Там, где мавка бродит

Пролог.

О Моревице

Где мавка бродит меж ракит, Где тёмна реченька молчит, Где кличут мёртвые во сне — Не отвечай им в тишине.

Где дом стоит лицом к воде, Где нить краснеет на гвозде, Где рябь хранит чужую боль — Не дай у речки клятвы вслух.

Где лес не всякого простит, Где птичий глаз в ветвях блестит, Где стынет след у старых врат — Не обернись, коль звал не брат.

Где бабьи руки держат тьму, Где смерть приходит не к тому, Где кровь зовёт через года — Не уходи одна туда.

А если всё ж пришла пора, И имя вспомнила вода, То встань у берега, молчи — И правду в сердце отыщи.

Пролог.

Маленькая Яра смутно понимала, что происходит.

Она помнила, как засыпала в своей постели у бабушки Нины: под тяжелым одеялом, в теплой комнате, где пахло сушеной мятой, печной золой и чем-то еще — терпким, горьким, бабушкиным. А проснулась уже в машине отца.

За окном стояла ночь.

Нет, не совсем ночь — то мутное, серое время перед рассветом, когда лес кажется гуще, чем днем, а дорога уходит в темноту так, будто ее кто-то нарочно тянет все дальше и дальше.

Отец сидел за рулем, хмурый, как обычно. Только сегодня хмурость была какая-то другая. Глубокие морщины разрезали его лоб, губы были сжаты, а под глазами легли тени. Он выглядел усталым. Очень усталым. Будто совсем не спал.

- Папуль, - сонно позвала Яра. - А почему мы едем домой?

Павел не сразу ответил. Его пальцы крепче сжали руль.

- Тебе скоро в школу, милая. Нужно подготовиться. Да и лето закончилось уже.

Он сказал это быстро, слишком быстро, словно давно эту мысль в голове держал.

Яра потерла глаза кулачками и повернулась к окну. По стеклу тянулись мутные полосы влаги, за ними мелькали деревья: черные, высокие, тесно стоящие друг к другу. Лес бежал за машиной, как огромный зверь.

И вдруг между стволами что-то скользнуло.

Длинная, почти прозрачная тень. Женская. Или ей так показалось.

Тень будто бежала следом, не касаясь земли.

Яра охнула и зажмурилась.

- Милая? - отец резко посмотрел на нее. - Все хорошо?

Она ткнула пальцем в запотевшее окно.

- Там призрак.

Павел снова посмотрел на дорогу. На этот раз- слишком быстро, словно сам знал, что за ними кто-то следует: - Призраков не существует.

- А я видела.

- Это все бабкины сказки, - глухо сказал он. - Это все она виновата.

Яра нахмурилась.

- Кто, папуль?

Отец не ответил. Только сильнее нажал на газ.

Машина дернулась вперед, и лес за окном потянулся быстрее. Яра прижалась щекой к стеклу, зевнула и вдруг вспомнила, как все началось.

Отец поднял ее с постели ее затемно. Она сначала подумала, что ей снится: холодные руки, торопливые движения, папин сердитый голос, бабушкин голос тоже был строгим и ворчливым. Потом открытая дверь и противный сквозняк отдающий сыростью.

Бабушка Нина стояла в дверном проеме — прямая, высокая, в темном платке поверх ночной рубашки, уже с проседью волосы собраны на затылке. Она не плакала. Даже не дрожала. Только смотрела на Павла так, будто за его спиной призрак стоял, которого мужчина старался не замечать.

- От себя ей не убежать, Павел, - сказала она. - Деревня все равно ее призовет. Ее место здесь.

- Здесь? - Павел почти рассмеялся, но смех это вышел злым и сорванным.- Здесь, Нина? Ты и про Лену так говорила. И что теперь?

Бабушка ничего не ответила.

- Нет, - продолжил он тише, но страшнее. - Моя дочь будет жить как нормальный человек. Она пойдет в школу и заведет друзей, потом поступит в институт, найдет мужа, будет жить. Просто жить. Без твоих этих сказок, обрядов и проклятых речек.

- Не пущу.

- Отойди.

- Она не только твоя дочь.

Павел замер.

Яра, сонная и испуганная, обняла его за шею.Отец держал ее крепко, почти больно. Его сердце стучало под ее ладонью быстро-быстро.

- Не смей, - сказал он. - Не смей втягивать ее туда же. Свою дочь ты потеряла. Я не позволю, чтобы с моей случилось то же самое.

На этот раз бабушка побледнела.

Павел шагнул вперед. Нина не отошла сразу, и тогда он отстранил ее плечом. Не сильно, но Яра все равно увидела, как бабушка качнулась и одной рукой ухватилась за косяк.

- Папа..- прошептала девочка.

Но никто ее не услышал.

Отец вынес ее на крыльцо. Ночь пахла мокрой землей, дымом и рекой. Где-то далеко каркнула птица. Или не птица.

Уже у самой машины бабушка все-таки догнала их. Она не замечала как подол ее белой сорочки становился грязным от капель, а в руке она держала что-то красное.

- Ярушка.

Отец резко обернулся.

- Нина.

- Не тебе,- сказала бабушка — Ей.

Она подошла ближе и протянула девочке бусы. Красны, из мелких гладких камушков, похожих на капли рябины, а снизу свисал кулон в виде листка. В предрассветной темноте они казались почти живыми.

- Носи, не снимай. Это будет твой оберег.

Яра взяла бусы обеими руками.

- Красивые.

- Помнить будешь?

- Буду.

- И приедешь?

- Приеду, бабуленька.

Нина впервые улыбнулась, но совсем чуть-чуть.

- Обязательно приедешь, настанет твой час.

Павел ничего не сказал. Только посадил Яру в машину, захлопнул дверц и сел за руль.

Дом бабушки остался позади: теплые окна, темное крыльцо на котором сидел кот, высокая фигура Нины у ворот. Яра прижала бусы к груди и смотрела, пока дом не скрылся за поворотом. Потом ее снова потянуло в сон.

Сквозь дрему она слышала шум мотора, дыхание отца и странный стук — будто по крыше машины ударяли крылья.

Она уже не видела, как за машиной еще долго летел ворон, тяжело и громко хлопая черными крыльями.

Не видела, как у края леса между деревьями стояла прозрачная женская фигура.

Не слышала, как в Моревице, у темной воды, кто-то тихо произнес ее имя.

Деревня осталась позади.

Но не отпустил.

Она просто замерла в ожидании.

В ожидании когда Ярослава Ланская вернется домой.

В родное болото.

Глава первая "Вода зовет"

Глава первая.

«Вода зовет»

Яра повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. В комнате было тепло, но ей зябко. Где-то в ванной капнула вода.

Раз.

Пауза.

Ещё раз.

Она прислушалась.

Кап. Кап. Кап.

— Да что ж такое, — прошептала Яра.

Она точно закручивала кран перед сном. Уже трижды за последние дни вставала ночью проверять: кухня, ванная, фильтр, трубы. Нигде не текло. Но стоило ей лечь и закрыть глаза, как вода начинала звучать снова.

Иногда это были капли. Иногда — тихий плеск. Иногда — будто кто-то водил ладонью по поверхности реки.

Яра села в кровати, устало убрала волосы с лица. В квартире было темно, только из-за неплотно задвинутых штор падала слабая полоска света от фонаря. На стене она делала прямоугольник, похожий на мутное окно в другой комнате.

Кап.

Она резко отбросила одеяло и пошла в ванную. Плитка холодила босые ступни. В коридоре пахло пылью, влажной шерстью старого пледа и папиным одеколоном, который всегда оставался после него в воздухе — слабый, горьковатый, с чем-то аптечным.

В ванной было сухо.

Кран закрыт. Раковина пустая. На зеркале — ни капли испарины.

Яра открыла воду, закрыла, проверила ещё раз и устало опёрлась ладонями о край раковины.

В зеркале на неё смотрела девушка двадцати пяти лет с бледным лицом, тёмными кругами под глазами и волосами, кое-как собранными на затылке. Ей вдруг стало неприятно от собственного отражения. Не потому, что она плохо выглядела. А потому, что в последние недели она всё чаще ловила в зеркале не себя, а кого-то чужого — такую же Яру, только будто чуть дальше, глубже, за стеклом.

Она моргнула.

На секунду ей показалось, что за её плечом стоит женщина.

Бледная. Длинноволосая. Мокрая. Похожая на нее. Те же круги под глазами и спутанные волосы.

Яра резко обернулась.

Коридор был пуст.

— Хватит, — сказала она себе. — Просто хватит.

Её голос прозвучал слишком громко.

Она вернулась в комнату, взяла телефон и посмотрела на экран. Три часа семнадцать минут. От отца сообщений не было. Значит, дежурство шло нормально или, наоборот, совсем ненормально, но писать было некогда. Да и когда было время отец не часто писал. Он был из тех людей, которым проще было набрать номер и сказать все лично, Яра же была из тех, кто терпеть не мог телефонные звонки.

Яра легла обратно, закрыла глаза и попыталась дышать ровно. Как учил отец. Он всегда говорит: «Участилась тревога, дыши»

Раз. Два. Три.

Резкий звук телефонного звонка заставил ее вздрогнуть и она едва не упала с края кровати. Дрожащей рукой взяла холодный смартфон и взглянула на экран: номер скрыт.

Яра несколько секунд смотрела на телефон, пока он вибрировал в её руке. В три часа ночи скрытые номера не звонили просто так. В три часа ночи либо ошибались, либо сообщали плохие новости. Бабушка всегда говорила, жди беды от того кто приходит в три ночи. В три часа ночи только черти бродят.

Но Яра не верила в чертей, она верила в реализм и поэтому первой мыслью было, что-то случилось с отцом. Все что угодно. После операции ему стало плохо или он попал в аварию, или в больницу ворвались преступники и заставили отца делать нелегальную операцию.

Яра покачала головой. И когда же она стала такой тревожной? Набрав побольше воздуха, ответила:

— Алло?

Сначала в трубке было только дыхание. Не тяжёлое, не больное — глубокое, спокойное. Потом где-то далеко послышался треск, будто ветка переломилась под ногой.

— Ярослава Павловна Ланская?

Голос был мужской. Низкий, ровный. Не старый, но и не молодой. В нём было странное спокойствие человека, который привык говорить не громко, потому что его и так услышат.

Яра села, мало кто называл ее полным именем, да еще и с отчеством в придачу.

— Кто это?

— Вам нужно приехать в Моревицу.

Она не сразу поняла слово.

Моревица.

Оно будто не прозвучало, а упало в комнату: тяжёлое, мокрое, холодное. И сразу запахло чем-то, чего здесь быть не могло. Дымом. Сырой землёй. Рябиной, раздавленной в ладони.

— Что?

— В Моревицу, — повторил мужчина. — Срочно.

Яра помолчала.

— Простите, вы кто?

В трубке что-то зашуршало. Потом послышался другой голос, молодой, раздражённый:

— Я говорил, держи ближе к уху, оно не укусит!

— Лука, если твоя болталка сейчас замолчит, я засуну её тебе в..., — ответил третий голос. Женский. Резкий, хрипловатый, злой.

— Да почему сразу туда? Это телефон вообще-то! И вообще это не гуманно!

— Для тебя — болталка. И стоит она у тебя как крыло от мельницы.

— Это смартфон, Ядвига!

— Смарт у него только в названии.

Яра медленно отняла телефон от уха и посмотрела на экран.

Номер всё ещё был скрыт.

Она снова прижала телефон к уху.

— Алло? Кто вы такие?

В трубке наступила пауза. Потом первый мужской голос сказал, явно отодвинувшись от тех двоих:

— Простите. Здесь… не все умеют обращаться с техникой.

— С техникой? — Яра коротко рассмеялась. Смех получился нервным. — Вы звоните мне в три часа ночи со скрытого номера, говорите про Моревицу, а на фоне кто-то ругается из-за телефона. Это что, розыгрыш? Или вы пьяны? Это Лешка придумал, потому что я отказалась идти на свидание?

— Нет.

— Тогда объясните нормально.

Молчание.

— Поздно объяснять по телефону.

— Прекрасно. Тогда я кладу трубку.

— Не кладите.

В его голосе впервые появилась не просьба — приказ. Тихий, но такой, что пальцы сами сжались на телефоне.

Яра разозлилась. Злость была лучше страха.

— Послушайте, я не знаю, кто вы и откуда у вас мой номер, но если это связано с моим отцом, звоните ему. Если с работой — пишите на почту. Если с Моревицей…

Она запнулась.

Слово не хотело продолжаться.

— Если с Моревицей, — повторил мужчина, — тем более приезжайте.

— Я там не была двадцать лет.

— Именно поэтому.

У Яры похолодели ладони.

— Вы кто?

На фоне снова раздалось:

— Велес, скажи ей прямо!

Женский голос шикнул:

— Лука, закрой рот.

Яра замерла.

Велес.

Это имя было странным. Слишком странным, чтобы принадлежать обычному человеку из ночного звонка. Оно всплыло в памяти мутно: то ли из бабушкиных сказок, то ли из детских летних вечеров, то ли из книжек, которые отец потом убрал с полки.

— Велес? — переспросила она.

Мужчина не ответил на имя.

— Нина умирает, — сказал он.

В комнате вдруг стало так тихо, что Яра услышала собственный пульс.

— Что?

— Вам нужно приехать, пока не поздно.

— Нет, — сказала Яра автоматически. — Нет, вы ошиблись. Мне бы сообщили. Папе бы сообщили.

— Павлу не сообщили бы.

От этого стало ещё хуже.

— Что значит “не сообщили бы”?

— Он не тот, кого она ждёт.

Яра встала с кровати. Комната поплыла, и она ухватилась за спинку стула.

— Нина… бабушка Нина жива?

На том конце снова повисло молчание. И в нём Яра услышала то, чего там точно не должно было быть: ветер в кронах деревьев. Не городской ветер между домами, а лесной — глубокий, сырой, с тяжёлым дыханием ветвей.

— Пока, — сказал Велес.

Это “пока” ударило сильнее любого “нет”.

— Почему она сама мне не позвонила? У нее есть телефон, мы с папой подарили ей.

— Уже не может. И не работает ваш этот телефон.

Яра закрыла глаза.

Бабушка Нина.

Седые волосы. Тёплые руки. Запах трав. Красные бусы на детской ладони. Лето, которое давно стало не воспоминанием, а пятном света где-то далеко.

После того утра, когда отец увёз её из Моревицы, Яра приезжала туда ещё пару раз. Ненадолго. Под присмотром Павла. Без ночёвок у реки, без бабушкиных сказок, без разговоров, которые начинались шёпотом и заканчивались отцовским: “Хватит”. Каждый их приезд заканчивался руганью отца и бабушки, и каким-то диким желанием Яры убежать далеко в лес. Потом поездки прекратились совсем. Сначала школа. Потом институт. Потом работа. Потом стало неудобно, неловко, поздно.

Нина звонила редко. Поздравляла с днём рождения, спрашивала про здоровье, говорила, что в городе голос у Яры стал быстрым. Яра обещала приехать летом. Потом осенью. Потом “как только разгребу работу”.

И не приезжала. Бабушка ее понимала и не злилась, отец выдохнул потому что дочь все реже просилась в деревню, а Яра стала забывать это место, словно его и не было никогда.

— Я утром позвоню отцу, — сказала она. — Мы разберёмся.

— Утром может быть поздно.

— Я не поеду ночью в деревню за триста километров по звонку человека, которого не знаю.

— Знаете.

— Нет.

— Сны не врут, Ярослава Павловна.

Она не смогла ответить.

— Особенно те, после которых на подушке пахнет речной водой, — добавил Велес.

Телефон чуть не выскользнул из руки.

В ванной снова капнула вода.

Раз.

— Откуда вы знаете?

— Приезжайте.

— Откуда вы знаете? — повторила Яра громче.

На фоне раздалась возня.

— Дай мне, — прошипела женщина. — Дай сюда, лесная твоя башка, ты её сейчас напугаешь до икоты.

— Ядвига, — устало сказал голос помоложе, — она уже, кажется, напугана.

— Вот именно, ты мне ещё прокомментируй.

Послышался шорох, потом в трубке заговорила женщина:

— Ярослава. Слушай внимательно. Ядвига меня звать. Твоя бабка Нина велела тебя найти. Велела — значит, спорить уже поздно. Собирай вещи и утром выезжай.

— Вы… — Яра сглотнула. — Вы врач?

— Хуже.

— Родственница?

— Ещё хуже. - какой-то немного злой смешок вырвался на том конце провода.

— Кто вы?

— Та, кто сейчас пытается не дать твоей бабкиной дурости угробить нас всех, — отрезала Ядвига. — И твоей, кстати, тоже.

— Моей?

— Ты ещё не приехала, а уже мешаешь.

Это было настолько абсурдно, что Яра почти успокоилась. Почти.

— Послушайте, если бабушке плохо, вызовите скорую.

На том конце наступила тишина. Потом голос моложе тихо сказал:

— Она правда городская.

Ядвига выдохнула.

— Скорая тут не поможет.

— Если человек умирает, нужна скорая.

— Если человек умирает правильно, нужна Завесина.

Фамилия ударила неожиданно.

Завесина.

Нина Завесина. Велена Завесина. Мама до замужества. Яра знала эту фамилию, но Павел почти никогда её не произносил. Для него мать была Леной Ланской. Про Завесиных он говорил так, будто это не род, а болезнь.

— Я не Завесина, — сказала Яра.

Женщина на том конце усмехнулась.

— Вот приедешь — посмотрим.

Связь снова зашуршала.

— Яра, — сказал теперь молодой голос, Лука кажется, уже ближе к телефону, чуть мягче. — Ты только не тяни. Тут… нехорошо всё.

— Что именно нехорошо?

— Всё, — честно сказал он. — У нас обычно или плохо, или очень плохо. Сейчас вот второе.

Яра почти видела, как Ядвига отнимает у него телефон.

— Утром, — сказала она. — Первый автобус. Первая машина. Первая попутка. Что угодно. Хоть в ступе лети, хотя ты этого не умеешь еще. И не говори Павлу, пока не выедешь.

— Что?

— Скажешь — не пустит.

— Вы не знаете моего отца.

— Знаю достаточно.

Яра открыла рот, но Велес снова взял трубку. Его голос оказался тише остальных, и от этого страшнее.

— Приезжайте, пока вас зовут живые.

Связь оборвалась и телефон потух, Яра опустила руку и стояла прислушиваясь к своему дыханию. В квартире было так тихо, что она слышала только нервное биение своего сердца. А потом..

Кап.

Она резко обернулась к двери.

Ничего.

Только тёмный коридор. Только квадрат света на стене. Только её дыхание. Шум машин за окном отрезвил ее. Она начала думать рационально. Первым делом открыла журнал вызовов и нашла номер, что нарушил ее сон. Номера не было. Будто звонка и не существовало вовсе.

Она проверила список входящих. Последним значился вчерашний звонок редактора. Потом сообщение от отца: “На дежурстве. Еда в холодильнике. Не сиди до утра”.

Скрытого номера не было.

— Нет, — сказала Яра. — Так не бывает.

Телефон ей не ответил. Не зная зачем, она набрала номер отца. Гудки шли долго. Слишком долго, потом вызов сбросился. Наверное отец был на операции. Через несколько секунд пришло сообщение:

Оперирую. Что-то срочное?

Яра посмотрела на экран. Начала печатать, сначала: “Мне звонили из Моревицы. Говорят, бабушке плохо.”

Стерла.

Написала: “Позвони, как сможешь.”

Стерла.

В итоге отправила:

Всё нормально. Позвони утром.

Она положила телефон на стол и села на кровать.

Утром.

Да. Утром всё станет понятнее. Она дождется отца, найдёт нормальный номер администрации Моревицы, может быть, позвонит в сельский медпункт, если он ещё существует. Возьмёт отгул. Или не возьмёт. Сначала надо выяснить.

Но внутри уже было решение.

Она поедет.

Не потому, что поверила человеку, назвавшемуся Велесом. Не потому, что Ядвига говорила с ней так, будто имела право. Не потому, что Лука назвал телефон болталкой.

А потому, что на подушке действительно пахло речной водой. Никто этого не мог знать и сама Яра не могла объяснить никому. Даже себе. Но чем чаще она слышала в своей голове шум воды, тем сильнее подушка пахла рекой. Это ее пугало.

Она легла ближе к утру, не раздеваясь. Сон пришёл резко, как падение.

Сначала ей снилась квартира. Та же самая, только залитая водой по щиколотку. В коридоре плавали листы её незаконченной статьи, чернила расплывались чёрными пятнами, тапочки отца медленно плыли к двери. Из ванной тянулся камыш. Тонкий, зелёно-серый, мокрый.

Потом стены квартиры раздвинулись.

Она стояла на берегу реки.

Вода была тёмная, почти чёрная. Над ней висел туман. На другом берегу горел одинокий огонёк, и кто-то звал её оттуда.

— Яра…

Голос был женский.

Не старый. Не молодой.

Знакомый.

Яра попыталась ответить, но во сне вспомнила надпись, которую ещё не видела в реальности:

Не отвечай, если зовут.

Она зажала рот руками.

Из камышей вышли три девушки.

Одна смеялась, запрокинув голову, и смех её звенел, как вода по тонкому льду. Вторая смотрела испуганно, почти виновато, пряча лицо в мокрых волосах. Третья стояла прямо и серьёзно, глядя не на Яру, а куда-то за её плечо — в лес.

Там между деревьями стояла машина.

Чёрная. Старая. Тяжёлая.

Возле неё — мужская фигура.

Яра не видела лица, но знала: он смотрит на неё.

Потом вода под ногами поднялась выше. До колен. До пояса. Стала ледяной. Что-то коснулось её запястья.

Красные бусы.

Только теперь они были не на шее, а в воде. Нить порвалась, и мелкие камни, похожие на капли рябины, один за другим уходили в глубину.

— Не отдавай, — сказала бабушка Нина.

Яра обернулась.

Нина стояла у самой воды. Бледная, прямая, в тёмном платке. За её спиной шевелилась тень — высокая, мокрая, женская.

— Бабушка?

Нина протянула руку.

— Книгу, Ярушка.

— Какую книгу?

— Пока не поздно.

Вода сомкнулась над её лицом.

Яра проснулась с криком. В комнате было утро. Серое, холодное, неприветливое. Дождь бил по стеклу мелко и зло. Телефон лежал рядом, разряженный почти до нуля. Подушка под щекой была влажной. Яра медленно поднялась, взяла подушку в руки и поднесла к лицу, принюхалась. Подушка пахла рекой. Не сыростью и влажностью от слез или пота. А рекой. Настоящей.

Она встала, подошла к шкафу и достала дорожную сумку. Уверено покидала вещи: пару сменных джинс, свитер, белье, зарядка, обязательно блокнот и пару ручек. Конечно же туда же полетели паспорт и банковская карта, парочка смятых купюр. Потом она остановилась, открыла верхний ящик комода и достала маленькую коробку из тёмного дерева на крышке был вырезан цветок.

Она не открывала эту шкатулку очень давно. Замочек на крышке щелкнул и в недрах шкатулки оббитой темным бархатом лежали бусы. Красные, мелкие камни, похожие на капли рябины, а внизу листочек из темного стекла.

Яра взяла их в ладонь, холодные, казалось словно их только, что не из шкатулки достали, а со дна реки. Яра любила носить эти бусы в детстве, хвастаясь подружкам, но в с возрастом все реже надевала, а потом и вовсе убрала. То к платью не подходили, то те же подружки начинали смеяться, что бусы слишком «бабушкины», а потом она и вовсе о них позабыла.

Телефон ожил на зарядке и сразу завибрировал, вырвав ее из тяжелых воспоминаний. Это был отец. Яра ответила, готовая к тому, что тот сейчас начнет беспокойно спрашивать о ночных звонках.

— Яра? — голос Павла был усталым. — Ты звонила?

— Нет. То есть… хотела.

— Что случилось?

Она посмотрела на открытую сумку.

— Мне ночью звонили из Моревицы.

На том конце стало тихо. Так словно отец и не удивился, но и не рад этой новости. Именно тишина напряженного человека не готового говорить о старых деревнях и старых воспоминаниях.

— Кто?

— Не знаю. Какой-то мужчина. Сказал, что бабушке плохо. Потом говорила женщина. Ядвига ее вроде звали, а его так странно Велес.

Павел выдохнул так, будто сдержал ругательство.

— Что именно они сказали?

— Что мне нужно приехать.

— Нет.

Одно слово.

Сухое. Ровное. Окончательное.

Яра сжала бусы в руке и разозлилась. Снова из ванной послышалось тревожное кап.

— Пап, я даже не сказала…

— Я сказал нет.

— Бабушка умирает.

— Ты не знаешь, что там происходит.

— Именно поэтому я должна поехать.

— Именно поэтому ты никуда одна не поедешь.

Яра закрыла глаза.

Она знала этот тон. Им Павел разговаривал с пациентами, которые собирались “лечиться народными методами”, с интернами, спорившими во время операции, с ней — когда речь заходила о Моревице.

— Значит так, поедем вместе, — сказал он. — Я освобожусь после дежурства, посплю пару часов, позвоню, всё уточню. Если нужно будет, съездим завтра.

— Завтра?

— Да.

— Они сказали срочно.

— Они много чего говорят.

— Ты знаешь этих людей?

Пауза.

— Я знаю достаточно, чтобы не хотеть, чтобы ты ехала туда одна.

— Почему?

— Потому что это деревня, Яра. Там люди странные, дороги плохие, связи нет, а ты не была там двадцать лет.

— Это не ответ.

— Другого у меня сейчас нет.

— У тебя никогда нет другого ответа, когда речь про Моревицу.

Павел помолчал.

На фоне у него кто-то позвал: “Павел Андреевич!” Далеко, приглушённо. Больница жила своей утренней жизнью.

— Я приеду домой через час, — сказал он. — Ты никуда не уходишь. Мы поговорим.

— Мне на работу.

— Возьми отгул.

— Не могу.

Ложь далась легко. Слишком легко.

Потому что отгул она взяла ещё до звонка отца — написала редактору в шесть утра: “Плохо себя чувствую, нужно пару дней. Статью отправлю в срок.”. Редактор ответил сонным стикером и коротким: “Ок, только материал завтра”.

— Яра, — голос Павла стал мягче. От этого было хуже. — Пожалуйста. Дождись меня.

Она посмотрела на сумку. На красные бусы. На серое окно. На своё отражение в стекле.

— Хорошо, — сказала она.

— Ты обещаешь?

Яра не ответила сразу.

Внутри что-то холодно дрогнуло. Будто вода под тонким льдом.

— Я поеду на работу, — сказала она. — Потом поговорим.

Это было почти правдой. Она действительно выйдет из дома в сторону метро. Только до работы не доедет. Отцу не нужно ее отвозить, не маленькая же.

Павел устало выдохнул.

— Я скоро буду.

— Хорошо.

Она сбросила вызов.

Несколько секунд стояла неподвижно. Потом надела бусы на шею, самая не зная зачем это делая, но красные камни легли на кожу холодной цепочкой и сразу же на душе стало легче.

Яра взяла сумку с вещами, телефон и пошла на вход. Квартира провожала ее тишиной даже вода перестала капать. На кухонном столе она оставила записку написанную еще вечером, думая, что отправится на работу.

Еда в холодильнике. Не сиди до утра.

Вот так без «я тебя люблю» или «целую, твоя дочь». Яра провела пальцами по бумаге и зачем-то сложила её пополам, закрывая надпись. Даже подумала, а вдруг что случится, а ее последние слова были такими сухими и скупыми на эмоции. Потом выключила свет в прихожей, взяла ключи и открыла дверь.

В коридоре пахло мокрыми куртками и чужими завтраками. Жизнь шла своим чередом, жильцы просыпались, спешили по делам и даже не знали, что Яра обманула сегодня двоих, отца и редактора, отправляясь в деревню, которая когда-то ее так тянула.

Лифт долго не ехал, поэтому Яра решила спуститься по лестнице. Дойдя до первого этажа, она заметила у лифта красную надпись:

Не выходи из комнаты. Не совершай ошибку.

Нахмурившись, она с силой толкнула дверь и дождь ударил прямо в лицо мелкими каплями.

Город шумел, жил, просыпался. Люди спешили к метро, машины стояли в пробке, кто-то ругался по телефону, дворник сгребал мокрые листья к бордюру.

Всё было обычным.

Только где-то под этим шумом Яра слышала воду.

Не дождь.

Не лужи.

Реку.

Она поправила сумку на плече и пошла не к метро, а к остановке междугородних автобусов.

До того как Ярослава перешагнула порог своего дома, ее бабушка, Нина Завесина умирала тяжело, но тихо.

В доме было жарко от печи и холодно от того, что стояло у порога.

Ядвига поняла это сразу, едва переступила через порог. Не смерть — смерть она знала по запаху, по дыханию, по тому, как кожа на лице становится прозрачнее, а руки перестают принадлежать человеку. Здесь было другое. Старый долг. Граница, которую слишком долго держали одни и те же руки.

Нина лежала на кровати у стены. Лицо её осунулось, но глаза оставались ясными.

— Пришла, — сказала она.

— А ты сомневалась?

— Нет. Но надеялась, что раньше.

Ядвига сняла мокрый платок, бросила его на лавку и подошла ближе.

— Если ты собралась умирать с претензиями, я уйду и вернусь через час.

Нина едва улыбнулась.

— Не уйдёшь.

— Не уйду, — согласилась Ядвига и села рядом. — Что натворила?

В углу, на старом сундуке, сидел Тихон. Огромный серый кот смотрел на Ядвигу жёлтыми глазами и молчал. Если Тихон молчал, дело было совсем плохо.

Нина медленно повернула голову к печи.

— Книгу нужно отдать Яре.

Ядвига нахмурилась.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Она в городе.

— Поэтому ты позовёшь её.

— Я позову? Нина, ты в своём уме?

— Пока ещё да.

Из-под подушки Нина достала ключ на красной нити. Рука её дрожала, но пальцы держали крепко.

— В сундуке.

Ядвига взяла ключ.

— Павел её не пустит.

— Павел всю жизнь думал, что может спорить с кровью.

— Он спорил не с кровью. Он спорил с тобой.

— И проиграл.

— Пока не похоже.

Нина закрыла глаза.

— Я больше не удержу.

Ядвига не стала спрашивать, что именно. В доме и так было слышно: где-то под полом шевелилась вода. Не настоящая вода. Та, что приходит раньше реки.

Она открыла сундук.

Фолиант лежал под льняной тканью. Большой, тяжёлый, с потемневшей обложкой, на которой не было названия. Только узор: нити, ветви, волны и женская ладонь, удерживающая тонкую завесу.

Ядвига осторожно взяла книгу.

— Она её не откроет.

— Откроет.

— Она ничего не помнит.

— Вспомнит.

— Ты жестокая старая женщина, Нина Завесина.

— Я просто старая.

— Нет. Старая — это когда спина болит и чай без сахара. А ты даже умираешь так, будто всем дела раздаёшь.

Нина улыбнулась снова, но на этот раз улыбка вышла слабее.

— Ядвига.

— Что?

— Если по дороге встретишь детей…

Ядвига подняла глаза.

— Каких детей?

В печи треснуло полено.

Тихон выгнул спину.

Нина прошептала:

— Лесных.

Ядвига выругалась и наклонившись поцеловала старую женщину в лоб, вышла из дома.

Лес встретил её туманом. Ядвига шла быстро, прижимая фолиант к груди под полой пальто. Ворон Каркун летел над ней почти бесшумно — большая тёмная тень между ветвями. Клубок-проводник катился впереди по тропе, но нервничал: дёргался, останавливался, менял направление и тихо стучал нитями о корни.

— Не нравится мне это, — сказала Ядвига.

Каркун каркнул.

— Тебя не спрашивают.

Клубок резко остановился. Впереди, между деревьями, стояли дети.

Сначала Ядвига подумала — обычные. Маленькие фигуры, худые плечи, склонённые головы. Но потом туман шевельнулся, и она увидела кору на их щеках. Иней на ресницах. Пальцы, похожие на тонкие ветки. Глаза — бледные, ледяные, совсем не детские.

Дети леса.

Украденные. Испорченные. Забытые. Мораньи.

— Уйдите с дороги, — сказала тихо Ядвига.

Они молчали. Один сделал шаг. Нормальные бы давно убежали от гневного взгляда этой женщины, но не дети леса. Они были ненормальные увы.

Каркун сорвался с ветки и ударил крыльями по воздуху. Клубок метнулся назад к ногам Ядвиги.

— Не советую, — сказала она

Дети бросились все сразу. Так неожиданно, что Ядвига шагнула назад, хотя и встречалась с этой нечистью ранее.

Их было больше, чем показалось сначала. Они высыпали из тумана, из-за деревьев, из-под корней. Маленькие ледяные руки вцепились в пальто, в рукав, в край книги.

Ядвига ударила первого локтем, второго оттолкнула коленом, на третьего шикнула так, что у того посыпался иней с волос. Каркун клевал, бил крыльями, хрипло ругался человеческим голосом.

Но один из детей — самый маленький, с лицом, почти закрытым сухими листьями, — успел коснуться фолианта.

Обложка обожгла Ядвиге руки холодом.

— Ах ты дрянь мелкая…

Книга вырвалась.

Не упала.

Её будто потянуло в сторону леса — резко, сильно, как рыбу на крючке.

Ядвига бросилась следом, но корни вздыбились под ногами. Она упала на колено, больно ударилась ладонью о мерзлую землю и увидела, как дети леса исчезают между деревьями, утаскивая фолиант в туман.

Каркун сел рядом, тяжело дыша.

— Мёртвые галчата и глупцы. — прохрипел он.

— Это были не птицы.

— Всё равно мёртвые. Всё равно глупцы.

Ядвига поднялась, отряхнула полы пальто. Лицо её стало спокойным. Очень спокойным.

Таким, каким оно бывало только перед бедой.

— Значит, так, — сказала она лесу. — Раз по-хорошему не вышло, будем по-моему.

Клубок ткнулся ей в сапог.

— К Велесу, — велела Ядвига. — Быстро.

И клубок покатился между деревьями.

Туда, где лес был старше дороги.

Туда, где ещё можно было успеть позвать Ярославу Ланскую.

Пока её звали живые.

Глава вторая "Блудная тропа"

Глава вторая.

«Блудная тропа»

Автобус до Моревицы оказался старым, жёлтым и таким уставшим, будто ездил по этой дороге ещё тогда, когда Яра была маленькой.

Он стоял на дальнем перроне междугороднего вокзала, под низким серым небом, в котором дождь пока только собирался, но уже обещал всё испортить. На лобовом стекле криво висела табличка с выцветшими буквами: МОРЕВИЦА — ЗАЛЕСЬЕ — БОРОВОЕ. Последние две деревни Яра не помнила совсем, а первая смотрела на неё с таблички как слово из сна.

Моревица.

Она приехала на вокзал слишком рано. Сумка тянула плечо, телефон почти сел, а в голове всё ещё стоял ночной голос:

Приезжайте, пока вас зовут живые.

Яра несколько раз пыталась убедить себя, что всё это — бред. Ночной звонок, скрытый номер, женщина с резким голосом, какой-то Лука с “болталкой”, мужчина, назвавшийся Велесом. В нормальной жизни так не звонили. В нормальной жизни, если бабушке плохо, сообщали родственникам, вызывали скорую, звонили официально, а не посреди ночи с лесным шумом в трубке.

Но в нормальной жизни подушка не пахла речной водой.

И в нормальной жизни красные бусы, которые двадцать лет лежали в деревянной коробке, не становились холодными, стоило надеть их на шею.

Яра машинально коснулась бус под воротом свитера. Мелкие камни лежали на коже тяжёлой прохладной цепочкой. Она взяла их из дома почти не думая, а теперь не могла решить, было ли это глупостью или единственным разумным поступком за всё утро.

Отец ещё не вернулся с дежурства, когда она вышла. Она оставила ему сообщение:

Пап, я на работе. Потом созвонимся.

Отправила — и сразу почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Не вина даже. Скорее детский страх: сейчас он поймёт, догадается, позвонит, запретит, приедет и остановит.

Но Павел не ответил.

Возможно, всё ещё был в операционной. Возможно, уже ехал домой, усталый, злой и не подозревающий, что дочь, вместо редакции, сидит на междугороднем вокзале с билетом до деревни, из которой он однажды увёз её почти силой.

— В Моревицу? — водитель прищурился, когда Яра подошла к автобусу.

Он был невысокий, плотный, в синей куртке с потёртыми рукавами. Лицо красное от ветра, глаза маленькие, недоверчивые. На вид ему было лет шестьдесят, но в движениях оставалась бодрость человека, который привык спорить с дорогами, пассажирами и техникой.

— Да, — сказала Яра и показала билет.

Водитель посмотрел сначала на билет, потом на неё.

— К кому?

— Что?

— В Моревицу к кому едете?

Вопрос прозвучал так, будто деревня была не пунктом назначения, а закрытой территорией.

— К бабушке, — ответила Яра. И тут же поправилась: — То есть… к дому бабушки.

— Чья будете?

Она почти ответила “Ланская”, но почему-то сказала:

— Нины Завесиной внучка.

Водитель перестал жевать спичку.

— А-а, — протянул он. — Нинина, значит.

И посмотрел на неё уже иначе. Не теплее. Не холоднее. Просто внимательнее.

— Садитесь. Только ехать долго. Дорога после дождей — одно название.

В автобусе пахло старым дерматином, мокрой пылью, бензином и чем-то сладким, будто кто-то пролил чай с вареньем ещё прошлой зимой. Яра села у окна ближе к середине. Кроме неё, было ещё несколько пассажиров: бабушка с сумкой на колёсиках, мужчина в камуфляжной куртке, две женщины с пакетами и подросток в наушниках.

Первые полчаса дорога выглядела обычной.

Город тянулся серыми многоэтажками, рекламными щитами, заправками, складами, мокрыми остановками. Потом дома становились ниже, заборы длиннее, дороги грязнее. За окнами пошли поля — скошенные, тусклые, позднеосенние. Чёрные полосы пашни, жёлтая трава, редкие посадки, покосившиеся сараи. Небо висело низко, словно кто-то накрыл землю мокрой ватой.

Яра пыталась читать новости с телефона, но связь то появлялась, то пропадала. Ленты соцсетей грузились обрывками: авария на трассе, новый скандал в городской думе, реклама пальто, сообщение от редактора: “Как самочувствие?”

Она ответила:“Лучше. Завтра пришлю текст.”

Ложь давалась всё легче, и это пугало.

Через час из автобуса вышла бабушка с сумкой. Потом мужчина в камуфляже. Потом женщины с пакетами. Подросток сошёл у какой-то остановки возле закрытого магазина, даже не подняв глаз от телефона.

Дальше Яра осталась одна.

Водитель включил радио, но оно шипело и ловило только обрывки чужих голосов. Тогда он выключил и несколько минут ехал молча.

— Давно не были? — спросил он наконец.

Яра подняла взгляд.

— Где?

— В Моревице.

— Давно.

— Оно и видно.

— По чему?

— Кто часто ездит, тот у окна не сидит.

Яра нахмурилась.

— Почему?

Водитель пожал плечами.

— Лес близко.

Она посмотрела в окно.

Лес действительно подступил почти к дороге. Сначала редкий, сосновый, с просветами между стволами, потом всё гуще. Стволы темнели от сырости. В низинах лежал туман. Осиновые листья, ещё не до конца опавшие, дрожали на ветвях бледными жёлтыми пятнами.

Чем ближе автобус подъезжал к Моревице, тем сильнее у Яры было ощущение, что они едут не вперёд, а назад.

Не в деревню.

В то утро, когда отец нёс её на руках к машине.

Она закрыла глаза.

Не ходи к реке.

Яра резко открыла глаза.

Голос прозвучал не в ушах. Внутри. Не громко, но так ясно, будто кто-то наклонился к самому затылку.

Не ищи её.

— Приехали, — сказал водитель.

— Уже?

— Почти.

Автобус дёрнулся.

Потом ещё раз.

Потом закашлялся, жалобно завыл и остановился посреди разбитой дороги.

Водитель выругался так длинно и искренне, что Яра невольно оценила построение фразы. Потом он выключил двигатель, снова включил, ударил ладонью по панели и окончательно заглушил автобус.

Тишина упала сразу.

Снаружи шумел лес.

— Что-то случилось? — спросила Яра, хотя ответ был очевиден.

— Нет, — мрачно сказал водитель. — Это он так радуется, что почти доехал.

Он открыл дверь, спрыгнул на дорогу и поднял капот. Из-под него тут же повалил пар.

Яра вышла следом.

Воздух был холодный и сырой. Дорога — узкая, грязная, вся в лужах и колеях. С одной стороны тянулся лес, с другой — тоже лес, только ниже и темнее. Никаких домов видно не было.

— Далеко ещё? — спросила она.

Водитель сунул голову под капот.

— До Моревицы? Если по дороге — километров восемь.

— Восемь?!

— А если срезать через лес — минут сорок.

Яра посмотрела на лес.

Лес смотрел в ответ.

— Я подожду.

— Чего?

— Пока вы почините автобус.

Водитель выпрямился и с жалостью посмотрел на неё.

— Девушка, я бы тоже хотел жить в мире, где это чинится за полчаса. Но мы с автобусом давно друг друга знаем. Если он лёг — он лёг с характером.

— Тогда вызовите кого-нибудь.

— Вызову, как связь поймает.

Яра достала телефон.

Одна полоска. Потом ноль. Потом надпись: Нет сети.

Водитель кивнул с видом человека, предупреждавшего человечество веками.

— Вот. А через лес связь не нужна. Через лес ноги нужны.

— Я не знаю дороги.

— Там тропа одна. Вон туда. — Он указал между деревьями. — Идёте прямо, потом налево у старой рябины, потом вниз, потом увидите просеку. Не сворачивать к воде.

Яра замерла.

— Что?

— Не сворачивать к воде, говорю. Там болото. Ничего интересного.

Голос в голове шевельнулся снова:

Не ходи к реке.

— А вы уверены, что это безопасно?

Водитель посмотрел на её городские ботинки, сумку, бледное лицо и, кажется, решил соврать из милосердия.

— Днём нормально.

— Сейчас дождь начинается.

Он поднял глаза к небу.

Первая капля упала Яре на щёку.

— Ну, значит, быстрее дойдёте.

Через пять минут она уже шла по лесной тропе и ненавидела сразу всех: водителя, автобус, скрытые номера, Моревицу, собственное упрямство, отца, который наверняка сейчас вернулся домой и обнаружил пустую квартиру, и особенно себя — за то, что решила, будто сможет просто приехать в деревню, всё выяснить и вернуться.

Тропа сначала и правда была одна.

Узкая, мокрая, утоптанная, с торчащими корнями и следами старых колёс. По краям росли ели, сосны, голые берёзы, рябина с красными гроздьями, почерневшими от дождя. Земля пахла грибами, мокрой корой и прелыми листьями. Где-то далеко стучал дятел или что-то очень похоже на дятла.

Дождь усиливался.

Капюшон быстро промок. Волосы прилипли к шее. Сумка тянула плечо всё тяжелее.

Яра пыталась держаться бодро. Даже вслух сказала:

— Ну отлично. Просто прогулка. Свежий воздух. Лесотерапия.

Лес не ответил.

Телефон по-прежнему не ловил.

Навигатор сначала показывал бодрую синюю точку посреди зелёного пятна, потом завис, потом решил, что Яра находится где-то в трёх километрах от собственной квартиры.

— Спасибо, — сказала она телефону. — Очень помог.

Через десять минут тропа раздваивалась.

Яра остановилась.

Водитель говорил: прямо, потом налево у старой рябины. Рябина стояла справа. Или это была не та рябина? Или он говорил “направо у старой рябины”? Нет, точно налево. Кажется.

Она выбрала левую тропинку.

Ещё через пять минут вышла к кривому пню.

Очень знакомому кривому пню.

Яра остановилась.

На пне рос мох, похожий на лохматую шапку, а в трещине торчала маленькая сухая веточка. Она уже видела этот пень. Два раза точно. Хотя шла всё время вперёд.

— Нет, — сказала Яра. — Это просто похожий пень.

Сзади кто-то кашлянул.

Она резко обернулась.

Никого.

Только мокрые стволы, туман между деревьями и шорох дождя по листьям.

— Эй?

Ответом стало тихое хихиканье.

Яра почувствовала, как холод пробежал между лопаток.

— Кто здесь?

Из-за пня высунулась маленькая голова.

Сначала Яра решила, что это ребёнок. Грязный, лохматый, в шапке из мха и сухих шишек. Потом голова моргнула слишком круглыми жёлто-зелёными глазами, улыбнулась слишком широкой улыбкой, и из мха на макушке выполз тонкий корешок, как усик.

Существо было ростом ей по колено. Всё будто собрано из коры, листьев, шишек и наглой радости. На плечах — куртка из сухого лопуха, на груди — ожерелье из пуговиц, косточек и чьего-то ключа.

— Здрассте, — сказало оно.

Яра несколько секунд смотрела на него.

Потом закрыла глаза.

Открыла.

Существо никуда не делось.

— Ты мне мерещишься, — сказала она.

Существо обиделось.

— Мерещатся бесплатно. А я при исполнении.

— При каком ещё исполнении?

— При лесном.

— Ага.

— Людей путаю, — важно объяснило оно. — Работа нервная, между прочим.

Яра медленно отступила на шаг.

— Так. Хорошо. У меня галлюцинация от стресса, недосыпа и, возможно, голода.

— Ещё от города, — подсказало существо. — Городские быстро портятся.

— Я не разговариваю с галлюцинациями.

— А сейчас?

Яра открыла рот. Закрыла.

Существо радостно ткнуло в неё пальцем.

— Разговариваешь.

— Отойди.

— Не могу. Я занят.

— Чем?

— Тебя веду.

— Куда?

Существо задумалось.

— Пока не решил.

Яра развернулась и пошла обратно. Или туда, где, как ей казалось, было обратно.

Существо зашуршало следом.

— Туда не надо.

— Почему?

— Там обратно.

— Именно туда мне и надо.

— Так тебе же в Моревицу.

— Я передумала.

— Поздно.

Она остановилась.

— Что значит поздно?

Существо сделало неопределённый жест рукой, в которой держало её резинку для волос.

Яра машинально дотронулась до запястья. Резинки там не было.

— Отдай.

— Нашёл — моё.

— Ты украл.

— У людей всё называется грубо. Украл, заблудил, напугал. А мы говорим: разнообразил день.

Яра шагнула к нему. Существо пискнуло и юркнуло за пень.

— Слушай, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Мне нужно в Моревицу. Там моя бабушка.

Из-за пня показались глаза.

— Нинина?

— Да.

Существо моргнуло. Улыбка стала меньше.

— А-а.

— Ты знаешь Нину?

— Все знают Нину.

— Тогда отведи меня.

— Нельзя.

— Почему?

— Велес сказал не трогать.

— Так не трогай. Отведи.

— Это тоже трогать. Только ногами.

Где-то справа послышался тяжёлый ворчливый голос:

— Шиш.

Существо вздрогнуло.

Из-под корня высунулась другая морда — старая, корявая, вся в бороздах, как кусок ожившей коры. За ней показалось маленькое тело, кривые руки, плечи в сухих листьях.

— Что? — невинно сказал первый.

— Велес сказал: не путать Нинину внучку.

— Я не путаю. Я сопровождаю.

— Ты вывел её к пню три раза.

— Пень хороший. Проверенный.

Из-за куста выглянула ещё одна маленькая фигурка — тонкая, зелёная, с листочками в волосах. Она посмотрела на Яру с почти человеческим сочувствием.

— Она мокрая, — сказала фигурка.

— Все мокрые, Листушка. Дождь, — буркнул Шиш.

— Её надо к дому вести.

— К какому? Домов много.

— К Велесу.

Шиш скорчил рожу.

— Скучно.

Откуда-то сверху раздался пронзительный писк:

— Можно к болоту!

Яра подняла голову. На ветке сидело крошечное существо с огромными ушами и лицом, перепачканным грязью.

— Нельзя к болоту, — хором сказали Листушка и старый корявый.

Шиш посмотрел на Яру. Потом на тропу. Потом на её сумку.

— А если случайно?

Старый корявый медленно повернул к нему голову.

— Шиш.

— Ладно-ладно.

Яра стояла посреди леса, под дождём, с мокрыми волосами и сумкой на плече, и смотрела, как несколько лесных существ спорят, можно ли случайно вывести её к болоту.

Странно, но в этот момент страх отступил.

Не исчез. Просто ему пришлось подвинуться, потому что происходящее стало слишком абсурдным.

— Простите, — сказала Яра. — Вы кто вообще?

Шиш выпрямился, расправил лопуховую куртку.

— Блудни мы.

— Очень информативно.

— Лесные, — добавила Листушка.

— Путаем, — пискнул тот, что сидел на ветке.

— Молчи, Писк, — сказал старый.

— А вы? — спросила Яра.

Старый помолчал, будто решая, достойна ли она ответа.

— Корч.

— Шиш, Корч, Листушка и Писк, — повторила Яра. — Отлично. Я сошла с ума в очень организованном лесу.

— Не сошла, — сказала Листушка. — Просто пришла.

От этих слов стало неуютно.

Голос в голове снова поднялся, теперь громче:

Не ходи к реке. Не ищи её.

Яра обернулась.

Между деревьями впереди стало светлее. Туман там был гуще, почти белый. И слышалась вода.

Не дождь.

Плеск.

— Это что? — спросила она.

Шиш мгновенно стал слишком невинным.

— Ничего.

Корч медленно закрыл глаза.

— Шиш.

— Оно само!

— Что само?

Листушка испуганно посмотрела в сторону тумана.

— Тропа съехала.

— Тропа не автобус, чтобы съезжать! — сказала Яра.

— Вот у автобуса и спрашивай, — пробормотал Шиш.

Земля под ногами стала мягче.

Яра сделала шаг назад, но сапог чавкнул в грязи и провалился почти по щиколотку. Воздух изменился: в нём появилась болотная сырость, запах стоячей воды, ила, прелых водорослей. Деревья расступились. Впереди открылась заводь.

Камыши стояли высокие, выше человеческого роста. Их метёлки качались под дождём, будто кто-то шептался в них сотнями сухих голосов. Вода была тёмно-зелёная, неподвижная, только капли дождя разбивали поверхность мелкими кругами. Между кочками тянулись узкие полосы трясины. Туман лежал низко, почти на воде.

Яра замерла.

— Это не деревня.

— Смотря для кого, — тихо сказал Шиш.

Корч двинулся к нему, но не успел.

Из воды раздался смех.

Лёгкий, звонкий, совсем девичий.

Яра повернулась.

Сначала она увидела венок — мокрые травы, белые цветы, тонкие водоросли. Потом лицо. Молодое, красивое, бледное. Девушка сидела в воде по грудь, опираясь локтями о кочку, и смотрела на Яру так, будто они были давно знакомы.

Волосы у неё были светлые, мокрые, с вплетёнными травами. Платье — или то, что было платьем, — липло к коже прозрачной тканью.

— Нинина внучка, — пропела она. — Всё-таки пришла.

Яра сделала шаг назад.

Сапог снова провалился.

— Не бойся, — сказала девушка и улыбнулась. — Хотя нет, бойся. Так честнее.

— Кто ты?

— Стася.

Из камышей послышался ещё один голос, тише:

— Не надо.

Яра увидела вторую девушку. Та стояла почти скрытая камышами: тёмные мокрые волосы, виноватый взгляд, руки прижаты к груди. Она смотрела на Яру смущённо и печально.

Дальше, у самой кромки воды, стояла третья.

Выше, старше, строже. Её волосы казались почти чёрными от воды, лицо было серьёзным. Она не смотрела на Яру. Она смотрела в сторону леса.

— Аглашка, — тихо сказала Стася, не оборачиваясь. — Не делай такое лицо.

— Заткнись, — ответила та.

Яра едва дышала.

Мавки.

Слово пришло само. Не из книг, не из памяти даже — из чего-то более глубокого.

Стася склонила голову.

— Слышишь? Вспоминает.

— Ей нельзя здесь быть, — сказала девушка в камышах.

— Марьяна, ей вообще много где нельзя быть. А она всё равно здесь.

Стася подплыла ближе. Вода вокруг неё не плескалась — расходилась тихо, послушно, как ткань.

— Ты заблудилась?

Яра посмотрела на блудней.

Шиш сделал вид, что рассматривает собственные ногти.

— Меня заблудили.

— Не слово, а красота, — сказала Стася. — “Меня заблудили”. Надо Луке рассказать.

При имени Лука она чуть изменилась. Улыбка осталась, но стала теплее.

Аглашка резко повернулась.

— Не зови его.

Стася не ответила.

В небе над болотом что-то каркнуло.

Один раз.

Потом второй.

Яра подняла голову.

На сухой ветке у края заводи сидела чёрная птица. Слишком большая для вороны. Перья матовые, будто сажа. Глаза белые.

Потом рядом с ней опустилась вторая.

И третья.

Марьяна побледнела.

— Стася…

Стася посмотрела на птиц. Потом на Яру. Потом на красные бусы у неё на шее.

Улыбка исчезла.

— Я должна была их позвать, — сказала она почти шёпотом.

— Кого? — спросила Яра, хотя уже не хотела знать.

— Навьих.

Аглашка сжала губы.

— Стася.

Птицы сидели неподвижно. Белые глаза смотрели вниз.

Стася вдруг резко нырнула.

Яра подумала, что та исчезла, но через мгновение мавка вынырнула у кочки и подняла над водой странный предмет.

Ракушка.

Белая, речная, гладкая, с трещиной по краю. К ней была примотана медная проволока, красная нитка и маленькая зелёная пластинка с золотыми дорожками — кусок телефонной платы.

Стася приложила ракушку к губам.

— Лука, — сказала она в неё. — Лука, если ты опять разобрал свою болталку, я тебя утоплю.

Тишина.

Потом из ракушки донёсся треск.

— Я занят! — заорал чей-то голос. — И это не болталка, это рация, я тебе сто раз объяснял!

Стася улыбнулась.

— У нас Нинина внучка в болоте.

Пауза.

— Что?!

— И навьи птицы.

Ещё пауза.

Потом голос сказал уже совсем иначе:

— Не двигайтесь.

Стася посмотрела на Яру.

— Ты слышала. Не двигайся.

— Я и не собиралась!

— Городские всегда так говорят, а потом делают шаг и уходят по пояс.

— Я уже почти по щиколотку!

— Значит, прогрессируешь.

Навьи птицы каркнули снова.

Блудни сбились кучкой у корней. Писк спрятался за Листушку. Корч тяжело вздохнул.

— Велес нас убьёт, — сказал Шиш.

— Не убьёт, — возразила Листушка.

— Хуже. Посмотрит.

Шиш побледнел под мхом.

— Вот это да. Жестоко.

Через несколько минут камыши с треском разлетелись в стороны.

Из них выскочил рыжий парень.

Он был мокрый, злой, в расстёгнутой куртке, с набором инструментов на поясе и фонариком, болтающимся на груди. Рыжие волосы прилипли ко лбу, на щеке была грязная полоса, ботинки чавкали в воде.

— Стася! — крикнул он. — Я просил: если зовёшь, то по делу!

— Так по делу же.

— У тебя “по делу” обычно значит: “Лука, я нашла странную штуку, она шевелится”.

— Она не штука. Она Нинина внучка.

Лука посмотрел на Яру.

Оценил её мокрый свитер, городскую сумку, выражение лица и сапог, уходящий в грязь.

— О, — сказал он. — Тогда шевелиться ей точно не надо. Тут всё, что шевелится, тонет.

— Очень обнадёживает, — сказала Яра.

— А я не для обнадёживания. Я для вытаскивания.

Он шагнул к ней по кочкам так уверенно, будто ходил здесь с закрытыми глазами. Наклонился, протянул руку.

— Давай.

Яра не сразу взялась.

— Ты кто?

— Лука.

— Это я уже поняла.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Ты человек?

Он задумался.

— По паспорту — да.

Стася фыркнула.

— По характеру — спорно.

— Тебя вообще никто не спрашивал, водяная неприятность.

— Мавка я.

— Сегодня ты неприятность.

Яра ухватилась за руку Луки. Он дёрнул её так резко, что сапог с громким чавком вырвался из грязи, а сама она едва не врезалась ему в грудь.

— Осторожно!

— Я и так осторожно. Неосторожно — это когда с пузырями.

— С какими пузырями?

— Потом расскажу. Или не расскажу, чтобы ты спала.

Навьи птицы каркнули.

Лука поднял голову.

— А вот это уже лишнее.

Он вытащил из кармана горсть мелких железных гаек и швырнул их в сторону деревьев. Гайки звякнули о ветки. Птицы разом взлетели, не от страха — скорее от раздражения, тяжело хлопая крыльями.

Аглашка впервые посмотрела на Луку.

— Они вернутся.

— Все возвращаются, — сказал Лука. — Особенно те, кого не звали.

Стася спрятала ракушку.

— Я их не звала.

— Знаю, — ответил он уже мягче.

Яра заметила это. Тон изменился так быстро, что стало ясно: между ними есть что-то, о чём в городе обычно говорили бы долго и неловко, а здесь, похоже, просто знали.

Лука повернулся к блудням.

— А вы, мелкая преступность, чего стоите?

Шиш возмутился:

— Мы лесные силы!

— Лесные силы сейчас получат по шишке за каждую тропу.

— Это насилие по названию!

Корч выступил вперёд.

— Велесу надо сказать.

— Велес уже знает, — сказал Лука. — Когда у него в лесу журналистки в болото падают, он обычно чувствует.

— Я не падала, — сказала Яра.

— Пока, — сказал Лука.

Он повёл её прочь от заводи.

Стася смотрела им вслед из воды. На лице её снова появилась улыбка, но уже не такая звонкая.

— Яра! — позвала она.

Яра обернулась.

Аглашка резко сказала:

— Не отвечай.

Стася закатила глаза.

— Я просто попрощаться.

— Всё равно.

Яра промолчала.

Стася улыбнулась шире.

— Умная. Нинина.

И исчезла под водой.

Дорога к дому Велеса оказалась не дорогой, а последовательностью мест, где Лука почему-то знал, куда ставить ногу. Он шёл быстро, иногда придерживал Яру за локоть, иногда отдёргивал её от кочки или ветки. Дождь постепенно стихал, но лес не становился светлее. Наоборот: чем дальше они уходили от болота, тем глубже казался сумрак.

Блудни сопровождали их на расстоянии.

Шиш делал вид, что случайно идёт в ту же сторону. Листушка пару раз подсовывала Яре под ноги сухие ветки вместо скользких корней. Писк пищал из кустов. Корч ворчал так, будто нёс ответственность за моральное падение молодёжи.

— Они всегда такие? — спросила Яра.

— Нет, — сказал Лука. — Сегодня вежливые. При тебе стесняются.

— Они вывели меня к болоту.

— Потому что идиоты.

— Мы слышим! — крикнул Шиш.

— Я на это и рассчитывал!

— Это была творческая навигация!

— Это было покушение на городскую!

— Она сама шла!

— У неё телефон навигатором притворялся, какая с неё ответственность?

Яра устало сказала:

— Я всё ещё здесь.

Лука посмотрел на неё.

— Привыкай. В Моревице о тебе будут спорить так, будто тебя в комнате нет. Особенно если ты в комнате есть.

Она хотела ответить, но впереди между деревьями показался дом.

Сначала — дым. Тонкая серая струйка, поднимающаяся над елями. Потом крыша, низкая, заросшая мхом. Потом стены — тёмные брёвна, будто дом не построили, а вырастили из леса. У крыльца стояла рябина, вся в красных гроздьях. На ветках висели нитки, перья, сухие травы. Рядом лежали поленья, стояли старые лыжи, корзины, связки корней, какие-то кости, аккуратно уложенные вдоль стены.

Яра остановилась.

Дом не выглядел заброшенным. Он выглядел так, будто сам решал, кого считать гостем.

На крыльце стоял мужчина.

Высокий, широкоплечий, светловолосый, с лицом, которое невозможно было назвать ни старым, ни молодым. В нём было что-то от леса после дождя: спокойствие, тяжесть, тёмная глубина. На его куртке цеплялись листья, мох, мелкие ветки, словно лес не отпускал его даже у дома.

Велес.

Яра поняла это сразу.

Он смотрел не на неё. На блудней.

— Я сказал, — произнёс он, — не трогать её.

Шиш тут же спрятался за Корча.

— Мы не трогали.

— Вы вывели её к болоту.

— Болото само там стояло.

Лука кашлянул.

— Сильный аргумент.

Велес медленно повернул голову к Шишу.

Блудень съёжился.

— Мы хотели как лучше, — пискнул Писк из куста.

— Нет, — сказал Корч. — Не хотели.

Листушка виновато опустила голову.

— Я пыталась вести к дому.

Велес посмотрел на неё мягче.

— Знаю.

Потом его взгляд перешёл на Яру.

Она вдруг почувствовала себя пятилетней. Не из-за страха. Из-за странного узнавания. Будто этот человек когда-то стоял очень далеко, за деревьями, в той части детства, которую отец запретил вспоминать.

— Ярослава, — сказал он.

Не вопросом.

Как будто имя уже давно лежало у него на языке.

— Вы звонили мне ночью, — сказала она.

— Да.

— Вы сказали, что бабушка умирает.

Лука отвёл взгляд.

Велес ничего не ответил.

Дверь дома открылась.

На крыльцо вышла женщина с белыми волосами, собранными небрежно, в тёмном длинном кардигане, с острым лицом и глазами, которые сразу хотелось не обманывать. В руке она держала кружку, от которой шёл пар.

— Ну наконец-то, — сказала она. — Я уже думала, тебя до вечера по кочкам собирать будем.

Яра узнала голос.

— Ядвига.

— Умная. Или память хорошая.

— Где Нина?

Тишина стала такой плотной, что даже блудни перестали шуршать.

Ядвига поставила кружку на перила.

— Заходи.

— Где Нина?

— В доме поговорим.

— Нет. Сейчас.

Голос сорвался, но Яра не отвела глаз. Она была мокрая, грязная, замёрзшая, испуганная и злая. И всё это вдруг сошлось в одну точку.

— Вы сказали, что она умирает. Я приехала. Где она?

Ядвига посмотрела на Велеса.

Он медленно произнёс:

— Нины больше нет.

Яра не сразу поняла.

Слова прозвучали просто. Слишком просто для того, что сделали с её грудью.

— Нет.

Никто не возразил.

— Нет, — повторила она. — Вы сказали “пока”. Вы сказали, что она ещё…

— Когда мы звонили, она держалась, — сказал Велес.

— Держалась?

Яра рассмеялась. Коротко, неправильно.

— Как это вообще понимать? Вы все говорите так, будто смерть — это расписание автобусов.

Лука тихо сказал:

— У нас автобусы менее предсказуемы.

Ядвига бросила на него взгляд.

— Не сейчас.

Он замолчал.

Яра шагнула назад, но за спиной оказалась Листушка. Блудень осторожно коснулась её рукава маленькими пальцами.

— Не трогай меня, — прошептала Яра.

Листушка тут же отдёрнула руку.

— Простите.

Это “простите” окончательно сломало что-то внутри.

Яра смотрела на незнакомый дом, на Велеса, на Ядвигу, на мокрого Луку, на блудней у корней, и никак не могла связать всё это с Ниной. С бабушкой, которая звонила попраздникам. С бабушкой, которая когда-то дала ей красные бусы. С бабушкой, к которой она собиралась приехать “как-нибудь потом”.

Потом закончилось ночью.

А она всё равно опоздала.

— Я хочу к ней, — сказала Яра.

Ядвига стала жёстче.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что её уже нет в доме.

— Где она?

Велес опустил глаза.

— У воды.

Яра закрыла лицо рукой.

Голос в голове снова шепнул:

Не ходи к реке.

Только теперь он звучал не как предупреждение.

Как приговор.

Мокошь сидела у окна и чистила яблоко.

Кожура сходила тонкой длинной лентой, красной и блестящей, как нить. За окном её дома Моревица тонула в мокрой осени: дым из труб, серые крыши, рябина у заборов, лужи на дороге, редкие фигуры людей, спешащих под навесы.

На столе перед ней стояло блюдце.

Старое, фарфоровое, с тёмной трещиной по краю. В блюдце лежала вода, хотя Мокошь её туда не наливала. По воде медленно катилось наливное яблоко — круглое, краснобокое, тяжёлое, словно только что сорванное с дерева, которого в этом саду уже давно не было.

Мокошь улыбнулась.

В воде показался лесной дом. Крыльцо. Велес. Ядвига. Лука. Девушка с мокрыми волосами и красными бусами на шее.

Яра.

— Ну здравствуй, Нинина внучка, — сказала Мокошь и подцепила ножом новую полоску кожуры. — Долго же тебя вели.

Яблоко в блюдце повернулось.

В отражении Ярослава Ланская подняла голову.

И на миг показалось, что смотрит прямо на неё.

Мокошь рассмеялась тихо, довольно и совсем не по-доброму.

— А вот теперь, — сказала она, — будет интересно.

Глава третья. "Нинина внучка"

Яра не сразу поняла, что отступает назад. Просто в какой-то момент дом Велеса, Ядвига, Лука, блудни, мокрый лес, болото, Стася, навьи птицы и фраза “Нины больше нет” сложились в такую невозможную, тесную, холодную картину, что внутри у неё что-то щёлкнуло.

Не сломалось.

Наоборот — собралось в одну твёрдую мысль:

Надо уйти.

Не остаться в этом лесном доме, который пах дымом, грибами, мокрой корой и чужими тайнами. Не слушать людей, которые говорили о смерти её бабушки так, будто смерть была не концом, а чьим-то неправильно выполненным обрядом. Не смотреть в глаза Велесу — спокойные, тяжёлые, лесные, слишком знающие. Не отвечать Ядвиге, которая стояла на крыльце, будто давно ждала этого разговора и заранее знала, что Яра проиграет.

Яра сделала шаг назад.

Лука, стоявший сбоку, заметил первым. Он как тень скользнул за ней:

— Эй, — сказал он осторожно. — Ты куда?

— Домой.

Слово вышло странно.

Домой — это в город? В квартиру Павла? В редакцию, где её ждал недописанный материал? В место, где не разговаривали шишки да корешки, не звонили Велесы, не появлялись мавки и никто не говорил: “Когда мы звонили, она ещё держалась”?

Или домой — это туда, где стоял дом Нины?

Яра сама не знала. Она посмотрела по сторонам, но вокруг тесным кольцом были деревья.

— В какую сторону дом? — спросила она.

Ядвига сощурилась.

— Смотря какой.

— Бабушкин.

Велес молчал. Его молчание было не пустым, а почти физическим: лес вокруг будто тоже затих, ожидая, что он скажет.

— Туда нельзя одной, — сказал Лука.

Яра посмотрела на него. Рыжие волосы прилипли ко лбу, куртка была забрызгана болотной водой, в глазах — тревога, которую он явно пытался спрятать за привычной насмешкой.

— Я уже прошла через лес, болото и вашу… местную театральную постановку. Думаю, дорогу до дома переживу.

— Местную что?

— Постановку.

— Обидно, — сказал Лука. — Бюджета у нас нет, актёры мокрые, спецэффекты из болота, но старались же.

Яра развернулась и пошла прочь.

— Яра, — позвал Велес.

Она не остановилась.

Имя в его голосе прозвучало слишком знакомо. Как будто он имел право произносить его не хуже Павла. Как будто помнил её маленькой. Как будто был рядом тогда, когда она сама ничего не помнила.

Это разозлило ещё сильнее от чего Яра ускорила шаг. Тропа от дома Велеса уходила вниз между елями, чёрными после дождя. Земля пружинила под ногами, в колеях стояла вода, от мокрой хвои пахло резко и горько. Где-то позади зашуршали блудни, но потом разом притихли.

— Лука, — сказал Велес за её спиной.

Голос был негромкий, но Яра всё равно услышала.

Лука тяжело вздохнул.

— Да понял я.

— Доведи её до дома Нины.

— А если она меня ударит?

— Значит, заслужил.

— Очень поддерживающе, спасибо.

— И не болтай лишнего.

Лука фыркнул.

— Это вообще возможно? - подала голос Ядвига.

Яра не обернулась. Она шла быстрее, чем позволяла скользкая тропа. Сумка била по бедру, мокрая одежда липла к коже, волосы неприятно холодили шею. Внутри всё дрожало — от злости, страха, усталости и того, что она не хотела называть горем, потому что назвать значило признать.

Нины больше нет.

Нет.

Это слово было слишком маленьким для человека, который когда-то пах сушёными травами, прятал в кармане карамельки, вплетал красную нить в дверную ручку и говорил: “Ты обязательно приедешь”.

Яра не приехала. Она обещала постоянно, бабушка ее ждала и не дождалась.

А теперь ей какие-то люди в лесу сообщали, что она опоздала. Она их даже не знала, а они так с ней говорила словно были знакомы с самого ее рождения.

Она почти побежала.

**** **** ****

Велес смотрел, как Яра исчезает между деревьями.

Она шла так же, как когда-то Велена: чуть подавшись вперёд, упрямо, будто любая тропа обязана уступить, если смотреть на неё достаточно сердито. Только Велена в такие минуты не сжимала плечи. Она распрямлялась. Шла навстречу, не отступая, даже когда боялась.

Яра уходила от страха.

И всё равно была похожа. Похожа на свою мать.

— Ну? — сказала Ядвига.

Велес не ответил.

Она стояла рядом на крыльце, скрестив руки на груди. Белые волосы выбились из косы, лицо казалось ещё острее в сером свете после дождя. Ветер шевелил сухие травы, подвешенные под крышей, и те тихо шуршали, будто кто-то перебирал старые письма.

— Ты сейчас будешь делать вид, что не заметил? — спросила Ядвига.

— Что именно?

— Что она на неё похожа.

Велес медленно посмотрел на неё.

— Нет.

Ядвига усмехнулась без веселья.

— Врёшь ты плохо. Всегда плохо врал.

— У Велены глаза были другие.

— Глаза — другие. Упрямство — то же.

Велес перевёл взгляд на лес. Тропа уже опустела, но он всё ещё чувствовал Яру: городская ткань, страх, речная кровь, Нинины бусы, мокрая злость. Лес шептал о ней не как о чужой. Осторожничал. Принюхивался.

Так лес встречал тех, кого когда-то уже знал.

— Упрямство её и погубило, — сказал Велес.

Ядвига резко повернула голову.

— Нет.

Он молчал.

— Не смей, — сказала она тише. — Не сейчас. Не после Нины.

В доме за их спинами потрескивала печь. На столе стояла кружка с остывающим отваром, который Ядвига так и не выпила. В углу лежала мокрая ткань, которой она укрывала фолиант. Теперь ткань была пустой. Книга исчезла в лесу, и это молчание было громче любого крика.

— Велена ушла, потому что хотела жить, — сказала Ядвига. — Не служить, не держать, не платить чужие долги, не становиться Ниной раньше времени. Жить. Это не упрямство.

— Она знала, чем рискует.

— Все мы знали, чем рисковали. И что? Надо было лечь поперёк порога и ждать, пока Морана решит, кому сколько осталось?

Имя упало между ними холодно.

Ветер будто сразу стал резче. С крыши сорвалась капля и ударила в бочку у крыльца. Звук получился глухой, как удар по закрытой двери.

Велес посмотрел в сторону болот.

— Не произноси её здесь.

— Почему? Боишься, что услышит?

— Услышит.

— Пусть, — сказала Ядвига. — Я за последние сутки столько всего потеряла, что приличия перед хозяйкой зимы в список не входят.

Велес нахмурился.

— Осторожнее.

— С осторожностью к Нине сходи. Только поздно уже.

Он вздрогнул едва заметно. Любой другой не увидел бы. Ядвига увидела.

И тут же пожалела, но не извинилась.

Они слишком давно знали друг друга, чтобы извинения что-то меняли.

Некоторое время оба молчали. Лес вокруг дома стоял серый, мокрый, старый. Между стволами висел туман. На рябине у крыльца дрожали красные ягоды, будто маленькие капли крови. Где-то в глубине фыркнули блудни, но сразу притихли — Велес даже не посмотрел в их сторону.

— Она не готова, — сказал он наконец.

— А кто из нас был готов?

— Яра не знает ничего.

— Значит, узнает.

— Поздно.

— Поздно было, когда Нина решила держать всё одна, — сказала Ядвига. — Поздно было, когда Павел увёз девочку и решил, что город сильнее крови. Поздно было, когда мы все сделали вид, что Велена просто исчезла.

Велес опустил глаза.

Имя Велены снова прошло через него болью, старой и привычной. Не острой — та давно выгорела. Тупой, глубокой, как корень, который пророс сквозь грудь и стал частью тела.

— Я не делал вид, — сказал он.

— Знаю.

Ядвига устало села на ступеньку. Доска под ней скрипнула. Она потерла переносицу.

— И Морана — не единственная проблема.

Велес посмотрел на неё.

— Ты о ком?

Ядвига подняла взгляд.

— А ты правда хочешь, чтобы я произнесла ещё одно имя и испортила тебе день окончательно?

— Она уже смотрит?

— Она всегда смотрит, когда где-то можно испортить чужой порядок и назвать это судьбой.

Велес поморщился.

— Мокошь.

В доме что-то тихо звякнуло, хотя внутри никого не было.

Ядвига криво улыбнулась.

— Вот. Видишь? Ей нравится, когда её вспоминают.

— Она вмешается.

— Уже вмешалась. Ты думаешь, Яра просто так дошла до болота живой? Стася должна была позвать птиц. Должна была, Велес. А позвала Луку.

— У Стаси своя голова.

— У Стаси в голове любовь, вода и ветер. Это не считается за стратегию.

Велес посмотрел туда, куда ушла Яра.

— Мокошь не спасает бесплатно.

— А у нас тут вообще никто бесплатно не работает, — сказала Ядвига. — Морана считает долги, Мокошь вяжет узлы, лес путает тропы, мёртвые зовут по имени. Красота. Туристический буклет можно печатать.

Он не улыбнулся.

— Яра между ними.

— Да.

— Как Велена.

Ядвига молчала дольше, чем ему хотелось.

— Нет, — сказала она наконец. — Не как Велена. У Велены был выбор, но все вокруг решили, что знают лучше. У Яры выбора вообще не было. Её сначала увезли, потом спрятали от правды, теперь тащат обратно за горло. Если она и выживет, то только потому, что сама решит, кому не верить.

Велес закрыл глаза.

Где-то в лесу каркнул ворон.

— Фолиант у детей леса, — сказал он.

— Спасибо, напомнил. А я почти перестала злиться.

— Они не сами пришли.

— Да неужели.

— Морана ищет не только Яру.

Ядвига поднялась.

— Тогда надо вернуть книгу раньше, чем Яра поймёт, что книга вообще есть.

— Она поймёт.

— Конечно поймёт. Она Ланская только по паспорту. В остальном — Завесина. А Завесины всегда лезут туда, куда им нельзя, и потом говорят: “Я просто хотела узнать правду”.

Велес тихо сказал:

— Велена тоже так говорила.

Ядвига отвернулась. На этот раз ей нечего было ответить.

*** *** ***

Лука догнал Яру у поваленной берёзы.

Вернее, сначала он её не догнал, а обошёл каким-то неприлично коротким путём и вышел из-за куста прямо перед ней, заставив Яру резко остановиться.

— Ты издеваешься? — выдохнула она.

— Нет, я местный, — сказал Лука. — У нас это вместо извинений.

Она попыталась обойти его справа.

Он шагнул туда же.

Яра — влево.

Он снова встал перед ней.

— Слушай, — сказала она, поднимая палец. — Я сейчас не в том состоянии, чтобы играть в “угадай тропинку”.

— А я не играю. Мне Велес сказал довести тебя до дома Нины.

— Передай Велесу, что я взрослая женщина и могу дойти сама.

— Передам, когда доведу.

— Лука.

— О, запомнила имя. Прогресс.

Яра устало закрыла глаза.

Дождь почти закончился, но с веток продолжало капать. Лес вокруг будто вымок насквозь. Мокрые стволы блестели, папоротники поникли, в ямах стояла тёмная вода. Воздух стал плотным, пахнущим сыростью и грибами. Где-то далеко шуршала река — или ей только казалось.

— Я не верю, — сказала Яра.

— Во что конкретно? Тут список длинный, я уточню.

— Во всё. В тебя, в Велеса, в Ядвигу, в Стасю, в этих… блудней. В болото, которое ведёт себя как декорация. В птиц с белыми глазами. В то, что бабушка умерла именно сейчас. В то, что я разговариваю с рыжим парнем, который прибежал на зов ракушки с телефонной платой.

Лука внимательно выслушал.

— Тебя смутила ракушка?

— Меня смутило всё предложение.

— Ракушка рабочая.

— Конечно.

— Я её сам делал.

— Это должно меня успокоить?

— Вообще да. Я редко делаю нерабочее. Если только специально.

Яра нервно рассмеялась.

Смех вырвался сам — короткий, хриплый, почти злой. Она прижала ладонь ко лбу.

— Господи. Ладно. Допустим, Стасе отдельный поклон. Мокрые волосы, болотный свет, голос как из трейлера к сериалу. Очень убедительно. Почти поверила.

— Она правда мавка.

— Конечно.

— А что не так?

— А блудни тогда кто? Нейросеть на ножках?

Лука замер. Глаза его загорелись:

— Подожди.

— Что?

— Нейросеть — это которая картинки делает?

Яра уставилась на него как на диво-дивное, хотя Лука таким и был. Дивом.

— Что?

— Ну я видел у одного парня из райцентра. Он написал: “кот на тракторе в стиле имперского портрета”, и оно сделало кота. Ужасного, но величественного.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. А она только картинки делает или ещё что?

— Тексты тоже.

— Тексты? — Лука выглядел так, будто ему подарили новый набор инструментов. — А инструкции к генератору она может написать?

— Может.

— А если генератор проклят?

— Не знаю.

— А если описать симптомы?

— Лука.

— Что?

— Я сейчас пытаюсь отрицать реальность.

— А я пытаюсь понять, где в твоём мире взять такую сеть.

— В интернете.

— А если интернет не ловит?

— Тогда никак.

Он помрачнел.

— Жестокий у вас мир.

Яра неожиданно снова рассмеялась. На этот раз почти нормально. Смех быстро оборвался, потому что в груди сразу стало больно, но на секунду ей стало легче.

— У нас жестокий мир? У вас тут мавки в болоте и дети из коры.

— Зато пробок нет.

— Автобус сломался.

— Это не пробка. Это автобус осознал бренность бытия.

Яра посмотрела на него.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Нет. Иногда хуже.

— Удивительно.

— Я стараюсь.

Они пошли рядом. Не то чтобы Яра согласилась, просто Лука уверенно двинулся по тропе, а лес вокруг выглядел достаточно одинаково, чтобы спорить с ним стало глупо. Пару раз она попыталась запомнить повороты, но быстро поняла, что тропа ведёт себя странно. Там, где должна была быть прямая просека, возникал склон. Там, где Яра видела корягу, через минуту уже стояла рябина. Корни казались ступенями, потом ловушками, потом снова обычными корнями.

Лука шёл легко. Перешагивал через кочки, пригибался под ветками, иногда щёлкал пальцами по стволу, будто здоровался.

— Ты правда не боишься? — спросила Яра.

— Чего?

— Всего этого.

Он пожал плечами.

— Я тут вырос. Ну как вырос, когда мелким нечистенышем был, мне говорили: “Не ходи к реке после заката, а то мёртвые позовут”, как всегда, сначала боишься, а потом идёшь проверять. Потом получаешь от Ядвиги по затылку. Потом боишься Ядвигу. Эволюция.

— А родители?

Лука хмыкнул.

— Не помню. Меня Моревица вырастила. Плохая идея, но поздно жаловаться.

Он сказал это легко, но в лёгкости была царапина. Яра заметила, но не стала спрашивать. У неё самой было слишком много вопросов, на которые никто не отвечал.

Тропа начала спускаться.

Лес редел. Между деревьями показались крыши. Сначала одна — тёмная, покосившаяся, с трубой и тонкой струйкой дыма. Потом ещё несколько. Заборы. Садовые яблони, почти голые. Рябина у ворот. Грязная дорога, уходящая вниз. За деревней серела вода — не река, скорее её отсвет за туманом.

Моревица.

Яра остановилась.

В детстве деревня казалась больше. Ярче. Летом здесь были пыль, высокая трава, солнце в окнах, бабушкины пироги, тёплая речная вода, от которой Павел запрещал отходить дальше, чем на пять шагов.

Теперь Моревица выглядела так, будто её забыли на пороге зимы.

Дома стояли низкие, тёмные, у многих окон висели плотные занавески. Дым из труб стлался не вверх, а вбок, прижимаясь к крышам. Дорога блестела от дождя. У некоторых ворот краснели рябиновые ветки, связанные нитками. На заборе возле первого дома висела старая детская варежка, набитая чем-то сухим — травой или соломой.

— Это зачем? — спросила Яра.

Лука проследил за её взглядом.

— Чтобы пустое место не звало.

— Очень понятно.

— Я старался объяснить городским.

— И как успехи?

— Обычно после слов “пустое место” они перестают спрашивать.

Они пошли по дороге.

Моревица смотрела на Яру окнами. Не буквально — хотя в некоторых занавески действительно шевельнулись, — но ощущение было именно таким. Деревня знала, что она пришла. Деревня ждала не как радостная родственница, а как старый дом ждёт человека, который когда-то оставил в нём незакрытую дверь.

У дома Нины росла высокая рябина.

Яра узнала её не сразу, а потом — всем телом. Старый ствол, чуть наклонённый к калитке. Красные грозди, почти чёрные от дождя. Низкий забор, потемневший, но крепкий. Резные наличники на окнах. Крыльцо с тремя ступенями. Дверь тёмно-зелёная, с железной ручкой, которую Яра когда-то не могла открыть без помощи бабушки.

В груди стало тесно.

Дом стоял тихий.

Не пустой.

И у этой тишины был свой запах даже с улицы: дым, травы, старое дерево, мокрая земля и что-то горькое, почти знакомое.

У калитки стоял мужчина.

Широкоплечий, седоватый, в плотной тёмной куртке, с лицом, будто высеченным из серого камня. Он держал руку на засове и пытался открыть калитку не спеша, уверенно, как человек, который привык, что любые ворота в деревне рано или поздно поддаются его руке.

Лука сразу перестал улыбаться.

— Вот это уже плохо, — тихо сказал он.

— Кто это?

— Гордей Камнев.

Яра вспомнила имя из старых разговоров Павла. Точнее, не разговоров — обрывков. “Староста”, “не связываться”, “Камнев опять…” Потом отец замолкал.

Гордей повернулся. Его взгляд сначала скользнул по Луке с раздражением, потом остановился на Яре. И лицо его изменилось. Всего на секунду. Но Яра увидела. Он побледнел. Не так, как бледнеют от страха перед незнакомцем. А так, как бледнеют, когда из прошлого выходит тот, кого давно похоронили.

— Велена, — сказал он.

Яра застыла.

Лука тихо выдохнул:

— Ой, зря.

Гордей моргнул. Черты лица снова стали жёсткими. Он будто силой вернул себя в настоящее.

— Нет, — сказал он уже иначе. — Нинина внучка.

— Ярослава Ланская, — сказала Яра.

— Знаю, чья ты.

В этом “чья” было столько неприязни, что Яра невольно выпрямилась.

— Что вы делаете у дома моей бабушки?

Гордей посмотрел на неё исподлобья.

— Следи за тоном. Я здесь староста.

— А я спросила, что вы делаете у дома моей бабушки.

Лука кашлянул — то ли от удивления, то ли от удовольствия.

Гордей медленно убрал руку с калитки.

— После смерти Нины дом должен быть осмотрен.

— Кем?

— Мной.

— На каком основании?

— На том, что в этой деревне я отвечаю за порядок.

— А за чужую собственность тоже?

Гордей прищурился.

— Городская.

— Да. И, видимо, всё ещё умею отличить порядок от попытки залезть в чужой дом.

Лука тихо сказал:

— Я сейчас почти хлопаю, но боюсь испортить момент.

Гордей резко посмотрел на него.

— Тебя, Лука, никто не спрашивал.

— Меня вообще редко спрашивают, но я всё равно полезный.

— Уйди.

— Я бы с радостью, но меня попросили довести человека. А человек сейчас стоит тут и ведёт юридически интересный спор.

— Это не твоё дело.

— А дом Нины — не ваше.

Напряжение стало плотным, как воздух перед грозой.

Гордей шагнул к калитке снова.

— В доме есть вещи, которые не должны попасть в чужие руки.

— В мои? — спросила Яра.

— В любые.

— Тогда тем более вы туда не войдёте.

Он усмехнулся. Без радости.

— Ты даже не знаешь, что защищаешь.

— А вы знаете?

Гордей вдруг резко дёрнул засов. Калитка открылась. Он сделал шаг внутрь двора. Дверь дома распахнулась сама и на минуту Яра решила, что все эти разговоры о смерти бабушки не правда, сейчас она выйдет и громким голосом прогонит вредного старосту, улыбнется внучке и обнимет ее. Но из темных сеней вылетело что-то огромное, серое и разъяренное.

Яра даже не сразу поняла, что это кот.

Кот был невероятных размеров: пушистый, дымчатый, с широкой мордой, жёлтыми глазами и хвостом, вздыбленным так, будто за ним стояла вся нечисть Моревицы. Он не просто прыгнул — он обрушился на Гордея как меховая гроза.

Гордей вскрикнул. Не громко, но очень унизительно, даже как-то по детски пискляво.

Кот вцепился ему в рукав, ударил лапой по груди, зашипел так, что у Яры волосы на затылке встали дыбом.

— Прочь! — рявкнул Гордей, пытаясь отступить.

Кот ответил таким звуком, который обычный кот издать не мог. Это было не мяуканье, не рычание, а почти человеческое: низкое, гортанное, злое.

Лука от восторга раскрыл рот.

— Тихон, родной, я тебя обожаю.

Гордей наконец вырвался за калитку. На рукаве остались глубокие следы когтей, на лице — царапина от скулы к подбородку. Кровь выступила тонкой яркой линией.

Кот сел на пороге. Спокойно. Торжественно. Как хозяин, который только что вынес мусор.

Яра смотрела на него, забыв дышать.

Серый кот перевёл взгляд с Гордея на неё.

И медленно моргнул.

У неё в груди что-то вспыхнуло — неожиданное, невозможное, почти радостное. После всего: болота, леса, смерти Нины, угроз Гордея — этот огромный кот на пороге бабушкиного дома казался самым прекрасным существом на свете.

Потому что он защищал.

Не абстрактную тайну. Не фолиант. Не “границу”.

Дом.

Её бабушкин дом.

— Тихон, — прошептала Яра.

Она не знала, откуда помнит имя.

Кот прищурился.

— Вспомнила, — сказал он.

Яра отступила на шаг.

Лука поднял обе руки.

— Только не ори. Он этого не любит.

— Кот… — выдохнула Яра.

— Домовой, — поправил Тихон. — Кот — это для чужих.

Яра открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

— Он говорит.

— Да, — сказал Лука. — И, предупреждаю, часто неприятное.

Тихон не отрывал от Яры жёлтых глаз.

— Могла бы и раньше прийти.

Эйфория схлынула так резко, что Яра едва не задохнулась.

— Я не знала.

— Никто никогда не знает, пока дверь не захлопнется.

Гордей, прижимая рукав к груди, не слышал слова кота, но уходя прокричал:

— Нинины штучик, все те же.

— Уходите, — сказала Яра.

Она сама удивилась своему голосу. Он больше не дрожал. В нем появилась какая-то твердость о которой даже сама она не знала ранее.

Гордей посмотрел на неё. И снова на секунду увидел не её.

Велену.

Это было настолько явно, что Яре стало холодно.

— Сначала мать твоя, — сказал он глухо. — Теперь ты.

Лука шагнул вперёд.

— Гордей.

— Молчи, Лихо.

Воздух будто потемнел.

Гордей ткнул пальцем в сторону дома.

— Все вы одинаковые. Все девки Завесиных к воде тянетесь. А потом деревня хоронит, а Нина делает вид, что так и надо.

Яра почувствовала, как бусы на шее стали ледяными.

— Что вы сказали?

— Все они в реку уходят, — крикнул Гордей, пятясь от калитки. — Все! И каждая — после Нининых сказок!

— Гордей! — рявкнул Лука.

Но староста уже развернулся и пошёл прочь по дороге. Быстро, тяжело, не оглядываясь. У ворот соседнего дома шевельнулась занавеска и тут же опала.

Моревица снова притворилась, что ничего не видела.

Яра стояла у калитки, чувствуя, как дождевые капли стекают по волосам за воротник. Сердце билось где-то в горле.

Мать.

Река.

Нина.

Все девки Завесиных.

Лука осторожно коснулся её плеча.

— Не слушай его.

— Почему он назвал меня Веленой?

Лука убрал руку.

— Потому что ты похожа.

— На мать?

— Да.

— Ты её знал?

Он отвёл взгляд.

— Я много кого знал.

— Что с ней случилось?

Лука посмотрел на Тихона.

Тихон сидел на пороге, вылизывал лапу и делал вид, что происходящее его не касается.

— Не у ворот, — сказал кот. — И не на дождь.

Он поднялся, повернулся и шагнул в тёмные сени. Хвост его качнулся, как серая метёлка.

На пороге он остановился и оглянулся на Яру.

— Ну?

Яра не двинулась.

Дом за его спиной был тёмный, но в темноте чувствовалось тепло. Запах трав. Дым. Старое дерево. Что-то забытое, почти родное.

— Я не хозяйка, — сказала она тихо.

Тихон фыркнул.

— Это ты дому объясняй. Мне-то что.

Лука не выдержал и улыбнулся.

— Поздравляю. По местным меркам тебя только что приняли очень ласково.

— Это ласково?

— Он никого не укусил. Точнее, тебя не укусил.

Яра посмотрела на дом.

На рябину у ворот. На мокрые ступени. На дверь, которую когда-то не могла открыть без бабушкиной руки. На кота, который говорил человеческим голосом и смотрел на неё так, будто ждал двадцать лет и уже успел обидеться за каждую минуту.

Внутри снова поднялась боль.

Но рядом с ней — странное, невозможное облегчение.

Будто после долгой, страшной дороги кто-то наконец сказал: да, ты опоздала, ты ничего не понимаешь, ты промокла, испугалась и всё испортила, но порог всё равно твой.

Яра переступила калитку.

Тихон удовлетворённо моргнул.

— Заходи, хозяйка, — сказал он. — Долго же ты шла.

И дом Нины Завесиной впервые за двадцать лет открылся перед Ярославой Ланской.