Там, где нет рая

Зола и шёпот

Сначала не было ничего. Ни мысли, ни чувства. Только густой, вязкий мрак, в котором тонуло сознание. Потом — привкус. Медикаментозный, горький, прилипший к корню языка — привкус, знакомый до тошноты, но теперь смешанный с чем-то другим, с пеплом и тлением. Бек открыла глаза.

Небо было не небом. Оно висело низко, тяжёлое и унылое, тусклого желтовато-серого цвета, как грязное стекло. Ни солнца, ни облаков. Лишь однородная, безжизненная пелена, отдававшая слабым мерцающим светом, будто от экрана неисправного монитора. Воздух пах озоном после грозы, смешанным с запахом мокрой пыли и чего-то сладковато-гнилостного. Она приподнялась на локтях. Вокруг, куда ни кинь взгляд, простиралась равнина, усеянная грудками того же пепла, из которого она поднялась. Кое-где из земли торчали обломки, похожие на рёбра искорёженных машин или окаменевшие стволы деревьев. Вдали маячили смутные, неясные силуэты — то ли руины, то ли холмы. Тишину разрывали не крики, а шёпоты. Десятки, сотни шёпотов, накладывающихся друг на друга, доносящихся неизвестно откуда. Шёпот страха, шёпот упрёков, бесконечный шелестящий вой.

Бек сжала пальцы, и пепел просочился сквозь них, оставив на коже серые прожилки. Она не помнила дороги сюда. Последнее… Последнее воспоминание болью врезалось в память. Страх и безысходность, сжимавшие горло тугой петлёй. Судорожные движения в поисках спасительного средства. Пустые блистеры, разбросанные по краю стола. Горсть таблеток, зажатых в руке. Одно резкое движение — и содержимое оказывается во рту, горьковато-сладкая пыль на языке. Глоток воды из стакана, принесённого ещё днём. И одна-единственная, странно спокойная мысль, проскользнувшая сквозь панику: «Надо же, а это не так страшно, как казалось». А потом всепоглащающая темнота.

Она сделала шаг. И ещё один. Босиком по золе. Холод щипал пятки. Она шла, не зная куда, а шёпоты следовали за ней. Иногда они складывались в слова: «Не смогла…», «Больно…», «За что?». Она замирала, прижимая ладони к ушам, но звук лишь становился громче. Это был не внешний шум. Это было эхо её собственного разума.

Спустя время, которое невозможно было измерить, её ноги отяжелели, будто налились тем самым пеплом, что лежал под ногами. Пейзаж не менялся, недвижное небо не подавало знаков — мог пройти час, а мог и день. Вдалеке девушка увидела едва заметное движение: у подножия тёмного холма, копошились фигуры. Они были похожи на людей, но двигались странно, рывками, как марионетки. Бек затаила дыхание, прижавшись к выступу обгорелой скалы. Одна из фигур подняла голову. Лицо было лишено черт, просто бледное пятно, но Бек ощутила на себе взгляд, полный такого голода, что её прошиб холодный пот. Фигура сделала шаг в её сторону, и тогда девушка побежала.

Она бежала, спотыкаясь о грудки пепла, задыхаясь от едкого воздуха. Сердце колотилось где-то в горле. Позади слышался шорох, множественный, преследующий. Она свернула в узкий проход между двумя скалами, похожими на сломанные зубы, и наткнулась на стену. Тупик.

Обернулась. Вход в расщелину загораживали три силуэта. Они не шли, а словно плыли, волоча за собой тени длиннее их самих. Шёпоты слились в одно: «Живая… Живая… Светится…»

Бек отпрянула к стене, ища глазами хоть какую-то щель, сжав кулаки. Она не хотела бояться. Она хотела, чтобы это прекратилось. Внезапно, один из силуэтов дёрнулся и отпрыгнул в сторону, будто отброшенный невидимой рукой. Остальные замерли.

Из-за поворота вышел мужчина.

Он появился бесшумно. Высокий, в потёртой кожаной куртке. Его лицо было резким, красивым в той ледяной, отточенной манере, что не несёт утешения, а лишь подчёркивает дистанцию. Волосы тёмные, почти чёрные, прядь спадала на высокий лоб. Он не смотрел на Бек. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по трём фигурам. Не проронив ни слова, он сделал лёгкое, почти небрежное движение рукой. Силуэты отхлынули, растворившись в полумраке, будто их и не было.

Только тогда он повернулся к Бек.

— Новенькая, — сказал он. Голос был низким, ровным, без интонации. Как звук камня, упавшего на глухую землю. — Долго не протянешь, если будешь так шуметь.

Бек не могла оторвать от него взгляд. Он был первым, кто выглядел… нормальным. Не размытым кошмаром, а реальностью. И в этой реальности было странное, мучительное облегчение.

— Где я? — её собственный голос прозвучал хрипло, неузнаваемо.

Мужчина чуть склонил голову, изучая её. Его глаза были серыми, как небо перед дождём.

— Там, где оказалась. У этого места много имён: чистилище, преддверие, нижние миры. Суть не в названии. — Он сделал шаг ближе. Бек не отступила. В нём не было голода и жадности, что исходила от других. Был лишь холодный расчёт. — Ты ещё светишься, — заметил он, и в его голосе прозвучала тень чего-то, что могло бы быть интересом. — Значит, недавно. И выбрала лёгкий путь.

Слова «лёгкий путь» упали, как пощёчина. Бек сжала губы, чувствуя, как внутри всё сжимается в знакомый, тугой комок.

- Я просто больше не могла выносить этого — выдохнула она. Слова повисли в воздухе, беспомощные и пустые. – Я больше не могла жить... Всё было невыносимо.

Он слушал, не меняясь в лице. Ни тени сочувствия, ни осуждения. Как будто она рассказала о плохой погоде.

— Здесь всем есть за что держаться за жизнь, — сказал он просто. — Или не держаться. Это не даёт преимуществ. Только отсрочку. Пожиратели не различают грехов. Они чувствуют только свет. Твой свет. И он для них — временное облегчение.

— Пожиратели? — Бек обвела взглядом пустыню. Шёпоты снова нарастали, но теперь, с его появлением, они держались на почтительном расстоянии.

— Те, кто забыл, как быть душами. Они пожирают себе подобных, чтобы на миг забыть о собственной боли, погрузившись в чужие воспоминания. Чем ярче жизнь, тем дольше забвение. — Он помолчал, и его взгляд стал пристальным, почти хищным. — Твоя, судя по свечению, могла бы быть… насыщенной.

Бек обхватила себя руками. «Насыщенной». В этом слове оживало всё, что она навсегда оставила по ту сторону темноты. Не просто картинки из прошлого, а целый мир, сотканный из чувств: сбивчивый смех отца над его же неудачной шуткой за ужином и тёплый, знакомый запах маминых духов, когда та наклонялась её обнять. Слегка ощутимая тяжесть младшего брата, заснувшего у неё на плече во время вечернего просмотра фильма. Весёлые разговоры с университетскими подругами по дороге домой. Прохлада первых капель дождя на разгорячённой коже, когда не было зонта и не хотелось бежать. Шершавость старых книжных страниц, пахнувших временем и тайной, и терпкий вкус утреннего чая, с которым встречался новый день, полный неясных, но многообещающих возможностей.

Всё это было не просто счастливыми моментами. Это была её жизнь — прочная, яркая, сотканная из любви и связей. Это было то, за что стоило цепляться. То, ради чего стоило просыпаться, бороться, искать помощи, меняться, плакать, но продолжать идти. Возможность была. Она чувствовала её сейчас, как открытую, кровоточащую рану. Возможность сказать «мне плохо», возможность увидеть, как брат взрослеет, возможность найти свой путь сквозь боль, а не обрывать его.

Но тогда, в кромешной тишине своей комнаты, этот цельный мир рассыпался на песчинки под весом одного-единственного, всезатмевающего чувства — невыносимой, удушающей ненависти к самой себе. И скрепить его обратно казалось невозможным. Теперь же, здесь, эти воспоминания казались чужим сном. А её реальностью был холодный пепел, впивающийся в босые ступни, невыносимые шёпоты в голове и безжалостные серые глаза незнакомца, в которых не было ничего, что напоминало бы о потерянном мире

— Кто вы? — спросила она.

— Аарон. Страж этого сектора. — Он произнёс это как должность, лишённую почёта. — Я поддерживаю здесь подобие порядка. Насколько это возможно.

— А как… как отсюда выбраться?

Впервые в его глазах промелькнула искра — не добрая, а скорее утомлённо-ироничная.

— Выбраться? Сюда не приходят, чтобы уйти. Здесь либо исчезаешь, становясь частью этого места, либо становишься тем, от кого бежишь. Есть третий вариант, — он сделал паузу, давая словам повиснуть в тяжёлом воздухе. — Доказать, что достоин перехода. Прожить здесь, не сломавшись. Не позволив этому месту стереть тебя. Но таких — единицы за столетия.

Она посмотрела на свои руки, запачканные пеплом. «Не сломаться». Она уже была сломлена. Ещё при жизни. Но в его словах была крохотная, ядовитая надежда. Шанс. Искупление.

— Я хочу попробовать, — тихо сказала она.

Аарон медленно кивнул, как будто ожидал этого.

— Это твой выбор. Но одной тебе не выжить. Они уже почуяли тебя. — Он посмотрел куда-то за её спину, в сгущающиеся сумерки этого вечного вечера. — Я могу указать тебе на более-менее безопасное место. Провести. На время.

Почему он предлагал помощь? В его голосе не было ни капли тепла. Но Бек отчаянно хваталась за любую соломинку. Она была той, кто всегда верила в доброту, даже когда мир её не проявлял. Она кивнула, не в силах вымолвить благодарность.

— Хорошо, — сказал Аарон. По его лицу скользнула быстрая тень. – Идём. Твой свет здесь — как маяк в пустоте. Он привлекает внимание, которое тебе не нужно. Постарайся идти тише.

Он повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, уверенный, что она последует. Бек сделала шаг, потом другой, отрывая ноги от липкого пепла. Она шла за ним, за этим холодным, загадочным стражем, не видя его лица. Она не видела, как его губы сжались в тонкую, жёсткую линию, а во взгляде, устремлённом вдаль, застыла привычная, ледяная решимость. Он шёл с тем же безразличием, с каким вёл многих до неё, шаг за шагом углубляясь в царство скорби, которое он знал как свои пять пальцев.

Маяк в пустоте

Они шли. Бек не знала, куда, и это отсутствие цели было почти утешительным. Не нужно было решать, просто ставить одну ногу перед другой, след в след, в углубления, оставленные его ботинками. Пейзаж был как прежде: бесконечная равнина, пепел, обломки. Изредка вдалеке мелькали тени, но они не приближались, замирая на месте, будто наблюдая. Аарон шёл быстро, не оглядываясь, не замедляя шаг. Бек изучала то, что могла видеть: как чётко обозначались лопатки под тканью куртки при каждом шаге, вычерчивая треугольник спины. Как шея стража, коротко застриженная у затылка, оставалась непривычно расслабленной, хотя он, казалось, должен был постоянно озираться. Его походка была не просто уверенной — она была экономной. Каждое движение, от размаха рук до постановки ноги, было лишено суеты, выверено и служило одной цели: двигаться вперёд с минимальными затратами. Он не проваливался в пепел, как она, а будто скользил по его поверхности.

Ловушка разума, — прошептал внутренний голос, тот самый, что когда-то убеждал её, что таблетки — это выход. Цепляешься за того, кто рядом, потому что боишься остаться одна в аду. Она сглотнула. Горло пересохло.

— Как долго… — её голос сорвался, и она прокашлялась, пытаясь очистить его от несуществующей пыли. — Как долго нужно здесь продержаться? Чтобы доказать.

Аарон не обернулся. Его ответ донёсся ровно, будто он ждал этого вопроса. — Пока не перестанешь спрашивать об этом. Пока не поймёшь, что сроков нет. Есть только факт твоего присутствия. И его качество.

— Качество? — она повторила, не понимая. — Ты ещё светишься. Значит, сопротивляешься. Мир здесь действует как кислота. Одних он разъедает за мгновения, других — медленно, годами. Но результат один. Ты либо перестаёшь быть собой, либо… находишь способ быть собой, несмотря ни на что. Второе и есть доказательство.

Он говорил отстранённо, как учёный о химической реакции. В его словах не было ободрения.

— А вы… вы давно здесь? — рискнула она спросить.

На этот раз он слегка замедлил шаг. Плечи под курткой напряглись на долю секунды, почти неуловимо. — Достаточно, чтобы знать правила. И понимать, что они не для всех одинаковы.

Впереди показалось нечто, нарушающее монотонный пейзаж. Не строение, а скорее нагромождение. Огромные, почерневшие балки, вросшие в землю под неестественными углами, образовывали нечто вроде навеса или развалившейся хижины. Под ним виднелось подобие укрытия.

— Здесь можно передохнуть, — сказал Аарон, наконец остановившись и впервые по-настоящему взглянув на неё. Его серые глаза скользнули по её лицу, по запёкшимся от пепла губам, задержались на дрожащих руках. Взгляд был оценивающим, но не сочувствующим. Как будто он проверял сохранность груза. — Они сюда не суются. Пока.

Он подошёл к краю навеса и сел на торчащую из земли балку, отряхнув ладонью место рядом. Жест не был гостеприимным. Это было указание.

Бек опустилась на холодный металл, чувствуя, как дрожь в ногах наконец утихает, сменяясь смертельной усталостью. Она обхватила колени, стараясь стать меньше, незаметнее. Пепел осыпался с её ног тонкими серыми потоками.

Молчание между ними было густым, тяжёлым. Ей казалось, что нужно что-то сказать, чтобы его разрядить, но в голове не было подходящих слов. Он молчал, и от этого её собственная тишина становилась громкой и невыносимой.

— Вы всех… новеньких так находите? — спросила она, глядя в землю. — Нет. — Почему меня?

Аарон выдержал паузу. Он смотрел куда-то в сторону, где клубился туман. — Твой свет был слишком ярким всплеском на фоне общего угасания. Как сигнальная ракета. Привлёк не только их. — Он повернул голову к ней. — У тебя был выбор. Бежать и быть съеденной. Или… быть найденной. Я дал тебе второй вариант.

Найденной. Слово прозвучало двусмысленно. Как спасение. И как приговор.

— А что будет потом? Когда вы проведёте меня в «безопасное место»? — в её голосе прозвучала трещинка, которую она ненавидела. Слабый, детский страх зависимости.

— Потом ты будешь жить. Если сможешь. — Он отломил кусок чего-то тёмного и сухого от балки, покрутил в пальцах и отбросил. — Я не нянька. Я страж. Моя задача — следить, чтобы хаос не вышел за определённые рамки. Ты сейчас — источник потенциального хаоса. Моё вмешательство логично.

Он говорил так разумно, так холодно. В этом была своя, извращённая честность. Он не обещал защиты. Он предлагал временное перемирие с этим миром, гарантом которого был он сам. И Бек, чья душа всегда жаждала хоть какой-то опоры, даже самой шаткой, ухватилась за это. Потому что альтернатива — снова бежать одной в этот шепчущий мрак — была невыносима.

Она кивнула, не в силах говорить. Усталость накрывала её волной, смешиваясь с остатками химической горечи во рту и запахом тления. Она закрыла глаза, всего на секунду, чтобы уйти от этого жёлто-серого света, от его пристального взгляда.

В темноте за веками немедленно вспыхнули образы. Вспышка — не света, а шума. Гул голосов снизу, давящая мелодия джаза, хруст снега за окном её комнаты. Праздник. Запах хвои смешался с терпким дымком виски в её стакане. Она сделала глоток, чтобы прогнать напряжение.

Тени на стене. Дверь в комнату приоткрылась. Свет из коридора упал на Его фигуру. Он вошел, будто так и надо. На Его губах — привычная, семейная полуулыбка.

— Ты тут одна? — голос обычный. Он сел на край её кровати. Пружины слабо скрипнули.

Она что-то сказала. Возможно, «я спускаюсь». Он взял её стакан, отпил. Поставил на тумбочку. Звон стекла.Его руки. Тёплые. Большие. Положил одну ей на колено. «Не нервничай». Его дыхание пахло тем же виски.Потом — смещение. Он оказался ближе. Его вес на ней, прижимающий к матрасу. Вид потолка с знакомой трещинкой над люстрой. Его пальцы на молнии платья. Холодная металлическая собачка упирается в шею.Звук расстегивающейся молнии. Резкий, громкий в тишине комнаты.Ткань, задраная выше талии. Холод воздуха на коже. И — его тепло. Чужое, тяжёлое, заполняющее всё пространство.

Гул праздника внизу стал громче. Кто-то засмеялся особенно звонко. Музыка перешла на весёлую песню.Боль. Острая, сухая. Она вдохнула, но воздуха не хватило. Взор расплылся. Трещинка на потолке поплыла, разделилась надвое.Он дышал ровно, в ритм движениям. Его лицо было близко, выражение сосредоточенное, будто он выполнял работу.Её собственная рука, сжатая в кулак, вцепилась в одеяло. Синеватая ткань с ёлочным узором. Она считала ёлочки. Одна. Две.Всё стало очень далёким. Звуки — приглушёнными, как из-под воды. Боль превратилась в давившую изнутри тяжесть. Она смотрела в потолок и думала, что трещинка стала больше. Кровать вздохнула – Он встал и, поправив рубашку, молча вышел. Дверь не закрыл.Она лежала, смотря в потолок. Думала, что надо встать, пойти в душ, но тело не слушалось. В ушах стоял тот же гул, но теперь он был внутри. В горле пересохло. Пахло виски, его потом и чем-то новым, чужим, что теперь было частью её комнаты.

Она открыла глаза. Вернулась в пепел. В тишину, нарушаемую только её прерывистым дыханием.

Аарон смотрел на неё. Не просто смотрел — видел. Его взгляд был теперь иным. Он изучал её, как изучают интересный феномен. Как будто через неё он разглядел саму структуру распада – тихого, домашнего, оттого ещё более полного.

— Они питаются не просто светом, — тихо произнёс он. В его голосе не было сочувствия, лишь холодный, аналитический интерес. — Они питаются болью. Чем мир был крепче, привычнее… тем ценнее его обломки. — Он откинулся назад, его тень снова отделилась от неё. — Ты для них — редкая находка.

Бек содрогнулась, снова обхватив себя руками. Она хотела провалиться сквозь землю. Сжечь это воспоминание, выжечь калёным железом.

— Перестань, — выдохнула она, не понимая, просит ли его, или себя, или весь этот мир. — Я ничего не делаю, — парировал он. — Это делает твоя собственная память. И этот мир лишь вытаскивает её на поверхность. Ты думаешь, у меня нет вопросов? Почему «примерная девушка», с таким… ярким светом, оказалась здесь, на дне? — Он наклонился чуть ближе, и его тень накрыла её. — Но мне не нужно знать причины. Мне важен только факт. Факт твоего свечения. И его потенциал.

Он откинулся назад, стараясь снять напряжение. Воздух снова стал просто холодным и едким, а не заряженным её личным ужасом.

— Отдыхай, — сказал он, уже смотря в сторону. — Путь не близкий. И постарайся не давать волю мыслям перед сном, не отдохнёшь как следует. Опять будешь плестись за мной еле-еле, замедляя нас.

Бек промолчала, но слова стража задели её — не больно, а скорее досадно, как неловкое замечание постороннего. Она чуть отстранилась, не меняя позы, будто между ними и без того ощутимое расстояние немного увеличилось. Глубоко вдохнула, стараясь дышать ровно, как будто это могло стереть лёгкий осадок от его фразы. Закрыла глаза, но теперь уже не для того, чтобы уснуть, а чтобы просто не видеть ни этого места, ни его безучастного профиля.

Она не спала. Глаза были закрыты, но сознание метались по замкнутому кругу: виски, ёлочный узор на одеяле, трещинка на потолке, тяжесть, гул праздника. Каждый раз, когда картинка становилась слишком чёткой, она судорожно открывала глаза и несколько секунд смотрела на серый пепел у своих ног, переводя дух. Потом снова закрывала. Это была не попытка уснуть, а механическая процедура, призванная просто убить время.

Аарон не спал тоже. Он сидел неподвижно, его профиль вырисовывался тёмным силуэтом. Казалось, он вообще не дышит. Иногда его взгляд скользил по периметру их укрытия, будто сверяясь с невидимыми ориентирами. Он никогда не смотрел прямо на неё, но Бек чувствовала, что он отмечает каждый её вздрагивающий вдох.

Когда она в очередной раз открыла глаза, встретившись взглядом с каплей тёмной влаги, готовой сорваться с балки, он сказал, не поворачивая головы: — Достаточно. Идём. Его голос прозвучал так же ровно, как если бы прошли минуты.

Она молча встала, чувствуя, как мышцы ноют от неподвижности. Поднялась быстро, стараясь не показать головокружения. Они снова зашагали, и она упрямо ставила ногу за ногой, повторяя про себя: «Не плестись. Не тормозить».

Пейзаж начал меняться. Ровная равнина сменилась пологими спусками. Под ногами попадались обширные, плоские плиты, покрытые сетью тонких трещин. Воздух стал тяжелее, пахнул окисленным металлом. Шёпоты тоже изменились — слившись в низкий, непрерывный гул, доносящийся из-под земли.

— Не отставай, — бросил Аарон через плечо, и в его голосе впервые прозвучало лёгкое напряжение. — Мы входим в более старую зону. Здесь активнее.

Впереди, в ложбине между двумя холмами, копошилось скопление фигур. Двигаясь медленнее, но скоординированнее, они напоминали стаю. Аарон не стал обходить, лишь слегка изменив курс, подведя её к выступу скалы, нависавшему над ложбиной.

— Смотри, но не привлекай внимания, — тихо приказал он, замирая в тени.

Они наблюдали. Пожиратели внизу собрались вокруг чего-то, лежащего на земле. Потом один отшатнулся, и Бек увидела слабое, пульсирующее свечение — тусклое, почти угасшее. Это была душа.

Тогда другие набросились. Не с яростью, а с жадной, методичной неторопливостью. Они поглощали свет, втягивали его в себя. Свечение гасло не сразу, а медленно, болезненно, будто его высасывали по капле. По мере угасания, фигуры пожирателей на мгновение… менялись. Их очертания становились чуть чётче. Один даже издал звук, похожий на вздох. Потом свечение погасло полностью, превратившись в груду пепла, а пожиратели снова стали беспокойными тенями, но теперь с едва уловимой, зловещей удовлетворённостью.

Бек почувствовала, как внутри всё сжимается в комок ледяного ужаса. Она инстинктивно отпрянула, прижавшись спиной к скале.

— Вот так, — прошептал Аарон, не отводя взгляда от сцены. В его глазах отражалось угасание света. Не сострадание, а холодный расчёт. — Теперь ты видишь. Они потребляют. И после этого им становится немного легче. Ненадолго.

— Это… — Это то, что случится, если ты отстанешь, — закончил он за неё, наконец повернувшись. Его взгляд скользнул по ней, будто оценивая ресурсы. — Твой источник… интенсивнее. Он даст им больше покоя. Поэтому они будут настойчивее.

Он отвернулся и, не дожидаясь её ответа, тронулся в путь, обходя ложбину широкой дугой. Бек последовала, её ноги будто онемели. Картина поглощения светилась перед глазами.

Следующие несколько часов прошли в молчаливом, изматывающем марше. Аарон вёл её через лабиринт каньонов, где стены были покрыты блестящими, как смола, наплывами. Шёпоты здесь звучали громче, иногда сливаясь в членораздельное, но бессмысленное бормотание.

Именно в одном из таких каньонов они нашли его. Вернее, он нашёл их.

Сначала Бек услышала плач. Тихий, детский, безутешный. Он доносился из-за поворота. Аарон замер, его рука непроизвольно сжалась в кулак.

— Не двигайся, — выдохнул он, но было уже поздно.

Из-за скалы вышла девочка. Лет восьми. Её светлое платье было рваным, но чистым. Личико заплакано, в руках она сжимала потрёпанного плюшевого зайца.

— Я не могу найти маму, — прошептала девочка, глядя на Бек огромными, полными слёз глазами. — Помогите мне.

Сердце Бек сжалось. Её инстинкт — броситься на помощь, утешить — рванулся вперёд, опережая разум. Она сделала шаг.

— СТОЙ!

Голос Аарона прозвучал как удар хлыста. Резкий, металлический. Бек застыла на месте.

Девочка посмотрела на Аарона, и её лицо исказилось. Детская миловидность сползла, обнажив что-то голодное и старое. Плюшевый заяц выпал из её рук, ударившись о камень и рассыпавшись трухой. Сама девочка не исчезла. Она просто потускнела, став полупрозрачным серым силуэтом, сквозь который проступали скалы. В глазах не осталось ничего, кроме пустоты.

— Приманка, — прошипел Аарон, шагнув вперёд и заслонив собой Бек. — Они используют обрывки чужих воспоминаний. Твоё прошлое полно заботы. Она это почуяла.

Существо, бывшее девочкой, издало скрипучий звук, похожий на смех, и отступило в тень, растворившись.

Бек стояла, дрожа. Не от страха перед тварью, а от осознания. Её самые сокровенные, добрые чувства оказались уязвимостью. Её сущность превращалась в приманку.

Аарон обернулся к ней. На его лице не было ни злорадства, ни укора. Только усталая, холодная ясность. — Теперь понимаешь? — спросил он тихо. — Здесь нельзя доверять даже собственной жалости. Ты — не спаситель. Ты — цель. И всё, что делает тебя человеком, они используют, чтобы тебя найти.

Он посмотрел на неё, и в его серых глазах она впервые увидела что-то помимо расчёта. Что-то похожее на безжалостное предостережение.

— Идём, — сказал он, и его голос снова стал ровным. — До места ещё далеко.

Бек кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она шла за ним, чувствуя каждым шагом не только тяжесть пепла под ногами, но и новую, незнакомую тяжесть — бремя собственной природы, оказавшейся смертельным недостатком в этом мире.