

Вдохновение испытал резкий прилив грусти, слушая этот нелепый, но такой пронизанный болью напев. Спрашивать ничего больше не стал, но решил сказать:

— Знаешь, у меня там, как выразиться, знакомый. Умирает. Ранен. Во вражеских лапах.

Он закрыл рот, глядя в небо, затянутое странной снежной дымкой, словно какими-то потусторонними испарениями. Ад тоже молчал. Но потом остановился, повернул голову к попавшему не в ту историю существу и улыбнулся. Печальное выражение его лица выглядело менее пугающе.

— Тогда тебе есть, о какой боли думать. Это твой собственный огонь, чтобы не заморозить сердце. Если оно у тебя есть.

Его улыбка всё время напоминала оскал одержимого. Даже не то, что сумасшедшего, а, скорее, очень умного злодея. Правда, если поразмышлять, умный и сумасшедший — синонимы, как считал сам Вдохновение. Просто сумасшедшие знают слишком много. И не могут это контролировать.

Ад наклонил голову набок, неестественно выгибая шею, выпрямил спину, отводя назад плечи. Раздался хруст. Вложил один кулак в другой. Раздался хруст. Операция повторилась, но он поменял руки. Раздался хруст.

Вдохновение молча понадеялся, что Ад не станет вскоре так же хрустеть его собственными костями.

Здание вдали теперь виднелось отчётливее. Они же больше не говорили. Слышен был лишь цокот копыт коня. У каждого было время подумать о своём, и это двойное опустошение и молчание временно успокаивало.

Когда Вдохновение и воплощение смерти наконец добрались, здание, напоминающее постройку древнего прошлого, действительно возвысилось над головами двух одиночек. Издалека оно казалось ниже. Ад спокойно, но явно неохотно шагнул внутрь, оглядываясь по сторонам.

— Сейчас импровизированная ночь. Все спят.

Странно, что двери были распахнуты настежь. Хотя какой чокнутый гоблин намеренно придёт туда, откуда нет выхода? Всё равно, что сесть за решетку из любопытства — каково это, страдать? Ад пожал плечами.

— Можешь сесть на скамейку и ждать до утра, либо пойти и убиться. Потом воскреснешь, но зато время до утра скоротаешь часика на три точно.

Он говорил довольно дружелюбно — а точнее, просто без злобы, но, видимо, вполне серьёзно. Однако Вдохновению не очень хотелось хвастаться потом, что он застрял в приюте для шкодливых детей даже без звёздного или лунного неба над головой, но зато умер и воскрес там! Нет уж, увольте.

— Мне снится, что ты все ещё здесь, — снова произнёс Ад, напевая самому себе грустную песенку под нос.

Что с этим ребёнком не так? Хотя верно ли называть кого-то в сказках взрослым, а кого-то — ребёнком, вот вопрос. Небо тоже ребёнок, но тем не менее фактически старше Вдохновения. А Океан — взрослый, но того же возраста, что и Небо. В мирах межвселенния не было особой логики времени и его исчисления.

Вдохновение уловил, что напев действительно походит на мелодию, которую поют перед сном не слишком любящие своих чад родители.

— Осторожней с колыбельными, они могут последовать за тобой в сон.

Ад кинул на вякнувшего что-то про колыбельные Вдохновение неодобрительный взгляд, который можно было воспринять как: «Ты это мне? Хочешь стать похожим на мои скелеты лошадей? С удовольствием выполню твоё желание». Вдохновение поморщился, ещё раз решив для себя, что с некоторыми существами стоит меньше выпендриваться.

Они медленно миновали зал. На стенах висели старомодные лампы со свечами внутри, фитили которых были зажжены и мерцали мягким зеленым светом. Ад перехватил недоуменный взгляд гостя и нового пленного в одном флаконе и элементарно пояснил:

— Все спят. Когда бодрствуют — они светят оранжевым светом, более живым, — мальчик повел носом, будто такая перспектива ему совершенно не нравилась, а последнее слово произнес с неприязнью. — Будто их это спасет. Не люблю, когда все тут и горит яркий свет. Не переношу этого.

Две тени выскользнули из мрачного зала, который разглядеть в полутьме почти не удавалось, и прошли в коридор, где висели такие же зеленоватые светильники. Скрип половиц заставлял раздражаться и одновременно напрягаться — всё же кое-кто был тут не совсем как дома.

Стараясь отвлечься, Вдохновение указал на картину, висящую на каменной стене, которая обгорела по краям и в середине, будто кто-то явно ненавидел данный портрет. Нельзя было даже сказать, что это был за человек, существо или кто иной — так полотно было изуродовано.

— У вас тут, вижу, до безумия ценят искусство. Не твоих рук дело, случайно?

Ад посмотрел туда, куда указывала рука Курильщика, и его чёрные глаза, казалось, стали ещё темнее в свете этих зелёных огней.

— Апокалипсис, — коротко произнёс он срывающимся голосом. Курильщик сделал вид, что закашлялся, и отвёл взгляд вглубь коридора.

Стены были обшарпаны и покрыты плесенью, трещины шли от потолка до пола. Грязный и серый ковёр тянулся вдоль коридора — можно было сказать, что когда-то он был алым. Пыль летела в стороны, словно жалкая пародия на снег, когда они поднимались вверх, отчего Вдохновение поскрёб нос, чувствуя, что очень хочет чихнуть. Страдалец снова почесал нос ладонью, пытаясь избавиться от пыли. Секунды спустя юноша наконец смог сделать бравое дело — чихнуть. А уж после пары повторов этой операции, привык к летящей в ноздри грязи. Мимо пробежало нечто, что лучше не стоило разглядывать — тварь была не больше обычной крысы, но куда отвратительнее, и в зубах тащила что-то не менее гадкое, похожее на гигантского паука, лапки которого ещё нервно подрагивали в пасти бегущей из одной дыры в иную крысоподобной мерзости. Внутри здание несильно отличалось от антуража всей остальной сказки — жутковатое и такое проникновенно-печальное.

Ад продолжил напевать песенку. Темп сменился — это была, видимо, уже другая история и другое страдание.

— Но моё сердце возвращается к сестрице Зиме. Но моё сердце холодно как лёд. Друзья мои, я вернулся к сестрице Зиме. Друзья мои, мне... очень жаль.

Коридор расширился, и по сторонам появились двери. Послышался жалобный плач. Совсем детский. Это жутко раздражало слух Вдохновения. Он сжал зубы и тут почувствовал, как Ад прожигает его своим полумёртвым взглядом.

— О, есть одно. Касается тебя, вернее... ты виноват, — он нахмурился и произнес более воодушевленно: — «Все эти годы я превратил для тебя в Ад».

— Эм.

Вдохновение ожидал объяснения, но его не последовало. Он раздражённо фыркнул и остановился:

— Да куда мы идём, ты, странный мальчишка? — его хриплый голос сорвался на озлобленное рычание.

Ад тоже сжал зубы, передразнивая Вдохновение, а потом развёл руками, сгибая и разгибая пальцы, которые даже от такого обычного движения почему-то хрустнули.

— Тебе же надо где-то жить, пока ты не решился сбежать, верно? — голос мальчика звучал слишком мрачно. — Это приют! Тебе тоже положена комната. Знаешь, они появляются, когда приходит в сказку новый.

— Да что это за сказка вообще такая, чёрт тебя... Ах да, какой «чёрт», ты же «Ад».

Дверь внезапно открылась, со слишком выраженной для неодушевленного предмета яростью стукнув стоящего за ней Ада по голове. Тот пошатнулся, даже не схватившись за голову и ничего не сказав. Он не подал виду, что ему было больно, повернулся на обидчика, который, видно, всё же не намеревался его убивать и огромными удивлёнными глазами пялился на Ада. После секунды тихого сопения, вышедший из комнаты начал тараторить что-то наподобие извинений. На его сонном лице расцвела виноватая улыбка, а растрепанные светлые волосы давали понять, что он только что поднялся с постели. Ад отмахнулся от парня, отталкивая его и что-то шипя насчет того, чтобы он к нему не прикасался. Вдохновение разглядывал светловолосого.

— Ад, ты снова ходишь ночью! Тебя поймают и накажут.

— У нас тут вечная ночь.

Парень, кажется, растерялся, но потом шмыгнул своим покрасневшим носом и шепнул, что он не это имел в виду. Ад же смерил его ледяным взглядом, а после посмотрел на Вдохновение.

— Это Рай.

Такое заявление его немного шокировало. Кажется, он сам недавно упоминал это имя. Рай — это же тоже что-то людское, что-то... противоположное Аду и будто бы светлое?

Что он тогда забыл в таком местечке? Может, он тут тоже по ошибке и знает, как Вдохновению выбраться...

— Рай? Разве это не...

— Он тоже плохой потерянный ребёнок. Когда Рай узнал, что я сбежал от обязанностей, навязанных нам «родителями», он посчитал это... достаточно достойным и правильным поступком и сбежал вместе со мной. Идиот, — добавил Ад в конце, скребя своим кольцом-когтем переносицу.

Рай был довольно загорелым, и смотрелся бы он лучше в сказке о море и песке, а не в сказочке о ночи и снеге. Ну и... апокалипсисе? Или что там Ад нёс себе под нос об этом.

Был новый знакомый человекоподобным существом с серыми глазами, редкими бровями, тонкими губами. Его короткие волосы слегка вились и он периодически заправлял несколько единственных длинноватых прядей за уши. Парень лучезарно улыбнулся, отчего Вдохновение мог поклясться, что немножечко ослеп.

— Привет, — он оглядел новичка, как вдруг его улыбка тут же пропала, и Рай нахмурился, подходя ближе и разглядывая Вдохновение.

«Ох, блин, — подумал Курильщик, смотря на парня снизу вверх. — Он выше, или мне кажется?».

Его движения были чересчур плавными, неестественными. Когда Рай наконец отошёл, или... Постойте.

Вдохновение опустил взгляд на ноги паренька: те висели над полом, обувь с крылышками по бокам поднимала тело Рая в воздух, отчего он казался выше. Башмаки у него были, как и у Ада, с крыльями, однако другого цвета, и, кажется, Адовы не могли поднять того в воздух. По крайней мере, даже если могли, Ад не торопился это показывать. Да как он сразу не заметил? Когда обладатель крылатой обуви поймал взгляд Вдохновения, он самодовольно ухмыльнулся и приземлился на пол, оказавшись ростом с Вдохновение.

— Прости, не хотел вводить тебя в заблуждение, — он подумал ещё секунду. — Ну, разве что немножко.

Вдохновение приподнял бровь; и тут он понял, что не заметил главного — шея и руки у Рая были татуированные и татуировки эти светились зеленовато-жёлтым светом, сродни цвету обувки и свету свечей в коридоре. Возможно, Рай только сейчас начал как-то... светиться. Всё стало несколько ярче, будто от смены собеседника менялась и вся обстановка этого места. Однако реальность всё же была жестокой, и, глянув на Ад, он вспомнил, что всё ещё находится в ловушке с весьма мрачным парнем, который может переломать не только все свои кости, но и его.

Этот самый «мрачный парень» отвернулся от них, бездумно идя в тени дальше по коридору. Рай потрусил, порою приподнимаясь в воздух, пока Вдохновение разглядывал его татуировки. Кажется, это какие-то «письмена», как... как это называют люди? Память была пуста — Вдохновение ужасно плохо разбирался в этом.

Интересно, Рай всегда перед выходом из коридора, чтобы, видимо, посмотреть, что за шум, надевает свою обувь? Скорее всего, босиком ходить по этому ледяному полу просто невозможно. Даже Вдохновение, вечно ходящий босиком, не отказался бы сейчас от пары тёплых носков — хотя его ступни и были лишены возможности в полной мере ощущать хоть что-то.

Курильщик сам не заметил в своих раздумьях, как они вышли из бесконечно длинного коридора, и миллионы дверей остались позади — теперь компания оказалась в огромном зале с расписными окнами. Кажется, в этом помещении было хорошо слышно эхо. Рай громко выкрикнул что-то, и слова как будто отскочили от стен зала. Он подбежал к расписному витражному окну, прислонился к нему и попытался что-то разглядеть через яркие краски разрисованного стекла.

Ад остановился и поднял голову, а затем повернулся в сторону, глядя на Вдохновение.

— Это что-то вроде зала, где должен побывать каждый новичок. Ну, знаешь... Медицинский досмотр?

Вдохновение нахмурился, чувствуя, что как-то ему теперь особо не нравится взгляд этого мальчика. Рай увлёкся разглядыванием скелета лошади, который звонко цокал копытами у окна, желая привлечь внимание своего хозяина, но, к сожалению или к счастью, привлёк лишь заинтересованный взгляд серых глаз Рая.

— Досмотр? Каждый новичок? О чём ты?

Его раздражало такое количество вопросов в собственном изречении, но поделать с собой Вдохновение ничего не мог.

— Ла-ла-ла-ла-ла...

Парень припомнил темп напева и поёжился от нахлынувшего холода этой звонкой мелодии.

— Друзья мои, я вернулся пожелать вам всего наилучшего. Ла-ла-ла...

Вдохновение поднял взгляд на витражное окно, растянувшееся до потолка.

— Ты сказал, что приведёшь меня в мою комнату...

— Разве? Не припомню.

— Ты говорил это!

— А, правда... Ну, я забыл про обязательную часть. Проверка, знаешь, на... На наличие неисправимых болезней у ребёнка.

— Я не...

— Ты не что, Вдохновение? — глаза Ада расширились, рот приоткрылся, так как фразу он ещё не закончил, а лицо выглядело отсутствующим и пустым, словно он был загипнотизирован. Но он не был.

— Ты не прошёл медицинский осмотр... А ведь ты сам провёл его уже для двоих. Или скольких ты свёл с ума на самом деле, сын Мечтаний и Грусти?

— Откуда ты...

Со стороны витражного стекла, под которым Рай продолжал наблюдать за скелетом лошади, раздался страшный вопль и гадкий звук, напоминающий треск сотни ломающихся костей. Будто куча веток разом поломалась, заставляя дерево кричать, и... Это заставляло чувствовать, будто ломаются твои собственные позвонки. И приносило такое удовольствие... Между болью и удовольствием всегда довольно тонкая грань, верно?

Витражный рисунок в окне начал оживать. Цвета приобрели форму и со скрежетом вырывались из стёкол, разрывая себе тонкими, костлявыми пальцами путь к жизни. Стекла разбились, зная, что через какой-то отрезок времени снова воссоздадутся, как и всё в этой комнате, и спустя мгновение перед Вдохновением уже стояло нечто, отдалённо напоминающее молодую девушку, раскрашенную всеми витражными красками, со стеклянными, в прямом смысле, не выражающими ничего глазами и таким же бесчувственным лицом. Всё её тело было создано из мелких кусков битого стекла, а костлявые пальцы и вовсе были почти острыми осколками.

Глаза Ада выражали лишь боль на грани срыва, словно он еле сдерживался от слёз, когда он смотрел на стеклянную девушку. Она же направила свой взгляд и на Вдохновение, и в никуда.

Каждую ночь мне снится, что ты всё ещё здесь. Призрак, что рядом со мной, так реален. Когда я просыпаюсь, ты исчезаешь, растворяясь в тени со всем, что мне дорого. Невидимый спутник, призрак, останься в моём сердце, пообещай мне, что время не сотрет нас, что для нас не было всё потеряно с самого начала.⁴¹

— Мы остаёмся в этом проклятом месте только потому, что не можем отпустить кого-то, — закричал Ад, сжимая кулак левой руки. Скелет лошади, разрушаясь на лету, прыгнул через разбитое окно в помещение, и кости посыпались вниз, словно причудливый дождь. Правой рукой мальчик властно откинул повернувшегося к ним Рая на спину, подчинив себе останки скелета лошади, и кости взгромоздились над парнем, образуя своеобразную клетку. Он закричал что-то вроде: «Ад, это плохо, одумайся, придурок!», но тот его не слушал.

— Ты тоже пройдёшь проверку! — не понижая охрипшего голоса, продекламировал Ад. — Это зеркало позволяет воссоздать тех, кого мы потеряли. Это... этот витраж. Она... она умерла. И знаешь... Твои слова так ранят людей. Слова ранят, словно нож, да? А что будет, представляешь, если воплощения этих слов обнимут тебя? Сейчас узнаешь!

Стеклянная девушка из осколков направилась к слегка остолбеневшему Вдохновению и, не дав тому достать оружие, обняла его, прижимая к себе. Острые иглы впивались в кожу, алая кровь заструилась по ней, пропитывая витражи всё большим обилием этой тёплой, живой краски.

— Ла-ла-ла... — с улыбкой в голосе и без улыбки на лице прошептал Ад, не слушая рассерженные крики Рая. — Она так любила обниматься...

[Примечания:

41: Digital Daggers — «Still Here»].

XVI: Там, где незнакомец поможет нуждающимся пилой

Никто

После того, как Монстр толкнул Вдохновение в невидимую стену тьмы, она стала видимой. Ничто посмотрел на «волка», который схватил край тележки и поволок его за собой в обратную сторону. Лес сомкнулся над головой вновь, а стена тьмы отдалялась.

Монстр внезапно остановился, оборачиваясь к пленнику. Он снял с пояса нож, хоть это и не было привычным ему оружием, и подошёл к Ничто, хватая парня за волосы — планируя перерезать ему глотку. Но наёмника немного затормозил ошейник — надо было его снять, чтобы не мешал убивать.

Ничто понял, что всё идёт не так. До сих пор он молчал, но когда Монстр немного заколебался, то выпрыгнул из тележки и зажмурился, чувствуя, как жгучая боль, опоясывающая ногу, сдавила все нервы. Он чувствовал, как яд течёт по венам и артериям, он ощущал эту боль, которая из ноги отзывалась по всему телу. Проглотив стон, мальчишка пытался отползти подальше. Подальше от нового врага.

Ничто закусил губу, чувствуя, что сердце в груди стучит быстрее. Если так пойдёт дальше, то он упадёт в обморок от волнения.

Монстр отсутствующим взглядом янтарных глаз смотрел на беженца. Он явно считал глупой попытку раненого Ничто сбежать, потому он приподнял брови, не двигаясь с места.

— Иди обратно ко мне, добрый мой знакомый, иначе придёт та тьма и заберёт с собой и тебя, заблудшая душа, — посоветовал волк, указывая свободной рукой туда, где пару минут назад исчез Вдохновение. — Умереть намного лучше, чем попасть в эту темень.

Ничто поморщился и попытался встать. Он не понимал ничего. Да что не так с этим Монстром? Они договорились с Чудовищем заранее о том, чтобы отправить Вдохновение в ту чёрную стену, а его убить? Что за чертовщина?

Его взгляд зацепился за обломленную, но увесистую ветку дерева, валявшуюся на земле. Парень подполз к ней и схватил. Эта деревяшка могла стать причиной его спасения. Это поддержало его дух — встать мальцу удалось, и он сделал шаг назад от Монстра. Наёмный убийца по-прежнему спокойно стоял, ожидая, что мальчик его послушает и сам полезет под нож.

Но, собрав остатки сил и воли, Ничто ринулся в сторону границы, где недавно после «сюрприза» Монстра исчез его былой спутник. Хотя воли особо не нужно было: нежелание умереть вот так весило больше.

Монстр смотрел парню вслед. Кажется, он вздохнул, словно давая Ничто фору, а после, под тяжелым весом убийцы в латах начала шуршать трава, и ломались ветки, разбросанные по земле. Бежать Ничто было тяжело: учитывая новый тормозящий его передвижение атрибут — зарастающую чёрт пойми чем ногу, он был медленнее. Сердце стучало ещё громче и быстрее — ему казалось, что он сейчас упадёт. Но нет! Умирать сегодня не было в его планах. Он бежал дальше, спотыкаясь, и, кажется, мог бы и заорать от боли, но времени и воздуха на это не было — надо просто бежать. Монстр был совсем близко — Ничто мог слышать его почти ровное, в отличие от своего, дыхание, чувствовать взгляд наёмника на своём затылке.

Ничто зажмурился, стараясь представить, что они просто играют. Ему уже приходилось играть так с братом, который гонялся за ним с кочергой для печи.

«Никогда не любил догонялки».

Ничто сжал кулаки и палку, которая всё ещё болталась в его руках, и остановился. Это вышло неудачно — Монстр его чуть не сбил. До стены тьмы за спиной беженца оставалось не более метра. Но она... таяла. Чем бы это ни было — это своеобразный портал. Или стало им. В общем, если портал и не перенесёт его к Вдохновению, то точно уберёт подальше от Монстра.

Янтарные глаза смотрели с лёгкой издевкой, но без улыбки на лице — вряд ли ему был свойственен этот мимический жест.

«Ну что же, не могу его винить, сам такой же».

Ничто замахнулся, чувствуя, как кровь кипит в венах, а в ушах стучит ритм биения собственного сердца. Он сжал палку крепче, ощущая, как дерево впивается в кожу, оставляя в ладонях и пальцах занозы. Обломанная ветка в руках была тяжёлой, а Ничто никогда не славился особыми физическими данными. Ему казалось, что в глазах начинает темнеть вперемешку с танцующими мушками, ещё чуть-чуть — и всё, конец.

Раздался свист, и Ничто с размаху врезал палкой по голове Монстра, задевая его ухо и левый глаз. Тот издал приглушенный рык и прижал руку к голове. Мальчишка секунду смотрел, как кровь течёт по его щеке и пачкает белые волосы, а Монстр поднимает на него полный ярости взгляд, явно больше не желая делать одолжений и играть. Ничто кинул палку в него, попав в скулу, отчего Монстр ошалело уставился ему вслед. Видно, не успел отразить удар из-за того, что не отошёл от первого замаха.

Не желая больше наблюдать за этим и ждать собственной погибели, Ничто сглотнул, ведь теперь уж точно был последний шанс — и прыгнул в портал сужающейся тьмы.

Она накрыла парня с головой, будто он упал в колодец, который вместо воды словно наполнен «осязаемым» воздухом. Глаза были открыты, но если бы он их закрыл — разницы не почувствовал бы, так было темно.

И Ничто впервые стало жутко страшно — так страшно, что хотелось просто сжаться в комочек и исчезнуть. Словно бы тысячи разных чудовищ пытались схватиться за его жизнь, потому что сами были лишены её, застряв тут. Было ощущение, что вместо сердца — дыра, а всю кровь выкачали, даже боль в ноге стала незаметной, потому что душе было намного больнее. Ничто попытался вытянуть руки, но его сковал страх. Это напоминало ему жизнь.

Вдалеке он услышал... хруст костей? Что это? Знать не хотелось. От этого звука показалось, что ломались его собственные запястья, но нет, он висел в невесомости, пытаясь понять, почему этот портал не такой, как остальные.

Тут чья-то стальная хватка схватила и вытащила Ничто из тьмы, ослепляя ярким светом луны. Мало что осознающий мальчик понял только то, что перед ним теперь был молодой юноша, а вовсе не чёрная стена и не седоволосый поехавший убийца.

Полежав так минуту, тот понял, что рука, схватившая его, была слишком сильной для существа, что предстало перед глазами Ничто. Статный парень с растрёпанными спутанными волосами, полностью усеянным веснушками и странными родимыми пятнами лицом, яркими, бирюзовыми глазами, в накидке простого людского крестьянина. Руки были спрятаны под ней, а взгляд казался обеспокоенным и сочувствующим. Он слабо и как-то несчастно улыбнулся и открыл было рот, но Ничто уже ничего не слышал, потому что иного рода тьма, нежели прежде, нависла над ним и мальчик потерял сознание.

***

Ничто

Очнувшись, я не торопился открывать глаза. Последние события научили меня, что везде враги. Я постарался прислушаться, притворяясь спящим, — кто угодно мог притащить меня сюда. Я почувствовал собственное тело — нога болела просто... Адская боль. Чёрт побери. Что это? Она разрывает. Изнутри. Боль поглощает.

Я быстро выдохнул и сжал зубы, изо всех сил стараясь не кричать. Я чувствовал, что опоясывающие ногу пятна — ороговевшие ожоги, словно плоть превращалась в гнилую древесину, разошлись и обхватывали даже то место, где Вдохновение в самом начале наложил жгут.

Эти болезненные следы по ощущениям доходили уже выше икр, совсем немного — и они охватят таз. Я не мог на это даже смотреть — знание только усиливало жжение.

Я сжал в кулаках ткань, на которой лежал — кажется, это был соломенный матрас, сделанный вручную. Из-за боли и шока я почти не мог сосредоточиться на том, что происходило в комнате, где я находился. Тут сильно пахло плесенью, сеном и одиночеством, а ещё — холодом. Таким безумно ледяным холодом, таким...

Больно. Больно. Прекратите это.

— Хватит, пожалуйста. Пожалуйста.

Я не заметил, как закричал вслух. Послышался звук затачиваемой пилы. Да, именно этот проклятый звук, и он приближался. Я распахнул глаза и закричал снова, на этот раз беззвучно: голос охрип.

В полумраке я увидел огромные лапищи, покрытые тёмной шерстью, с менее волосатыми пальцами и жёлтыми, уродливыми, острыми когтями. Одной из них обладатель лап держал пилу, другой же затачивал её зубцы. Я попытался дёрнуться, но понял, что мои запястья примерзли к матрасу, как и ноги. Я посмотрел на них: изуродованная нога была перевязана уже другой тряпкой, а не лоскутком кофты Вдохновения, выше икр, где заканчивались ожоги. Страх смерти снова охватил меня, и я начал тараторить, стараясь не глотать слова от волнения:

— Я... я... я всё сделаю, знаете, это плохая идея, ну, как бы, я не... я не... я ничего не хотел плохого, я просто... моего попутчика забрали, на меня напали, я...

— А?

К удивлению, голос показался довольно мальчишеским и не больно грубым, как можно было судить по лапищам и пиле в руках. Маска, скрывающая его лицо, наконец исчезла — пила опустилась, и свободной лапой тот снял платок с лица. Я узнал его — веснушки, растрёпанные спутанные волосы и бирюзовые глаза. Волна облегчения накрыла меня, но тут же я снова напрягся — добродушное лицо ещё ничего не значило.

— Я... Вы отпустите меня? — спросил я первое, что пришло на ум, стараясь добавить в свой голос как можно больше спокойствия, красоты и уважения.

Он растерянно смотрел на меня, выгибая брови в сочувственном жесте. Он подошёл ко мне, отчего сердце снова ёкнуло — пила-то всё ещё была в его лапах. Ну, по крайней мере теперь я понимаю, как у него хватило сил вытащить меня из того сгустка тьмы.

— Ох, извини, я просто хотел сделать это, пока ты ещё не очнулся... То есть, Вы ещё не очнулись, — поправил себя загадочный нелюдь, виновато улыбаясь, снова же — без тени счастья в этой улыбке. — Я могу оказать первую помощь. Ты умираешь. Твою ногу, её... — он хотел показать на мою изувеченную конечность, но, когда его уродливая лапища попалась ему же на глаза, он заметно погрустнел и стыдливо убрал лапу за спину под свою растрепанную и грязную накидку. — Её надо ампутировать, иначе зараза и яд разойдутся по всему телу, прямо к сердцу.

Внезапно мне стало жутко холодно, когда этот безымянный приблизился. От него словно веяло льдом и изморозью, да так, что кровь стыла в жилах. А от такой новости холод души лишь усилился и показалось, вот-вот и сердце отмёрзнет, даже без помощи яда. Красивые глаза сверкнули болью в лунном свете, льющимся из окна, и теперь этого парня было трудно бояться, пускай в его отвратительных лапах все ещё была пила. Я пригляделся и понял, что это вовсе не стекло, а лёд. Оглядев небольшую комнату, мне стало ясно, что это простая деревенская комнатушка с действительно самодельным матрасом, набитым сеном, с окнами, в которых вместо стекол стояли куски тонкого льда, и даже дверь была украшена морозными узорами, хотя я мог поклясться — в этой сказке не было зимы.

— Ампутировать? — голос срывался. — А другого выхода нет?

Он опустил взгляд, не решаясь посмотреть в мои глаза. Впервые я заметил, что его пугала не их бесцветность — он просто не мог видеть чужого страха, это загадочное существо просто такого не переносило. Он отвёл взгляд не потому, что я показался ему пугающим или странным. Наверное, он был куда страшнее, чем я, с этими лапами и пятнами на лице... Хотя их можно было принять за чумазость, перемешанную с обилием веснушек.

— Прости, но это единственное решение. Я обещаю, будет не больно. Я обещаю, только ты должен выпить зелье...

— Зелье? Чтобы уснуть?

— Верно. Ты... Вы умный, — снова поправил себя он, забыв сделать это в прошлые разы. Можно было понять, что его учили обращаться к тем, кто младше или в более уязвимой ситуации, нежели он сам, на «ты», но его вежливость брала верх над идиотским воспитанием.

Я нахмурился, непроизвольно: когда я был не уверен или смущен, брови сами сдвигались, и я начинал щуриться — своеобразная защитная реакция. Нелюдь одобрительно улыбнулся мне, и эта улыбка была самым лучшим, что я видел за последнее время — всю жизнь мне мало кто улыбался, кроме девушек в барах, Вдохновение был до ужаса черствым, и больше приветливых лиц — кроме сумасшедших, вроде Чудовища, я не замечал. А он улыбался так... грустно, но стараясь сделать мне лучше, уменьшить адскую боль в ноге и давящий на грудь холод. Вообще-то, холод во всём этом нравился мне больше всего.

Наконец, после долгого молчания, я медленно кивнул. А что ещё делать? Я прикован к постели какой-то магией льда, у него есть пила и... Будь что будет. Умирать, так хоть последний раз успеть увидеть такую добрую, печальную улыбку.

Парень взбодрился, отвернулся и поспешил куда-то вглубь комнатки, откладывая пилу и начиная химичить с различными растворами. Он управлялся довольно ловко, мне даже не верилось, что можно научиться делать что-то столь полезное такими лапами. Я слушал перезвон стеклянных бутылок, склянок и прочего, как что-то тихо шуршит и как бушует ветер за окном. Страх не оставил меня, но теперь грызла ещё печаль. Что со мной будет дальше? Что с Вдохновением и открою ли я глаза после этой операции?

Паника сдавливала горло. Но кричать было уже нечем. Голос охрип, руки едва заметно нервно подрагивали.

Я повернул голову набок, наблюдая за силуэтом загадочного существа. Мне хотелось что-то спросить, но я не знал, что. Потому, мы молчали. Это напоминало молчание, какое часто слышно в «разговоре» с Вдохновением. Если он говорил, то часто это были гадости. Потому со мной он почти не разговаривал.

Наконец, обладатель пилы повернулся ко мне, держа в лапах склянку с бесцветной жидкостью. Он подошёл и одной лапой приподнял мне голову, второй помогая выпить зелье — на вкус было похоже на травяной чай. Неосознанно, я пытался брыкаться, но незнакомец был намного сильнее. Секунд сорок я ничего не ощущал, но постепенно лекарство начало действовать, как надо. Боль отступила, и всё тело сделалось ватным, словно я снова попал в тот чёрный портал. Но волшебство трав и ощущения в портале были разными. Холод тоже куда-то отступил, по телу разлилось тепло, веки стали тяжёлыми, и во второй раз за эту лунную ночь я провалился в никуда, напоследок вновь почувствовав, что меня одарили мягкой, полной грусти улыбкой.

— Однажды мой брат сказал мне: «Чтобы не страшиться мира снаружи, помни, что ты сам несёшь в мир страх». Он никогда не умел успокаивать детей.

Я не понял этих слов, ведь я уже не боялся. Почти. А потому даже обрадовался, когда перестал ощущать, как мою плоть начинают резать.