Там, где улыбаются мертвецы

Глава 1. Пепел

Мозгоправ, к которому заставили ходить Мишу, считал, что нервы чем-то напоминают на струны. Стоит только натянуть их чуть сильнее необходимого, они и лопнут от малейшего давления. Миша считал, что мозгоправ болван. А нервы, если что-то и напоминают, так это обугленные балки, которые вроде еще держат форму, но одно неловкое касание, и все рухнет, обернувшись кучей пепла. Внутри него этого пепла было так много, что каждый вздох давался с трудом. Зола, как пепельная пробка, запечатывала дыхание, а голова тяжелела и начинала гудеть.

Миша привстал и потянулся к окну. Шпингалет поддался не сразу, но после третьей попытки ржавый механизм все же скрипнул, сдвинувшись в сторону. Створка дрогнула и приоткрылась всего на дюйм, но этого оказалось достаточно, чтобы в купе хлынул сырой утренний воздух. Прежде чем сесть обратно на место, Старцев вдохнул полной грудью.

Вагон третьего класса медленно полз по широкой ленте Транссибирской магистрали. Дни в дороге были так похожи друг на друга, что Миша потерял счет суткам, проведенным в этом поезде. Менялись только пейзажи за окном: то сплошная зелень, то редкие перелески, то плоская выжженная солнцем степь. Пространства было слишком много. В Москве, в ее каменных складках, можно было спрятаться, притвориться, что ничего не случилось. За пределами столицы Миша чувствовал себя как серый кролик на белом снегу в окружении охотничьих псов, готовых по команде наброситься на добычу. Раньше от дурных мыслей он спасался сном. Не зря же говорят, что утро вечера мудренее. Но теперь стоило ему задремать, и сразу же являлся Огонь. Яростный вихрь пламени, поглощающий за секунду все: обои в цветочек, куклу, оставленную на диване, дубовый обеденный стол с капустным пирогом, розовые шторки...

Миша вздрогнул и резко распахнул глаза, коротко и сбивчиво дыша, будто вынырнул из воды. Только бы никто не заметил. Украдкой он бросил взгляд на соседа по купе. Купец в засаленном сюртуке напротив увлеченно читал последний выпуск «Сибирской жизни» и не смотрел на него. Значит, в этот раз обошлось без вскриков и разговоров во сне. Чтобы чем-то занять руки и голову, Миша расстегнул потрепанный портфель и достал листок бумаги, текст которого уже выучил наизусть.

«Имею честь покорнейше просить Вас принять к месту нового служения надзирателя сыскной полиции Михаила Старцева, направляемого в Барнаульское городское полицейское управление в порядке укрепления личного состава. Хлыстаков В.П., начальник столичного сыскного отделения»

Эта канцелярская ложь, подкрепленная размашистой подписью Василия Петровича, определила его дальнейшую судьбу. Все в отделении, от начальника до мальчишек на побегушках, знали, что Старцева ссылают. И не куда-нибудь в ближайшее Подмосковье, а к черту на куличики, в Барнаул, промышленный сибирский городок на берегу Оби. Наверняка, самыми страшными преступлениями там будут пьяные поножовщины да конокрадство. Но обиднее всего было то, что Хлыстаков даже не поговорил с ним. Бумагу о его переводе и то решил передать через помощника. Вручая Старцеву документ, парнишка в мундире на три размера больше, чем нужно, трясся так сильно, что казалось, его вот-вот начнет бить припадок. Наверняка он думал, что Миша накинется на гонца, принесшего плохую весть, с кулаками. Но Страцев не злился. Ему было даже жаль его. У них у обоих была незавидная участь, но еще неизвестно что хуже: быть изгнанным, но свободным, или вечно жить в услужении старшим по чину.

Поезд завыл, подбираясь к станции. Миша встал и одной рукой легко снял с полки свой единственный чемодан – тот почти ничего не весил. Все, что принадлежало Старцеву, сгорело в пожаре. В поездку его собирали, что называется, всем миром: сослуживцы подарили пару комплектов рубашек и брюк, матушка приволокла мыльно-рыльные принадлежности, а сосед, старый картограф, вручил ему пару книг, чай, сахар-рафинад и Шустовский коньяк – "на дорожку". С этим нехитрым скарбом Мише и предстояло начать новую жизнь.

Станция «Барнаул» оказалось неказистой, но жизнь на ней кипела вовсю. На платформе толпились пассажиры с чемоданами и баулами, со всех сторон слышались выкрики носильщиков, снующих туда-сюда, где-то в стороне надрывно лаяли собаки, а по брусчатке стучали колесиками тележки с чемоданами. Кто-то приезжал, другие уезжали, третьи встречали родных, четвертые провожали гостей. Одни плакали, другие бранились, заливисто хохотали или спорили. Люди были пестрыми и шумными, и совершенно не походили на чопорных и сосредоточенных жителей Москвы. Протиснуться к выходу получилось с трудом. За пределами платформы по всей округе пахло жаренным тестом и вареной кукурузой. Живот Старцева тут же свело от голода, и Миша, поддавшись соблазну, остановился у уличного торговца.

– Выбирайте, сударь. Есть пироги с гречкой, с картошкой, с луком, с колбой. Рыбники тоже остались, но только с потрохами, имейте в виду. Коль подешевле что ищите, так берите «воробушки», недорого, всего по копейке за штуку.

Мужик, завидев покупателя, затараторил и так сильно взмахнул головой, что лоток-поднос, привязанный к шее взметнулся вверх, а щедро разложенная на нем выпечка едва не свалилась на землю. Миша попросил один пирожок с картошкой и заодно спросил, как добраться до полицейского управления. Денег на извозчика решил не тратить – мало ли, как здесь обстоят дела с жалованием, лучше быть экономнее.

– А я сразу смекнул, что вы не отсюда! – заговорщицки подмигнул мужик Старцеву. – По одежке-то понятно, что человек нездешний, больно хорошо вы одеты, у нас в таком по станциям не ходить не приучены. Да и, чего уж лукавить, местные-то в участок без нужды носу не кажут. А коли и кажут, так дорогу без спросу знают. Ну да не переживайте, не заблудитесь, – он выставил вперед кривой палец, указывая куда-то вдаль, – идите в ту сторону до Конюшенного переулка, а по нему аккурат до Демидовской площади – мимо не пройдете, там огроменный столп стоит, от него и свернете на Больше-Тобольскую, а там до управления три шага. Пять копеек с вас, за картошечку-то. Самая сытная, на дорогу в самый раз.

Старцев достал из кармана брюк мелкую монету и протянул торговцу. Тот быстро засунул ее в карман и ловко выхватил пирожок из общей кучи, завернул его в бумагу и протянул покупателю.

– Шпашибо! – Миша, не вытерпев голода, сразу же откусил от пирожка, поэтому благодарить продавца пришлось с набитым ртом. Прожевав, он уточнил, – А не подскажешь, если пешком идти, то сколько дорога займет?

Торговец задумался. Прикидывая что-то в уме, он почесал бороду, поскреб по лысой голове и сощурился, словно вел в уме по меньшей мере математические расчеты. Миша терпеливо ждал, не спеша пережевывая пирожок. Наконец, продавец ответил:

– Где-то полчаса, если идти бодрым шагом и по сторонам не глазеть. А может и того меньше. Ноги-то у вас молодые, быстро поди бегаете. Может чего еще на дорожку? Нет? Ну тогда не буду вас задерживать. Удачно вам добраться, сударь! А я, пожалуй, тут останусь. Может еще кто на пирожки соблазнится, – торговец заливисто расхохотался над собственной шуткой, и лоток с выпечкой над его животом снова затрясся.

Старцев поблагодарил мужика и направился в сторону Конюшенного переулка. Дорога повела его мимо мрачных складов, вскоре сменившихся скромными деревянным домиками, утопающими в пожухлых тополях, черемухе и сирени. Час был ранний. Взгляд Старцева скользил по одиноким прохожим, невольно выхватывая детали их лиц, одежды и манер. Профессиональная привычка, не раз выручавшая его в работе. Вот, к примеру, купчиха в шелковой блузе и бархатной шляпке с пером. Она важно прошествовала мимо, даже не удостоив Мишу взглядом. Другие, возможно, приняли бы это за высокомерие. От Старцева же не укрылись косые швы и потертости на блузке и юбке женщины – по всему видать, одежку из большего размера перешивали не очень умелыми руками. Миша предположил бы, что с деньгами у купчихи стало столь туго, что она заметно схуднула, и старые наряды теперь висели на ней мешком, а стало быть, взглядов она избегала от страха, что кто-то раскроет ее бедственное положение. А вот семенивший по краю дороги бородатый крестьянин-«самоход», согнувшийся под котомкой в три погибели, наоборот, был не так беден, как хотел казаться. Его выдавали не только ботинки из хорошей кожи, но и отчетливо проступающий под сермяжным кафтаном кошель.

Контраст пронизывал каждый уголок этого города. С любопытством и даже легким восхищением Старцев наблюдал за тем, как телегу с сеном обогнал редкий для здешних мест автомобиль. Лошади, испугавшись, бросились в сторону, и возничему стоило больших усилий удержать их. Мальчишки, завидев чудо техники, понеслись за ним гурьбой, громко крича и улюлюкая. За всем этим недовольно наблюдали ямщики в синих кафтанах, зазывающие седоков у трактира, из дверей которого несется разноголосый гам.

Постепенно деревянная застройка уступила место каменной, появились первые купеческие особняки – солидные, хоть и без особых архитектурных изысков. За ними, в серой дымке, угадывались контуры заводских корпусов с высокими кирпичными трубами, из которых валил едкий дым.

В расчетах продавец пирожками, конечно же, ошибся. Путь до полицейского занял намного больше времени. К тому же Старцев пару раз свернул не туда, едва не заблудился в обманчиво одинаковых на первый взгляд переулках, и ему пришлось просить помощи у местных. До места назначения он добрался лишь через час.

Здание полицейского управления оказалось двухэтажным, довольно приземистым и невзрачным на вид. Возможно, виной тому был потускневший от солнца и капризов природы кирпич, из которого оно было выложено. А может лишенный изящества фасад просто терялся на фоне соседних богатых строений. Едва Миша переступил порог, как в нос ему ударил неприятный запах залежавшейся пыли, дешевых чернил и, почему-то, остывших щей. Обстановка внутри оказалась под стать запаху. По-казенному скучная приемная не могла похвастаться сколь бы то ни было приличным убранством. Грубо сколоченные шкафы, расшатанные стулья и затертый ковер лишь подтверждали догадку Старцева о том, что с финансированием дела в Барнауле обстоят туго.

Живым воплощением сквозившего здесь уныния был немолодой клерк, сидевший за длинным деревянным столом, поскрипывающим от каждого его движения. Мужчина лениво перелистывал бумаги, и не проявлял к вошедшему Мише никакого интереса. Он лишь равнодушно мазнул по нему глазами, и уже спустя пару секунд снова уткнулся в документы. Во взгляде будущего коллеги Миша не увидел ни приветствия, ни досады, ни даже банального человеческого любопытства.

– Старцев, – представился он и добавил, – прибыл из Москвы по предписанию.

Клерк, не глядя на него, кивнул, скрылся на мгновение в соседней комнате и вернулся с рослым, рыжеусым человеком в мундире околоточного надзирателя. Прищурившись, он осмотрел Мишу с ног до головы, задержавшись взглядом на поношенном, но все еще добротном пальто. На губах у него мелькнула едкая усмешка, тут же утонувшая в усах.

– Наше столичное светило прибыло, надо полагать? Что ж, добро пожаловать в наш Барнаул. Начальник вас уже ждет. С самого утра, между прочим. Так что прошу следовать за мной, – он тянул слоги в словах так, чтобы в них явственно читалась издевка.

Так и не представившийся рыжеусый провел Старцева в кабинет начальника. На удивление, комната, в которой он располагался, оказалась раза в два меньше приемной. Было видно, что здесь давно не убирали: в воздухе летала пыль, на тумбочках громоздились груды не разобранных бумаг вперемешку с пустыми чернильницами и потрескавшимися печатями, а сквозь мутное оконное стекло едва пробивался приглушенный свет, несмотря на яркое полуденное солнце на улице. Выкрашенные серой краской стены были почти голыми, если не считать пыльной картины с видом какой-то крепости да выцветшего герба города на дальней стене. Ковра на полу не было. Да и вряд ли он смог бы заглушить характерный скрип старого дерева под ногами. Посреди комнаты стоял массивный стол, за которым сидел полный лысеющий мужчина – начальник барнаульской полиции Чернооков.

Он привстав и жестом указал на стул перед ним. Старцев, уставший после долгой дороги, с радостью опустился на сидение. Впрочем, расслабиться не получилось. Стул оказался жестким и неудобным. Хлестаков в свой кабинет выбирал такие же – чтобы посетители не задерживались надолго. Миша усмехнулся. Что-то все-таки роднило начальников в разных городах.

– Михаил Александрович, рад знакомству. Мое имя вы наверняка уже знаете, но все же представлюсь. Меня зовут Федор Иннокентьевич Чернооков, я начальник городской полиции и ваш непосредственный руководитель… Я читал ваше дело. Примите мои глубочайшие соболезнования в связи с кончиной ваших близких, – сказал Чернооков без тени сочувствия и откинулся на спинку своего кресла, которое, в отличие от стульев для посетителей, выглядело куда более удобным и даже имело высокие подлокотники.

Немного помолчав для приличия, Чернооков продолжил.

– Итак, господин Старцев… Михаил Александрович… Вы займете вакантное место моего заместителя. Скажу откровенно: я планировал поставить на него Зыкова, ну, того сотрудника, который вас сюда привел. Но так уж вышло, что к нам нежданно-негаданно явились вы. И поймите меня правильно, мы все прекрасно понимаем, что у вас, как впрочем и у нас, не было иного выбора, кроме как согласиться на это назначение. Но это не значит, что недовольство этим не начнут вымещать на вас. Со временем успокоятся. Главное помните: здесь вам не Петербург, и не Москва. Жалованье скромное, должность невысокая, но и дела попроще. Воры с заводских складов, пьяные дебоши, иногда конокрады. Знаю, что в столице вы занимались в основном убийствами. У нас они происходят редко и, как правило, бытовые. Наш народ грубый, но не изощренный. Так что не ищите сложного там, где его нет. Это первое и главное правило.

Михаил молча кивнул. Ему нечего было сказать. Черноокова это, кажется, устроило, и он тут же сменил тему.

– Управление выделило вам квартиру для служащих, на Петропавловской улице. Ключ возьмете в приемной, там же вам объяснят, куда идти. Отдохните с дороги. Завтра явка – к восьми, и попрошу без опозданий. Поможете Зыкову разобраться с кражами гвоздей и гаек на деревообрабатывающем заводе. Ворюгу рабочие уже сами вычислили. Ваше дело его оформить.

Это было откровенное унижение. Его, раскрывшего дело о серийном отравителе в Москве, отправляли на канцелярскую работу по кражам металла. От сложнейших загадок человеческой психики и зловещих личностей преступников он опустился до провинциальных мелочей, едва ли достойных писаря. Пепел в груди сжался в твердый горячий ком. Хотелось вспылить. Высказать этому провинциальному индюку все, что он о нем думает. Но Старцев лишь снова молча кивнул. Он понимал, что любое неверное решение отдалит его возвращение в столицу на неопределенный срок.

Чернооков изучающе посмотрел на него, будто ожидая протеста, и, так и не дождавшись, махнул рукой.

– Все. Свободны.

Глава 2. Петропавловская, 17

Старцев готов был биться о заклад, что его поселят в какой-нибудь клетушке, размером с собачью конуру. Но, к его удивлению, квартира, расположенная на втором этаже каменного дома под номером 17 по улице Петропавловской, оказалось довольно просторной и, что еще важнее, двухкомнатной. Правда, состояние ее оставляло желать лучшего, а осмотревшись, Миша с уверенностью заключил: раньше здесь был кабак. Следов питейного заведения осталось много. Например, стол. Он был слишком длинным для того, чтобы принять его за обеденный. А на поверхности его, отполированной локтями, кое-где виднелись круги от стаканов и кружек. Такие же отметины, только в несколько раз шире, Старцев заметил и на полу. Наверняка там когда-то стояли бочки со спиртным.

Но существенный минус в квартире был только один – недостаток света. Окон, в полноценном понимании этого слова, в комнатах не было. Их функцию выполняли узкие бойницы. Свет через них падал скупой и косой, от чего все предметы внутри отбрасывали длинные уродливые тени, деля пространство на лоскутки. В остальном убранство было стандартным: железная кровать с продавленным матрасом, комод с мутным зеркалом, из ящиков которого несло сушеной воблой и махоркой, на стенах – некогда нарядные, а теперь выцветшие и пузырящиеся обои, местами изъеденные сыростью.

Впрочем, любые недостатки этой квартире Миша был готов простить за отдельный вход с лестницей, спускающейся во внутренний дворик. Он был чудесным. Вся его территория делилась на небольшие аккуратные грядки с травами и цветами. Старцев ничего не понимал в ботанике, но некоторые растения все же узнал. Там рос зверобой, душица, череда, шалфей, вездесущая ромашка, полынь и кусты малины. Все это пестрело красочным ковром и пахло полем.

Старцев бросил чемодан на кровать, открыл небольшие створки окон и вдохнул сладковато-пряный аромат разнотравья. Взгляд его, по привычке выискивающий детали, скользнул по двору. Узкие и вытянутые, словно щели в крепостной стене, бойницы сильно ограничивали обзор, поэтому он не сразу заметил движение между грядок. Сначала Мише показалось, что это просто ветер колышет стебли, но затем перед его глазами возникла фигура молодой девушки, склонившейся над травами. Незнакомка носила длинное льняное платье, подпоясанное черным передником. Ее темные волосы были заплетены в косы и уложены вокруг головы плотным венцом. Ловко орудуя ножницами и мурлыча себе что-то под нос, девушка срезала цветоносы и складывала их в холщовую сумку. Старцев, застывший у окна и почти невидимый через его узкую створку, почувствовал себя неловко. Как будто он подсматривал через замочную скважину за чьей-то чужой жизнью. Рассудив, что лучше сообщить о своем присутствии, чем быть застигнутым в неловкой ситуации, Миша решил поздороваться.

– Добрый день, – произнес он, слегка откашлявшись.

Девушка внизу не услышала. Или сделала вид, что не услышала и продолжила сортировать растения. Старцев почувствовал легкое раздражение. Он снова повторил, на этот раз чуть громче:

– Простите, добрый день!

Незнакомка подняла голову и заозиралась по сторонам. Неловко просунув руку в открытую створку бойницы, Миша помахал ею, привлекая внимание девушки. Это сработало. Она, наконец, его заметила. Ее глаза сначала изумленно уставились на неприкаянно болтающуюся в воздухе кисть, а затем поднялись выше, к тусклому проему, откуда эта рука появилась. На губах незнакомки засияла улыбка, легкая и озорная.

– А я и не знала, что у меня появился сосед! – воскликнула девушка звонким голосом, – Испугалась даже, что за новый призрак поселился в старом кабаке.

– Михаил Старцев, к вашим услугам. И к счастью, пока еще вполне живой, – представился он.

Девушка, отложив сумку с травами, подошла ближе к стене, и присела перед Мишей в шутливом реверансе.

– Саша Соколова, местная травница, городская сумасшедшая и головная боль барнаульской полиции, – она присела в немного неловком подобии реверанса.

– Какой впечатляющий список регалий. Особенно последняя строчка. Головная боль полиции, значит? Что ж, приятно быть сразу осведомленным о предстоящих недугах. Правда, вынужден огорчить. Похоже, в искусстве портить настроение всей барнаульской полиции у вас появился очень достойный соперник, – Старцев не смог сдержать саркастичной улыбки.

Саша выпрямилась. Подбоченившись, она посмотрела наверх с притворной важностью.

– И кто же этот смельчак, посмевший бросить мне вызов? – спросила она.

– Ваш покорный слуга собственной персоной, – Миша, чувствуя ее игривый тон, чуть наклонился вперед и церемонно приложил руку к груди.

– Ох, месье, как приятно узнать, что в рядах наших доблестных блюстителей закона появился диверсант, – Саша театрально всплеснула руками и приподнялась на цыпочки, – давайте же объединим наши усилия. Предлагаю обсудить все за чашечкой мятного чая. Скажем, сегодня в семь в моей лавке на первом этаже дома? Заодно и с местной интеллигенцией познакомитесь, – вдруг предложила Саша.

Приглашение было неожиданным. И Старцев уже хотел было отказаться, но стоило подумать о том, что ему предстоит провести этот вечер наедине со своими мыслями в пустой казенной квартире, как пепел в его желудке зашевелился и пополз вверх, комом застревая где-то в районе кадыка.

– Я приду, – коротко ответил Миша.

– Только не бегите на встречу слишком быстро, – подмигнула ему Саша, – а то еще решат, что вы нас арестовывать спешите.

– Уже представляю заголовки газет на следующий день: сотрудник столичного сыска задержал барнаульских преступников, скрывавшихся в зарослях ромашки, – фыркнул Миша.

– Среди ромашки еще терпимо. А вот если среди багульника – тогда точно пиши пропало. Запах такой, что уже через четверть часа голова поплывет. Начнете думать, что Чернооков – это переодетый куст шалфея, – парировала девушка.

– И буду прав, – хохотнул Миша, и Саша рассмеялась в ответ.

***

На встречу Миша опоздал. В последний момент решил сбегать на рынок за новой рубашкой, жилеткой и брюками – те, что он привез с собой, требовали срочной стирки и глажки. Выбор в торговых рядах оказался скуден. С трудом найдя относительно новую тройку без дыр и пятен, он со всех ног помчался домой, чтобы переодеться, но все равно не успел к семи.

Перед дверью травяной лавки он замер на мгновение, размышляя, не пойти ли домой, позже отбрехавшись плохим самочувствием с дороги. Но все же нашел в себе силы позвонить в колокольчик, висевший прямо над входом.

– Заходи, все уже собрались, – Саша открыла ему дверь и тут же скрылась во второй комнате, поманив Старцева за собой.

Если бы Миша не знал этого наверняка, то ни за что бы не поверил, что его квартира и травяная лавка имеют одинаковую площадь. Обилие зеркал и аккуратная в сравнении с кабацким столом мебель значительно расширяли пространство. Маленькую комнату его новая соседка переделала под торговое помещение с узкими полками под различные склянки и пузырьки и развешенными под потолком пучками трав. В углу Миша заметил длинный крюк, которым, Саша, вероятно, снимала засушенные растения для покупателей. Вторая комната служила одновременно спальней и гостиной. Центр ее занимал круглый стол и стулья из красного дерева с вычурно изогнутыми спинками. У дальней стены стояла тахта с грубым хлопковым пледом и ворохом разноцветных подушек. Рядом теснился низкий комод, на котором было расставлено бесчисленное количество бронзовых подсвечников и фарфоровых безделушек. Пол украшал персидский ковер.

– Поторопитесь, молодой человек, ждем только вас, – возмутился пожилой женский голос, и Миша поспешил занять свободное место.

Ворчавшая старуха оказалась прямо напротив него. Одета она была в платье насыщенно-зеленого цвета с меховой горжеткой и шляпкой, украшенной длинным пером. Льдисто-голубые глаза женщины впились в Старцева, а тонкие, как ветки, руки взметнулись в жесте изумления, и только тогда Миша заметил, что ее ажурные перчатки были разного цвета – одна темно-синяя, а другая ало-красная.

– В мои времена молодые люди умели быть пунктуальными. Но, видно, нынче манерам учат, – старуха хмыкнула, не отрывая взгляд от Миши.

– А вы так спешили быть вовремя, что в погоне за пунктуальностью даже не взглянули в зеркало, когда одевались? – съязвил в ответ Миша и тут же замолчал, удивленный собственной грубостью.

Старуха, впрочем, не оскорбилась, а лишь заливисто рассмеялась и зааплодировала.

– Браво-браво! – воскликнула она. – Санечка не ошиблась, вы идеально впишетесь в нашу неидеальную компанию! Эльвира Дмитриевна Штань, рада познакомиться.

Старуха протянула Мише руку. Старцев мягко сжал ее, чуть наклонившись торсом в сторону женщины. Целовать, впрочем, не стал, от чего старуха снова захохотала. Сидевший рядом мужчина усмехнулся и одобрительно кивнул.

– Миша, познакомься, это Семен Степанович Брудастый. Заместитель городского головы, и очень уважаемый человек, – представила незнакомца Саша.

Догадаться о военном прошлом Брудастого было несложно. Слишком уж идеальная у него была выправка. Хотя внешне он больше напомнил Мише бурого медведя – такой же широкоплечий, с густой бородой и непослушными усами, напоминавшими старую половую щетку. Саша тем временем представила еще одного своего гостя.

– А это Яков Кюхлер, мой хороший друг и владелец самой большой в Барнауле аптеки.

Яков торопливо привстал и затряс Мишину ладонь в рукопожатии. В противовес Брудастому, Кюхлер был худощав и узок плечами. Светло-рыжие волосы он аккуратно зачесывал, разделяя голову строгим пробором посередине. Дополняли образ новый и безукоризненно чистый пиджак и рубашка с накрахмаленным воротником. Ни дать ни взять только из-под утюга. Словом, Яков всем своим видом производил впечатление человека педантичного и собранного.

– Очень рад приветствовать вас, Михаил! Чернооков на прошлой неделе заглядывал, рассказывал, что со дня на день ждет человека из Москвы. Надеюсь, Сибирь примет вас в такие же горячие объятия, как и меня когда-то, – Кюхлер расплылся в вежливой улыбке. Едва заметный немецкий акцент придавал его речи своеобразное, но, стоит отметить, приятное звучание. Звук «Р», например, выходил у него слишком твердым и не таким раскатистым, а ударение в двойных гласных падало не туда, куда следовало. А длинные слова и вовсе оказывались нарезаны на отдельные слоги.

– Мы все вам рады, Мишенька, – подхватила Эльвира Дмитриевна, – но как же вас угораздило поселиться, не в обиду Сашеньке сказано, но в этой дыре? Клозет во дворе, насекомые всех видов и размеров разве что хороводы в доме не водят! Надо было вам остановиться в Грандъ-гостинице! Могу заверить, ее хозяйка вас тепло бы приняла.

– Почему вы в этом так уверены? – переспросил Миша.

– Потому что она и есть хозяйка Грандъ-гостиницы, – рассмеялась Саша.

– К слову о насекомых. Послушайте, что мне на днях поведал один из моих постояльцев. Он прибыл прямиком из Сербии. Я поначалу его даже за бездомного приняла. Худой, взъерошенный, глаза безумные, ну просто жуть. Сразу видно, что человек пережил ужасный страх. Сударыня, говорит он мне, у нас только и разговоров, что о тифе. Мол, появился в их краях новый вид, пострашнее сыпного. А распространяют его мошкара да блохи. Паника повсюду, люди аж тряпьем с ног до головы обматываются, одни глаза наружу торчат. Только не помогает это. Штабелями новых заразившихся в лазаретах складируют. Посмотрел он на все это, да и решил уехать, пока жив-здоров. С собой два чемодана одеколона и сулемы для обработки рук и губ набрал. Втридорога закупился порошком персидским. А еще аптекарь ему дал какого-то зловонного масла: Мажьтесь, – сказал ему, – и никакая вша к вам не пристанет! Он мне это рассказывает, хохочет, а сам, ею весь номер мне провонял. Вот до чего доходит человек, когда жить хочется.

Старцев с Брудастым усмехнулись, Саша поморщилась, представляя зловонный запах, а Кюхлер начал расспрашивать госпожу Штань о составе таинственной мази от вшей столь настойчиво, что та, спустя несколько минут, в сердцах воскликнула.

– Яков, я уже сама готова намазаться любой смердящей жижей, потому что вы пристали хуже вши! Саша, налейте же чай, и давайте начинать сеанс, а то он никогда от меня не отстанет.

– Сеанс? – переспросил Старцев.

– Ах, Мишенька, вы даже не подозреваете, в какую компанию угодили! Позвольте на правах старшей, но вовсе еще не старой, ввести вас в курс дела. Итак, мы собираемся у Сашеньки раз в неделю. Как правило, в четверг, поэтому и называем это Спиритическими четвергами. Но пусть название не вводит вас в заблуждение. Ничего страшного в наших встречах нет. Мы беседуем, читаем стихи, спорим до хрипоты и лишь порой, если звезды сойдутся, пытаемся заглянуть за грань обыденного, – последнее предложение Эльвира Дмитриевна заговорщицки прошептала, прикрыв рот ладонью. Будто кто-то посторонний мог их подслушать.

– Для большинства из нас это просто повод собраться, обменяться новостями и сплетнями, да и просто скоротать вечер в приятной компании, – добавила Саша, разливая по глиняным чашкам чай-каркаде.

– И как вы заглядываете за грань обыденного? – заинтересовался Старцев. – Гадаете на кофейной гуще? Призываете духов? Выходите в астрал?

Эльвира Дмитриевна заливисто рассмеялась, отчего перья на ее шляпке задрожали. Вытерев белым шелковым платком выступившие в уголках глаз слезы, он ответила.

– Нет-нет, милейший, мы же не какие-нибудь балаганные фокусники. Мы никогда и никого не призываем. При правильно созданной атмосфере аномалии сами проявляют себя. Например, однажды свечи вдруг погасли сами по себе, а окна в этот момент, между прочим, были плотно закрыты и не пропускали ни малейшего ветерка.

– Ага, а потом выяснилось, что сквозняк дул из-под двери, – хмыкнул Брудастый.

– И все же, – продолжила госпожа Штань, насупившись в ответ на его колкость, – даже если у каждого явления находится рациональное объяснение, наши собрания все равно не проходят бессмысленно. В споре, как известно, рождается истина. А в ходе нашего общения на свет появляются неожиданные озарения. Семен Степанович, вы же сами признавались, что идея строительства городской бани пришла вам в голову именно в этой комнате, за этим столом, во время обсуждения важности чистоты души. Ну разве это не чудо? – Эльвира Дмитриевна обращалась к Брудастому, но смотрела на Мишу.

Брудастый хмыкнул, но возражать не стал.

– А вы, Мишенька, готовы… к озарениям? – госпожа Штань подмигнула Старцеву

– Я готов ко всему, что предложит Барнаул, – ответил Миша. И сам с удивлением понял, что говорил это он вполне искренне.

Глава 3. Утренний выпуск

С младых ногтей Гришку прозвали Сорокой. Конечно клички, даже в столь юном возрасте, не получают просто так. Все в округе если не сами были тому свидетелями, то слышали из первых уст, что в убогую хатку в Заячьей слободе[1], где они жил вдвоем с матерью, мальчишка тащил все, что удавалось найти на улицах: потерянную пуговицу, блестящую гильзу, обрывок газеты с интересной картинкой. Один раз притащил даже изрядно потрепанный, но еще целый томик Пушкина без обложки, страницы которого потом долго и с благоговением рассматривал, хотя грамоте он обучен не был и читать не умел. Родительница Сороки, правда, внезапно проснувшейся у сына любви к литературе не оценила и пустила книгу на растопку печи. Матерью она была непутевой, и сама любила притащить в дом что попало – в основном в виде мужиков и баб, пьющих и горланящих песни до самого утра, а потом, проснувшись пополудни, требующих еды и водки.

Сам Гришка свою «сорочесть» понимал по-другому и всех уверял, что прозвище это получил исключительно за быстрые ноги, благодаря которым он не ходит – летает. Доля правды в его самохвальстве имелась. В свои двенадцать Сорока был лучшим разносчиком газет в городе. Он знал все самые лучшие пути, все дыры в заборах, все подворотни и все дворы, в которых собаки сидели на слишком коротких цепях, чтобы дотянуться до его ног. Просыпался он затемно, быстро одевался и мчал на вокзал. Там оптовик Митрич выдавал ему пачку свежих, еще пахнущих типографской краской газет «Барнаульский листок» и «Жизнь Алтайская». Гришка быстро и ловко перевязывал их бечевкой и, перекинув за спину, пускался в путь. До обеда он успевал обойти почти сотню домов, разбросанных от вокзала до Базарной площади.

Каждое утро перед тем как отправить Гришку в путь, Митрич кратко рассказывал ему, о чем там щелкоперы[2] написали на этот раз. Сегодня газеты трубили о скором открытии женской гимназии нового типа. Молва ходила, что учить там девушек будут не грамоте да музыке, а всяким мужским делам: как плотницкое дело освоить, как с ружьем обращаться, как счетами управляться и доходы с расходами вести, как на рынке товар оценить и выгодно продать, как карты чертить и всему такому прочему. Сорока не понимал, зачем барышням учиться тому, что и так каждый мужик умеет, но знал, что эту новость многие ждали. А значит, могли на чай дать лишнюю полушку на радостях. Поэтому в путь он пустился с невероятной прытью, а в голове, как бубенчик, звенела считалочка: «Конь ретивый, долгогривый, скачет полем, скачет нивой». Чтобы срезать путь, Сорока свернул на пустырь за старой мельницей. Мальчишки болтали, что здесь водятся привидения, поэтому сюда редко кто совался. Но Гришка боялся лишь реальных угроз – сторожей, собак и конкурентов. Он ловко нырнул в знакомую лазейку в покосившемся заборе и засеменил по самолично вытоптанной тропинке. Не дойдя даже до скособоченного остова мельницы, мальчишка вдруг остановился. Справа в бурьяне, метрах в двух от тропы, алело яркое пятно – продолговатое, как змейка. Гришка прищурился. Платок! Похоже, что шелковый. Такие сейчас в моде у молодых девок. Вещь ценная! Его сорочинская натура взволновалась. Грех платок тут оставлять валяться. Его можно продать, выменять на что-нибудь или, в крайнем случае, подарить матери – обрадуется, хоть и пропьет потом. Он скинул с плеч охапку газет и полез сквозь колючий сухостой. И только подобравшись ближе Гришка заметил: платок не был бесхозным, один его уголок был зажат в чьей-то руке. Сорока замер. Барышня тоже не двигалась.

«Спит, что ли?», – подумал Гришка.

– Эй! Вставай, утро пришло!

Лежавшая на земле девушка никак не отреагировала на окрик Сороки. Присмотревшись, мальчишка заметил, что барышня лежала неестественно прямо: руки по швам, вытянулась по струнке, точно служивый на посту. И голова повернута в его сторону. Глаза закрыты, но на лице улыбка – широкая и блаженная. Такая, какая бывает у человека, увидевшего во сне что-то очень приятное.

– Барышня, – позвал Гришка, делая шаг ближе, – вы чего тут лежите? Чай не май месяц. Холодно, замерзнете же.

Она снова не ответила и даже не шелохнулась. Сорока наклонился и дотронулся до ее руки. Пальцы обожгло холодом. Тело от прикосновения не дрогнуло, оно было твердым, окоченевшим. И тут до Гришки дошло. Она лежит бездыханная. А он трогает мертвую девку, которая улыбается ему в лицо. Сорока отдернул руку и отступил на шаг назад. А потом ужас и страх накрыли его с головой. Он развернулся и понесся прочь. Бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая. Торопился скорее назад, к шуму, к людям, к нормальному миру, в котором мертвые не улыбаются. Вылетев на улицу, он почти снес с ног молочника с бидонами.

– Куда прешь, шпана малолетняя?! Штаны подпалил или зад скипидаром натер?! – крикнут тот ему вслед. – Ух, я тебе устрою, ежели поймаю!

Но Гришка его даже не слышал. Сердце стучало так громко, шумело в ушах, норовило выпрыгнуть из груди вместе с легкими. Но он бежал, не останавливаясь, пока не увидел синюю будку городового. Опрометью бросившись к нему, Сорока одной рукой вцепился в шинель служивого, а второй ткнул пальцем в сторону пустыря и прохрипел, задыхаясь:

– Там… барышня… лежит… улыбается…

– Пьяная, что ли? – спросил городовой, брезгливо поморщившись.

– Не-ет… – замотал головой мальчишка. – Холодная… Мертвая.

Через час на пустыре было уже не протолкнуться. Полицейские-надзиратели и околоточные вместе с местным врачом долго рассматривали тело. Слухи о том, что у старой мельницы нашли мертвую девку, быстро расползлись по округе, обрастая с каждым новым ртом невиданными подробностями. Одни говорили, что ее призрак старого мукомола до смерти напугал, другие – что псы на части разорвали, когда она тайной тропой к любовнику кралась, а третьи уверяли, что и не девка это вовсе, а переодетый в барышню мошенник, что честных и добрых барнаульцев в кабаках обкрадывает. Спустя добрый час из толпы зевак полицейские попросили выйти двух грамотных, чтобы они «расписались в протоколе как понятые». Гришка не знал ни что такое «протокол», ни кто такие «понятые», но по самодовольным мордам мужиков, поставившим свои закорючки на бумажке, понял, что дело это, должно быть важное и почетное. Самого Гришку домой не отпускали. Он сидел чуть в стороне, закутанный в чей-то засаленный и пропахший махоркой пиджак. Ему не было холодно, но все равно его била мелкая дрожь. То и дело он бросал взгляды на то место в бурьяне, куда он больше никогда в жизни не сунется, даже если там будут валяться алмазы.

К нему подошел один из полицейских-надзирателей.

«Не местный», – невольно мелькнуло у Сороки.

Мужик сказал, что Гришка должен дать показания. Гришка ответил, что отдаст что угодно, окромя газет – иначе Митрич отлупит его как сидорову козу. Полицейский почему-то засмеялся.

***

Старцев был чертовски зол. Сначала ему не сказали о найденном трупе, словно это мелочь какая-то. В итоге на место преступления он приехал слишком поздно, когда вокруг все успели затоптать. Затем ему пришлось долго препираться с Зыковым, доказывая, что запугивать мальчишку «взрослыми» методами недопустимо. Сослуживец в итоге махнул рукой, мол, «будь по-твоему», но так и не смог понять, почему Старцев против. Объяснять Миша и не собирался.

Он вошел в кабинет, где сидел юный газетчик и поставил на стол тарелку с печеньем и кружку сладкого чая.

– Угощайся. Наверняка проголодался уже.

С недоверием глядя на Старцева, парнишка взял одну галету, засунул ее в рот и торопливо начал жевать, запивая чаем, словно Миша вот-вот передумает и отберет у него угощение. Потом взял еще одну. Дождавшись, пока на тарелке не останется ни крошки, полицейский заговорил:

– Меня зовут Михаил Александрович, но можешь обращаться ко мне просто дядя Миша, а твое имя скажешь?

– Сорока… ой, в смысле Гришка.

– Григорий, значит, – кивнул Старцев, аккуратно записывая имя в тетрадь. – А фамилия у тебя есть?

– Есть. Исаев. Только меня все Сорокой кличут, – смущенно пояснил мальчишка и украдкой смахнул крошки со стола.

– Хорошее прозвище, – одобрительно кивнул Миша, – я тоже буду тебя так называть, если ты не возражаешь. Кстати, ты знаешь, что сороки – самые наблюдательные птицы?

– Правда? – Гришка недоверчиво нахмурился.

– Честное полицейское! Другие птицы и рады бы в свои гнезда тоже блестяшек разных натащить, да куда им до сороки, она и видит лучше, и летает быстрее.

Гришка зарделся, будто полицейский говорил не о птицах, а о нем самом. Почему-то сразу захотелось ему доверять и помогать. Только что полезно он мог сделать?

– Я должен задать тебе несколько вопросов о том, что ты видел на пустыре. Я понимаю, вспоминать это неприятно. Но это очень важно. Мне нужно, чтобы ты стал моими глазами. Я туда пришел поздно, видел, какая там толпа была? Все затоптали. Поэтому мне нужно, чтобы ты стал моими глазами. Поможешь? Зажмурься и представь себе пустырь. Так, как будто сейчас утро, и ты находишься там. Подумай, что ты заметил, но не обратил на это внимания?

Мальчишка послушно зажмурился и попытался до мельчайшей детали вспомнить все, что видел: покосившуюся мельницу, густые заросли кустов и травы, заросшую дорожку, тонка алая лента шелка в бледной девичьей руке… Старцев не торопил. Он выжидал молча, позволяя «картинке» сложиться до конца.

– Там бурьян… мельница… платок… он так ярко выделяется на фоне зеленой травы… и девушка – лежит, не двигается, не дышит, но улыбается…

– А что вокруг? На земле ничего не приметил? Вещи? Бумажки? Следы ног? Или может трава была примята?

Гришка силился вспомнить, веки его подрагивали, а на лбу выступила испарина. Наконец, спустя несколько минут он расстроено всхлипнул и покачал головой.

– Нет, не было там никаких следов.

Старцев закрыл тетрадь. Что ж, он особо ни на что и не надеялся – в конце концов, что мог запомнить испуганный мальчишка, в первый раз столкнувшийся со смертью? Но попытаться все равно стоило. Миша уже поднялся, чтобы проводить мальчишку домой, как Гришка вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

– Точно! Ой дурак! Там же что-то блестело. Прямо в траве, рядом с Лидой!

Старцев быстро сел за стул, подался вперед и приготовился записывать.

– Блестело? Что именно?

– Не знаю… может, монетка… или кусочек зеркальца. А может пуговка медная. Я хотел посмотреть, а потом потрогал ее, а она... – Гришка всхлипнул.

– Молодец, Сорока, – искренне поблагодарил Миша. – А теперь вспомни, по дороге на пустырь ты кого-нибудь встретил?

– Да, как и каждое утро. С обходчиком путей на углу Алтайский и Вокзальной встретился, он как раз к этому времени на работу идет. И дядька с ведрами воды по другой стороне шел, но он не смотрел даже в мою сторону, – Гришка пожал плечами.

– А потом, когда к городовому бежал, никто тебя не перехватил? Никто не спрашивал?

– А кому спрашивать, все ж по домам, кто на кухне, кто на дворе.

Старцев быстро занес все в блокнот. Потом перечитал записи и нахмурился.

– Сорока, а откуда ты знаешь, что девушку Люда звали? Это тебе кто-то из наших проговорился?

Гришка отрицательно помотал головой.

– Да не. Я ж ее сам знаю. Ну не прям знаком – я газеты ее отцу носил, Василию Иосифовичу. Он раньше много выписывал. И наши местные, и столичные разные, целую стопку. И меня никогда не обижал. Я ему газетку – он мне полушку. Я тогда благодаря ему много денег скопил, мамке сапоги на рынке купил, а себе тулупчик теплый, до сих пор ношу. А потом не заладилось у него что-то. Газет больше не выписывал. Я как-то встретил его, спросил, может, не понравилось чего, может я не то носил. А он говорит: «Тяжелые, Сороченька, времена настали, тут или газету купить или муки на лепешки». Ну я не стал настаивать, чтобы он опять что-то выписал, хотя Митрич мне и вечно говорит: “уговаривай людей больше газет брать”. Но я-то знаю, каково это без денег сидеть и не жрать, – вздохнул Гришка, – а Лида – дочь его. С ней я, конечно, почти не разговаривал и уж пару лет не видел, потому сразу и не признал, только потом понял, что она это.

Старцев уточнил, где проживает этот Василий Иосифович. Гришка объяснил и даже порывался показать лично или хотя бы нарисовать карту, но полицейский отказался, только искренне поблагодарил Сороку за помощь и предложил проводить до дома.

– Не, не серчайте только, дядь Миш, но если меня служивый домой приведет, мамка ни в жизнь не поверит, что я ничего не натворил, и отлупит как сидорову козу. А мне и так от Митрича влетит, что газеты утром не разнес, – Гришка вдруг притих и нервно затеребил рукав своей рубахи.

Сердце Миши чуть защемило. Мальчишка был сильно старше его Машеньки, а уж размышлял и вовсе почти как взрослый, но все же перед ним сидел ребенок – одинокий и испуганный. Миша вырвал листок из тетради, быстро написал на нем несколько слов и поставил в нижнем правом углу оттиск печати Барнаульской полиции.

– Вот что я скажу: иди сперва к Митричу, объясни, что был задержан по делу важному, дай ему мою записку, – он поймет. А если нет, то меня зови, поговорю с ним. А еще хочу, чтобы если ты вдруг вспомнишь хоть что-нибудь, – даже самое малое, – немедля шел ко мне. Дорогу сюда знаешь? Вот и отлично. И Сорока... не ходи больше через пустыри, небезопасно это.

[1] бедный и социально неблагополучный район в старой части Барнаула. Сейчас там расположена знаменитая улица Анатолия.

[2] щелкоперами пренебрежительно называли бездарных журналистов, которые «щелкают пером» и «марают бумагу».