Там, где горят Стожары

Глава 1

- Какие ещё «негаразды»? О чем вы?!

Вопрос прозвучал довольно резко. Но, черт возьми, после бессонной ночи в поезде, восьмичасовой тряски в «комфортабельном» автобусе, томительном ожидания рейсовой маршрутки на забытой всеми богами заправке, — Ольга устала смертельно, а новоявленная знакомая, по совместительству ближайшая соседка, теткина троюродная кума и местный авторитет порядком утомила ещё…две чашки чая назад.

Горького и вонючего, отдающего плесенью травяного чая из гнутой жестяной банки, найденной докучливой соседкой в дальнем пыльном углу буфета среди мусорного вида пакетиков, смятых коробочек, разномастных стаканов и прочей кухонной утвари.

Ильинишна — так звали говорливую бабульку, не чинясь, по-хозяйски запарила сомнительного вида траву кипятком из (о, чудо!) пусть и старенького, но рабочего электрочайника, выставила на стол принесенную миску с блинами. И принялась деловито «вводить обьявившуюся хозяйку в курс дела», попутно пытаясь выведать подробности личной жизни, работы, материального положения, планов на будущее и перенесенных детских болезней до кучи.

Ольга поначалу внимательно слушала, вежливо улыбалась, сдержанно отвечала на бесчисленные вопросы, с аппетитом уплетая неожиданное угощение. Блинчики оказались донельзя вкусными — ещё горячие, начиненные яблоками и сладким творогом, поджаренные на ароматном деревенском масле. Это в дороге она перебивалась крепким кофе, шоколадными батончиками и парой бутербродов из магазина на той убогой заправке, теперь же голод дал о себе знать.

— …так я ж тебе втолковываю! Или не чуешь?! — Ильинична сердито нахмурилась, возмутившись грубостью городской непутевой девицы. — Место это, ну, хата твоя, долгенько пустовала. Понимаешь? Пу-сто-ва-ла! — многозначительно подняла палец бабка. — Негаразды всякие могут приключиться. Но ты не боись, Оленька. Коли чего — помни, тетка Соломия за каким-то лихом тебе ее перед смертью отписала. Тебе! По всем правилам завещание справила. Уразумела? — Ольга кивнула. — От и добренько! Хозяйнуй. А як хто спросит чего — посылай… эээ…куда подальше!

— Кто спросит? — слащавое «Оленька» бесило неимоверно. Она с трудом сдержалась, чтобы не стукнуть по столу кулаком.

— Мало ли кто… — бабка хмыкнула, смерив Ольгу

оценивающим взглядом, разом растеряв все напускное добродушие. Во взгляде явственно скользнула насмешка.

Обидная такая насмешка.

Колючая.

Словно ледяной водой в лицо плеснули, намекая: мнения о ней, городской чужачке, невысокого, и даже память о покойной тётке не поможет. Скорее наоборот.

Ну и хрен с вами.

Ольга закусила губу, поднялась из-за стола, недвусмысленно давая понять, что чаепитие и обмен любезностями закончен.

Пора и честь знать.

Вечереет уже.

А она…она с дороги нервная.

Ильинишна подчеркнуто медленно поднялась с колченогого облезлого табурета, зачем-то откинула занавеску и выглянула во двор, многозначительно цокнула языком и скорбно покачала головой. Тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Ни дать ни взять — актриса на сцене. Трагикомедия, блин.

Ольга терпеливо ждала, с трудом подавив желание вытолкать назойливую старуху силой. Вот просто схватить за шиворот, выволочь на улицу и поддать пинком под тощий зад.

А та, словно подслушав мысли собеседницы, довольно улыбнулась, мигом сделавшись похожей на хитрую сытую кошку.

Дряхлую и облезлую, как и все вокруг.

Вот же…

— Ну, девонька, надобранич. Обживайся, — пауза. — Коли чего, моя хата знаешь где. Миску я пока оставлю. Завтра заберу. А то сонечко уже садится. Нечего после заката с пустым посудом по улицам тыняться. Налистники мои доешь. Соломию помяни. Я ее, дуру старую, дюже поважала, кто б чего не трындел. Ты их не слушай. Отак… Та не провожай меня, сама дорогу знаю.

Заскрипела, затворяясь, дверь. Ильинична прошкандыбала через заросший сорной травой двор, ненадолго остановилась около калитки, обернувшись, глянула на давно не мытое окно кухни, снова покачала головой.

Показалось, или старая кошелка что-то буркнула? Такое…нелицеприятное.

Ну и хрен с ней.

Пусть катится к чертям собачьим.

Ольга отошла от окна, глянула на стол, схватила заварник и выплеснула тошнотворную жидкость в ржавую грязную раковину. Чуть было не швырнула туда и заварник, но вовремя опомнилась — не хватало еще выгребать осколки.

Осмотреть все комнаты с дороги Ольга не успела, но ей вполне хватило кухни и теткиной спальни, чтобы понять — уборка предстоит основательная.

Сырость и пятна плесени на выцветших обоях, облупившаяся краска на оконных рамах, засохшая грязь на линолеуме, мохнатые клочья паутины в темных углах…

И запах…

Запах заброшенного, забытого, никому не нужного жилья.

Он шибанул в нос, едва только горемычная наследница переступила порог. Окутал душным сухим облаком, осел пыльными разводами на потной шее и руках. В горле запершило, потекли слезы. Хорошо, в рюкзаке завалялись одноразовые салфетки. Она извела целую пачку, пытаясь избавиться от текущих ручьем соплей.

Аллергии только не хватало!

От горячего травяного пойла, которое сердобольная Ильинична подсунула «несчастной деточке», полегчало. Перестало свербеть в носу, успокоился кашель. Бабка, самодовольно ухмыляясь, подливала в пузатую чашку сомнительный напиток и приговаривала, жалостливо качая головой, дескать, а ты что думала?! После похорон двери закрыли на ключ. И все! Никто сюда не совался, дураков не нашлось…

Ольга провела пальцами по столешнице, брезгливо отдернула руку от налипшей грязи. Задумчиво огляделась.

Со смерти тетки прошло не больше полугода. Сейчас — конец августа, а умерла она в начале весны. Времени всего ничего. Почему же в некогда уютной и гостеприимной хате все пришло в упадок? Тетка Соломия умерла внезапно, во сне. И до последнего дня, по словам все той же говорливой Ильиничны, «носилась, наче скаженна»!

Запустение же царило такое, будто минимум лет десять ни одна живая душа не осмеливалась заглянуть в осиротевшую хату.

Ну да ладно! Надо попробовать открыть форточку и распахнуть настежь входную дверь. Глядишь, и получится хоть немного проветрить.

А уборка — все завтра!

Форточка открываться не захотела. После нескольких безуспешных попыток стало очевидно, что за какой-то бедой она снаружи заколочена гвоздями.

Крепко так заколочена.

Надёжно.

И без плоскогубцев не обойтись.

Мелькнула шальная мысль выбить стекло, но…разум взял верх. Как ни крути, на какое-то время придется здесь задержаться, и неизвестно, можно ли в этой глуши заказать новые стекла.

Поэтому Ольга открыла входную дверь, высматривая подходящую каменюку, заметила обломок рыжего кирпича, подперла им эту самую дверь и, не заботясь о чистоте шорт, опустилась на ступеньки крыльца. Скинула до смерти надоевшие кроссовки, стянула носки и вытянула гудящие от усталости ноги.

Трава щёкотала ступни, вечерняя свежесть приятно холодила кожу.

Закрыв глаза, Ольга прислонилась плечом к нагретой за день стене старой хаты. Медленно выдохнула, пытаясь сбросить накопившееся напряжение. Напряжение сбрасываться не желало. Оно уверенно застряло в середине груди, пульсировало ноющей болью в висках. Надо бы встать и поискать в сумке аптечку. Выпить обезболивающее.

Сил не было даже поднять руку, не то что…

Выдох через нос и вдох…

Долгий, растянутый, как учил инструктор по йоге.

Долгий сделать не получалось. Невидимый обруч туго сдавил ребра, сердце застучало невпопад, в ушах зашумело, и Ольга, медленно сползая по стене, провалилась в беспамятство.

Глава 2

Тополиный пух кружит вихрями метели. Облачками оседает на горячую выжаренную полуденным солнцем землю. Путается в растрепанных кудряшках, щекочет веснушчатый нос, взлетает озорной стайкой снежинок от грозного:

— Ффффуууух!!

Загорелые ладошки, липкие от клубники, дурашливо шлепают по запорошенной летней вьюгой дорожке.

— Ффффуууух!

Смех, как россыпь голубых васильков в венке…

Как стайка шустрых ласточек в бездонной вышине неба.

— Олька, бежим на ставок купаться! — знакомый голос звенит надтреснутым колокольчиком.

Она радостно подскакивает и несётся к воротам, за которыми…

Сильный толчок в грудь…

Чёрное удушливое марево…

Темнота…

*******

Ольга судорожно вздохнула, прижала руку к груди, закашлялась и открыла глаза. Как же она умудрилась отключиться прямо на ступеньках?! Хорошо ещё, не свалилась во сне. Ребра болели так, будто, и правда, кто-то пнул или ударил кулаком. Шея затекла от неудобной позы. Ступни замёрзли от выпавшей росы. Голые ноги покрылись гусиной кожей.

Ольга растерла ладонями лицо, окончательно приходя в себя. Огляделась по сторонам, пытаясь понять, сколько же она проспала. Пару часов, не иначе!

Вечерняя ласковая прохлада сменилась ночной сыростью. Солнце давно село.

Небо, густо-лиловое на закате, с восточного края отливало угольной чернотой. Звёздные россыпи золотой пылью…

Забыв о холоде, Ольга невольно залюбовалась великолепием летней ночи. В городе звезд почти не видно, да и кому они там нужны по большому счету. Ей-то уж точно было не до любования небесными красотами, в последнее время особенно. А тут…

В памяти всплывали полузабытые названия — Стожары, Волопас, Косари, Хрест. Во-он там могучие волы тянут груженый мешками Чумацкий Воз, и драгоценная соль сыплется под копыта, выбеливает поземкой Шлях…

Господи, красота-то какая!

Надо будет как-нибудь заполночь одеться потеплее, захватить плед, чашку кофе, устроится на завалинке за воротами и…

Обязательно, только сначала лампочку вкрутить над порогом и парочку фонарей во дворе воткнуть!

А то темень вокруг кромешная, хоть глаз выколи! Дома неподалеку и днем-то выглядели не слишком презентабельно, а ночью и вовсе казались мрачными чудовищами без единого проблеска света. Что там твердила Ильинична:

— Ты, девонька, с этого краю села одна-одинешенька. Ближайшие соседи через три двора. Ежели чего…

Да уж…

Село…

Улица на три десятка домов. И дом тетки Соломии на этой улице последний. Большое село на том берегу речки Ветлянки. А это так — выселок…

…Ольга отчаянно зевнула и провела ногами по траве, выискивая сброшенные кроссовки. Кроссовок не было.

Ни справа, ни слева!

Нигде!

Вот же черт! Она точно помнила, как разулась, сидя на крыльце.

Надо все-таки вставать и включить свет на кухне. Держась рукой за стену, она неуклюже поднялась и, осторожно переступая босыми ногами, двинулась наверх.

Шаг, второй... пятый, шестой…восьмой!

Вроде бы здесь было три ступеньки, или… четыре?

— Да уж, подруга, — заговорила сама с собой, — ты или стареешь, или тупеешь! Ай!

Она дернулась, вскрикнув от внезапной боли. Левую пятку словно обожгло огнем, из глаз брызнули слезы. Что-то глубоко вонзилось в ступню!

Схватившись за дверной косяк, Ольга наклонилась, свободной рукой нащупывая рану. Намокшие от крови пальцы скользнули по острому краю…стекла?! Стиснув зубы и шипя от боли, она резко выдернула осколок, и тяжело дыша, ввалилась в дом. Сердце колотилось невпопад. Спина вспотела.

Дрожащей рукой, пытаясь нашарить в потёмках выключатель, Ольга наткнулась на что-то мягкое и пыльное. Чуть не заорала с перепугу, но, вспомнив, что на крючке около входа висела шуба, ухватилась и повисла на ней. От облезлого меха несло псиной и плесенью. Переведя дыхание и держась за вонючую одежду, с трудом, но удалось дотянуться до спинки стула и, морщась от боли, стараясь не наступать на порезанную ступню, на кончиках пальцев сделать пару шагов.

И, наконец, сесть, а точнее рухнуть на шаткий кухонный стул. Закрыть глаза и облегченно выдохнуть.

Все!

Теперь осталось найти на столешнице мобильник. Разряженная в ноль батарея мигала на экране алым. Фонарик вспыхнул на несколько секунд, после чего телефон, виновато пикнув, вырубился.

Ольге хватило — она подскочила, нечаянно наступив на больную ногу, ойкнула, но все-таки смогла зажечь свет, разглядев висящий на честном слове выключатель, по бокам которого торчали оголенные провода.

Не дай господь сунуться туда вслепую!

Холодный электрический свет залил неприветливую теткину кухню, после ночной темноты полоснул по глазам не хуже осколка.

Проморгавшись, Ольга недоуменно осмотрела «поле битвы»: дорожка кровавых пятен от порога до стола выглядела жутковато, кровь отпечаталась и на дверном косяке, и на стене — надо ж было ещё и пальцы поцарапать. В кровь была испачкана и облезлая каракулевая шуба.

Вот же гадство! Не хватало заразу какую подцепить! Детская нелепая обида поднялась внутри темной волной гнева.

— Что же ты меня так неласково встречаешь?! Не рад новой хозяйке, да?! — Ольга сорвалась на крик. — Думаешь, я рада? Думаешь, мечтала в такую глушь забраться?! У меня, между прочим, квартира в городе. Трехкомнатная, с панорамным окном на всю стену. На 12 этаже. А не вот это убожество! Что молчишь?!

В стену полетела кружка, затем гнутые чайные ложечки, пустая деревянная солонка и… бутылку с минералкой Ольга швырять передумала, вместо этого открутила крышку и сделала большой глоток Миргородской, закашлялась, и, чуть успокоившись, просипела в потолок:

— Ещё раз такое устроишь! Я…я…уеду. Насовсем. Останешься один куковать. Пока не рухнешь. Понял?!

Она бессильно откинулась на спинку стула. Злость погасла так же быстро, как и накатила. Да и на что злится? На теткину халупу, в которой не то что ремонта, уборки сто лет не делали, или на свою забывчивость — нет чтобы сразу и свет проверить, и телефон на зарядку поставить!

Надо бы подняться, промыть и обработать рану. Благо вода в кране есть. Кажется, скважина на участке пробита — насос качает воду исправно. Странно, что он не заржавел и не развалился, как все остальное в доме.

Обязательно нужно мастера позвать, чтобы провода проверил. А то вон, висят, родимые, ждут! Не дождетесь!

Жутко захотелось есть. Хорошо, в миске остались блинчики с творогом. Тремя налистниками (вот же чудное название) сыт не будешь, но до утра дотянуть можно, а там… какой-никакой магазин рядом отыщется. Разберемся!

Включать электрочайник Ольга не рискнула, разжигать газовую горелку — тоже. Запивала поздний ужин остатками купленной ещё в поезде минералки. Вода слегка горчила, будто в бутылку добавили алкоголя. Ну и славно.

Как там Ильинична говорила: будешь доедать, помяни тётку.

Ольга надкусила холодный блинчик, запила из бутылки.

Помянуть — значит вспомнить? Правильно? С этим было сложно…

*****

Тётку Ольга помнила смутно. Шутка ли — почитай, четверть века прошло с той поры, как она ребенком приезжала на лето в село. Старая Соломия приходилась теткой Ольгиному отцу. А ей, выходит, бабушка, только не прямая, а…как там подобное родство называется?

Но мать и отец всегда называли Соломию — тёткой. Отец по праву непутевого любимого племянника, мама — тут сложнее. Мама не жаловала дальнюю родственницу. Хотя причин этакой нелюбви Ольга не знала.

Сколько же ей было, когда в последний раз маленькая Оля приезжала в гости? Лето перед школой? Выходит — почти семь лет. Именины-то у неё в октябре.

И все.

Больше ни разу за все годы родители не отправляли дочку в село, и сами не показывались в этих краях.

Потом случился развод, и отец из жизни Ольги пропал навсегда. Поздравление с днём рождения и новым годом не в счёт. А последние лет пять и того не было.

Мама… она после развода слышать не хотела не только о бывшем муже, но и обо всей его родне. Хотя, Ольга знала точно, Соломия писала маме. И не раз. Изредка звонила и звала приехать. Сельская тетка при разводе неожиданно заняла сторону не гулящего и пьющего племянника, а его жены и дочки. Даже надавила на отца, пригрозив чем-то весомым, так что он худо-бедно, но алименты платил. Честь по чести. До 18 лет. А потом — все. Где он и что с ним сейчас, Ольга не знала. Да и не хотела знать, если честно…

…часы на стене показывали начало двенадцатого. Шли они на удивление исправно, тикали громко и не врали. Вот же странность! Ильинична утверждала, что дом после похорон закрыли, и никто сюда не заходил. Воровать тут нечего. А представить грабителя, который вместо того чтобы стырить чужое добро меняет в часах батарейки…

Ольга глупо захихикала, будто и впрямь опрокинула стопку за упокой души. Надо же!

Может, и правда старая ведьма подмешала в минералку чего…

Или… это все от усталости и недосыпа.

Спать пора!

Улечься удалось не скоро.

Сперва пришлось тщательно промыть и обработать ступню. Благо, в походной аптечке нашлись и перекись водорода, и бактерицидный пластырь, и упаковка стерильных бинтов. Забинтовав рану и натянув чистый носок, Ольга задумалась, как быть с обувью. Искать в темноте кроссовки не хотелось. Шарить в густой траве, подсвечивая телефонным фонариком — то ещё удовольствие. Мало ли какая пакость попадется. Хватит с нее битого стекла на ступеньках. Кроссовки никуда за ночь не денутся. Ну, отсыреют от росы…

Порывшись в сумке и вытянув домашние шлепанцы, осторожно наступая на порезанную ногу, Ольга принялась обустраиваться на ночлег в бывшей теткиной спальне.

Первым делом требовалось проветрить комнату. Спать в духоте — ну уж нет!

До утра не запирать входную дверь было страшновато, оставалась забитая снаружи форточка. Пришлось порядком помучатся, дёргая так и эдак, но, в конце концов, форточка с хрустом распахнулась, а на подоконник посыпалась куча непонятного мусора — каких-то перьев, спутанных ниток, веточек и прочей гадости.

В комнату пахнуло ночной свежестью. Дышать сразу стало легче.

Ольга сгребла с кровати кучу старых покрывал — все пыльное, то ли с душком лежалой травы, то ли прелого сена, и бросила в коридоре на пол.

Чистые, пахнущие лавандой простыни и любимый зеленый плед, предусмотрительно захваченные в дорогу, оказались как нельзя кстати.

Вместо древних перьевых подушек, воняющих затхлостью, Ольга умостила под голову теплую куртку. Та неприятно шуршала подкладкой и щекотала железными застёжками. Поворочавшись с минуту, она замотала скомканную куртку в махровое полотенце, скрутилась калачиком, завернувшись в мягкий плед, и мгновенно провалилась в сон.

*****

Лёгкий ветерок нежно касался листвы, стрекотали сверчки, от реки тянуло прохладой.

В открытую настежь форточку облаком густого тумана скользнула тень. Бесшумно стекла на стоящую прямо под окном кровать, умостилась на груди спящей. Вязкая плотная тишина расползалась по комнате, погасив едва слышные поскрипывания половиц, мерное тиканье часов и шелест старой яблони. Стихла мышиная возня в подполе, чутко затаились шорохи на горище. Казалось, даже воздух застыл липкой патокой.

Из облака тумана медленно проступило узкое лицо с черными провалами глаз, грязно-серое в призрачном лунном свете, широкий тонкогубый рот растянулся в хищной улыбке, обнажив два ряда мелких острых зубов. Обманчиво хрупкая фигурка могла бы принадлежать годовалому ребенку, если бы не запредельная худоба, костлявые руки с гибкими узловатыми пальцами и длинные спутанные космы белесых волос.

Ночная гостья опасливо огляделась и медленно приблизила растопыренную ладонь к лицу спящей, опутывая невидимыми нитями морочного дурмана.

В угольно-черных зрачках вспыхнули зелёные искры, на кончиках пальцев блеснули острые лезвия. Тварь жадно сглотнула слюну, предвкушая добычу.

Низкий угрожающий рык раздался под окном спальни.

Тварь сердито зашипела, втянула голову в тощие плечи. Когтистая рука застыла, почти касаясь лба.

Рык повторился. На этот раз громче, требовательней.

Кто-то с разгона ударился о стену хаты, разрывая слепую паутину тишины. Звякнуло оконное стекло. Скрипнули испуганно половицы. С кухни раздался грохот — пустая железная миска упала со стола и покатилась по полу.

Тварь пугливо съежилась, шустро соскользнула с постели, и, злобно оскалившись, ловко запустила пальцы в густые волосы женщины. Замерла на миг, чутко прислушиваясь.

Ольга заворочалась, повернулась на бок, натянула на плечи плед, всхлипнула. Жуткая гостья молниеносно выдернула тонкую прядь, пугливо застыла пережидая болезненный стон и довольно сощурилась - наведенный сон держал крепко!

Тварь по-звериному сгорбилась, прижимая драгоценную добычу к груди, зыркнула на спящую, брезгливо сплюнула на подушку и, обернувшись клочьями тумана, вылетела в форточку. Торжествующий визг пронесся над селом, острым штопором ввинчиваясь в ночное небо. Далекий протяжный вой взлетел от опушки леса, сплелся с истошным визгом и оборвался на самой высокой ноте.

Под окном старой хаты утробно зарычали, что-то тяжело протопало по двору, хлопнула калитка и…все стихло.

Ночь стелилась над землей бархатным покрывалом. Небо, затканное светлыми зорями, выгнулось бездонным шатром над полями, садами, торными дорогами…

Полноводной рекой до самого обрия раскинулся Чумацкий Шлях.

Бледный свет луны заглядывал в темные людские окна, щедро серебрил крыши домов, верхушки деревьев, превращал в литое зеркало глубокие воды Ветлянки, что петляла промеж холмов и густых перелесков.

Гай пел беззвучными голосами…

А на том берегу молчаливыми суровыми стражами высился сосновый бор.

Глава 3

-- Ну, открыта, так и что?

— Как что! Я ж тебе говорила, ты чем слушала?!

— Та ну тебя! Глупости все это! Зачем только притащились сюда? Пошли домой. Я есть хочу.

— И ничего не глупости, скоро 9 утра. Все давно повставали, позавтракали и на работу ушли. А тут — тишина. И форточка открыта!

— Ты, Анька — дура. Меньше слушай бабу Машу. Тетка с дороги спит. Я на каникулах вообще могу до самого обеда в кровати валяться.

— То ты. А тут — форточка.

Ольга с трудом разлепила глаза, приподняла голову, прислушиваясь к громкому шепоту за окном. Застонала и бессильно упала на подобие подушки, натянула на голову плед, прячась от ярких солнечных лучей. Отчаянно зевнула и окончательно проснулась. Потянулась за телефоном, проверяя время. 8:20. Вот же принесло кого-то в такую рань. И, судя по голосам, — неугомонная местная детвора!

Между тем голоса смолкли, послышалась веселая возня, сдерживаемое хихиканье, затем шлепок, и…

— От сейчас я тебе!

— А я тебе! Будешь знать!

Ольга откинула с лица плед и, кряхтя, как старая бабка, села на кровати.

— Эй! Вы там кто? Чем вам моя форточка не угодила?

Грозный оклик заставил спорщиц на время утихнуть.

Напряженная тишина и громкий восторженный шепот:

— Я же говорила, что спит, а ты — сдохла, сдохла!

— Я не сдохла! — возмутилась Ольга. — И не собираюсь в ближайшие сто лет!

Она облокотилась на подоконник и выглянула во двор.

Девчонки, а в том, что за кустами притаились именно девчонки, сомнений не осталось, захихикали и дружно вылезли из-за раскидистого колючего шиповника. Точнее, выползли. На четвереньках. Поднялись, отряхиваясь от налипшей на коленки земли, и с любопытством уставились в окно.

Ольга злорадно хмыкнула. Она ранних гостий видела преотлично, а вот разглядеть с улицы ее заспанную, опухшую физиономию было никак.

И от немытых окон иногда бывает польза!

Старшая девочка вытянулась на носочках, пытаясь рассмотреть, кто же это «не сдох» и разочарованно скривила губы.

Было ей навскидку лет 11-12. Тоненькая, загорелая до черноты, с выбеленными солнцем льняными волосами, завязанными на затылке в практичный хвостик, серыми глазищами в опушке золотистых ресниц, облупившимся носом и роскошной ссадиной на лбу.

Ее спутница, круглолицая и кареглазая девчушка с каштановыми кудряшками до плеч, выглядела на год-два младше.

— А вы …там как? — подозрительно прищурившись, спросила она, толкая подругу локтем в бок.

— Нормально, — важно протянула Ольга, забавляясь ситуацией.

Девочки растерянно переглянулись.

— Точно нормально? — недоверчиво уточнила белобрысая, шагнула к окну и попыталась подтянуться на руках, заглянуть внутрь дома.

— Ну… не совсем. Вот сейчас выйду и уши вам надеру, чтобы знали, как честных людей будить с утра пораньше! — пригрозила Ольга, сдерживая смех. Она накинула на плечи плед, сунула ноги в шлепки.

— Так мы же… это… ну… того. Переживаем! — выкрутилась кареглазая. — Думали, что вы померли ночью! В проклятой хате. Так баба Маша говорит! О-ой! — взвизгнула девочка услышав скрип открываемой двери.

Хмурая заспанная хозяйка с нечесаными волосами, замотанная в зеленое покрывало, видимо, произвела неизгладимое впечатление на ранимые детские души.

Или не произвела…

Вон, пялятся на нее без всякого уважения.

— Вы мои кроссовки не видели? Они где-то там, в траве валяются. Найдете…эээ — прощу великодушно!

— Велико -- чего? — недоверчиво переспросила старшая, и переглянулась с подругой. Я же тебе говорила, читалось в ее взгляде.

— …душно, — буркнула Ольга, плотнее кутаясь в плед. Утренняя свежесть бодрила, прогоняя остатки сна.

— Не видели, — ответила кареглазая и скептически скривилась. — А это у вас чего такое длинное болтается?

Размотавшийся бинт жалкой тряпкой тянулся за ногой. Пришлось наклониться, смотать эдакую красоту в комок и кинуть за дверь. Мусором больше — мусором меньше.

— А говорит — нормально, — авторитетно заметила младшая и многозначительно поджала губы.

— Говорят, в селе люди проще и доброжелательнее, — жалкая попытка призвать к сочувствию с треском провалилась.

— Брешут!!! — в один голос заявили пакостницы и, дружно расхохотавшись, разом растеряли всю напускную важность. Девчонки крутанулись и, выскочив за калитку, помчались по улице прочь от «проклятого» дома и его непутевой обитательницы.

****

Ольга озадачено глядела вслед разбитной парочке. С одной стороны бесцеремонное вторжение с утра пораньше и насмешки бестолковых девиц возмутили. С другой — возмущение было каким-то… блеклым, что ли, без огонька.

Зато сонливость как рукой сняло.

Лицо помимо воли расплывалось в широкой улыбке от такого знакомства. Восторженные глазищи младшей и ехидная ухмылка старшей, обгоревшие на солнце детские носы и коленки, замазанные по старинке зелёнкой!

Надо же! Зелёнка! А ещё ставни на окнах, задиристый крик петуха, далёкое мычание коровы, гуси на речной заводи, и, замеченный вчера из окна автобуса, настоящий колодезный журавель, — все это дополняло невообразимую для жителя мегаполиса картину сельской глубинки.

Как же она, Ольга, решилась поехать в эдакую глухомань!? И ведь никто не поддержал — ни друзья, хотя, какие это друзья, если считали ее жалобы блажью зажравшейся бабы, ни родная мать, которая вместо совета и помощи в очередной раз цитировала писание.

С любовью и заботой цитировала.

Ага. Кто б сомневался!

Мама и раньше была не в меру религиозной, но в последние годы, найдя какую-то особенно истинную церковь, подозревала дочь во всех смертных грехах. А тут — развод! И с кем?! С таким замечательным, чутким, заботливым, достойным человеком! Который, в отличие от беспутной дочери, всегда с уважением и глубоким интересом относился…

Да пошли они все!

У нее — ставни!

И колодец!

И…

Стоя на крыльце заброшенного дома, глядя вслед умчавшимся девчонкам, Ольга неожиданно для самой себя улыбалась. Легко и свободно.

Как не улыбалась уже много-много дней…

Вчерашнее глухое отчаяние растаяло с лучами летнего солнца. Оглушительно пели птицы, сочная листва золотилась утренним светом. Воздух, напоенный ароматами, был такой чистый и свежий, что кружилась голова и хотелось скакать вприпрыжку, как в невозможно далёком и почему-то напрочь забытом детстве.

А значит…значит, пора осматривать новые владения.

При свете дня эти самые владения выглядели…

Выглядели, в общем.

Заросшие травой плиты двора.

Колодец за углом дома, старая баня.

Сакральное строение в конце огорода с очаровательным сердечком на дощатой двери. Покосившаяся собачья будка около деревянного забора. Довольно крепкого, кстати, забора, а что краска облупилась, так то не беда. Можно заново покрасить.

И сорняки выкосить.

И собаку завести.

Здоровенную такую, лохматую, как всегда мечталось. Чтобы уши лопухами и хвост бубликом.

А ещё — повесить в саду гамак…

Сад вызывал тихий щенячий восторг. Чистую детскую радость обладания несметными сокровищами.

Плюнув на приличия (кто ее может увидеть? Дом-то последний), Ольга бросила плед в траву, оставшись в пижамных коротких шортах и смешной майке с котиками.

Под окном кухни росла раскидистая старая яблоня. Поздняя. Вот точно — поздняя! И яблоки созревают не раньше середины осени. В конце августа они только выглядят красиво…

… дразнят маленькую Лельку. Она осторожно кусает наливной бочок и, морщась от кислятины, громко вопит на весь двор — ба-абушка-а-а! Молочный зуб торчит в бело-желтой мякоти. Обидно до слез. И больно! И кровь течет по дрожащей губе, и надкушенное яблоко летит в заросли лопуха…

Воспоминание вспыхнуло внезапно, окатив душу щемящей тоской.

Лелька — надо же! Бабушка звала ее Лелька! А ещё Леля! Лелюшка!

Бабушка, не тетка!?

И зуб…

Она ведь искала его потом. Ползала по траве, сердилась и тихонько ругалась подслушанными у взрослых колючими злыми словами.

Ольга вздохнула и, словно давнего друга, погладила шершавый темный ствол.

— Привет, я вернулась, — голос не слушался...

*****

Она бродила среди деревьев, узнавая и не узнавая старых знакомцев, зачарованная шорохом листвы, щебетом птиц в густых кронах, сочным ароматом спелых яблок и груш, терпким запахом ещё зелёных орехов.

Черешни-великанши вымахали выше дома.

Абрикосы четырех сортов.

Шелковица.

Вишневое семейство разрослось и теснило друг дружку.

Сестрички сливы. Белая, синяя, розовая…

Бабушка гордилась редкими, привезенными издалека саженцами, сама черенковала и прививала дикую поросль.

Господи, богатство какое!

Нужно будет нанять садовника сделать обрезку, очистить засохшие ветви, побрызгать от болезней и вредителей.

Или ещё рано? И нужно ждать холодов? Блин, она же ничегошеньки не понимает в садоводстве!

Ну и пусть!

Разберётся!

*****

— Доброго утречка вашей хате! — прокричали с той стороны ворот.

Она вздрогнула и чуть не поперхнулась кусочком груши.

За забором стоял щупленький дедок. Короткие седые волосы, такие же седые усы, морщинистое, загорелое лицо, выцветшие от старости глаза, сорочка, вышитая по вороту затейливым узором, в руках потрепанная соломенная шляпа.

— З-здрасьте! — растерянно ответила Ольга и спрятала огрызок за спину.

Как ребенок, честное слово! Хотя рядом с этим музейным экспонатом любая женщина моложе пятидесяти лет могла почувствовать себя ребенком. А ей-то всего 31.

— А я думал, брешет Ильинична! Что значит родная кровь! Вылитая Соломийка в молодости. Тут и документов не треба. Божечки мои, яка красуня выросла! Токмо дюже… — гость запнулся и покачал головой, затем широко улыбнулся, и многозначительно протянул. — Ну, ничего, раз приехала, то…

— То что? — не удержалась

Ольга и подошла поближе к забору. Она совсем забыла, что кроме пижамных шорт и майки на тонких бретельках на ней ничего нет. Да и дедок давно вышел из того возраста, когда женские прелести могли хоть как-то его заинтересовать.

— То — все! — хитро усмехнулся в усы старик. — Меня дедом Назаром кличут. Я на том берегу живу. Пчёлок вожу. Как узнал от старой карги про твой приезд, дай, думаю, загляну, хоч одним глазом на Соломийкину внучку гляну. Царство ей небесное! — он замолчал, кинул быстрый взгляд Ольге за плечо, словно заметил кого-то. Покачал головой, что-то беззвучно прошептал одними губами и снова обратился к хозяйке.

— Ты, вот что, девонька, — старик почесал затылок, — обживайся! А коли чего, заходи. Приглашаю! Найти меня не сложно. Тебе всякий скажет, где моя хата. Побалакаем, чайку попьем. Кстати, я тут гостинец принес.

Дед Назар, кряхтя, вытащил из серой торбы литровую банку меда.

— Держи, — протянул подарок через забор, — майский.

— Спасибо, — Ольга неуверенно приняла тяжёлую банку, снова ощутив себя ребенком, которому неожиданно подарили сладкое лакомство.

Старик подслеповато прищурился, вновь разглядывая что-то за ее спиной. Лицо его сделалось жёстким, настороженным. Брови грозно сдвинулись.

У Ольги по спине пробежал озноб, так и подмывало обернуться и выяснить, что же такого разглядел чудной дед во дворе.

А тот вдруг насмешливо хмыкнул и довольно улыбнулся.

— О-хо-хо! Ну, я пошел. Ты, Лелька, ежели чего, ругаться умеешь? Ну, так, по-справжньому, от всей души!

— Н-нет.

— Учись, значит. Тут с некоторыми, — кивок в сторону дома, — иначе нельзя. Сядут на шею. И…хм…лапы свесят!

С этим напутствием чудаковатый пасечник напялил шляпу и коротко свистнул. Кудлатая грязно-белая собачонка выскочила из травяных зарослей, тявкнула для дела, замахала хвостом и потрусила рядом с хозяином.

— Дедушка, — поддавшись внезапному порыву, крикнула вслед Ольга. — А вы… вы меня помните?

Старик обернулся, зачем-то снова снял шляпу, важно пригладил волосы и кивнул. Затем развернулся и потопал по пыльной улице в сторону реки.

Глава 4

— Те-етя О-о-оля-я-я! Те-етя-я! О-о-оля-я-я!

Стайка воробьев испуганно вспорхнула с яблони. Где-то залаяла собака.

— Те-етя!!! О-оляя!!!

Ольга выскочила из дома с зубной щеткой в руке и полотенцем на шее. Сбежала со ступенек и облегченно выдохнула.

За забором торчали уже знакомые физиономии неугомонных подружек.

— Что случилось, чего вы так орете?! — она вытерла мокрое после умывания лицо.

— А мы думали, вы того… — весело заявила старшая девочка и неопределенно махнула рукой. — Ну…

— Сдохли, — выпалила младшая и захихикала, но увидев, что хозяйка нахмурилась, зажала рот ладошкой.

— Мы за вами. Собирайтесь! — уверенно заявила белобрысая. Анька, кажется.

— Чего?! — недоуменно переспросила Ольга. Искреннее возмущение сменилось любопытством. — Куда это?

— Нас мама послала, — деловито продолжила девочка. — Она, сказала, что вы тут с голоду сдохнете, а у нас на завтрак оладики, и каша гречневая, и молоко, и салат.

— Ага! Тетя Ира как услышала, кто приехал, обрадовалась, прям как дура, и погнала нас за вами, — кареглазая ловко увернулась от подзатыльника подруги.

— Ещё раз маму дурой назовешь!

Ольга задумалась. Первое утро на новом месте представлялось ей несколько иным — тоскливым и одиноким, полным грустных мыслей и печальных воспоминаний.

Мысли, конечно, были, но большей частью сумбурные и бестолковые. Например, стоит ли рискнуть и включить холодильник, или все-таки дождаться электрика? Только где его найти, этого самого электрика…

А ещё — есть ли в этой глуши такси и супермаркеты, чтобы закупить необходимые продукты. Мед и фрукты, конечно, полезны для здоровья, но хотелось чего-то более существенного. А ещё нужно съездить к нотариусу, оформить…

— Ну-у?! Пошли! — младшая оперлась о забор и подпрыгнула от нетерпения.

Ольга растерянно провела ладонью по волосам.

А почему бы и не пойти? Психолог советовал заводить новые знакомства, расширить круг общения. Вот и будем…заводить и расширять.

Для пущей убедительности она грозно сдвинула брови и ткнула зубной щеткой в сторону девчонок. Те любопытно притихли.

— Только с одним условием! Ещё раз скажете, что я сдохла, будете сорняки дергать и…забор красить!

Девочки переглянулись, и старшая заявила, растягивая слова:

— Н-е-е. Сорняки сами дергайте. Мы лучше это…пол там помыть, пыль вытереть.

— В доме, короче, потусить хотим, — честно призналась младшая.

— Дура! — зашипела белобрысая и пнула подругу локтем в бок.

— Сама такая! — не сплоховала та и показала язык.

Старшая вознамерилась ответить, но сдержалась, решив, что поругаться с малявкой она всегда успеет, а сейчас важнее не спугнуть необычную тётку.

— Вот что, красавицы, сейчас я переоденусь, а вы пока поищите во дворе мои кроссовки. Я их в темноте потеряла. Только осторожно, в траве могут быть битые стекла. Я вечером …— Ольга запнулась на полуслове и побледнела.

Девчонки, радостно взвизгнув, забежали во двор и кинулись шарить в густых зарослях. Они и не заметили, как одной рукой держась за забор, хозяйка подняла ногу и с удивлением рассматривала босую ступню, на которой от вчерашнего пореза не осталось даже царапины.

****

Шорты и футболка катастрофически нуждались в стирке.

Парочка длинных нарядных платьев и легкомысленный сарафан с ярким цветочным принтом для первого визита к соседке явно не подходили. Летний брючный костюм казался совершенно неуместным в сельской глуши, как и синяя офисная юбка вкупе с шелковой блузой…

Вывалив на кровать содержимое дорожной сумки, Ольга растерянно перебирала скудный гардероб, собранный впопыхах за час до отправления поезда, и сокрушенно вздыхала. Господи помилуй, ну зачем ей пять упаковок капроновых колготок, зелёный пиджак, или жилетка из натурального меха?! Лисьего, кажется!

На завалинке кофе пить?

Хорошо, ума хватило сунуть куртку-ветровку, теплые джинсы, пару футболок и новый спортивный костюм, специально купленный для утренних пробежек.

Так и не состоявшихся, кстати, пробежек.

Ну и ладно.

Зато сейчас темно-бордовые штаны с белыми лампасами оказались как нельзя кстати.

Откопав в ворохе вещей расческу, Ольга попыталась привести в порядок спутавшиеся после сна волосы, подошла к зеркалу и… обомлела! Под глазами красовались темные круги, щеки ввалились, кожа стала землисто-серой. А в каштановых прядях посверкивала седина.

Что за черт?!

Чего греха таить, седые волосы у нее появились давно, уже лет пять приходилось регулярно закрашивать корни.

Но свое отражение она видела последний раз в купе поезда. Никакой седины и в помине не было!

Ольга недоверчиво коснулась лица, провела кончиками пальцев по щеке.

В зеркале отразилась кисть — худая, дряблая, с темными пигментными пятнами. Да и само лицо неуловимо менялось, кожа истончалась, серела, волосы из темно-каштановых превращались в клочковатую белесую паклю.

Ольга вскрикнула и отшатнулась.

— Что за фигня? — пробормотала она, крепко зажмурилась, помотала головой и взглянула снова. Наваждение пропало. Из темной глубины смотрела собственная помятая физиономия, слегка обалдевшая, без макияжа, но вполне привычная.

— Тетя Оля, — таинственный шепот заставил вздрогнуть и оглянуться.

В дверь спальни заглядывала курносая мордашка младшей девочки.

— Тетя Оля, — повторила малявка, — а вы скоро?! Мы уже весь двор обыскали. Ничего не нашли, — она несмело шагнула в комнату. — Ух ты! А это волшебное зеркало, да?! А можно, я в него посмотрю?

Ольга покосилась на зеркало — самое обычное, овальное. Такие часто вешают на внутренней створке шкафа, да и сам шкаф вот, рядом. Допотопный трехстворчатый монстр со следами когтей на дверцах. Не иначе у тетки… бабушки… жила здоровенная наглая кошара размером с теленка.

Ольга обернулась к притихшей девочке.

— Тебя как зовут, чудо кареглазое?

— Даринка, — ответила та и заулыбалась.

— Красивое имя. А почему это зеркало волшебное?

— Они все волшебные, — заверила Даринка. — В доме чаклунки — тем более. Так можно, я посмотрю? Чуть-чуть.

Ольга нехотя кивнула и принялась складывать разбросанные на кровати вещи, искоса наблюдая за гостьей. Та робко прошла в комнату, поднялась на цыпочки, зачем-то подышала на стекло и протёрла запотевшее место ладошкой…

— Ну как? — голос дрогнул.

— Красиво, — мечтательно протянула Даринка и вдруг добавила. — Ой, а вы там какая красивая! Волосы, прям как у принцессы. Я же говорю — волшебное. Надо Аньке рассказать!

— Чего?!

— Ну, Аньке рассказать…

— Нет, что ты про волосы говорила?

Дарина лукаво улыбнулась, став похожей на хитрющего бесенка, и выскочила в дверь с воплем:

— Ааанька, а что я видееелааа!

Бросив бесполезные тряпки, Ольга подошла к «волшебному» зеркалу и неожиданно для себя ткнула в стекло пальцем.

— Вот только попробуй мне трепать нервы! Я тебя… в шкаф засуну! Будешь в темноте висеть, грязное и бесполезное! Ясно?!

После этого предупреждения она решительно стянула волосы резинкой в хвост и… показала зеркалу язык.

Кажется, ей будет что рассказать психологу!

****

Главная, она же единственная улица выселка впечатляла контрастом стилей и сочетанием несочетаемого.

Под ногами, вместо привычной плитки или на худой конец асфальта, похрустывала мелкая щебёнка.

Вдоль дороги тянулись разномастные заборы — и солидные, наглухо перекрывающие любопытным прохожим возможность хоть одним глазком взглянуть на жизнь хозяев; и совсем невысокие, за которыми, как на ладони, открывалось внутреннее обустройство двора. Вычурные кованые красавцы с острыми шпилями соседствовали со старенькими деревянными штакетниками; размалеванные сказочными птицами и фантастическими цветами ворота — с автоматическими подъемниками. Спутниковые антенны на крышах и резные ставни на окнах, велосипед, небрежно брошенный у дерева и лоснящийся внедорожник в открытом настежь гараже.

Фруктовые деревья и кусты смородины, колючие заросли малины, ежевики, и ещё бог весть каких ягод. Кокетливые цветочные клумбы в палисадниках, плетистые розы, обвивающие стены домов, и — роскошные заросли лопуха!

Где-то играло радио, доносились обрывки разговоров, звон посуды, детский смех. Квохтали куры, лениво брехали собаки, откормленные гусаки вразвалочку шлепали к речке.

Накануне вечером после утомительной дорожной тряски огромной удачей было уже то, что удалось поймать попутку, и дядька-водитель из местных довез хмурую замученную девицу до самого дома. Даже сумки помог выгрузить.

И денег не взял.

И с Ильиничной поздоровался.

Вежливо так. Со значением…

Бабка за какой-то бедой притащилась заранее и ждала «деточку» на пресловутой завалинке.

Хотя… ключ от хаты хранился как раз у старой ведьмы. Иначе пришлось бы…что?

Ломать дверь? Бегать по всему селу в поисках отмычки?

Да уж!

Ольга хмыкнула, представив эту картину.

Анька с Даринкой притихли и подозрительно покосились на тётку — не с них ли та насмехается?

Всю дорогу девочки наперебой болтали, спорили и умудрились вывалить на гостью кучу местных сплетен и страшилок. Большую часть из которых она пропустила мимо ушей, глазея по сторонам.

Как оказалось, Аня и Дарина были сестрами. Точнее, родными сестрами были их мамы.

— А мы эти… кузены, — гордо заявила младшая.

— Может, кузины?

— А, не важно! — кареглазое чудо увлеченно размахивало сорванным по пути ивовым прутиком, время от времени касаясь спутниц кончиками листьев.

В выселке жила бабушка Маша, мамина мама, «святая женщина» — елейным голоском выдала Анька, явно передразнивая кого-то из старших.

Подумалось, что бабушка, вынужденная все лето терпеть неугомонных внучек, обязана иметь солидную толику если не святости, то железного терпения.

Анька жила с родителями в райцентре, небольшом городке в получасе езды от села, младшая Дарина приезжала из Харькова на каникулы, а бывало, оставалась даже на первую неделю сентября.

Школа? А что школа!

Школа подождёт! Тут же речка, и молоко, и виноград, и вообще…

— У мамы отпуск, — белобрысая сломала ветку орешника и принялась усердно отмахиваться от прутика сестры. — Она тут с нами сидит. Закрывашки всякие делает.

— Кого-кого?! — мельтешение веток напрягало. А ну как по глазам попадут друг дружке? Девочка снисходительно глянула на недогадливую городскую тётку и терпеливо пояснила:

— Ну… огурцы, помидоры на зиму закрывает. Компоты всякие, варенье ещё. Бабушка одна не справляется. У нее огород зверский, а от нас толку по хозяйству ноль. Мы же не-пришей-кобыле-хвост! Так мама говорит …

— Потому что мы бисове семя, кара господня и наказание за грехи мои тяжк-и-и-е-е, — пропела Даринка, закатив глаза, и картинно всхлипнула.

— Так и живем, — добавила Анька, скорбно качая головой.

Ольга остановилась в замешательстве, пытаясь понять, шутят негодницы или на самом деле мама с бабушкой не жалуют шалопутную парочку.

Девчонки переглянулись и захихикали, растеряв всю напускную серьезность.

Вот же, и правда…бисово семя!

— Ваша мама меня знает…знала?

— Ага! Она говорит, вы в детстве вместе играли. Только потом вас увезли в город, и — все!

И — все, — эхом отозвалось в голове. Знать бы ещё, что значит это «все»…

— Кыыыышшш! — неожиданно завопила Даринка и понеслась вперед, раскинув руки. Задремавшие в тенечке гуси заполошно захлопали крыльями, загалдели, недовольно поднялись с насиженного места и, вместо того чтобы наказать обидчицу, трусливо отступили к реке.

— А чего они на дороге расселись? — победно заявила Даринка, размахивая веткой. — Пусть в воду идут. У-у-у! Злыдни!

…Лелька сидит на траве и обнимает огромного белого гусака. Птица доверчиво положила клювастую голову на плечо, теплое тельце дрожит от боли и страха, прокушенное крыло волочится по земле.

— Не бойся, Гуся, он тебя больше не тронет. Он хороший. Я ему косточку дала и кашу. Ты напугался, да?! Бе-едный! Крылышко болит?! А зачем ты шипел? Зачем щипался?! Он же маленький, глупый, ему играться хочется!

Сзади слышится виноватое ворчание. Кто-то примиряюще толкает Лельку в бок, тычется мокрым носом в шею, норовит сунуть под локоть мохнатую башку. Он не виноват, он же просто играл. Ну, слегка цапнул крыло, так Гуся первый полез…

Лелька протягивает руку, хочет обнять обоих, поворачивается к…

Дыхание перехватывает.

Живот сводит резким спазмом, скручивает острым приступом невыносимой боли…

— Тётя Олечка! Вы чего?! Вам плохо?!

Ольга открыла глаза и опустила прижатые к животу ладони, разом возвращаясь в теплое летнее утро. Воспоминание растаяло так же быстро, как и возникло. Потерянный осколок далекого и почему-то напрочь забытого детства.

— Эээ…у меня…живот заболел. Но вроде прошло, — охрипшим голосом пробормотала она и закашлялась.

— Это все от голода и этого… переутомления! — авторитетно заявила Анька, тревожно поглядывая на гостью. — Ну, ничего! Мы уже пришли!

Девочка просунула руку в узкую щель между забором и воротами, откинула крючок и распахнула зелёную калитку.

Да уж. Это вам не бронированная дверь с пятью раздвижными замками и кодом от сигнализации. Это — другое…

Другие люди, другие порядки…

Пугающее незнакомое чувство накрыло Ольгу — острое осознание отчаянного выбора, слома судьбы и невозможности вернуться к себе прежней…

А всего-то нужно — переступить порог и зайти во двор самого обычного сельского дома. Не шибко богатого, увитого виноградом и диким хмелем. Сушилось на веревках белье, полосатая серая кошка дремала на подоконнике, сбежавшая из сарая курица копошилась в зарослях цветущих петуний.

Шевельнулось малодушное желание попятиться и убежать, спрятаться от…чего?

От себя не спрячешься и не сбежишь!

Да и стоило ли ехать за тридевять земель, чтобы трусливо отступить именно сейчас.

Она мотнула головой, прогоняя минутную слабость, и решительно шагнула вперед.

Под ноги тут же кинулась шумная рыжая собачонка той эксклюзивной дизайнерской породы, которая получается при многократном скрещивании бульдога с носорогом. Из открытой двери звонко окликнули:

— Шурка, фу! От, зараза блохастая, отцепись от человека! Проходите, не бойтесь, она не кусается, только лает громко и лапами может вымазать.

На шум вышла женщина примерно одних с Ольгой лет в короткой майке, закатанных до колена штанах и растоптанных шлепанцах разного цвета. На голове красовался ярко-жёлтый махровый тюрбан.

— Думала, успею голову помыть, пока мои поросята за вами сбегают, — хозяйка стянула полотенце, наклонилась и принялась энергично растирать короткие мокрые волосы. Аромат фруктового шампуня и жареных пирожков — сочетание несочетаемого… — Сильно они вас замучили? Если что, не церемоньтесь, иначе на шею сядут и…

— И лапы свесят, — вдруг поддакнула Ольга, вспомнив слова старого пасечника.

— Не лапы — копыта! — засмеялась хозяйка, закинула влажное полотенце на веревку, обернулась и…застыла, уставившись на гостью светло-голубыми глазищами.

— Лелька! Господи, Лелька! — она прижала ладони к губам. — Это, и правда, ты!

Ольга растерялась, не зная как реагировать на приветствие. Она совсем не узнавала эту женщину. Та, увидев замешательство гостьи, приветливо заулыбалась.

— Я — Ирка! Ты меня, наверное, и не помнишь. Столько лет прошло. А я как услышала от своих негодниц, кто приехал, сначала не поверила, но, думаю, все одно человека нужно пригласить, помочь… А это — ты!

Глава 5

Небольшая летняя кухня была заставлена хозяйственной утварью — разномастными стеклянными банками, железными мисками и кастрюлями, пластиковыми тазиками и ящиками, доверху наполненными помидорами и сладким болгарским перцем.

В дальнем углу, опасаясь сезонного нашествия томатов, испуганно притаилась стиральная машинка. Яркая цветастая шторка отделяла крохотный спальный закуток. На стене напротив газовой плиты висел огромный плазменный телевизор. На тумбочке красовался аквариум. Парочка пучеглазых рыбок неподвижно висела среди водорослей, едва заметно шевеля золотистыми плавниками.

Ольгу усадили на диванчик. В считанные мгновения на столе перед ней появилась рассыпчатая гречневая каша с растопленным маслом, домашние котлеты, густая сметана, и овощной салат, присыпанный ароматной зеленью.

— Ешь! — хозяйка устроилась напротив и подвинула к себе тарелку с помидорами. — Я с девчонками уже завтракала, но ты понимаешь, у меня аппетит сейчас за двоих. И есть постоянно хочется.

Ольга понимающе улыбнулась и облегченно выдохнула, сбрасывая напряжение. Первая неловкость от неожиданного приглашения незаметно испарилась. А радость от встречи на лице Ирки была до того искренней, что последние сомнения в правильности оного визита улетучились.

«Обрастайте на новом месте полезными связями, не чурайтесь общения с людьми, заводите друзей, да просто приятельствуйте!» — вспомнился совет психолога, показавшийся на тот момент совершенно диким и невыполнимым.

А вот…поди ж ты…

Обзавелась.

И знакомствами, и связями.

Причем, полезными…

Сдохнуть с голоду теперь уж точно не получится!

Тьфу ты! Вот же прицепились дурацкое словечко! Ольга зажала ладонью рот, чтобы сдержать нервный смешок и тут же ойкнула — в ногу ткнулся мокрый собачий нос. Шурка виновато выглянула из-под стола, выпрашивая угощение, но, смекнув, что ее никто не гонит, запрыгнула на диванчик и сунула морду к тарелкам. Ольга осторожно погладила рыжую нахалку и протянула ей кусочек хлеба.

— Имей в виду, — хмыкнула хозяйка, — мои девчонки по всему селу цуценят пристраивают. Увидят, что ты не плюешься от одного их вида — мигом притащат!

В распахнутую дверь заглянула Анька. Не иначе, подслушивала.

— А у тетки Зойки Бздюшка на днях родить должна. Тетка Зойка щенят топит! Зараза! Но мы уговорили одного оставить. Поклялись забрать!

— Как топит? — не поняла Ольга. — Зачем? Они ведь живые!

Анька закатила глаза, поражаясь наивности городской тетки.

— Вот-вот, живые! Но если вы себе заберёте, то она всех оставит.

Ольга с ужасом представила весь помет незнакомой…эээ… Бздюшки?

— Н-нет. Не надо всех. Одного, пожалуй, можно. Если не сильно большой будет. Но щенку подрасти нужно, правильно? Выходит — не раньше конца сентября? — уточнила она с надеждой.

— Ну да. Не раньше, — разочарованно протянула Анюта, разумно предполагая, что за месяц малознакомая тетка сто раз передумает и забудет о своем обещании.

— Анька, не парься! Мы Зойке сбрешем, что тёть Оля всех заберёт, а потом на базаре пристроим, — донёсся громкий шепот, и в дверь просунулась Даринка. — Тёть Ир, можно, мы купаться? Сема с Яриком идут, и Леська, и Назар. Бабушка не отпускает. Хочет нас на огороде экс-плу-ати-ровать!

— Купаться — можно! Но с бабушкой сами договаривайтесь!

****

Ирина (сдурела, что ли, какая ещё Ирина — Ирка и на ты) родилась и выросла в выселке. После школы, как и большинство одноклассников, укатила в город в поисках счастья и больших перспектив.

Закончила медучилище и, удивив саму себя, поступила в медицинский университет.

Перспективы худо-бедно наклевывались, судьба же упрямо обходила стороной. Нет, кавалеров у бойкой сельской красавицы было в избытке, но никто из них так и не смог завоевать девичье сердце.

Долгожданное счастье подкараулило ее поздним вечером в темном переулке с букетом роз наперевес. От «счастья» основательно несло перегаром и каким-то жутко вонючим парфюмом, с мечтательной улыбкой вспоминала Ирка.

Левко, он же Лёвушка, он же Лев Данилович — тихоня-очкарик, давно и безнадежно влюбленный в невысокую голубоглазую блондинку, решился-таки признаться ей в чувствах и позвать замуж!

Ну как позвать…

По совету приятелей, вылакав для храбрости бутылку коньяка, Лёвушка прижал девушку к забору и заплетающимся языком выдал ультиматум: или она выходит за него, или…

Что «или», Ирка так и не узнала. Пьяный в доску Ромео жалостливо всхлипнул, уронил голову на плечо возлюбленной и… захрапел. С трудом уложив незадачливого поклонника под куст цветущего жасмина (романтика, блин) и подобрав изрядно потрепанный розовый букет, девушка призадумалась…Если принципиальный трезвенник Левко ради нее накачался ненавистным пойлом, может и вправду — судьба?!

И — понеслось…

— Я ж здоровая была, как лошадь. Забеременела с первого раза, прикинь. А когда Анька родилась — ну какая с дитем учеба! Универ я бросила. В городе пару лет помыкались на съёмных квартирах, и решили вернуться сюда. Купили в районе двушку. Левчик мой баранку крутит по всей стране, а я в поликлинике бумажки перебираю и в окошко на людей гавкаю. Теперь вот на старости лет решились на второго. Мои мальчика хотят, а мне все равно. Лишь бы здоровенький.

Ирина, откинув занавеску, выглянула в окно и прислушалась. С улицы доносились звонкие детские голоса, ворчание «святой женщины» бабы Маши и радостный собачий перелай.

Будущая мамочка насмешливо скривилась и махнула рукой. Мол, сами пусть разбираются…

— Я сейчас неадекватная, чуть что — реву или психую. Тебя вот только увидела — и в слезы. Словно в детство нырнула. Ты же…ну, изменилась, конечно…но …не так чтобы сильно. Те же глаза, улыбка, волосы, даже взгляд. Или мне все кажется? Я же говорю — гормоны в башку лупят…

Ольга грустно улыбнулась, вспоминая свою неудачную беременность. Она, помнится, тоже чуть что — ревела по любому поводу…

Ирка выключила конфорку, перехватила полотенцем чайник и принялась заваривать кофе.

— Курить я легко бросила. В один день! Две полоски теста увидела и пачку в окно вышвырнула. А без кофе не могу, — сокрушалась хозяйка. — Тебе с сахаром?

— Ага. Кидай две ложки!

На столе появилась большая дымящаяся кружка, полная миска пышных золотистых оладушек и блюдце с клубничным вареньем.

Ольга осторожно отпила «бурды из пакетика», как обозвала хозяйка кофейный напиток, гордо именуемый 3в1 и… зажмурилась от удовольствия!

Сладкий-сладкий! До приторности!

Красота!

…кофе без сахара — гадость редкостная! Но фраза «мне без сахара» казалась Игорю эдаким признаком элитарности и аристократизма. И ладно бы муж травился горьким пойлом в одиночку, так нет же! Переживая об Оленьке, он и ей не позволял «калечить и без того слабый женский организм лишними калориями».

— Какие у тебя лишние калории?! — искренне возмутилась Ирка и подвинула гостье угощение, — кожа да кости! Не фигура — мечта! Можно на ночь хлеб с маслом лопать и салом закусывать. М-м-м…

Ольга засмеялась, представив подобный ужин.

С полным ртом засмеялась.

В кои-то веки не переживая о приличиях! Кажется, в этом доме даже не подозревали об их наличии!

Это был до безобразия неприличный дом, где можно громко говорить с набитым ртом, сидеть на крошечном кухонном диванчике, подогнув под себя ноги, лениво ковырять вилкой недоеденную котлету, пока хозяйка сушит волосы феном. Тут же на кухне и сушит, хаотично укладывая короткие светлые пряди.

Вот в кого Анька удалась…белобрысостью.

— Так и живем, — объясняла Ирина подруге детства. Та чуть не подавилась кофе. Откашлявшись, Ольга пояснила:

— Анюта твоя точно так же говорит. Даже интонации те же.

— Ох! — Ирина понимающе кивнула. — Она у меня замечательная. Только дюже шустрая и самостоятельная не в меру. На пару с Даринкой куралесят, сил нет! Их тут все село знает. Хотя… У нас все про всех знают и никому ни до кого нет дела.

— Разве так бывает?

— У нас все бывает! Вот смотри — вчера вечером Ильинична тебя ждала? Так? Так! Откуда узнала? Кому-то ты сообщила, кто-то ей передал. Она бабка ушлая. Местная ведьма. Заговоры всякие, амулеты делает, отвороты-привороты. К ней со всего района приезжают. А то и из области. Вот она сплетни и собирает. Хотя, если давление шибанет или спину скрутит, сразу к нам в поликлинику бежит. А как узнала, что я в отпуске у матери торчу — запела соловьём. Мол, Ирочка, солнышко, мне бы массажик и витаминчики проколоть. Хожу, колю. Она вместо денег мне напророчила: мальчик, мол, у вас родится, а я ей, ага, или девочка.

Ирина выпила остывший кофе и облизала липкие от варенья пальцы.

Ольга медленно поставила чашку на стол и недоверчиво уставилась на собеседницу. Рассуждения о заговорах и приворотах молодой современной женщины, «почти врача», казались несусветной дикостью.

Ирка, заметив реакцию гостьи, понимающе хмыкнула.

— А ты как думала?! Это же …ну…традиция, что ли. В любом порядочном селе должна быть своя ведьма! У нас их трое…было трое, — она запнулась и уже совсем другим тоном закончила, — старуха Ильинична, дед Назар — его все чаклуном считают, и… твоя бабушка Соломия. Хотя она вроде не ведьмой была, а что-то там ещё у них такое… Ну, я в этом не очень разбираюсь. Да и не верю, если честно. Хорошая Соломия…была. Прости, Лелька. Я ж говорю — чуть что, в слезы…

Они замолчали, думая каждая о своем.

Наконец Ирина стукнула ладонью по столу и решительно поднялась.

— Значит так, подруга. Хорош киснуть! Я сегодня как раз хотела домой смотаться. Квартиру одним глазком глянуть, продуктов прикупить. Собирайся, поедем вместе. Введу тебя в курс дела. Тебе ведь нужно и в магазин, и к нотариусу, и вообще…

******

Перво-наперво требовалось посчитать и внимательно оглядеть ступеньки. На всякий случай, чтобы потом не сомневаться ни в их количестве, ни в собственной адекватности…

Ступенек было ровно три.

Не четыре и не восемь, как мерещилось в темноте накануне.

На всякий случай крыльцо также подверглось тщательному осмотру. Не хватало ещё, чтобы вновь обретенная старая знакомая, до всего прочего — беременная! — поранилась о всякую дрянь!

Чисто! Ни осколков, ни лезвий, ни даже завалящего сухого репейника не обнаружилось.

Закончив осмотр, Ольга достала из кармана ключ и сунула его в замочную скважину. Провернула. Точнее, попыталась провернуть.

И ещё раз…

После третьей тщетной попытки, а ключ застрял наглухо, — она пнула дверь ногой и зло прошипела, глядя прямо в допотопный дверной глазок.

— Не откроешься — выломаю к чертям собачьим и поставлю нормальную! Все понятно?!

В замке моментально что-то клацнуло, и дверь нехотя, со скрипом, открылась. Ольга подперла ее все тем же обломком рыжего кирпича и смущенно обернулась к Ирине. Та с любопытством наблюдала за странным поведением подруги детства, вмешиваться не спешила, ни о чем не спрашивала. И на том спасибо.

— Я вчера вечером в темноте на битое стекло напоролась, — попыталась оправдаться Ольга. — Так ногу распанахала, еле кровь остановилась. Хорошо аптечку захватила…— она запнулась, сообразив, что глубокая рана непонятным образом к утру затянулась, не оставив даже царапины, но делиться с гостьей такими подробностями пока не стоит. Очень уж не хотелось прослыть больной на голову неуравновешенной особой.

— Проходи. Только осторожно, под ноги смотри, и к выключателю не лезь, там голые провода торчат.

Ирка нерешительно переступила порог хаты, заглянула на кухню, любопытно осмотрелась и вдруг зажмурилась, медленно втянув носом воздух. На загорелом лице расплылась блаженная улыбка.

— Господи, Лелька, детством пахнет! — прошептала она дрогнувшим голосом. — Словно я, маленькая, пришла звать тебя гулять, а ты с конфетами приехала такими…дорогущими, с орехами, и…трава, и…нагретые на солнце стены, и…мед, и…цветы, и…жизнь такая…огромная, как небо.

Она открыла глаза и счастливо рассмеялась сквозь слезы.

— Фуух, аж голова закружилась. Меня прямо накрыло воспоминаниями. Сколько ж лет я тут не была? Даже не знаю, почему! — она махнула рукой, — то одно, то другое...

— Так и живем? — добавила Ольга, грустно улыбаясь.

— Угу…

Ирка опустилась на стул, откинулась на спинку и задумчиво подперла щеку ладонью.

Ольга недоверчиво принюхалась. Положим, и правда, тошнотворного запаха гнили и плесени, от которого чесались глаза и свербило в носу, не осталось.

Выветрился.

Пахло немного пылью, немного сухой травой, и…ее, Ольги, духами! Неужели кто-то за это время забрался в дом и копался в косметичке?

Хорош вор — сначала батарейки в часах поменял, теперь вот духами заинтересовался и…стащил старую облезлую шубу?

Она уставилась на вешалку около двери.

Пустую.

Совершенно пустую, если не считать паутины.

Жалкая попытка отыскать пропажу под столом и кухонным шкафом с треском провалилась. Да и как шуба могла там оказаться — свалиться на пол и заползти?!

Ага. И в форточку вылететь!

Ирина, не обращая внимания на замешательство подруги, подвинула к себе банку с медом, аккуратно приоткрыла пластиковую крышку, подцепила пальцем золотистую каплю, облизала, зажмурившись от удовольствия, зачем-то посмотрела на потолок, сморгнув навернувшиеся слезы.

— А помнишь — ливень прошел, — мечтательно протянула она. — Такой холоднющий! Лужи по колено, мы с пацанами в резиновых сапогах шлепаем, грязные, как поросята, а ты ноги промочила и ревешь. Я с тебя смеюсь и пальцем тыкаю, — нечего в моднявых ботинках по лужам скакать! Надо сапоги, как у меня, обувать. Ты злишься, говоришь, что сапоги уродские, а я тебя за это в лужу пихаю. Вот же я зараза была! Это нам лет по пять, не больше. — Ирина вынырнула из воспоминаний и, наконец, заметила растерянный вид хозяйки. — Ладно, Лелька. Давай-ка, бери паспорт, деньги, что там ещё нужно и — поехали!

*****

Быстро сложив в сумку документы, телефон и кошелек, она глянула на разбросанные по кровати вещи и...

Кинула на тумбочку сумку, стянула футболку и спортивные штаны и быстро, пока не передумала, надела сарафан. Разгладила длинную цветастую юбку, поправила тоненькие бретельки.

— Ух, ты. Класс! Волосы распусти ещё, — восхитилась Ирка, заглядывая в комнату.

Ольга стянула резинку и помотала головой, позволяя густым каштановым прядям свободно рассыпаться по плечам. С опаской глянула на себя в зеркало — лицо бледное, карие глаза в опушке густых темных ресниц возбужденно блестят, губы улыбаются. Сейчас она казалась себе почти красивой.

Ирка подкралась на цыпочках и любопытно выглянула из-за плеча. Короткие белокурые прядки обрамляли миловидное загорелое лицо, ямочка на подбородке и огромные голубые глаза.

— Лелька, — прошептала она, — мы с тобой, как эти… из сказки. Беляночка и Розочка… или ну…мультик про принцесс. Про зиму, знаешь такой…

— Ага, — так же шепотом ответила Ольга, дурашливо подмигнула своему отражению и…резко отшатнулась.

Гладкая поверхность стекла внезапно дрогнула, подернулась туманной дымкой. На одно бесконечно долгое мгновение в мутной глубине появились две любопытные детские мордашки. Растрепанные девчушки не старше 5-6 лет разглядывали из зазеркалья двух обалдевших тёток, шушукались и тихонько хихикали. Миг — и видение пропало.

Ирина испуганно сжала руку подруги.

— Это чего такое? Ты их тоже видела!? — запинаясь, спросила она. — Или у меня токсикоз обострился?!

— Скорее у меня — невроз! — обреченно подытожила Ольга.

Глава 6

Поначалу ехали молча.

Ирка, крепко вцепившись в руль, что-то напряженно обдумывала. Хмурилась и нервно кусала губы. Подозрительно косилась в зеркало дальнего вида. Наконец, убедившись, что никаких странных личностей там не появляется, немного успокоилась.

Проселочная дорога бежала вдоль Ветлянки. В открытое окно пахнуло речной свежестью, послышался заливистый смех, радостные визги и плеск воды. Небольшой песчаный пляжик, на котором резвилась местная детвора, показался за поворотом.

— Пока ещё вода теплая, нужно сходить искупаться. Ты как? — Ирка быстро глянула на притихшую спутницу.

Та пожала плечами и улыбнулась.

— Давай. Только я давно не плавала. Может уже и не умею.

— Тут уметь нечего. Возле берега отмель, воробью по колено. Мои девчонки почти каждый день с друзьями плещутся. А я всего раза три за лето выбралась. Осень на носу, надо наверстывать! Пошли завтра!

— Пошли…

Автомобиль наконец-то свернул с грунтовки на нормальную трассу. Частые колдобины сменились ровным асфальтом. Запах воды — пьянящими ароматами летнего разнотравья; редкие хвойники — простором бескрайних полей.

Небо чистое, без единого облачка…

Небо со всех сторон…

Казалось, машина не едет — летит, стелется над степью, несется, не касаясь колесами земли.

Ольга опустила стекло и блаженно зажмурилась, подставив лицо теплым лучам полуденного солнца.

Ирка разжала пальцы и расслабленно откинулась на спинку сиденья.

— Все. На нормальную трассу выехали. Красота вокруг, правда?! Смотришь — и жить хочется! За это я нашу дыру и люблю! Сестра моя, ну, Даринкина мама, уехала, а я вот не могу. Не поверишь — даже пару недель на море не выдерживаю, а прошлым летом мы к Левкиному брату выбрались, они с женой и детьми в Европе живут. И что?!

— Что?

— Дней через пять меня колбасить начало — домой хочу, и все! Дура я, правда? Дай воды глотнуть.

Ольга протянула подруге бутылку минералки.

— Теперь вот точно надолго заякорилась, — напившись, хохотнула Ирина и похлопала себя по совсем незаметному под свободной льняной рубашкой животику.

— А моя мать утверждает, что это забытое богом место, — Ольга допила оставшуюся воду, задумчиво покрутила пустую бутылку и добавила преувеличено благостным голосом, явно копируя чужие интонации, — там, где не сияет свет истины, человеческие сердца полнятся тьмой невежества и греха!

Ирина удивлённо приподняла брови и уважительно хмыкнула:

— О как! А ты, выходит…

— А я — отмытая свинья, которая вернулась валяться в грязи!

******

Парочка центральных улиц, застроенных типовыми пятиэтажками, и разлапистый частный сектор.

Вездесущие рекламные щиты и незатейливые вывески многочисленных магазинчиков и кафе.

Крошечный, по столичным меркам, городок утопал в зелени. Высокие кряжистые клёны и раскидистые липы, стройные серебристые тополя и роскошные плакучие ивы дарили прохладу и надежно защищали пешеходов от палящего солнца.

Фонарные столбы, оплетенные хмелем и диким виноградом, пестрые островки петуний и яркие шары хризантем, строгие мальвы и гладиолусы, статные георгины… казалось, местные жители изо всех сил пыжились, лишь бы перещеголять друг друга, украшая не только собственные палисадники, но и ничейные островки свободной от асфальта земли.

— Так ведь село, даром, что городом называется! — иронично усмехнулась Ирка, наблюдая за реакцией подруги. — А вообще все, что нужно для жизни, у нас имеется. Вот смотри: районная больница — одна штука, неплохая, кстати, больница! Несколько банков, четыре супермаркета, три школы, два детских садика. Ещё музыкалка и художка есть, спортзал, кружки всякие для детей. Анька моя на скрипку ходит. Мечтает играть на мировой сцене…

Ольга с интересом разглядывала спешащих по делам прохожих, любовалась бесчисленными цветочными клумбами, тщетно пыталась запомнить расположение нужных ей магазинов.

Она в который раз ощутила, что реальность гораздо шире и бесконечно разнообразнее того привычного тесного мирка, из которого она вырвалась. Это пугало и восхищало одновременно.

— А я во-о-н там живу, — кивнула Ирка в сторону многоэтажки. — Тебе же к Марку Семеновичу, правильно? Я тебя к нему завезу, а как все порешаешь, — звони. Договорились?

— Угу, — Ольга мгновенно сникла. Встреча с незнакомым нотариусом, пусть и доверенным лицом тетки, тревожила. Вдруг это злая шутка, вдруг человек, звонивший несколько дней назад и сообщивший о смерти и завещании Соломии, напутал…

— Не бойся, — ободряюще подмигнула Ирка, уловив смену настроения подруги. — Солонский — нормальный мужик. На Кощея бессмертного, правда, похож. Такой же лысый и тощий. Жена все надеялась его откормить. Мол, костлявый нотариус — несолидно. Жена у него, кстати, в секретаршах сидит. Сторожит свое…хм…сокровище. Я ее хорошо знаю. Она кума моей соседки. Нормальная тетка. Все, приехали! Вон его контора. Ну, удачи!

*****

— Присаживайтесь, Марк Семёнович вас скоро примет, — сдержанный кивок в сторону диванчика для посетителей.

Секретарша, очевидно, та самая «кума соседки» — высокая сухопарая женщина лет пятидесяти в строгом деловом костюме приветливо улыбнулась смущенной посетительнице в легкомысленном бело-красном сарафане и…зелёных резиновых шлепанцах на босу ногу! Несуразные шлепанцы Ольга обнаружила всего минуту назад, уже после того, как нажала входной звонок. Отступать было поздно. Пришлось смириться с собственной рассеянностью и перешагнуть порог нотариальной конторы в нелепой домашней обуви.

Устроившись у окна и отказавшись от традиционного «чай-кофе», она попыталась справиться с волнением. Незаметно растерла заледеневшие пальцы, сделала несколько медленных вдохов-выдохов. Огляделась.

Приемная скромная.

Никаких «дизайнерских интерьерных решений» или современного минимализма.

Стеллажи с толстыми папками, угловой письменный стол, прозрачные акварели на стенах, парочка светильников и сакральный кактус сбоку от компьютера — офисные традиции чтились свято.

За окном — огромный розовый куст. Пышные темно-красные соцветия завораживали, отвлекали от тревог и переживаний. Ольга невольно залюбовалась красотой изящных вытянутых бутонов, чарующей глубиной бархатных лепестков, солнечными бликами на сочной листве.

— Черная Магия! — неожиданно раздалось над ухом.

— Что?! — вздрогнула Ольга и обернулась.

— Этот сорт розы так называется. Черная Магия, — секретарша указала ручкой в сторону окна. — Сначала там посадили самшит. Знаете, такой … эээ… скучный кустарник. Его ещё стригут кубиками-шариками. Удобный, представительный, даже в чем-то статусный, если правильную обрезку делать. С розой намного сложнее.

— Зато очень красиво! Как в сказке! — искренне восхитилась Ольга, разом забыв о нелепых шлепанцах.

Женщина, явно польщенная комплиментом, понизила голос и доверительно сообщила:

— Марк Семёнович долго сопротивлялся моему самоуправству. Но, в конце концов, согласился. Только условие поставил — сдержанная классика, никаких новомодных экспериментов. Ну, правда же, эффектно?!

Она посмотрела на посетительницу поверх очков и лукаво улыбнулась, разом превратившись из строгой деловой дамы в шаловливую девчонку.

— Я таких огромных кустов никогда не видела! — заверила Ольга.

— Разве это огромный? — махнула рукой собеседница. — Огромные у нас дома растут. Вам обязательно нужно их увидеть! Приглашаю. Только не откладывайте визит. У вас времени до конца сентября.

— Почему до конца сентября? — настороженно переспросила Ольга.

— Потому что осенью холод, сырость, дожди, — рассмеялась женщина, и с гордостью добавила, — хотя мои девочки цветут до самых морозов, но все-таки самая красота в начале сентября. Жара уходит, а солнечного света ещё в избытке...

Дверь распахнулась, из кабинета вышел посетитель. Молча кивнув на прощанье, он снял с вешалки пиджак и поспешно удалился. Ольга проводила мужчину взглядом.

— Татьяна Сергеевна, голубушка, кто там у нас следующий? — раздался зычный голос. — Зови!

Секретарша ободряюще подмигнула Ольге. Та поднялась и на негнущихся ногах поплелась в кабинет.

****

Марк Семенович — лысый как коленка мужчина неопределенного возраста что-то увлеченно записывал сидя, нет, восседая за массивным столом.

С одинаковым успехом ему можно было дать и 55, и 65.

Не столу — человеку!

Черная рубашка с длинными рукавами, — и это в жаркий день августа, впалые бледные щеки, тонкие плотно сжатые губы, упрямые складки между нахмуренных бровей и абсолютно гладкий череп.

Вот уж действительно…Кощей!

Он быстро просмотрел листы, отложил бумаги и только тогда поднял голову.

От цепкого взгляда глубоких темных глаз по спине пробежал холодок. Ольга зябко поежилась и, не дожидаясь приглашения, примостилась напротив в кресле для клиентов. Поджала ноги, расправила сарафан, надеясь спрятать дурацкие шлепанцы, достала из сумочки документы и… растерялась, не зная, с чего начать.

Тихо жужжал кондиционер. На стене тикали часы с ходиками. Стол темного дерева походил на неприступный бастион вражеской крепости.

Окна, занавешенные тяжелыми пурпурными шторами, не пропускали дневной свет и глушили звуки внешнего мира. Смущенно откашлявшись, она решилась.

— Мы говорили по телефону на прошлой неделе. Вы звонили по поводу…

— Да, — все так же сверля ее взглядом из-под насупленных бровей, перебил нотариус. — Я помню…

Он внезапно встал и подошёл к двери.

— Татьяна Сергеевна, золотце, сделай-ка нам чаю. И…меня сейчас ни для кого нет.

Вернувшись на рабочее место, Кощей поправил и без того идеально сложенные бумаги, затем открыл футляр, извлек из него очки в тонкой золотой оправе, водрузил на нос и, глядя на Ольгу поверх стекол, заговорил.

— Ваша уважаемая бабушка Соломия Яковлевна обратилась ко мне незадолго до смерти с просьбой. Во-первых, она пожелала оформить дарственную на имя своей единственной внучки. В обход родного сына. Во-вторых…

— Простите, — изумлённо перебила Ольга, — но у Соломии не было детей. Только племянник — мой отец.

Марк Семёнович вскинул бровь. Под ироничным взглядом нотариуса Ольга окончательно растерялась.

— С вашим батюшкой я имел честь учиться в одной школе. Хотя и помню его весьма смутно. Разница в возрасте, знаете ли. Когда я отплясывал выпускной вальс, он читал по слогам и штудировал букварь… Но, видите ли, Ольга Евгеньевна, специфика нашей…хм…провинции в том, что все всех знают если не лично, то заочно. А уж в окрестных сёлах тем более. Ваш отец, несомненно, был единственным сыном Соломии Яковлевны. Следовательно, вы ее родная внучка.

Нотариус резко замолчал и, отбросив насмешливый тон, затревожился:

— Вам плохо? Таня, бегом сюда! — рявкнул он в коридор, — Нашатырь неси. Ольга, вы меня слышите?! Черт, звони в скорую…

…Лелька всхлипывает, крепко обнимает бабушку за шею, прижимается мокрой щекой к плечу, быстро шепчет на ухо:

— Не грусти! Я приеду скоро-скоро!

— Да, солнышко, я буду ждать, — бабушкин голос дрожит от напряжения.

— Серого не гони! Он хороший!

— Нет, конечно! Не бойся, не прогоню. Он тоже будет ждать тебя!

— Я люблю тебя!

— И я тебя люблю, родная…

Бабушка сильнее прижимает к себе Лельку, нежно гладит по волосам, целует в спутанную макушку. Слышно, как под старой вязаной кофтой гулко колотится сердце.

И болит…

Не сердце…

Душа…

— Оля, идём, нам пора, — голос матери, как треск сухой ветки. — Прощайте, Соломия Яковлевна.

Лёлька оборачивается — бабушка стоит около ворот, прижав стиснутые кулаки к губам. Страх накрывает удушающей волной, от выступивших слез все плывет, ноги подкашиваются от ватной слабости.

Каленой иглой пронзает мысль — она больше никогда не увидит бабушку.

Никогда…

Не…

Увидит…

— Ты вызвала скорую?

— Погоди, Марик, она приходит в себя. Оля, вы меня слышите?!

Ольга открыла глаза. Сморщилась от острой нашатырной вони. Резко вздохнула и выпрямилась, пугливо оглядываясь.

Тяжёлые гардины распахнуты, в открытое окно льется солнечный свет, с улицы доносится звонкое пение птиц, шум машин, людские голоса.

— Пейте. Это… лекарство.

В руки ей сунули кружку с чем-то теплым, терпко пахнущим. Горло обожгла кофейно-коньячная горечь.

— Пейте, пейте. Хорошо! Сможете дойти до дивана? Вам нужно лечь, — Кощей (вот же прицепилось сказочное прозвище!) подхватил ее под локоть, помогая встать на ноги.

С трудом поднявшись, Ольга сделала пару шагов к небольшому диванчику возле окна. Ее осторожно уложили, сняв шлепанцы, сунули под голову подушку и заботливо укрыли чем-то мягким.

Алкоголь делал свое дело. Таял лёд в онемевших ладонях, кровь прилила к щекам, дышать стало легче — разжался тугой обруч, сдавивший грудь.

Марк Семенович подвинул поближе стул и уселся, закинув ногу за ногу. Его жена устроилась на краю дивана, в любой момент готовая вскочить и бежать за помощью. Оба тактично молчали и ждали, когда наследница придет в себя.

Говорить не хотелось.

Реальность в который раз грозила рассыпаться жалкими осколками иллюзий.

Хотя горький опыт подсказывал: каким бы болезненным ни было прозрение — оно того стоит!

Ведь говорил же психолог: что-то блокирует участок памяти, что-то гасит любые попытки дотянуться до него. Он-то предполагал боль, насилие, пережитый в детстве кошмар, предупреждал, что однажды защиты психики могут рухнуть, и придется как бы повторно пережить травмирующие события. И хорошо бы рядом оказались близкие люди, которые поддержат, помогут, поймут…

Да уж. Поймут…

Близкие — хотя какие они близкие, только отмахивались от «глупых чудачеств избалованной бездельницы».

Мать брезгливо поджимала губы и упорно настаивала на неврологической клинике.

Дескать, потеря ребенка спровоцировала…

Активировала…

Усугубила…

Уж она-то всегда подозревала у дочери проблемы с головой и латентную форму шизофрении. Где только словечек таких нахваталась, не в церкви же своей, право слово…

Игорь, напротив, поначалу озаботился «лучшим специалистом, которого он с огромным трудом и за большие деньги уговорил взять Оленьку в терапию». Вся забота мужа резко оборвалась в тот день, когда неблагодарная и безответственная супруга самовольно и без его позволения ушла от звезды психиатрии к «неучу, проходимцу и шарлатану без диплома и рекомендаций»!

Доводы жены, что от элитного мозгоправа ей с каждым сеансом становится только хуже, что мысли о самоубийстве, прежде редкие и пугающие, стали все чаще приходить ей в голову и уже не вызывают прежнего отторжения, а скорее наоборот, — Игорь отметал напрочь! Муж сочился едким презрением, обвинял Ольгу в адюльтере, настаивал на возвращении к нормальному доктору и, наконец, заблокировал ее банковский счёт, полностью лишив жену финансирования, а значит, и возможности расплачиваться с «бездарным нищим любовником».

Только вот увлеченный своим делом лопоухий мальчишка, вчерашний пятикурсник, в любовники не набивался, денег с Ольги не брал и работал не за страх, а за совесть, честно предупредив заранее, что опыта у него с гулькин нос.

Ольга отмахнулась. Опыт — дело наживное, а больше ей идти не к кому, так что работаем…

Психолог чесал в затылке и недоумевал: крохотные осколки воспоминаний неизменно лучились счастьем и детской радостью, теплом и летним солнцем. Как можно забыть такое прошлое?!

А если это на самом деле…как там те розы называются — черная магия?!

Так не бывает?

Или…бывает?!

Куда проще поверить в собственное безумие, чем в зажившую за ночь (как в сказке!) рану на ноге, пугающие видения в старом зеркале, упрямый дверной замок и загадочных сельских чаклунов!

— Ну-ну, деточка, что же вы так быстро сдаетесь? Собственная нормальность дорогого стоит. По мне так лучше признать реальными десяток ведьмаков и ведьмачек, чем считать безумным себя любимого! Тем более, даже ваш психолог подтвердил наличие странного блока памяти, — Марк Семёнович грустно улыбнулся, глядя на онемевшую Соломиину внучку.

— Я что, говорила вслух? — и без того красные щеки вспыхнули совсем уж неприличным румянцем. Ольга попыталась приподняться на локтях и принять более подобающую позу.

— Да, — кивнул Кощей, — и я вам очень благодарен за это. Знаете ли, я ведь был о вас не лучшего мнения. Поймите меня правильно, Соломия умерла, а ближайшие родственники даже не поинтересовались ни ее здоровьем, ни… ну-ну Ольга, будет вам, держите, — он вложил ей в руку огромный носовой платок, — вытрите слезы. Так вот. Вашей матушке я сообщил о смерти свекрови сразу же и попросил передать эту новость вам. Она пообещала поставить вас в известность. Через пару месяцев я снова связался с этой…особой, но меня попросили не совать нос в семейные дела. Вежливо так, с намеком…

Татьяна Сергеевна скривилась и уже собралась что-то сказать, но муж остановил ее взглядом. Женщина сердито засопела, видимо, припомнив неприятный разговор с той самой «особой».

— Я не знала, я ничего не знала! Я не помнила, я и сейчас почти не помню бабушку, — прошептала Ольга, шмыгая носом.

— Наконец, — спокойно продолжил Марк Семёнович, — я дозвонился вам лично. И вот только сейчас, спустя три месяца после нашей первой беседы, имею честь вас лицезреть. Кстати, вам говорили, что вы очень похожи на Соломию в молодости? Она, помнится, тоже была редкостная красавица.

Нотариус мечтательно улыбнулся, отчего его лицо будто прорезали морщинки. А вот взгляд оставался внимательным и цепким.

— Да. Говорили. Сегодня утром. Старый сельский пасечник. — Ольга, все ещё кутаясь в плед, села на диван и нашарила на полу шлепки.

— Дед Назар? — удивился Солонский и покачал головой. — О! Это уникальный экземпляр! Хитрый, скользкий, увертливый, но…можете доверять старику. Плохого не посоветует, а сил и знаний у него достаточно. Местный чаклун, если позволите. Да-да, Ольга, привыкайте. Раз уж вы вернулись, и дом вас принял…ведь принял? Впрочем, всему свое время. В дела Соломии я никогда не лез. Сами со всем разберётесь. А у меня ещё кое-что для вас имеется. Татьяна Сергеевна, дорогая, принеси конверт.

Секретарша кивнула и, ободряюще улыбнувшись, скрылась за неприметной дверью в углу кабинета. Солонский проводил жену задумчивым взглядом и продолжил:

— Соломия Яковлевна взяла с меня обещание передать вам лично в руки ее письмо и небольшую сумму денег. Насколько мне известно, около 15 тысяч. В валюте. Я дал ей слово. И я его сдержал.

Пухлый пакет из плотной серой бумаги лег Ольге на колени. Она осторожно коснулась пальцами шершавой бечевки, погладила замысловатый узел.

Марк Семёнович устало прикрыл глаза, на миг превратившись из язвительного нотариуса в обычного пожилого человека.

— Спасибо, бабушка. И вам — спасибо, — одними губами прошептала Ольга и прижала пакет к груди.

— И последнее. Пожалуй, самое неприятное, — Солонский нехотя поднялся и подошёл к открытому окну, сложил руки за спиной. — Пару дней назад мне позвонили. Человек не представился, но его интересовали вы, и ваше наследство. За информацию предложили щедро заплатить, но сообразив, что деньги меня не интересуют, намекнули на… впрочем, не важно.

Ольга застыла, сердце ухнуло в груди и пропустило удар. Предательский холод змеей просочился под кожу. Неужели ненаглядные родственники ее и тут не оставят в покое!

— Старая хата на окраине окраины даже с неплохим участком земли, уж простите, никакой ценности в финансовом плане не представляет и стоит сущие копейки, — сухо продолжил Кощей. — Провинциальный нотариус, коим является ваш покорный слуга, не та фигура, ради которой носом роют землю, выискивая компромат. А он, смею вас заверить, спрятан настолько надежно, насколько это вообще возможно. Это ваш супруг? — вопрос прозвучал холодно и резко.

— Мы в разводе.

— Развод оформлен официально?

— Н-н-ет. Я просто ушла.

— Что ему от вас нужно?

Ольга закусила губу, глянула исподлобья на Марка Семёновича и, тщательно подбирая слова, произнесла:

— Он так…развлекается. За мой счёт. И за ваш, видимо, тоже! Он вообще любит…играть людьми.

Внутри, вытесняя растерянность и страх, медленно закипала злость. На бывшего мужа — редкостную лицемерную сволочь, на собственную никчемность и слепоту — это ж надо, столько лет не понимать, кто находится рядом, на мать — жадную до денег святошу, для которой собственный ребенок одновременно бесконечный источник ресурса и досадная помеха…

Ольга вскинула голову и с вызовом посмотрела на Солонского. Тот уселся на подоконник, сложил на груди руки, не сводя внимательного взгляда с необычной клиентки. В черных жутковатых глазах промелькнуло понимание и…хищный азарт?

Подумалось, что сельский нотариус далеко не так прост, как кажется. И при случае может показать вполне острые зубы.

— В эти игры можно играть вдвоем, — тонкие губы растянулись в плотоядную улыбку! — Нужна будет помощь — обращайтесь. Око за око, зуб за зуб, — чем вам не закон…божий.

Все так же прижимая конверт, Ольга поднялась и уверенно заявила:

— Я больше не хочу быть стриженым самшитом. До розы, может, и не дотяну. А вот крапивой или чертополохом — я, пожалуй, согласна!!!

Глава 7

Шоппинг по-селянски оказался не менее увлекательным, а местами гораздо более хлопотным и непредсказуемым, чем подобное же занятие в любом столичном торговом центре.

Плохо соображая, что нужно «на первое время, чтобы обжиться» Ольга доверилась чутью и знанию подруги. Та, задав пару-тройку коротких вопросов, быстро смекнула, что нужно купить непутевой горожанке.

На тактичный вопрос о финансовой состоятельности, а также способах заработка на будущее Ольга загадочно усмехнулась и показала конверт с деньгами.

Ирина уважительно хмыкнула, не преминув удивиться, откуда у пенсионерки, живущей в глуши, взялись такие солидные сбережения.

— Ну да ладно, это ее тайны. Ты, Лелька, деньги не трынькай. Самое необходимое купим. С продуктами в селе проще. Овощи-фрукты свои. Молоко, яйца, птица, все на выселке есть, — Ирина понимающе улыбнулась, — пару месяцев у нас поживешь, пока тепло. Нервы подлечишь. А там, глядишь, и укатишь куда подальше… Она вздохнула и привычно положила руку на живот.

Ольга заверила, что так далеко она не загадывает. И предложила подкрепиться в местном общепите, буде таковой имеется. Дескать, давно перевалило за полдень. Большое дело провернули. Пора обедать!

Практичная Ирина что-то прикинула в уме, и предложила совместить приятное с полезным, заглянуть по пути в хозмаг, супермаркет и магазин одежды.

Так и сделали.

Вопреки ожиданиям Ольги управились быстро.

Микроволновка, пара кастрюль и небольшая сковородка, несколько ярких нарядных тарелок и «вкусная» чашка для чая и кофе, скатерть, занавеска «от комаров и всякой дряни», и ещё куча хозяйственных мелочей вроде моющих, чистящих, дезинфицирующих средств для всех видов поверхностей — гигиена прежде всего!

Теплое одеяло и новая подушка, вожделенный гамак и современная швабра, пяток запасных лампочек и — садовые фонарики! Ольга, как ребенок, радовалась последним, прижав коробку с эдаким сокровищем к груди. Представляя воочию, как ночью в саду будут гореть яркие звёздочки.

Загрузив покупки в багажник, направились в супермаркет.

Ирка складывала в тележку продукты, которые «не растут в огороде» — крупы, макароны, сахар, коробки с печеньем, чаи и кофе, соль и пакетики приправ…

— Холодильник работает? — уточнила, вертя в руках пачку сливочного масла.

— Не знаю. Я побоялась проверять, — растерялась Ольга. — Чайник точно работает. И свет есть. И насос воду качает. А холодильник…

— Я Макса попрошу зайти, — сообразила Ирка. — Он мужик рукастый. Пусть глянет хозяйским глазом — что починить, что заменить.

— Макс это кто?

— Сосед мой. Ну и твой теперь тоже. Нормальный мужик. Кстати, холостой. Ну, это я так к слову, вряд ли он в твоём вкусе.

— Тоже на Кощея похож? — засмеялась Ольга.

— Нет, — отмахнулась Ирка и сунула в тележку бутылку подсолнечного масла, — скорее на Котигорошка. Такой …сбитый и круглый, курит как сапожник, и поесть не дурак! На девчонок моих злится и ругается, только они не боятся и таскаются с ним на рыбалку — рыбу распугивать. Познакомишься. Может, копчёной колбасы и сыра взять? Дороговато выйдет, правда, но вкусно…

*****

Подкрепиться решили в небольшой уютной пиццерии. Посетителей было негусто. Обеденное время прошло, а до вечерних посиделок местной молодежи оставалось ещё пару часов.

В ожидании заказа расположились за столиком у окна. Ирка, до того активная и жизнерадостная, вдруг сникла, сцепила пальцы и уткнулась в стол. Приветливое улыбчивое лицо сделалось серьезным и задумчивым. Между бровями наметилась тревожная морщинка.

— Ир! Все нормально? Устала? — забеспокоилась Ольга.

Та вымученно улыбнулась и многозначительно покосилась на зеркальные панели. Видимо, по задумке дизайнера такие стены должны были зрительно увеличивать тесноватый зал.

Ольга тяжело вздохнула и понимающе кивнула. Ирка вытащила из стаканчика салфетку, принялась скручивать жгут, потом отбросила и заговорила, не поднимая глаз:

— Есть такая традиция — когда в доме покойника все зеркала тряпками занавешивают. Зачем, знаешь?

— Ну…— Ольга задумалась, — если у человека острое горе — разум мутится, зрение подводит опять же, если много плакать… А зеркало, особенно в темноте, может свет исказить, тем более когда свечи горят или эти…лучины, а тут ещё покойник в доме лежит! Померещиться может всякое. Хорошая традиция, разумная. Как бы, ну… снижение уровня тревожности, иллюзия защиты от суеверных страхов.

Она беспомощно развела руками, мол, объясняю, как могу.

— А вот если в доме умер младенчик, — Ирка понизила голос и наклонилась через стол, — то его душа может влипнуть в зеркало и остаться там как бы жить. Своего детства у такой души не было, она будет наблюдать за хозяевами. Дурачится, морочить, играть. Не со зла, но все одно жутко! Такие зеркала особенно опасны детям. Им же, ну… тем, которые внутри, страх как любопытно за детворой наблюдать. Если такое случится, нужно все зеркала из дома вынести и разбить в труху. Так у нас говорят, понимаешь?!

Ирка потерянно смотрела на подругу, будто спрашивая, и что со всем этим теперь делать. Не воспринимать же всерьез бабьи сказки из-за одного-то случая!

— Этого не может быть, потому что…— ироничная улыбка уголком рта, — потому что я не могу в это поверить. Не могу и все. Вот.

Она осеклась, выжидая, пока официантка, совсем юная девчонка, поставит на стол заказ — большую ароматную пиццу с копчеными колбасками, маслинами и сыром, две вазочки с клубничным мороженым, посыпанным тёртым шоколадом и две большие чашки латте.

Девочка пожелала смачно́го и, ловко крутанув тяжелый деревянный поднос, удалилась на кухню, оставив посетительниц наедине с обедом.

Запахи и вид этого великолепия отвлекли от тяжёлых мыслей, и некоторое время они молча наслаждались вкусной едой, умиротворяющей музыкой и долгожданным отдыхом.

Со вздохом покончив с последним кусочком пиццы, Ирка вытянула ноги и, потягивая из трубочки латте, заявила:

— Знаешь, Лёлька, — она поставила чашку и мечтательно подперла ладонью щеку, — на самом деле, как бы это сказать, мне хочется, чтобы в мире было что-то большее, чем вот это все, — она неопределенно махнула рукой. — Что-то иное, необычное, волшебное…

— Как в сказках?

— Угу. Как в сказках.

— А если сказка страшная?

Ирина прикрыла глаза и долго молчала. Наконец очень серьезно выдала:

— Реальность страшнее любых сказок. Я в больнице за столько лет насмотрелась всякого. Уж там-то точно никто никакие зеркала не завешивает, — она зажмурилась, словно пытаясь сдержать слезы, — А так — у нас был бы шанс на… счастливый конец. У всех нас…

Ольга потрясенно молчала. Слышать от приветливой, в чем-то легкомысленной и говорливой подруги настолько глубокие, полные прожитой боли мысли было странно и немного неловко. Словно она, Ольга, в который раз ошиблась в человеке, сделала слишком поспешный вывод. Только сейчас подобная ошибка скорее радовала и грела душу.

И, неожиданно для самой себя, допив одним глотком остывший латте, она выпалила:

— А Солонский твой и правда на Кощея похож, глаза черные-черные, как зимняя ночь, смотрит — аж мороз по коже! Когда улыбается, так и ждешь, что клыки вылезут. А его жена — милейшая женщина и розы любит. Они меня в гости звали! Давай пойдем вместе?

Ирка промокнула салфеткой глаза и довольно улыбнулась.

— А что я говорила! Упырь! Как есть упырь! Пойдем обязательно!

*****

Три ступеньки были на месте — ни больше ни меньше. Дверь под вечер сменила гнев на милость и запросто открылась.

Дом встретил новую хозяйку обиженной унылой тишиной, мол, где ты шлялась целый день, дуреха, я тут что, один должен куковать?

А что, неплохо бы завести какую-нибудь зверушку. Как там в старом мультике — ты домой приходишь, а она тебе радуется! Пожалуй, нужно согласиться на щенка или котенка. И дети довольны, и несчастная животинка пристроена будет.

Ирка, уставшая «как собака», выгрузив гору покупок, отправилась к себе, пообещав вскорости пригнать девчонок и передать продукты «с огорода».

— Я только намекну, что у тети Оли для них подарки — мигом примчатся! А ты не церемонься. Аньке веник в зубы, Даринке — швабру с ведром, и пусть помогают с уборкой.

От денег Ирка отказалась. Глянула исподлобья на смутившуюся подругу и только рукой махнула.

…Ольга осмотрела кухню, заставленную пакетами и коробками, прикидывая, что нужно разобрать прямо сейчас, а что можно оставить на потом. Учитывая вчерашние «негаразды», сразу воткнула в телефон зарядку и плюхнулась на стул, запоздало вспомнив о разболтанных ножках, державшихся на соплях.

Стул стоял как влитой!

Не скрипел.

Не шатался. Милостиво позволив хозяйке насладиться коротким отдыхом после хлопотного дня.

Громко тикали часы на стене. Лёгкий ветерок, робко прокравшись в открытые настежь двери, колыхал занавеску на окне.

Напряженное ожидание висело в воздухе. Казалось, за Ольгой ревниво наблюдали, внимательно прислушивались…

— Знаешь, а ведь я таки хозяйка. Настоящая. С документами. Вот, гляди.

Достав из сумки, она выложила на стол папку с бумагами и конверт с бабушкиным прощальным письмом.

— Так что, хочешь не хочешь, а идти мне сейчас некуда, — собственный голос прозвучал как-то чересчур жалобно. Она прокашлялась и уже уверенней добавила. — И жить я буду тут! Ясно?!

Чуть скрипнули половицы, яблоневая ветка стукнула в оконное стекло. Показалось или… тишина изменилась. Появилась в ней эдакая… снисходительная нотка, мол, ну-ну, девочка, попробуй…

«Если вы разговариваете с предметами или воображаемыми объектами, ведёте внутренний монолог или даже диалог вслух, — это нормально. Это помогает упорядочить мысли и структурировать аргументы, продумать стратегии, да просто сбросить напряжение и выговориться», — вспомнился совет студента-психолога. Она спрашивала о привычке говорить вслух то с холодильником, то с уличной кошкой, то с затянувшимся на неделю дождем.

Что делать, если эти самые «предметы и явления» вдруг начинают отвечать, думать не хотелось, да и вряд ли обычные звуки старой хаты можно расценивать как нечто осмысленное и разумное.

Ощущения чужого присутствия?

А что ощущения?

У нее стресс, накопившаяся усталость и резкие перемены в жизни.

Ей можно!

Ольга прикрыла глаза. День выдался богатым на впечатления и новые знакомства, и ее, последние годы запертую от мира в золотой клетке «любви и заботы» дорогого супруга, обилие социальных контактов вымотало несказанно.

С улицы потянуло вечерней свежестью. И хотя солнце стояло еще высоко и до темноты оставалось пару часов, сказывалась близость реки и густого леса.

Надо обязательно туда сходить.

В лес.

За ягодами…или грибами…или…зачем туда ходят глупые маленькие девочки в красных шапочках?

Мысли путались, дремота обволакивала разум, с улицы сладко запахло прелью и пряным запахом хвои.

…Маленькая Лёлька бежит по лесной тропинке в компании серого волка к домику бабушки. Волк был лохматым, весёлым, ловко кувыркался через голову, подпрыгивал и норовил лизнуть подружке нос. Лёлька трепала волка за уши и беззаботно смеялась, обещая накормить зверя пирожками. Как в сказке…

Ольга вздрогнула и открыла глаза.

Глянула на часы. По всей видимости, отключилась от усталости. Минут на пять, не больше, зато чувствовала себя вполне отдохнувшей.

Под окном кто-то возился. Шорох и…фырчание?! Словно большая собака или лохматый волк из ее сна!

Бред!

Ольга растерла лицо и тряхнула головой, сбрасывая остатки дремоты. Во дворе снова раздалось шуршание, возня и приглушенный топот ног…лап?

— Эй, там кто? — крикнула она и…обомлела.

На крыльце стоял кроссовок. Ее кроссовок! Тот самый, что пропал вчера вечером при невыясненных обстоятельствах.

Ольга схватила обувку и сбежала со ступенек. Огляделась.

Двор пустовал.

Ни волков, ни собак, ни даже заблудившейся соседской кошки — никого! Только шелестит старая яблоня, да чирикают воробьи в густых кронах.

Все ещё надеясь застать воришку врасплох, Ольга двинулась крадучись вдоль стены и зашипела, ободрав плечо о колючие ветки шиповника. Обогнула угол дома и выпрямилась, поняв бесполезность затеи.

— Эй, ты кто?! — заорала она. — Ты зачем? А… правый где?! Правый верни, гад! Верни, я все прощу!

Гад, кто бы он ни был, не отвечал. Носились в вышине неугомонные ласточки, лягушки выводили любовные рулады, да звенела вечерняя мошкара.

— Тетя Оля, вы чего?! — опасливый шепот заставил вздрогнуть и подскочить на месте.

Даринка, а это была она, стояла в паре шагов от того самого шиповника. Влажные после купания волосы завивались трогательными колечками, на загорелой мордашке читалось восхищенное изумление.

— Да-арька-а! Иди сюда! Я что, одна должна все переть?

Даринка беззаботно махнула рукой на забор и завопила в ответ:

— При! Не переломишься! Мы с тетей Олей бандитов ловим!

— Кого?! — гаркнула Анька, пятясь в калитку задом и затягивая во двор что-то тяжелое на колесах.

— А кого? — Даринка растерянно оглядывалась.

—Э-э-э…собаку…наверное…большую…или маленькую! Кто-то бродил под окном и — вот! — Ольга показала злосчастный кроссовок. Чем не доказательство наличия невидимой собаки — большой или маленькой?

Даринка сделала задумчивое лицо, выгнула бровь и кивнула.

Медленно так кивнула.

Понимающе.

Правда, надолго ее серьезности не хватило. Пакостница захихикала и потянула чудную тетку за собой:

— Чур, веник мне, а швабра Аньке! Мы вам жрачку приперли! Целую тонну! Ещё подарок. И вы нам подарок подарите! Мы все знаем. Нам тетя Ирочка рассказала. Сначала уборка — потом подарки! Но только мы вам сразу подарим. Хорошо?! — тарахтела мелкая.

Из восторженной болтовни стало понятно, что кузины притащили что-то особенное для хозяйки, что-то, без чего ну никак не обойтись!

Хорошо бы, это оказалась картошка или там…морковка с луком!

Только вот интуиция шептала, что все гораздо-гораздо серьезнее!

****

Права были интуиция — ох, права!

Анька, бросив около ворот нагруженную овощами тачку, стояла у крыльца и смотрела то на сестру, то на хозяйку дома.

Оценивающе смотрела…

Со значением…

Словно прикидывая, выгорит их с Даринкой затея или нет.

Тетка-то пусть и мамина подруга детства, но человек малознакомый, непроверенный. Может и сорваться с крючка!

Отказаться от свалившегося на свою голову счастья!

Счастье тихонько шебуршилось за пазухой, жалобно попискивало и пыталось выбраться на свежий воздух, но Анька придерживала его двумя руками, пряча под кофтой, не выпуская до поры до времени.

Ольга обречённо вздохнула, смиряясь с неизбежным.

—Ты домой приходишь, а оно тебе радуется, так?

— Угу, — кивнула белобрысая и насупилась, крепче прижав свое сокровище.

— Ее никто больше ни возьмёт, — с жаром заговорила Даринка. — Она же черная! Понимаете! Чер-на-я! Хоть бы маленькое пятнышко было! И еще — девочка! Девочки никому ни нужны. Они же котят приводят. А она — и черная, и девочка! Несчастье принесет! И несчастье, и котят! Никто не хочет! А она не принесет. Ну, то есть котят, конечно…наверное. Но ведь ещё нескоро… А они — кышкают и плюются через плечо. Дураки, короче!

Кареглазое чудо возмущённо засопело, видимо, исчерпав весь запас красноречия.

Анька молчала, закусив губу. «Счастье» все-таки высунуло усатую мордочку наружу и уставилось на Ольгу небесно-голубыми глазюками. Маленькие черные ушки, такой же черный нос и роскошные белые усы! Котенок смешно чихнул и тоненько мяукнул.

Ольга осторожно погладила зверушку. Та прищурилась и замерла, ожидая неприятностей.

Анька расстегнула молнию, достала на свет божий угольно-черную малышку и бережно протянула «подарок» Ольге.

Глава 8

Ночка спала, свернувшись теплым лохматым клубочком. После сытной еды она немного побродила по дому, с опаской обнюхивая углы, и улеглась в заботливо устроенное детьми логово. Логово соорудили из старой шапки, вывернув мехом наизнанку. Запасливая Анюта притащила ее из дому, тайком от бабушки стянув с антресолей ушанку покойного деда. Хозяйственная девочка прихватила мелко нарезанное сырое мясо, трезво рассудив, что, во-первых, у городской тетки в доме шаром покати. Во-вторых, голодный котенок, хватающий еду прямо с рук, увеличивает шансы пристроить несчастную животинку!

Котенок, наевшись до отвала курятины, забрался в пахнущую пылью и нафталином постель и заснул.

Не мешали Ночке ни громкие разговоры, ни смех, ни звон посуды, ни шорох веника. Пару раз ее вместе с шапкой переносили с места на место, пока Даринка не устроила малышку в спальне на кровати. Кровать в кровати, — думала Ольга, смирившись и с крошечным черным комочком, никому-не-нужной-девочкой, и с чересчур активными сестричками.

Девчонки оказались куда практичнее непутевой взрослой тетки. Помощь была как нельзя кстати. Сама Ольга, скорее всего, отложила бы уборку на завтра или на потом…и завалилась горько плакать и страдать о бездарно прожитой жизни. По крайней мере, была такая вероятность.

Анька с Даринкой, мотивированные обещанными подарками (девочки сами попросили потянуть интригу и не показывать заранее, что им из города привезли), ловко орудовали веником и шваброй. Они вымели из углов грязь и паутину, выгребли во двор гору старых покрывал, штор, пледов и подушек, стянули пыльные занавески. Все это добро загрузили в тачку, предварительно вытащив сетку с картошкой, пакеты с морковью, луком, помидорами, огурцами, капустой, бурячками, кабачками и баклажанами! Ольга с ужасом смотрела на свалившееся богатство, плохо представляя, куда его девать и за сколько времени это все можно съесть.

На вопрос, зачем им столько старых тряпок, Анька уверенно заявила, что постель и шторы они постирают в машинке и принесут обратно, а пледы, одеяла и покрывала отвезут в собачий приют.

— Там пригодится. У них или рожает кто-нибудь, или болеет, а то и после операции! Тряпок куча нужна!

Даринка, уперев руки в бока, гордо заявила, что она вообще-то собирается стать ветеринаром и лечить больных зверей.

Как Айболит.

Вот!

Ольга уважительно хмыкнула. Одно дело пристраивать по селу соседских щенят, а совсем другое — помогать в приюте для животных.

… Ночка вздрогнула и жалобно мяукнула во сне, но под теплой хозяйской ладонью успокоилась и…проснулась. Открыла голубые глазки, смешно потянулась худенькими лапками и широко зевнула, обнажив тонкие острые клыки.

Ольга осторожно вытащила котенка из шапки, прижала к щеке. Малышка неожиданно громко заурчала и потерлась носом.

Теплым и сухим.

Если нос сухой — это плохо? Или нет? Стоит отвезти Ночку к ветеринару. Сделать прививки, обработать от всяких паразитов, витамины ещё купить, корм, игрушки…

Ольга почесала котенка за ушком и улыбнулась, вспоминая прошедший вечер: как счастливо охали девочки, получив заслуженные подарки, как кружилась по комнате Даринка в обнимку с плюшевым единорожкой, как крутилась перед «чаклунским» зеркалом, примеряя яркий розовый рюкзачок. С каким восхищением Анька листала огромную энциклопедию, разглядывая иллюстрации, и мерила смешные домашние тапочки — сиренево-белые с пушистыми заячьими ушками и глазками-бусинами.

А потом они вместе пили чай. Нет, сначала ужинали картошкой в мундирах (Анюта сообразила, заявив, что нет ничего проще и быстрее), салатом из помидоров и бутербродами с колбасной нарезкой, — а уже потом чаевничали.

С шоколадными конфетами.

И вафлями. Тоже, кстати, шоколадными!

Ольга неверяще осматривала поначалу такую негостеприимную кухню. Исчезли неприятные запахи, капризная компания табуреток вкупе со стулом перестали шататься, под ногами не скрипели половицы, а вода в кране больше не воняла ржавчиной.

— Вода у нас просто идеальная, — нахваливала Анька, прихлебывая чай. — Скважины до второго водоносного слоя достают, их же сквозь скалу бьют, река ведь рядом, а пить всем надо!

Ольга серьезно кивала, делая вид, что понимает, о чем речь. Она, жительница мегаполиса, никогда не задумывалась, откуда берется вода. Течет из крана и ладно. А тут — слои, скалы! Вроде бы рядом нет никаких скал. Река? Река есть. А еще сосновый бор и бескрайние поля…

Щемящее незнакомое чувство наполнило душу светлой тоской. В глазах защипало, к горлу подступил комок.

— Тетя Олечка, вы чего? Опять это…переутомление? — Даринка выговорила мудреное слово и гордо покосилась на сестру, мол, оцени!

Ольга грустно улыбнулась и погладила малявку по голове.

— Нет, солнышко. Или…да. Слишком много всего и сразу. Такого…разного.

Она отвернулась к окну, чтобы скрыть некстати выступившие слезы и…нахмурилась.

К дому от калитки шкандыбала Ильинична.

Не иначе вернулась за оставленной накануне миской. Вечером вчера негоже было из хаты посуду выносить!

Да ещё пустую…

А сегодня, значит, можно!

Ольга не понимала, что так ее раздражает в местной ведьме. Ну не колдовские же способности, право слово! Старушка не сделала ей ничего плохого.

Даже наоборот — встретила, принесла ключ от хаты, озаботилась угощением для голодной после долгой дороги незнакомой девицы. Ну, болтала без умолку, выпытывая подробности личной жизни. Ну, косилась на Ольгу то со странной настороженностью, то с язвительной насмешкой. Только всего этого маловато для жгучей неприязни, которую вызывал один вид противной бабки!

Нормальный, кстати, вид, вполне себе соответствующий местному дресс- коду. На голове темная не то синяя, не то черная косынка, волосы аккуратно прибраны, не свисают седыми патлами, вязаная теплая жилетка поверх шерстяного бордового платья в мелкий жёлтый горошек. Обычная сельская старушка. Не хуже и не лучше других. Вот только острое желание схватить гостью за шиворот и вышвырнуть за ворота Ольга задавила с трудом.

Во-первых, не хотелось прослыть психованной склочной тёткой.

Во-вторых, — рядом дети! Которые, кстати, обступили ее и с любопытством рассматривали гостью.

— Баба Маша у нее обереги покупала, — по секрету сообщила Даринка.

— Не покупала, а на курицу меняла. Живую. Я сама ее ловила. Курицу. Ведьма ей горло резала и колдовала, — авторитетно прошептала Анюта, прижавшись носом к окну.

— А ты откуда знаешь? Баба Маша рассказывала?

— Вот ещё! Будет она такое рассказывать! — фыркнула белобрысая.

— Наша тетя Оля все одно сильнее, — пнула локтем сестру Даринка. — Ее ночница не тронула без всяких оберегов. Вот! И черная кошка здесь теперь живет. И вообще…

Ильинична остановилась около яблони и что-то подслеповато высматривала в густой траве. Потом наклонилась, подняла с земли и сунула это что-то в карман.

Какая-то мысль царапнула сознание, что-то ускользающее, на тонкой грани понимания — не ухватить.

— Доброго вечера вашей хате, — откинув новенькую тюль «от комаров и всякой дряни», нарисовалась Ильинична. — Дай, думаю, зайду на огонек, гляну, как у вас тут!

Бабка маялась на пороге, то ли дожидаясь персонального приглашения, то ли сознательно действуя на нервы.

— Она не может войти без разрешения хозяйки, — одними губами проговорила Анька.

— Потому что без разрешения заходить невежливо! — ответила Ильинична и уверенно шагнула в хату. Слух у бабки был отменный. — А войти я могу. Не сумлевайтесь.

— Тю, а шо вы тогда за ведьма, если отак… — Даринка выпятила нижнюю губу, потешно закатила глаза и плюхнулась на табуретку. На загорелой мордашке читалось явное разочарование. Она-то думала…

Анюта скептически сморщила нос и тоже вернулась к столу.

Ольга растерялась. С одной стороны оставлять пожилую женщину стоять все-таки неприлично. Даже ведьму. Тем более ведьму. С другой…Усадив бабку самой-то стоять придется. На всех посадочных мест не хватит.

— Чай будете? Свежий. И конфеты ещё остались, и вафли, — шустрая Даринка схватила две последние шоколадки и сунула в карман шорт. Анька затолкала надкусанную вафлю в рот и быстро запила остывшим чаем. Поперхнулась, закашлялась, вытерла лицо рукавом и упрямо засопела.

— Дякую за угощеньице, — бабка многозначительно хмыкнула и, сощурившись, осмотрела кухню.

Эдак… оценивающе.

Отметив и новенькую посуду, и букет полевых цветов, и пакеты с овощами в углу, и микроволновку на холодильнике, и декоративный светильник «с бульбачками».

Затем самовольно прошла в коридор и без спроса, по-свойски заглянула в спальню. Ольга растерянно потащилась следом, не понимая, как себя вести, и позволять ли чужой старухе хозяйничать в ее (ее!) доме. Девочки настороженно притихли и навострили ушки.

Кинув быстрый взгляд на зеркало, Ильинична тихо спросила:

— Как спалось? Кошмары не мучили? Голоса, мороки? Никто не душил?

— А должны были? — вопросом на вопрос отвечать неприлично, но…

Бабка недовольно цыкнула, провела ладонью по стене, что-то пробормотала себе под нос и резко обернулась. Ольга отпрянула, но тут же взяла себя в руки и смотрела в упор.

— Ну, значит, приняли тебя, — кивнула старуха. — От и добре! Или не добре… Тут ведь как, девонька, глухомань-то наша коли кого себе выбирает, то и не отпустит далеко. Привязывает. Ревнивое место… старое… До полной луны у тебя время есть. Подумай. Крепко подумай. Останешься — так то уже навсегда.

Она оперлась плечом о дверной косяк, устало прикрыла глаза, болезненно скривилась и растерла ладонью грудь.

Стрекотали под окном кузнечики…

Тикали на кухне часы…

На реке лягушки выводили вечерние серенады…

Где-то далеко-далеко просигналила машина…

И Ольга вдруг поверила, что перед ней действительно ведьма.

Настоящая!

Как в старых сказках!

Страшных сказках!

Разум ещё пытался цепляться за остатки рациональности, что-то лепетал про суггестивные техники, про обращение к бессознательному и невербальные приемы коммуникации…

Только — поздно! Баста!

Все это, такое правильное, выверенное и логически обоснованное осталось там, в большом городе, где ни днем, ни ночью не затихает жизнь, где горят миллионы огней, где железо и бетон, стекло и пластик, где рев моторов и бесконечные толпы людей.

А тут… тут горят Стожары!

И Чумацкий шлях выбеливает черноту ночи…

И речные воды текут шелковой лентой…

И вольные степи стелятся до самого обрия…

И гай поет голосами ветра…

В ушах зашумело, ноги противно задрожали. Ольга упрямо тряхнула головой. Ну уж нет! Никаких больше обмороков! Она крепко сжала кулаки и глубоко задышала, справляясь с накатывающей слабостью.

— Соломийка порадуется на том свете! Царство ей небесное, — совсем другим тоном завела Ильинична. — Она до последнего верила, что ты вернёшься. А как смерть почуяла, так с меня слово взяла — приглядеть за внучкой. Ну, добре, мне пора! — внезапно заявила Ильинична и направилась к двери, походя проведя сухонький ладонью по макушке Анюты. Та недовольно сгорбилась, но промолчала.

И тут Ольга поняла, какая именно мысль все время крутилась на краю сознания. И что подобрала ведьма в траве под яблоней!

— Это вы! Вы подбросили стекло! — возмутилась Ольга вслед, — Сунули его между досок, так, что я ногу до кости распанахала! — она выскочила на крыльцо и схватила бабку за рукав, тут же испугавшись собственной дерзости.

Ведьма повернулась, медленно повела плечом, сбрасывая чужую руку, довольно прищурилась и коротко бросила:

— Я.

— Зачем? — опешив от такой прямоты, выдохнула Ольга.

Бабка ответила не сразу. Поправила платок, заправила выбившуюся седую прядь, криво усмехнулась и… отвела взгляд.

— А ты бы согласилась себе вену вспороть?! Нет? Отож! Так что спасибо мне скажи. Дом тебя по крови признал, дура! Да и не похоже, чтобы ты хромала. Вон, поскакала за мной наче скажена!

Ольга скрипнула зубами. Но промолчала. Что тут скажешь? Рана исчезла уже к утру, как и пятна крови с пола. И чертова шуба с вешалки.

Ведьма поковыляла к воротам. А миска так и осталась на подоконнике.

До следующего раза…

Глава 9

На резонное предложение проводить домой Даринка только фыркнула и беспечно отмахнулась.

Ну и что, что темнеет, подумаешь! В это время они обычно ещё гуляют. Да и кого бояться-то!?

Во-первых, самая страшная ведьма только что ушла и вообще она дружит с бабой Машей. Они ее, конечно, боятся, но не очень. Ведьму, не бабу Машу! Бабу Машу никто не боится, хоть она и грозная!

Во-вторых, самый страшный дом на выселке — вот этот!

Анька топнула ногой для убедительности. А они тут тусили весь вечер и хозяйничали. Даже в зеркало смотрели. Чаклунское. Сестры таинственно переглянулись.

— А бандиты всякие, пьяницы? — не унималась Ольга.

Бандиты — это в городе, пьяницы, конечно, есть, но только не у них, а за рекой, в большом селе, а тут ни бандитов, ни пьяниц. Так что пусть тетя Оля не переживает и спокойно ложится спать. Но они, так и быть, ей позвонят, как вернутся. Если…хм… вспомнят!

На том и порешили.

Девочки подхватили груженную добром тачку и двинулись по темнеющей улице к реке. В сторону обжитых домов, светящихся окон и привычных звуков позднего вечера.

Ольга ещё немного постояла у забора, провожая взглядом удаляющуюся парочку, заперла калитку и вернулась в хату. На сегодня все!

*****

Ночка завозилась на руках и требовательно мяукнула, потянулась когтистыми лапками, оставляя на футболке зацепки.

— Хочешь на горшок, да? А горшка-то у нас и нету. Ну ничего, сходим завтра в зоомагазин, купим тебе приданое. А сегодня придется по старинке. Пошли, только далеко не убегай!

Придерживая котенка, Ольга сунула в карман телефон, немного подумала и прихватила купленный в хозтоварах фонарик.

На всякий случай.

А то, знаем мы…

Ночка копошилась в траве, выискивая укромное местечко. Далеко она не отбегала, крутилась около дома, с опаской поглядывая на хозяйку. На месте ли?!

Хозяйка была на месте. В который раз внимательно осмотрев крыльцо, устало опустилась на ступеньки.

Глубоко вдохнула влажный вечерний воздух, зябко поежилась и плотнее запахнула кофту.

Осень скоро.

Пусть и теплая, по-южному солнечная, но — осень!

Лето догорало жарким беззаботным костром.

И пускай днём солнце припекало вовсю, и местная детвора резвилась в теплых водах Ветлянки, только…

Осень…

Ольга любила эту скоротечную смену сезонов.

Со сладкой щемящей грустью, яркой палитрой терпких запахов, безумным смешением красок и острым чувством безвозвратной потери.

Что-то незримо сдвигается в самом сердце мира, щелкает в закромах времени. Словно кто-то переворачивает песочные часы и тонкий, едва заметный ручеек мгновений течет вспять…

…Она натянула рукава на холодные ладони, прижалась плечом к хранящей дневное тепло стене. Жаль, не получится полюбоваться звездами. Небо наглухо затянуто тяжелыми тучами. Того и гляди дождь пойдет.

Надо бы окна закрыть на ночь. Не то чтобы Ольга боялась сквозняков, но проснуться с насморком и головной болью не хотелось.

У нее теперь всякие разные планы имеются. На речку вот с Иркой сходить.

Ночку к ветеринару отвезти.

Заняться садом…

А ещё — решиться и наконец-то прочитать бабушкино письмо. Весь вечер суетясь по хозяйству в компании неугомонных девчонок, она оттягивала этот момент как могла. Письмо терпеливо ждало своего часа на тумбочке в спальне. В той же комнате, где, скорее всего, и было написано.

Тетка Соломия, которая, как выяснилась, приходилась маленькой Лельке родной бабушкой, и, пожалуй, единственным на всем белом свете любящем ее человеком, ушла навсегда. Ушла, так и не обняв перед смертью внучку, которая…

Которая — что?

Нет, вины за собой Ольга не ощущала. Ни в смерти бабушки, ни в долгих годах разлуки. Виноваты другие!

В первую очередь — мать!

Сейчас Ольга могла поклясться, что ненормальная забывчивость и провалы в памяти связаны именно с ней. Откуда взялась такая уверенность, сложно сказать.

Но мать знала всё!

Знала, и столько лет лгала собственной дочери.

Лжецы царства божия не наследуют, ведь так, мама!? Ах да — у тебя же «личные отношение с богом», и все твои грехи он искупил!

Как же, помним-помним…

Ночка, сделав свои кошачьи дела, попыталась вскарабкаться хозяйке на руки. Ольга подхватила ее, крепко расцеловала пушистые черные щёчки и спрятала котенка за пазуху. Малышка устроилась удобней, высунула мордочку и довольно заурчала, отвлекая от грустных мыслей.

— Спать пора, кыця. Поздно уже, — свой хриплый голос вдруг показался донельзя неуместным в странно притихшем мире.

От реки волнами потянулся туман. Призрачным покрывалом стелился по влажной траве, мягко гасил звуки позднего вечера.

Ближайшие жилые дома скрылись в густом мареве. Только старая хата с ярко освещенными окнами и огоньками-фонариками вдоль дорожки казалась островком света в темной сырой ночи.

Окраина окраины…

Путеводный маяк для заплутавших во мраке…

О том, кто и, главное, зачем может выйти к людям из тумана, думать не хотелось. Не потому что страшно, страшно-то как раз и не было, просто — сложно все это…

Ещё одна грань бесконечно меняющейся реальности.

Да и есть ли она — реальность?..

Все вокруг казалось сном, дивным зачарованным миражом.

И расплывчатые силуэты деревьев, и тусклые пятна фонариков и…зверь на дорожке! Ольга вгляделась в хаотичное смешение теней — не привиделось ли?

Нет! Не привиделось!

Сидит. Смотрит желтыми глазищами!

И не разобрать сходу, что за незваный гость пожаловал на огонек — соседский пёс решил прогуляться по ночному выселку, или волк из леса забрел к людям в поисках поживы!

Густые длинные очесы то ли черной то ли серой шерсти, мохнатые уши торчком, широкие лапы и внимательный осмысленный взгляд. Слишком осмысленный даже для собаки!

Перед зверем лежал кроссовок! Тот самый. Потерянный. Или… украденный?

Его стащило вот это косматое чудище? И не это ли чудище топталось вечером под окнами в кустах шиповника? Шумно фыркало и громко ломало ветки?!

Ольга моргнула.

Потом ещё раз.

Левое веко нервно дернулось. Она осторожно поднялась на ноги, крепче прижала к себе Ночку.

Волки вроде бы не охотятся в одиночку, только стаей. Этот же припёрся один!

Если только стая не затаилась в темноте за воротами! А кроссовок для отвода глаз спёрли, чтобы усыпить бдительность и втереться в доверие к одинокой женщине!

Господи, что за чушь в голову лезет!

Волк… или все-таки пёс по-птичьи наклонил голову набок, с интересом разглядывая человека. Дёрнул ухом и миролюбиво улегся на землю, зевнул, обнажив внушительные клыки, приветливо дёрнул хвостом.

Может и вправду соседская псина приблудилась?

— Ты…есть хочешь? У меня колбаса осталась, и вафли. Вкусные. Ещё картошка в этих… мундирах. Ее Анька варила. — Ольга с трудом удерживалась, чтобы не сорваться в истерическое хихиканье. А что, — с домом она разговаривает регулярно, с зеркалом тоже, теперь вот с этим собако-волком беседует!

Ночка, нисколько не испугавшись, вырвалась из рук и спрыгнула на траву. Бесстрашно подбежала к зверю и громко мяукнула. Тот снисходительно покосился на мелкую и… придавил мохнатой лапищей.

Эдак покровительственно придавил.

В воспитательных целях.

Ночка воспитываться не пожелала, вывернулась и ловко вскарабкалась по густому меху на голову гостя, устроилась между высокими ушами и победно мяукнула. Лохматый зверь закатил глаза, но сгонять нахалку не стал, только негромко заворчал.

— Эээ… я…Я тебя не боюсь. Ты…хороший. Хороший пёсик!

Как там нужно говорить с дикими животными — спокойно, мягко, уверенно? Сама не понимая зачем, Ольга осторожно шагнула к «песику», приговаривая:

— Хороший малыш! Большой, лохматый! У меня в детстве был щенок. Серый! Я его не помню. Ты же не он?! Ты же во-о-н какой красивый, сильный. А тот давно умер. А ты хоро-о-ший. Отдашь кроссовочек и Ночку? Ладно. Ей к ветеринару надо. Она не привитая. Вдруг заразная. Ещё бешенство подхватишь…

Зверь прикрыл глаза и совсем по-человечески вздохнул. Только что головой не покачал, мол, ну ты тетка и дура!

— Точно, дура, — искренне согласилась Ольга. — Полная. Ты прав! Я полная дура. Нормальная визжать должна или орать. Или палку там…камень… А я не хочу ни палку, ни орать…

Зверь снова заворчал, поднялся на лапы. Подошел к оцепеневший Ольге, ткнулся мокрым носом в ладонь. Жёсткая шерсть кололась иголками, щекотала кожу. Шершавый горячий язык лизнул судорожно сжатые пальцы. Волк или все-таки пёс пнул Ольгу башкой в бок.

Аккуратно так.

Бережно.

Будто дразнил или приглашал поиграть.

Она охнула и подхватила скатившуюся и вякнувшую от такого непорядка Ночку. А лохматое чудище развернулось и, как ни в чем не бывало, потрусило к воротам.

— Калитку закрой, слышишь! — голос таки сорвался на визг.

Словно поняв человеческие слова, зверь уверенно толкнул задней лапой калитку и растворился в тумане.

— Я сошла с ума. Это уже не исправить! — обречённо пробормотала Ольга. — Ну и пофиг! — припечатала она и отправилась отдыхать.

*****

Ночь выдалась — хоть глаз выколи!

С вечера небо затянули низкие плотные тучи. Молодой месяц выглянул на часок-другой и малодушно скрылся за обрием, не решаясь вступить в схватку с косматыми злыднями.

Ещё чего!

Бережет себя ясный пан.

А что на земле темень кромешная, так не его забота! Чай у людей всякие чудные штуки имеются.

Справятся…

Не впервой…

Зори и подавно померкли, занавесили светлые лица облачной пеленой кружев.

Куда им, небесным панянкам, тягаться с дождевыми табунами…

Не горели в окнах огни, не брехали по дворам верные псы.

Даже хромой черный кочет — крикун и задира, вечная гроза окрестных мальчишек, что при всяком удобном и неудобном случае драл луженую глотку на всю округу, — трусливо заныкался промеж сонных кур и затих.

Это там, за рекой, в большом селе, можно храбриться и орать впотьмах, гордо мнить себя ночным стражем!

А на выселке, да близ черного леса, да глухой полуночью — дураков нема!

Звонкий крик петуха нечистых только раззадорит.

А ну как выйдут из теней адские твари.

А ну как решат, что для первой закуси и тощая петушиная шея сойдет?

И поминай, как звали.

И ни хозяева, ни хромой Полкан, — никто не заступится за несчастную птицу.

А нашо им? У самих-то ведьмовские обереги только что на лбу не висят. Вот и спят себе преспокойно, что люди, что псина блохастая. Одни только кошки — колдовские отродья шныряют впотьмах. Этим что нечисть, что добрый христианин все едино. Никого не боятся хитрые паскуды.

Кочет недовольно завозился на насесте, припомнив рыжего котяру — любимца хозяйской дочки. Оба уха порваны шпорами, левый глаз клювом выбит, а все одно норовит, мерзавец, подкрасться и выдернуть самое красивое перо из петушиного хвоста.

При мысли о давнем недруге дурной лихач захлопал крыльями и чуть было не кукарекнул.

Но… спохватился. Готовый вырваться наружу возмущенный клекот застрял в той самой тощей глотке, так бережно хранимой ее хозяином.

И вовремя.

Что-то едва слышно прошелестело по крыше курятника, чьи-то легкие шаги прошургали под окошком и…все стихло.

Муторный час, предрассветный…

******

Серый затаился под окнами старой Соломииной хаты. Подгреб лапами высоченные лопухи, устраивая удобное лежбище. Дремал чутко, вполглаза. Острые уши ловили едва слышные шепотки в густой листве, нос втягивал невесомые нити запахов.

В могучей груди лениво рокотал не то храп, не то рычание.

Серый терпеливо ждал. Время от времени приоткрывал один глаз, оглядывал двор, сад, настороженно косился в сторону близкого леса. Вторую ночь зверь упрямо сторожил вернувшуюся хозяйку. Топтался во дворе, стараясь не заснуть до утра, гонял в сумраке мелкую любопытную нечисть, вяло переругивался с хмурым обережником. Тот после смерти Соломии совсем совесть потерял и возомнил себя невесть кем, а его, Серого, обзывал дурной шавкой и все норовил спровадить куда подальше, присвоить себе и дом, и Лельку.

Его Лельку!

Серый не злился на противного старика…

Понимал.

Он и сам-то от радости едва не рехнулся, увидев ее после стольких лет разлуки.

Только вместо любимой подружки, смешливой и непоседливой, полной солнечного задора и неуемного веселья на ступеньках родного дома спала обессиленная женщина со смутно знакомым запахом.

Вместо нежного аромата ромашек и леденцов, теплого дождя и свежего хлеба от нее остро тянуло болью, отчаянным упрямством и горечью невозвратной потери. А ещё — мертвостью! Липкой, холодной мертвостью человеческих заклятий!

Тех жутких заклятий, что издревле нашептывались ведьмами на крови, запечатывали разум и волю, выматывали силы, медленно высушивали душу.

Серый прижал уши и попятился вначале прикидывая не удрать ли ему в лес пока не поздно! Но вовремя спохватился. Понял, что ромашки… они тоже есть!

И леденцы!

И летний дождь, и россыпь одуванчиков под майским солнцем! Глубоко- глубоко в памяти этой совсем незнакомой женщины они теплились крошечными путеводными огоньками, не позволяя убийственному проклятию развернуться в полную силу.

А раз так…

Свою Лельку он никому не отдаст!

…Зверь глухо заворчал, завозился, устраиваясь поудобнее, и подозрительно прислушался.

Глубокая вязкая тишина растеклась вокруг хаты.

Ни шороха, ни скрипа, ни шелеста.

Воздух застыл густой патокой.

Боязливо замолчали сверчки, стихла мышиная возня в подполе, растаяли шепотки в яблоневой листве.

Серый нервно повел ухом, поднял голову вверх, в последний момент заподозрив неладное. Он еще успел заметить мелькнувшую на крыше тень, но — поздно! Невесомая паутина заклятия опустилась на гневно оскаленную морду, спеленала разум необоримой дремотой. Серый попытался было вскочить на дрожащие от слабости лапы и…беспомощно рухнул. Не видел он, как радостно блеснули глаза ночной твари, как зацепившись когтями за карниз, она обождала с полминуты, прислушиваясь к размеренному дыханию спящего, и, наконец, довольно заухмылялась.

Легко и бесшумно спрыгнула на землю, подкралась на четвереньках к зачарованному зверю.

В черных омутах глаз мелькнуло…сочувствие? Поди пойми!

Тварь протянула тонкую костлявую руку и осторожно погладила Серого по широкой переносице. Зверь заворочался. Дёрнул задними лапами.

Тварь недовольно отпрянула, торопливо поднялась на ноги. Огляделась и быстро двинулась вдоль стены хаты, выискивая лазейку.

Узкие босые ступни ловко скользили по сырой траве, белесые пряди длинных волос облаком окутывали обманчиво хрупкую фигурку нелюди. Хоть бы одно приоткрытое окно! Она вернулась к входу в дом и вскарабкалась на крыльцо.

— Пу-с-с-с-ти-и, — требовательно просипела гостья

в замочную скважину. Не дождавшись ответа, набрала в грудь воздуха и, запрокинув лицо к ночному небу, медленно-медленно выдохнула колечко сизого дыма. Терпкий лесной дурман заполз в крохотную щель над порогом.

Звякнула на кухне посуда. Мигнул на подоконнике ночник. Нервно колыхнулась занавеска…

— Пу-с-с-с-ти-и! — острый коготь царапнул деревянный косяк.

В глухой тишине беззвучно отворилась дверь.

Чуть-чуть, на полвздоха.

Нечисть тут же просочилась внутрь, едва сдержав ликующий визг.

В комнате было темно. Уставшая женщина крепко спала, завернувшись в теплое одеяло и подложив под щеку ладони. Незваная гостья задержалась на пороге, придирчиво осматривая комнату, покосилась на темный провал зеркала, злобно зашипела, заметив на дверном косяке оставленные старухой знаки. Простенький охранный наговор мерзко вонял калёной солью и злил несказанно. Пройти-то он может и не мешает, только вот… обидно. Нечто людская ведьма ее ни в грош не ставит, если таким нехитрым способом хочет отделаться от старшей нечисти?!

На толковый оберег сил пожалела?!

Вот же вражина!

Думает, раз обережник девку не придушил, то и лесная тварь сжалится, признает чужачку?!

Из-под одеяла выглянула любопытная усатая мордочка. Мигнули небесного цвета глазюки. Ночка выбралась на подушку и принялась громко мурлыкать, вылизывая заднюю лапку.

Ночница, не обращая внимания на котенка, подкралась к изголовью, опустилась на пол возле кровати и вплотную наклонилась к спящей.

Замерла, вслушиваясь в мерное человеческое дыхание. Затаилась призрачной жуткой тенью. Затем, не отводя взгляда, положила голову на подушку рядом, вывернув немыслимым образом тонкую костлявую шею.

Тикали на кухне часы...

Ласково урчала Ночка...

Шелестела за окном листва…

Где-то далеко-далеко за восточным краем мира зарождался новый день. Там за рекой в большом селе робко запел петух. От его крика, едва слышного тут, на выселке, нелюдь скривилась. Местные-то горлопаны свое место знали и подавать голос осмеливались только когда первые солнечные лучи касались верхушек деревьев.

А до той поры — тссс…

Темень вот-вот серостью утренней возьмётся, расползется рваными клочьями мрака по углам старой хаты, затаится на горище…

Ночка перестала вылизываться и с интересом наблюдала за длинными спутанными космами нелюди, явно раздумывая, цапнуть их лапкой или не рисковать?! Вдруг хозяйка рассердится?

Ее, Ночкина хозяйка, а не вот это страхиття!

Ночница, будто подслушав мысли маленькой приблуды, медленно подняла голову, сердито глянула на котенка и вдруг резко полоснула длинными когтями по горлу спящей

Глава 10

— Хозяйка!!! Хо-зя-я-йк-а-а!!!

Ольга испуганно подскочила на кровати, пытаясь спросонья сообразить, что стряслось и куда бежать. От резкого движения закружилась голова. Ночка скатилась на пол и недовольно вякнула. Отряхнулась и вскарабкалась обратно — досыпать.

— Эй!!! Есть там кто живой?!! — рявкнули со двора.

Голос был…громкий такой голос.

Мужской.

Кого ещё черти принесли с утра пораньше?! Она потянулась за телефоном.

Часы показывали начало девятого. По сельским меркам — разгар рабочего дня. Только городские ледацюги в постели валяются.

Ольга откинула занавеску и открыла форточку, впуская свежий утренний воздух. Выглянула. Кому она так срочно надо?

За калиткой топтался незнакомый мужик с сигаретой в зубах. В ногах стоял допотопный ободранный чемоданчик. В таком вроде всякие инструменты хранят…

— Сейчас! Минутку! — крикнула, вылезая из-под одеяла.

Натянула кофту поверх майки и обернулась. Штаны-то где? Мельком глянула в зеркало. Отражение показало всклоченные волосы, заспанное помятое лицо и… засохшую кровь на шее!

Опять чудят эти… которые… души, или духи, или… кто там живёт в чаклунском зеркале?

Ольга послюнявила палец и осторожно потерла кожу. На пальце остался темный след. Так и есть — кровь!

Может, Ночка поцарапала во сне?! Или из носа потекло? Да нет же. Нос — чистый, как и щеки, и подбородок.

А если бы котенок поцарапал, — разве она бы не проснулась от боли? Крови было не то чтобы много. Отчетливый тонкий след тянулся от мочки левого уха до ключицы.

Забыв про незнакомого мужика возле забора, она кинулась к раковине. Открутив кран, плеснула в лицо ледяной водой, затем, вспенив в ладонях очищающий гель, тщательно намылила шею, а заодно и щеки, и лоб, и шею…

Сполоснула.

Потом ещё раз!

И ещё!

С остервенением растерев лицо жестким махровым полотенцем, Ольга покосилась в зеркальную дверцу ванного шкафчика.

Чисто.

Ни царапины, ни шрама. Гладкая ровная кожа!

— Доброго ранку, шановна! — послышался с кухни вежливый баритон.

«Шановна» подпрыгнула от неожиданности, резко обернулась, сжимая в кулаке скрученное полотенце, высунулась из ванной.

В дверях торчал тот самый мужик.

Темный силуэт в ярком проеме. Широкий, коренастый. И не поймёшь против солнца, кто перед тобой — крепыш с буграми мышц под рубашкой или обжора с пивным животиком?

— Вы простите, но … — гость вежливо отвёл глаза в сторону, — просто я долго звал. А тут такое дело…мало ли чего. Дом этот с характером. Может напакостить. Вот я и решил. Зайти без приглашения. А вы так орали, что…— он окончательно смутился.

Разве она орала? Вроде бы нет! Просто злобно и со вкусом ругалась возмущаясь местной чертовщиной, что не даёт спокойно жить нормальному человеку, но… про себя?

Или, все- таки вслух?

Ольга опустила полотенце, только сейчас сообразив, как выглядит, и почему незнакомец так внимательно изучает подсолнухи на занавеске!

Короткие пижамные шорты и майка на голое тело, перекошенная кофта с мокрыми после экстремального умывания рукавами, спутанные волосы, красное лицо и ошалелые глаза… Да уж, роковая красотка! Нечего сказать! Бывший муж не преминул бы брезгливо поморщится и что-нибудь съязвить по поводу плебейского воспитания и неприемлемого внешнего вида.

Ольга нахмурилась, отгоняя неприятное воспоминание, плотнее запахнула кофту и спросила, стараясь казаться взрослой серьезной женщиной. Хотя бы для себя…

— А вы кто?

— Я — Макс, — мужчина расплылся в улыбке. — Меня Ирка попросила зайти к вам. Глянуть, что да как. Я сегодня выходной. Так что… вот! — он опустил ящик на пол. Внутри звякнули железки. — С вами все нормально?

— Почти. С-спасибо, что зашли. Я сейчас. Одну минутку.

Она шмыгнула в спальню и плотно прикрыла дверь. Облегченно выдохнула и растерянно глянула в зеркало. Отражение насмешливо приподняло брови и улыбнулось краешком губ.

Само.

Вот же… распоясалось! Думает, раз хозяйка сразу в шкаф не засунула, то все позволено.

Сбросив мокрую кофту на спинку стула и вытащив из кучи сложенных вещей лёгкое домашнее платье, купленное вчера, Ольга развернулась и… застыла!

На бледно-сиреневой новенькой наволочке отчётливо выделялись темные пятна.

******

Тщательно расчесавшись и переодевшись, Ольга вышла во двор. Макс сидел под яблоней на облупленной синей табуретке (где только взял, не с собой же притащил?) и курил. Услышав шаги, он встал и обернулся к хозяйке. Ольга наконец рассмотрела его как следует.

Среднего роста, широкоплечий и плотный, с коротко стриженым темным ёжиком. Загорелое лицо с тяжёлым тщательно выбритым подбородком, тонкие губы и нос…такой…кривоватый, какой бывает, если этот самый нос сломать. Закатанные рукава открывали предплечья в татуировках. Цепкий внимательный взгляд без тени улыбки. От недавнего смущения не осталось и следа.

Вместо него, а Ольга могла поклясться, сквозила тщательно скрываемая неприязнь к ней, городской чужачке. Приперлась не пойми зачем через столько времени после смерти Соломии. Неприязнь эта накатила вот только сейчас, пока он сидел во дворе, нервно курил и вспоминал покойную бабушку.

Ее, Лелькину бабушку!

Все это пронеслось в голове в одно мгновение, вспыхнуло острым болезненным смешением своих и чужих эмоций.

— Скажите, у меня на шее шрама нет? — выпалила Ольга невпопад. Слова вырвались сами. — Понимаете, я проснулась, а на шее кровь! Я сначала думала — зеркало морочит. Оно тут…эээ… с прибабахом. В нем живет…живут…Но кровь настоящая. Только засохшая. Я ее смыла. Это точно не кошка! Если бы кошка, то… но у меня совсем маленький котенок. Он бы так не мог…

Ольга запнулась, чувствуя себя полной дурой. Вот что о ней подумает этот хмурый жутковатый мужик? Что она истеричка, неуравновешенная особа, избалованная горожанка, которая то вопит благим матом, то выскакивает полуголая в мокрой одежде, а потом несет полную чушь про кровь и зеркала?!

Вопреки опасениям, «жутковатый мужик» к этому бреду отнесся серьезно.

Шагнул ближе, слегка наклонился, внимательно осматривая горло, и наконец уверенно заявил:

— Все чисто. Ни шрама, ни царапины. Ничего. Вы уверены, что не померещилось? Зеркало у Соломии …ну… оно — чудит. Может показать не совсем то… — он задумчиво взъерошил короткие волосы и добавил тише, — или совсем не то…

Ольга понимающе кивнула, и, пересилив смущение и страх показаться слегка «того», добавила:

— На подушке тоже кровь. Немного совсем, но точно есть. Я покажу. И еще, — она набрала воздуха и с вызовом глянула Максу прямо в глаза, — я ничего не знала о бабушке! Понимаете. Ни-че-го!

*****

Ночка вольготно устроилась под одеялом и дремала вполглаза. Мягкая и безопасная кровать пахла цветами и человеческим теплом. Это вам не пыльная шапка-ушанка, и уж тем более не холодная земля под чужими заборами, дырявое ведро в коровнике или заброшенная собачья будка, это — счастье! А что по ночам в старой хате нечисть шныряет, — так не беда, а так…мелочи!

Бывает…

На то она и нечисть, чтобы ошиваться вокруг да около…

А Ночка… Ночка станет присматривать и за хатой, и за хозяйкой.

По-своему… по-кошачьи.

Никому-не-нужная-девочка, что за один день превратилась в маленькую-сладкую-зайку, потянулась и довольно заурчала.

Внезапно одеяло сбросили и котенка самым бессовестным образом выдернули из уютного гнездышка, взяли на руки и крепко прижали к щеке. Ночка возмутилась было такому самоуправству, но быстро сменила гнев на милость. Хозяйка привычно (уже привычно!) чмокнула малышку в нос и опустила обратно. Ночка запрыгнула на подоконник, чтобы получше рассмотреть так некстати появившегося чужака — мужчину с огромными ручищами и колючими глазами. От него едко пахло сигаретным дымом, холодным железом и бензином. А ещё собаками и деревом…

Этот вам не лесная нечисть!

Этот и пнуть может, и за хвост дёрнуть, и не только…

Вон как пялится на хозяйку!

А та хмурится и нервничает...

… Ольга хмурилась.

И нервничала.

Звать незнакомого человека в спальню оказалось не самой лучшей идеей.

Во-первых, в комнате царил жуткий беспорядок: почти вся одежда громоздилась на стуле, в углу — раскрытый чемодан с кучей вещей, на спинке кровати висели пижамные шорты и майка.

Во-вторых, постель не застелена и выглядит…эээ…вызывающе. Или провокационно.

А в-третьих…нет, пожалуй, в-третьих опустим. Не стоит переживать, что сказали бы матушка и благоверный по поводу ее, Ольги, морального облика!

Все что могли, они уже сказали, и не по одному разу, так что…

Макс между тем присел на корточки около кровати, внимательно изучая подушку. Похоже, его мало заботили разбросанные предметы женского гардероба, а вот пятна на светлой чистой наволочке заинтересовали не на шутку.

— Кровь носом не шла? — нахмурился он.

— Точно нет!

— А порезы, царапины, свежие раны есть?

— Н-нет, — Ольга старалась незаметно спрятать за спину майку. — То есть были. Была. Рана. На пятке. Я после приезда пробила ногу стеклом, весь пол был в кровище. Но на утро все само зажило. Нет даже царапины! Ничего. Вот как сейчас с горлом. Кровь есть, а раны нет. А подушку я купила позже.

Ольга замолчала, услышав свой голос со стороны. Как нелепо звучат эти, лишенные всякого смысла, объяснения. Она беспомощно опустилась на стул, прямо на ворох одежды, и скомкала многострадальную майку. Медленно сделала глубокий вдох, потом такой же долгий выдох, пытаясь справиться с накатывающей слабостью. Что же говорил тот смешной мальчишка-психолог, напутствуя клиентку перед отъездом? Она прикрыла глаза и едва слышно забормотала:

— Я знаю, что период адаптации на новом месте занимает какое-то время. А в моем случае может быть достаточно длительным. Нарушения координация движений, сложности в интерпретации событий новой социальной среды, спутанность восприятия, нестабильное эмоциональное состояние. Это — нормально. Нужно позволить себе… просто быть! Восстанавливаться. Не изводить себя придирками и самокритикой. Доверять…себе.

Звонко пели птицы в саду.

Шелестела за окном листва.

Громко урчала Ночка, забравшись хозяйке на колени.

Поскрипывали на кухне половицы…

— Долго в терапии? — негромко спросил Макс.

— Не очень, — прошептала Ольга сдавленно.

— Специалист хоть толковый?

— Вытащил… — коротко бросила она, сдерживая слезы.

Макс поднялся и подошёл к зеркалу. Долго вглядывался в мигом помутневшую поверхность. Наконец горько усмехнулся и, не оборачиваясь на собеседницу, хрипло произнес:

— А меня вот не смогли. Или я не хотел тогда. Зато бабка твоя справилась. Откаты были, конечно. Как без них. Но…потом уже я сам к мозгоправам подался. Хотя, если б не Соломия, то… Жаль, ты ее не застала.

— И мне. Жаль, — эхом отозвалась Ольга и зажмурилась. Не хотелось разреветься перед этим странным человеком. Впрочем, первое впечатление она уже произвела, так что стоит ли переживать?

Ночка косо зыркнула на чужака, и тоненько мяукнула, — мол, ты чего тут натворил?! Кто тебе позволил нам настроение портить?!

Ольга всхлипнула, вытерла майкой глаза и улыбнулась сквозь слезы. Пожалуй, сейчас черный котенок казался более адекватным и здравомыслящим существом, чем она сама.

— Ладно, подруга. Пошли на кухню, что ли… Кофе есть?

— Есть.

*****

Кофе был.

И кофе, и пачка шоколадного печенья, чудом уцелевшая после вчерашнего нашествия банды сладкоежек. А ещё бутерброды на скорую руку — с маслом и сыром.

И — груши. Бледно-жёлтые, хрустящие, сочные до неприличия, пахнущие медом и летним солнцем. Груши принес Макс.

Пока Ольга второй раз за утро приводила себя в порядок и суетилась на кухне, пытаясь соорудить нехитрый завтрак, он тактично удалился, дав хозяйке возможность успокоится и собраться с мыслями.

С мыслями не сложилось по причине полного их отсутствия. Их место заняла странная звенящая пустота вперемешку с капелькой равнодушия к происходящему…

Здоровый пофигизм, как утверждала Ирка, — основа долгой и счастливой жизни!

…Вернулся Макс минут через десять, принеся едкий запах сигарет и десяток неприлично сочных и потрясающе сладких груш. Переложил добычу из закатанной на животе футболки прямо в миску старой ведьмы, и уселся за стол. Ольга поставила перед гостем большую кружку крепкого кофе, подвинула тарелку с бутербродами и устроилась напротив, заварив себе зелёный чай с мятой.

Обычно после сильных переживаний аппетит пропадал надолго.

Но сейчас, глядя, как сосед без всяких церемоний уплетает простой хлеб с сыром, запивает кофе, в который (о, ужас!) насыпал четыре полных ложки сахара, она с удивлением поняла, что хочет есть.

Просто. Хочет. Есть!

В животе громко заурчало. Рот наполнился голодной слюной. Недолго думая, Ольга отодвинула чай, поднялась и как у себя дома открыла кухонный шкафчик, оценивая запасы.

— Мед будешь? — на столе появилась ополовиненная накануне банка. — Мне его местный пасечник подарил. Дед Назар, кажется. Ещё паштет есть и колбаса осталась!

— Давай. Я когда нервничаю, ем за троих, — Макс покрутил в руках остатки колбасы и запросто потянулся за ножом. — У меня на завтрак обычно остатки ужина, а вчера я с работы приехал поздно и… короче, давай паштет.

Вспомнилось, как Ирка красочно описывала «рукастого мужика» — курит как сапожник, поесть не дурак и похож на Котигорошко из сказки. Если только у Котигорошко может быть перебитый нос, руки до локтя со сложной вязью татуировок, сеточка морщин вокруг глаз и побитые сединой виски. Сколько ж ему? 35? 45? Поди пойми…

Макс, не переставая жевать, покосился насмешливо.

— Нравлюсь?

— Не очень, — слова вырвались раньше, чем Ольга сообразила, насколько это бестактно, — точнее, я тебя совсем не знаю. Прости…— она сунула в рот печенье и запила чаем, — у меня в голове сейчас полный бардак. И ещё… я татуировок боюсь!

— Почему? — опешил сосед, с недоумением разглядывая собственные руки.

Ольга виновато улыбнулась и пояснила:

— Мне всегда говорили, что их только уголовники делают. Я понимаю, что это не так, но…боюсь. Не того, что ты уголовник. Просто… такой иррациональный страх. Чертовщины местной вот не боюсь совсем. Странно, правда?

Он понимающе кивнул и отвернулся к окну. Ночка, улизнув в открытую дверь, охотилась за бабочками. Будто почувствовав внимание, она нервно дернула ухом, прижалась к траве и прыгнула, пытаясь поймать ярко-жёлтую красавицу. Промахнулась, недовольно зашипела и с укоризной посмотрела на человека голубыми глазюками. Мол, все из-за тебя!

— Я два года был на фронте, — ровно заговорил Макс. — На востоке. Тогда и набил. У меня друг мастером…был. Соломия говорила, что у него какой-то особенный талант, и в рисунок вплетена удача и как бы путь…к самому себе. Пожелание такое. Сильное, от всего сердца. Оно, мол, меня и вытянуло. А Сашка…раздал людям все что мог. Себе удачи не оставил.

Ольга молчала, не зная, что и сказать. Долгие месяцы после потери ребенка она была зациклена исключительно на собственном горе. Окружающий мир с его проблемами и бедами, тревогами и невзгодами отодвинулся в сторону.

А тут — фронт.

И человек, на этом самом фронте побывавший…

Два года…

— Расскажи мне про бабушку, — наконец попросила тихо.

Макс, явно обрадованный сменой темы, грустно улыбнулся вспоминая.

— К ней приходили и приезжали отовсюду. Кто с болячками, кто с проблемами. Где они адрес находили, ума не приложу! Только помогала она далеко не всем. Некоторых отправляла к Ильиничне. Та ведьмачит по-простому. Заговоры всякие, отвороты-привороты, травки, настойки. На картах гадает, кстати. Ты не думай, — Макс покосился недоверчиво, — я пока сюда не приехал, не верил ни в бога, ни в черта, и дремучими суевериями не страдал. Потомственный атеист, так сказать. А еще инженер. Тоже потомственный. Был. В смысле раньше был инженером. До войны… — он откинулся на спинку стула и вдруг попросил. — Слушай, подруга, ставь чайник, ещё кофейку бахнем. Считай, помянем бабку твою. Знал бы, коньяк прихватил. Ну да ладно…

Он достал из кармана смятую пачку, вытащил сигарету, покрутил в пальцах, вопросительно поднял бровь. Ольга махнула рукой, мол, кури… дверь открыта — выветрится…

Чиркнув зажигалкой, Макс затянулся и прикрыл глаза.

— Соломия… Ее местные чаклункой звали. Дед Назар тоже, кстати, не ведьмак, а чаклун. Не спрашивай. Не знаю, в чем там суть… Понимаешь, она видела людей насквозь. Не мысли, нет. Но…саму душу человека. Как на рентгене. Кого-то даже во двор не пускала, сразу выпроваживала. Даже разговаривать не хотела. Не спасали ни слезы, ни деньги, ни угрозы. Другие жили у нее. Бывало, день-два, а то и на пару недель оставались. Денег она не брала, это я точно знаю, но люди все одно оставляли. Пару раз через меня конверты передавали. Знали, что я Соломию выручаю по хозяйству. Ну и…вот. Ты, правда, ее не помнишь?

— Правда, — кивнула Ольга. — Я…У меня с головой не все в порядке. Не в смысле, что я ненормальная, — она задумалась, подбирая слова, — у меня как блок в памяти. Я почти не помню детство. Точнее бабушку, и как я к ней приезжала. Если пытаюсь вспомнить сама, то голова раскалывается, а иногда обрывки всплывают в памяти, и тогда я будто проваливаюсь в прошлое и теряю сознание. Ненадолго…

Она замолчала. Странно было говорить о таких вещах с едва знакомым человеком, но почему-то очень хотелось, чтобы он не считал ее неблагодарной и равнодушной сволочью, что столько лет плевать хотела на родную бабушку и заявилась аж через полгода после ее смерти. Ведь именно так думал и местный нотариус, похожий на сказочного Кощея, и его жена — милейшая Татьяна Сергеевна, и скорее всего большинство, если не поголовно весь выселок. Кроме Ирки с девчонками и, пожалуй, Ильиничны.

Макс совсем по-детски почесал затылок и негромко ругнулся, видимо, впечатленный признанием Соломииной внучки.

А та неожиданно для себя улыбнулась и уверенно заявила:

— Я справлюсь, теперь точно справлюсь. Я же вернулась сюда. Понимаешь? Смогла. И за эти два дня вспомнила и узнала о бабушке и о себе больше, чем за всю жизнь. А ещё кошку завела. Столько лет мечтала о кошке, и вот… Видел, во дворе скачет.

Ночка веселилась от души. Играла с сухими листочками, каталась в пыли, гонялась за жуками и бабочками, время от времени поглядывая, на месте ли хозяйка.

Зашумел, закипая, чайник. Аромат крепкого кофе смешался с сигаретным дымом и запахом спелых фруктов.

— Кстати, ты не знаешь, чей это пёс тут бродит? Здоровенный, лохматый, на волка похож. Он мои кроссовки сначала стащил, а потом вернул. По одному. Представляешь?

— Серый, что ли?

— Не знаю, темно было. Я не рассмотрела окрас.

— Его зовут Серый, — уточнил Макс. — Это бабки твоей пёс. Последний раз я видел его на похоронах. Он выл на кладбище так, что мороз по коже. Говорят, и после Пасхи на поминальные дни его на могиле видели. Я хотел эту зверюгу к себе забрать, подкармливать пробовал, но Серый никого не признавал и от чужих еду не брал. Ушел в лес. Я думал, он помер от тоски. А это, поди ж, ты. Живой, зараза кудлатая!

— Живой… — изумленно протянула Ольга и задумалась. Неужели лохматый щенок из напрочь забытого детства и огромный зверь, что заявился вчера посреди ночи — один и тот же Серый?! Но разве собаки так долго живут? Тем более такие здоровенные? Хотя, что она знает о собаках? Мать категорически запрещала заводить дома животных, даже безобидных попугайчиков или морскую свинку, не то что щенка или котенка.

А Серый, выходит, все это время оставался с бабушкой и до последнего дня был рядом, а после смерти приходил на могилу и оплакивал хозяйку!

Мысль, такая простая и очевидная, вспыхнула в голове:

— Макс, ты знаешь, где бабушка похоронена? Я очень хочу ее проведать! Только где это… — Ольга подскочила со стула, словно собралась бежать на кладбище прямо сейчас, в домашнем платье и тапочках.

— Знаю, конечно, — понимающе кивнул сосед. — Мы же ее всей улицей хоронили. Я и могилу копал, и гроб нес… Хочешь проведать? Это правильно. Тут недалеко. За рекой. Давай съездим. Думаю, за час управимся. А как вернемся, я по дому гляну. Только учти — с тебя обед! Горячий. Бутерами не отделаешься!

Глава 11

Машина выбралась из узкого переулка между гаражами и покатила в сторону моста через Ветлянку.

В салоне тихо играла музыка.

Говорить не хотелось.

Макс крепко сжимал руль, что-то прикидывал в уме, нервно кусая губы. Изредка он хмурился и поглядывал в зеркало на спутницу, словно желая задать мучивший его вопрос, да так и не решаясь нарушить молчание.

Ольга отстраненно смотрела в окно и думала, как же сильно она изменилась за последнее время! Разве можно было предположить ещё пару месяцев назад, что все-таки получится вырваться, бросить такую размеренную и, чего греха таить, вполне обеспеченную жизнь. Обрести свободу.

На свободе оказалось…сложно?

Пожалуй, да!

А ещё путано, тревожно и иногда очень страшно!

Но, что бы ни случилось, Ольга знала точно — ни за что на свете она не согласится вернуться к той, прошлой жизни!

Уж лучше до конца своих дней куковать в старой хате на окраине мира, чем барахтаться в паутине чужой воли подобно несчастной мухе, которую спеленали, отравили ядом, а потом развлекались, дёргая за ниточки, наслаждаясь беспомощностью несчастной жертвы.

И жрали!

Медленно жрали!

Со вкусом!

А она, глупая наивная муха, ослепшая и оглохшая от сладкой отравы, радовалась и старалась быть послушной, удобной и ни в коем случае не мешать обедать этим…паукам!

Вот теперь пусть они перегрызутся друг с дружкой! Приятного аппетита!

Машина подпрыгнула на особенно коварной кочке, Ольга ойкнула и только сейчас сообразила, что все это время Макс о чем-то увлеченно рассказывал:

— … главное, денег с собой много не бери. Там и без этого веселуха будет. А то накупишь ненужного барахла!

— Чего?! Прости, я что-то задумалась.

Сосед глянул поверх солнцезащитных очков и притворно-строго покачал головой.

— Я ее, значит, пытаюсь развлечь светской беседой, отвлечь так, сказать, от проблем насущных, от кризиса…такого, — он неопределенно покрутил ладонью, — экзистенциального. А она — задумалась! Ладно, не парься, — приободрил он, видя, как смутилась спутница. — Через пару дней ярмарка. Я тебе о ней битый час толкую!

— Ааа…спасибо. Ярмарка, это хорошо. Наверное.

Сообразив, что собеседница мысленно где-то далеко, Макс тяжело вздохнул и кивнул.

Машина свернула с трассы на проселок и покатилась по ухабистой пыльной дороге. С обеих сторон раскинулось поле, заросшее высокой густой травой.

— Если хочешь, можем остановиться, цветов для Соломии нарвать, — вдруг предложил Макс и, не дождавшись ответа, затормозил. — Заодно глянешь, какая красотища вокруг. У тебя аллергии на пыльцу нет?

— Вроде нет…

Ольга выбралась из машины и сощурилась от разлитого вокруг света. Мир, не спрятанный за тонированными стеклами автомобиля, оказался таким ясным и четким, словно кто-то выставил все настройки на максимум.

Она невольно улыбнулась подобному сравнению. Вот же и правда — типичная горожанка, в кои-то веки выбралась на природу, и, как там выражается Анька, — офигевает!

Не хватало ещё грохнуться в обморок от избытка кислорода.

Хотя…

Что, если картинно закатить глаза, беспомощно застонать и эффектно упасть на руки галантного кавалера?

Идея была настолько шальная, настолько Ольге не свойственная, что она не удержалась и захихикала.

На галантного кавалера Макс походил меньше всего. Нет, удержать-то он ее удержит, вон, ручищи какие, только вряд ли оценит изящество позы и патетичность момента.

Скорее всего, крепко тряхнет за плечи и водой из бутылки обольет. Хорошо ещё, если пощёчин не отвесит, чтобы нежную барышню в чувство привести.

Ольга снова хихикнула.

Не иначе, и правда, кислородная эйфория.

Ну и пусть!

Как же давно она не ощущала себя настолько легко и свободно.

Легкий свежий ветерок, какой бывает в самом конце лета, трепал распущенные волосы, приятно холодил кожу, волновал травяное море, нес запахи близкой реки.

Тонкая пелена облаков прикрывала небо словно кружевом, и солнце, ещё не набравшее полуденной мощи, то изредка проглядывало сквозь прорехи, заливая всё теплым золотом, то пряталось, накидывая на землю теневой полог.

Ольга с наслаждением вдохнула полной грудью и огляделась.

Неподалеку виднелись крайние дома большого села, но, странное дело, ни собачьего лая, ни голосов, ни шума моторов оттуда не доносилось. Словно завеса гасила привычные звуки человеческого жилья, невидимой чертой отгораживая мир людей.

— Хорошо здесь, правда? Спокойно. Местные через это поле никогда не ходят.

— Почему? — удивилась Ольга.

Макс вышел размяться и теперь стоял, опершись на капот, сложив на груди руки. На загорелом лице блуждала рассеянная улыбка.

— Не положено. Кладбище во-он там, — он кивнул на деревья неподалеку, — а тут, значит, как бы межа. Ни вашим, ни нашим. Как на фронте — серая зона. Сюда мертвые иногда захаживают. А если рискнуть и пойти по траве напрямик, то неизвестно, куда тебя тропинка выведет. И выведет ли вообще. А если выведет, то ты ли это будешь? И откуда берутся эти тропинки, если никто на поле ни ногой? Зато и бродячие покойники до села не доберутся, если им вдруг приспичит. Тоже запутаются. Я же говорю — серая зона. Договорняк.

Ольга скептически подняла брови, но промолчала, не зная, что ответить. Ну, в самом-то деле. Что за бредни?

Тропинки могут и собаки натоптать, а покойники…хм…и по грунтовке доберутся, если захотят. Крюк всего ничего.

— А ещё на поле живут полевки или поляницы, или полуденницы. Их по-разному называют. На изломе лета они в самую силу входят — солнце ещё палит вовсю, но земля уже свободна, урожай собран. Самое время для их хороводов. Не боишься?! Мне точно соваться нельзя. Я мужик — добыча. Они меня… хм…сожрут. Потом. А вот тебя могут и за свою принять. Обидеть не обидят, но и не выпустят!

Голос Макса звучал ровно. И не понять, издевается сосед над доверчивой женщиной или говорит серьезно, предупреждая и признавая иную реальность.

Ольга растерялась. Не потому что действительно испугалась местных страшилок. Уж ей ли не знать, что обычные люди из плоти и крови могут быть куда коварнее и опаснее, чем все сказочные существа вместе взятые, но вот…растерялась!

А потом вдруг стало легко и просто. В один миг.

Потому что…потому что теплый солнечный день, и небо над головой, и поле, где в полуденном мареве пляшут поляницы, где ветер расплетает им соломенные косы, где звенит в вышине жаворонок, а ясными ночами горят в небесах мириады звёзд! Сердце сладко заныло от близости чуда, пусть несбыточного и по-детски наивного.

— Ну так как, рискнешь туда пойти? — спросил Макс тихо.

Ольга не ответила. Лишь улыбнулась счастливой, немного сумасшедшей улыбкой, отбросила растрепавшиеся волосы и шагнула в густую траву.

*****

Сельское кладбище встретило гостей какой-то особенной настороженной тишиной, нарушаемой лишь пением птиц да шорохом гравия. Ольга шла не торопясь, прижимая к груди охапку цветов с терпким горьковатым запахом. Радость от неожиданной прогулки по заповедному полю сменилась смутным беспокойством, тревожным ожиданием неизвестного.

Справа и слева от дорожки тянулись разномастные оградки, заборчики и кованые решетки. Казалось, родственники покойных стремились обозначить границы участков с какой-то маниакальной дотошностью, словно опасаясь территориальных споров и претензий недовольных соседей.

Не тех ли соседей, что мирно спят под гранитными плитами и мраморными надгробиями? Если уж в округе верят в ведьмовство, полевых духов и прочую нечисть, почему бы не позаботится о собственной безопасности и на старом погосте?

Вон, на калитках замки висят, некоторые даже цепями прикручены. Для надёжности!

А там дальше, на острых зубьях ограды, красуется верёвочка с крохотным крестиком. И ладно бы только с крестиком! В сомнительное украшение вплетены и потемневшие от времени монеты, и сморщенные волчьи ягоды, и что-то донельзя похожее на обломок кости.

Бррр!

Жуть какая!

Ольга поморщилась. Охота рассматривать здешние диковинки пропала напрочь.

Макс, не оборачиваясь, уверенно шагал впереди, показывая дорогу. Говорить ему явно не хотелось. То ли место не располагало к задушевной беседе, то ли по какой-то непонятной причине испортилось настроение. А может и то, и другое…

Один лишь раз он коротко бросил через плечо:

— Соломию над рекой похоронили. Там косогор и…красиво, короче. Воздуха много и света. Сейчас увидишь.

*****

Место и вправду оказалось чудесным. Крутой склон, густо поросший травой. Сверкающая на солнце водная гладь внизу, и высокое небо с редкими барашками облаков.

Белели песчаные отмели, шелестел на ветру камыш. Оглушительно щебетали неугомонные птицы. Пологие холмы и перелески вольготно раскинулись на другом берегу Ветлянки.

— Место бабка Стефа указала, — Макс подошёл к самому краю, подставил лицо теплым лучам. — Она и настояла, чтобы Соломию тут похоронили, в стороне от остальных могил. Чтобы и реку видно, и холмы, и рощи на том берегу. А в таких делах она непререкаемый авторитет.

— Бабка Стефа — это кто? Ильинична?

— Ага. Местная ведьма. Ты к ней сходи. Пообщайся. Она много чего знает и про бабушку твою, и вообще…

Ольга подошла к обрыву поближе, опасливо глянула вниз и поспешно отступила. А ну как земля осыплется, или закружится голова, или нога подвернется, — и полетишь кубарем вниз!

Запросто можно и шею свернуть, и спину переломать!

Захотелось схватить Макса за локоть и оттянуть подальше от края, но она только крепче прижала к себе цветы и прикусила губу, чтобы не ляпнуть какую глупость. Вряд ли взрослый самостоятельный мужчина нуждается в подобной заботе.

Макс, налюбовавшись красотами, наконец-то отошёл на безопасное расстояние.

— Мы почти пришли. Могила Соломии, — он махнул рукой, — вон за теми кустами.

*****

Могила была… да самой обычной она была, эта могила — зелёный холмик и простой деревянный крест с памятной табличкой.

Ни тебе кованой оградки, ни гранитной плиты, ни памятника с гравировкой и пафосной надписью.

Только имя и годы жизни…

Подумалось, что именно так и должна выглядеть могила ведьмы или, как сказал Макс — чаклунки. Одинокая и незаметная в тени старого дуба, на склоне холма. Отсюда было видно и реку, и поля, и далёкие рощицы на том берегу Ветлянки. Ольга остановилась в нерешительности. Макс тактично отошел в сторону, достал пачку сигарет, чиркнул зажигалкой.

— Бабушка, — Ольга радостно улыбалась сквозь слезы, — бабушка, я вернулась. Слышишь?! Я вернулась. Я дома.

Она опустилась на колени около креста. Бережно погладила ладонью землю, положила в изголовье цветы. Всхлипнула и по-детски вытерла нос рукавом спортивной куртки.

— Ты не переживай, родная. У меня все хорошо. Уже все хорошо. Я…я…теперь совсем большая стала. Ты меня и не узнаешь, наверное. И…прости меня…пожалуйста.

Ольга спрятала лицо в ладони, пытаясь сдержать рыдания. Оглушительно щебетали птицы. Свежий ветерок ласково трепал волосы. Солнце, набирая полуденную силу, грело спину.

Что-то теплое и мохнатое ткнулось в плечо. Ольга опустила руки и обернулась — рядом сидел Серый. Не задумываясь, откуда он взялся и как выследил их с Максом, она порывисто обняла зверя и зарылась в пахнущий пылью мех. Серый тихонько заскулил и доверчиво положил голову ей на плечо.

— Серый, это я! Ты меня нашел, да?! — зашептала Ольга, уткнувшись в шею зверя. — А я…я нашлась. Я теперь никуда не денусь. И ты не уходи, ладно? — она отодвинулась, обхватила ладонями мохнатую морду и прижалась лбом к широкой переносице то ли волка, то ли пса. Тот довольно заворчал и вдруг выкрутился из объятий, осторожно прихватил хозяйку за рукав и потянул в заросли.

— Ты чего? — Ольга вытерла свободной рукой мокрые щеки. — Ты куда? Мне что, туда нужно?

Зверь разжал зубы, нервно дёрнул ухом. Тяжело, совсем по-человечески вздохнул, мол, что с тебя взять, горе луковое, и скрылся в орешнике. Ольга неуклюже поднялась, посмотрела на Макса, словно ища поддержки и совета. Тот подошёл ближе, с любопытством вглядываясь в густую зелень. Где Серый? Она дернулась было за ним, но сосед придержал и быстро прошептал:

— Погоди. Не спеши. Мало ли что этот волчара задумал!

«Волчара» не заставил себя ждать. Через пару секунд он вернулся к людям, держа в зубах изрядно потрепанный и вывалянный в земле букет белых лилий.

Положил у ног хозяйки и глухо зарычал.

Макс удивленно почесал в затылке и, не обращая внимания на возмущение Серого, осторожно поднял цветы. Обернутые в упаковочную бумагу, перевязанные атласной лентой, они все ещё источали холодный горьковатый аромат и выглядели довольно свежими, словно лилии принесли совсем недавно, но по какой-то непонятной причине не оставили на могиле, а хорошенько шмякнули об дерево и потоптались… лапами!

Макс насмешливо хмыкнул, покрутил букет в руках и спросил:

— Интересно, кто это так непочтительно с цветочками? — он осекся на полуслове. — Оля, что случилось? Оля, ты чего!? Оля!!!

Отшвырнув цветы, Макс едва успел подхватить мигом побледневшую и безвольно оседающую на землю женщину.

*****

— Леля, где ты его нашла? — голос бабушки звучит непривычно сипло и сама она глядит… испуганно? Вон, и ладони к груди прижала, и губы кусает!

Не-ет. Не может быть! Бабушка ничего не боится. Ни ночной грозы, ни зубных врачей, ни ее, Лелькину маму.

Она просто… волнуется? Точно — волнуется!

Думает, как вылечить несчастного звереныша, что неподвижно лежит в холодке под старой яблоней.

Звереныша притащила Лёлька.

Из леса.

Ну…почти из леса. Нашла недалеко от опушки.

Вот так просто взяла — и нашла! Услышала тихий жалобный скулеж под огромным вывортнем и полезла вниз, в сплетение корней. Любопытно же!

Звереныш был жутко грязный.

И, кажется… нет, все-таки живой!

Дохлого Лёлька не стала бы волочить из леса домой! Она ведь не дура! Зачем ей дохлый? А вот живой очень даже пригодится!

С живым весело!

С живым можно играть!

Поначалу старалась нести бережно, чтобы не повредить ни перебитую лапу, ни раненый бочок со слипшейся от крови шерстью. Обещала несчастному малышу и теплую будку, и красивый ошейник с медалькой, и колбасу, и…

Потом, запыхавшись, замолчала, покрепче обхватила обвисшее тельце и упрямо потащилась дальше.

— …Там, — Лёлька устало машет в сторону леса, — он под корнями лежал и плакал. Я еле дотащила. Ты же его вылечишь?!

Бабушка молчит. Настороженно смотрит на темнеющую стену леса. Затем закрывает глаза и медленно кивает.

*****

Ее тормошили безо всякого почтения, безжалостно трясли за плечи, кажется, даже залепили пощечину.

Не больно. Но вот…обидно.

— Оля! Открой глаза, посмотри на меня, слышишь! Серый, да отвали ты, зараза! Не хрен скалиться! Ничего я твоей хозяйке не сделаю! Оля, скажи этому волчаре! Он меня загрызет, если ты не очнешься!

Глухое рычание, шорох шагов, что-то пыльное и лохматое мазнуло по лицу. Хвост, не иначе!

Ольга с трудом разлепила глаза и огляделась, пытаясь понять, кто и кого пытается загрызть? Она сидела, прислонившись к широкому стволу дерева рядом с могилой.

Постепенно сознание прояснялось. Голова больше не кружилась, видения медленно таяли, растворялись в туманной дымке воспоминаний, гасли голоса прошлого.

Серый, почуяв, что хозяйка пришла в себя, бросил грозно оттеснять Макса, ринулся к ней и стал радостно облизывать лицо, вмиг обслюнявив и щеки, и нос, и даже уши.

Ольга зажмурилась от такого натиска и попыталась отодвинуть огромную мохнатую морду. Не тут-то было! Серый немного успокоился, но отодвигаться не пожелал и устроился рядом, положив голову Ольге на колени, ревниво поглядывая на стоявшего неподалеку мужчину.

— Смотри не сожри на радостях! — пробурчал сосед. Затем, видимо рассудив, что опасность миновала, уселся рядом и вытянул ноги. Чиркнула зажигалка. Крепкий запах сигарет поплыл над крохотной поляной, смешиваясь с терпкими ароматами трав.

Говорить не хотелось. Хотелось молчать, чувствуя спиной теплый шершавый ствол, гладить жесткую шерсть Серого, любоваться солнечными бликами на реке и слушать, как прямо над головой в листве заливается невидимая пичужка.

— Ты об этом предупреждала, да? — наконец нарушил тишину Макс.

— Угу.

Он глубоко затянулся, медленно выдохнул дым в сторону, потом нервно загасил сигарету об землю и, наконец, глянул на спутницу.

— А с букетом что не так? Ты его как увидела, то и… хорошо, я подхватить успел!

Потрепанный злосчастный букет валялся под кустами и смотрелся донельзя жалко.

— Белые лилии — любимые цветы моего мужа, — чуть слышно выдохнула Ольга.

Макс многозначительно поднял брови, но промолчал. А она продолжила уже нормальным голосом.

— Я ненавижу белые лилии. Они для меня пахнут смертью. А мой муж говорил, что ничего прекрасней их нет. Что это символ чистоты и чего-то там ещё… такого…королевского. Дарил мне их по любому поводу. Заказывал дорогущие букеты в салонах. У нас в гостиной даже обои с лилиями были, и гардины на окнах. Букет он сюда принес. Больше некому.

Она растерянно глянула на Макса.

— А кто у тебя муж? — прищурившись, спросил тот.

— Мразь, — кратко бросила Ольга и потрепала вздрогнувшего Серого по загривку. — Я подозревала, что так просто он меня не отпустит. Сбежала. Надеялась, что... что я ему надоела. Прости, Макс. Ты хороший человек. Только, кажется, от меня нужно держаться подальше. Он уже угрожал Кощею, ну…Марку Семеновичу.

Игорь… у него не все в порядке с головой. Только мне никто не верил. Понимаешь? Все вокруг считали его идеальным и замечательным. А меня ненормальной и сумасшедшей. Вот. А это…— она кивнула на лилии, — его знак для меня. Уж не знаю, сам притащился сюда, или нанял кого. Но…даже если и нанял, то и сам вскорости заявится!

Серый вывернулся из-под ладони, глядя в упор на хозяйку. В жёлтых глазах светилось понимание и… гнев?! Ольга грустно улыбнулась зверю и ласково почесала острое ухо. Отчего-то сейчас ей стало легче. Впервые у нее вышло вспомнить об Игоре, да что там вспомнить — заговорить о нем с посторонним человеком спокойно и просто, без дрожи в руках, без сведенного то ли от страха, то ли от обиды горла.

«Посторонний человек» грыз колосок и невозмутимо глядел вдаль, словно ничего-то особенного не услышал и подобные откровения чужих жен были для него привычным делом.

— Ничего, — Ольга снова обняла зверя за шею, с наслаждением зарылась лицом в густую шерсть и… чихнула. — У меня вон какой защитник! Любого загрызет! Правда, малыш? И ещё Ночка! И даже глючное зеркало есть. Так что я не одна. Справлюсь… как-нибудь…

— Ты борщ умеешь варить? — вдруг спросил Макс.

Ольга непонимающе посмотрела на соседа. Тот заложил руки на голову и с хрустом потянулся, расправляя плечи.

— Ну…борщ, — пояснил он мечтательно. — Настоящий. Со сметаной и свежей зеленью. Ещё чеснок нужен и черный хлеб. Или серый. Белый не то. Я вот не умею.

— У-умею!

— От и добре. Сейчас вернёмся в выселок. Я гляну по дому электрику и прочее. Гамак повесим. Гамак в саду — это вещь! А ты пока обед сваришь! Только скажи этим своим…хм…домашним, что разрешаешь мне чуток похозяйничать. Так Соломия всегда делала, когда меня звала.

— Хорошо.

— И волчару своего уйми. А то пока я тебя в чувство пытался привести, он скалился и рычал. Думал — кинется-таки, зараза зубастая!

Серый насмешливо покосился на Макса, затем лениво положил тяжёлую лапищу ему на колено и…выпустил когти.

Глава 12

Ирка сидела на завалинке около забора и сосредоточенно набирала что-то в телефоне. Услышав подъезжающую машину, она сунула телефон в необъятную пляжную сумку и поднялась, воинственно уперев руки в бока. Выглядела Ирка донельзя эффектно: широкополая белая шляпа, украшенная кокетливым атласным бантиком, из-под свободной, спущенной на одно плечо ярко-жёлтой футболки виднелись бретельки красного купальника. Короткие джинсовые шорты с потрепанным краем сомнений не оставляли — Ирина собралась на пляж!

Макс выбрался из машины и картинно развел руками.

— Ну ты, мать, красотка! Прямо глаз не отвести! Рисковый мужик твой Лев Данилыч! Оставлять надолго такое сокровище без пригляда…

— Ты куда мою подругу похитил, балабол? — перебила «красотка» и ткнула кулачком Макса в живот. — Мы с ней сегодня на речку собирались. Я, значит, пришла, ору тут, как дура, зову — никого! Я, между прочим, испугалась. Мало ли! Вдруг чего стряслось. А мне волноваться нельзя! Лёлька, ты как?

Ольга мысленно застонала. Вчерашний разговор вылетел у нее из головы. А ведь и вправду договаривались на речку сходить, насладиться последними жаркими деньками.

— Мы ездили на кладбище, — виновато улыбнулась она подруге. — Я попросила Макса отвезти меня к бабушке на могилу. И… пошли в дом. Там все и обсудим!

Ирка нахмурилась, но промолчала, подхватила на плечо пляжную сумку и прошла в гостеприимно распахнутую калитку.

*****

Ольга уже привычно пересчитала ступеньки крыльца, легко открыла ключом двери и обернулась. За ее спиной разгорался жаркий спор.

Ирка настаивала на необходимости срочного отдыха для двух смертельно замученных жизнью женщин. Макс же упрямо требовал честно заработанный а, главное, обещанный хозяйкой обед.

Ирка взывала к совести и «элементарному человеколюбию».

Макс заявил, что подобных атавизмов у него нет, и никогда не было!

Ирка жалобно всхлипывала, картинно хваталась за живот, обвиняла Макса в мужском шовинизме и бессердечии.

Макс горестно вздыхал, покаянно закатывал глаза, но стоял на своем.

В конце концов он сгреб смеющуюся Ирку в охапку, чмокнул в макушку и миролюбиво пояснил:

— Ладно, пошутили и хватит. Иришка, пойми, не в обеде дело. Я один в доме не останусь. И не проси. Без Ольгиного присутствия не рискну даже чашку на столе переставить!

Ирка выкрутилась из медвежьих объятий и с какой-то детской надеждой шепотом спросила:

— Макс, это…ну…ты же не серьезно? Ты же не веришь во все эти …истории?!

— Серьезно, мать, серьезно, — криво усмехнулся тот. — Береженого бог бережет. И… обережники не трогают. Тебя они знают с детства, а я — так чужак залетный.

— Ну ты же взрослый мужик! — не сдавалась Ирка. — Ну что ты несёшь! Ладно, мои дуры весь дом фигнёй от нечисти обвешали. И ты туда же! Ты…ты вон даже обычный крестик не носишь! Вот!

— Не ношу, — терпеливо ответил Макс. — И оберегов у меня в доме нет. А знаешь, почему? Потому что за меня Соломия этих лично просила, когда я…ну…не в адеквате был. Так что давайте так, — он обернулся к Ольге, — ты сейчас с домом договариваешься. Потом вы в четыре руки готовите обед, а я своими делами займусь. Потом поедим, и я вас на пляж отвезу. Гулять, так гулять! Идёт?

******

Дом встретил ласковой прохладой и размеренным тиканьем настенных часов.

Ночка, соскочив со стола, в один миг ловко вскарабкалась по штанам хозяйки. Ольга охнула от неожиданности и подхватила котенка на руки. Ночка громко мяукнула, будто спрашивая, где же ты шлялась столько времени?

— Мои все-таки нашли, куда это чудовище пристроить! Я уже боялась, что Анюта решит любимую мамочку осчастливить очередным сюрпризом.

Ирка водрузила шляпу на вешалку, туда же пристроила сумку, сняла очки и огляделась.

— Слушай, а хорошо-то как стало! — восхитилась. — Вроде особо и не поменяли ничего, а так уютно! И пахнет вкусно.

— Вот! Я же говорил! Сначала обед, потом пляж. — Макс вошёл последним и сразу покосился на чемоданчик с инструментами. На месте ли? — Оля сейчас…хм… активирует коды доступа, и я делом займусь!

— Коды доступа, — передразнила соседа Ирка. Она устроилась на табуретке и сунула в рот кусочек печенья, оставшийся после завтрака. — Только плиту сначала проверь. Так и быть, будет тебе обед!

Не сговариваясь, они вместе повернулись и уставились на хозяйку, мол, что скажешь?!

Ольга медленно сняла куртку, повесила на спинку стула и, сама не понимая зачем, осторожно погладила столешницу. Смутилась, отдернула руку и глубоко вздохнула, стараясь унять внезапно заколотившееся сердце.

Ирка зачем-то поднялась и поправила сползающую на плечо футболку. Макс, видя смущение хозяйки, ободряюще кивнул. Ольга прокашлялась и, удивляясь невесть откуда взявшейся силе в голосе, чеканя каждое слово, громко произнесла:

— Я разрешаю моим друзьям быть тут, в моем доме, помогать по хозяйству, и вообще… Разрешаю приходить в гости. И…это…в саду тоже разрешаю. Вот. Ещё Аньке и Даринке можно. И.., — она запнулась и негромко добавила, — Стефании Ильиничне тоже…

Тихо.

Слишком тихо даже для окраины выселка. Ни шороха листвы за открытой настежь дверью, ни привычного птичьего щебета. Казалось, к ее просьбе внимательно прислушались.

Или не к словам — к ней самой!

Прислушивались и раздумывали: стоит ли связываться с бестолковой наследницей, или избавиться от нее пока не поздно вместе со всей честной компанией!?

По спине пробежал неприятный холодок. На секунду стало так зябко, будто посередь летнего полудня в лицо пахнуло колючей зимней стужей.

И — все исчезло!

Звонко защебетали птицы, залаяли собаки, где-то далеко заиграла музыка, просигналила машина…

Ольга облегченно выдохнула и вопросительно поглядела на присутствующих. Макс снова кивнул и, не сказав ни слова, подался во двор.

Ирка была непривычно серьезной. Какое-то время она стояла, невидяще глядя в стену. Затем махнула рукой, снова уселась на табуретку и решительно заявила:

— Ставь воду кипятиться на борщ. А мне тащи овощи, я чистить буду. И ещё Анюте надо звякнуть. Пусть сметану принесет и черный хлеб. Будем Максика откармливать.

*****

Ночка чутко дремала на подоконнике между вазой с полевыми цветами и светильником, изредка приоткрывая один глаз и поглядывая на людей — мало ли. Вдруг опять исчезнут!

Нож бодро стучал по разделочной доске, кроша капусту тонюсенькими ломтиками. В миске, дожидаясь своего часа, блестела влажными боками начищенная картошка.

По кухне плыл ни с чем несравнимый аромат овощной зажарки. Ольга блаженно жмурилась, помешивая деревянной лопаточкой мелко нарезанный лук, натертые морковь и свеклу. Все это аппетитно млело на сковородке.

Болтали обо всем и ни о чем. Старательно избегая неприятных и сложных тем. Волновать беременную подругу рассказом о ненавистном букете, обнаруженном на могиле бабушки, и собственных страхах, с этим связанным, не хотелось. Хотелось наслаждаться теплым летним днем, слушать всякие местные сплетни, жмуриться от удовольствия, пробуя блюда «на соль».

И, чего греха таить, кушать тоже хотелось. Очень.

Ольга только сейчас осознала, что впервые за долгое время у нее проснулся нормальный, здоровый аппетит.

Хотелось есть!

Много и вкусно!

Не раздумывая ни о лишних калориях, ни о полезности или, прости Господи, экологичности продуктов, ни о том, уместно ли выглядит то или иное блюдо, и не выдает ли оно «плебейское происхождение хозяйки».

Выдает! Ещё как выдает!

И густой наваристый борщ, приправленный чесноком и острым перцем, и овощное рагу — бросай все в кастрюлю и томи на медленном огне, главное томатов побольше; и картофельное пюре с обжаренным в масле луком, и свежий салат в миске — ни тебе авокадо с брокколи, ни рукколы с запеченными оливками, — а самые что ни на есть заурядные огурцы с не менее заурядными помидорами и свежая зелень с грядки.

— Я им говорю, — Ирка отложила нож и подперла рукой щеку, — нормальный у меня гемоглобин. Очень даже. Так нет же, свекровь то орехами меня закармливать пытается, то черносливом, то гранатами. А это какой-то рецепт в интернете вычитала… Ты зажарку помешала?

— Угу, — Ольга приподняла крышку кастрюли, проверяя бульон. — Красота!

— Тогда тащи помидоры. Не- не. Бери вон те, самые красивые! Что значит жалко на борщ? У нас этого добра, что грязи! И перец бери самый крупный! М-м-м!!! Как пааахнет!!! Я сейчас слюнями подавлюсь!!!

Пару раз на умопомрачительные ароматы в дверь заглядывал Макс, но после третьей попытки стащить со стола «неучтенный кусочек» был дружно изгнан скрученным полотенцем.

Анька с Даринкой заскочили на минуту, проверили наличие котёнка, поставили на стол банку сметаны и буханку черного хлеба, чмокнули «тетечку Олечку» в обе щеки и ускакали по важным девчоночьим делам, пообещав непременно заявиться на пляж. Ирка только рукой махнула на «своих красавиц».

— Пусть гуляют. Скоро школа начнется. Даринка домой уедет. Анька скучать будет.

«Тетечка Олечка» понимающе кивала, провожая взглядом неугомонную парочку, расставляла на столе тарелки, резала хлеб и улыбалась, слушая, как ворчит, закипая, старенький чайник, мурлыкает на подоконнике маленькая-сладкая-зайка, шелестит за окном листва, и теплый ветерок колышет ажурную занавеску.

Дом оживал.

Он больше не пытался вытурить к чертям собачьим новоявленную хозяйку, вызвать у изнеженной городской панянки отвращение и брезгливость, обернуться заброшенной сельской хатой — затхлой и пыльной, непригодной не то что для постоянного жилья, но даже для временного пристанища.

Сменив гнев на милость, он добродушно поскрипывал половицами, полнился мягким солнечным светом и уютным теплом.

Исчезли оголённые провода, стулья и табуретки больше не грозились обломиться под тяжестью присевших на них людей, пропали темные пятна плесени, даже трещина, что ещё вчера утром змеилась на потолке в кухне, — бесследно рассосалась.

Надо же, не дом, а дите малое, изумлялась переменам Ольга, — одинокий ребенок, брошенный родными на произвол судьбы. А тут объявилась она — чужая незнакомая тетка! Объявилась — и давай орать, кружками в стену кидаться и ногами двери пинать! Кто угодно бы обиделся…

Звонкий голос подруги выдернул из рассеянной задумчивости. Ирка воинственно уперла руки в бока и, с трудом сдерживая смех, донимала Макса, требуя отчёта о проделанной работе. Он, Макс, а не отчёт, спокойно вытирал мокрые ладони полотенцем и терпеливо отвечал на вопросы.

— И насос проверил?

— И насос проверил!

— И гамак в саду повесил?

— И гамак в саду повесил!

— И велик наладил?

— И велик наладил!

— И… а, ладно! Садись! Заслужил!

— К-какой велик? — удивилась Ольга, непонимающе переводя взгляд с подруги на соседа.

— Очень даже неплохой, — пояснил Макс, усаживаясь за стол и подвигая к себе тарелку. — Его твоей бабушке в прошлом году подарили. Дорогие подарки она не любила и старалась отвертеться, так люди под забором оставили и уехали. Соломия на нем в большое село моталась. В магазин там, или ещё куда… Вон под яблоней стоит — оцени!

Ожидая увидеть простенький, чудом сохранившийся с советских времён драндулет, Ольга откинула занавеску и выглянула в окно. Вопреки предположениям, на ствол опирался современный красавец темно- вишневого цвета. И пусть она не слишком разбиралась в велосипедных брендах, но понять, что этот вот «подарок» стоит очень не дёшево, хватило даже ее скудных познаний. Губы расплылись в счастливой улыбке, в глазах защипало от внезапно нахлынувшей детской радости. Надо же — велосипед!

Ее велосипед!

— Красавчик! — искренне восхитилась Ирка. — Ты ездить умеешь?

— Умею, — Ольга задернула занавеску. — Макс, спасибо тебе огромное. И тебе, Иришка! Вам обоим спасибо. Я… я не знаю, что бы я без вас делала!

Макс хитро прищурился, довольно хмыкнул и потянулся за сметаной. Сейчас он напоминал не сказочного Котигорошка, а благодушного сытого котяру. Такого… уличного, битого жизнью, с порванными в неравных схватках ушами и цепким взглядом серых глубоко посаженных глаз. Не хватало длинных усов и хвоста, зато сломанный нос имелся.

«Котяра» поднес к губам дымящуюся ложку, осторожно попробовал и зажмурился от удовольствия.

— М-м-м, красота! Ну, смачного! — пожелал он и с аппетитом принялся обедать.

Недолго думая, присоединились и поварихи.

Какое-то время тишину на кухне нарушали лишь мерный стук ложек да счастливое урчание Ночки, — малышка, наевшись сметаны, сладко дремала на подоконнике.

Наконец, отдав должное «кулинарным шедеврам прекрасных дам» Макс затребовал кофе или чаю — на выбор хозяйки.

— Кстати, я же выяснил, откуда взялся букет!

— Какой ещё букет? — полюбопытствовала Ирка, и с хрустом откусила сочную спелую грушу.

— Тебе твоя Лёлька разве не рассказывала? Вы же тут два часа языками чесали!

Ольга покачала головой. Меньше всего ей хотелось втягивать подругу в их с мужем отношения.

Макс нахмурился, откинулся на спинку стула и посмотрел на хозяйку дома.

Серьезно так посмотрел.

Внимательно.

Даже неловко стало, словно она учудила что-то совершенно неразумное.

— Если ты считаешь своего мужа способным на разные… гадости, — сосед отвернулся к окну, помолчал и, тяжело вздохнув, продолжил, — то твои близкие должны быть в курсе. Через них можно достать и тебя. Причем, часто, гораздо сильнее, чем напрямую. Понимаешь, о чем я?

Ольга нахмурилась.

— Ты прав, наверное, — осторожно согласилась она. — Так что там с цветами?

— В райцентре три цветочных магазина. Я просто позвонил и спросил у девчонок, мол, у вас букет белых лилий для кладбища не заказывали? Так вот. Один магазин закрылся на ремонт ещё в начале лета. Во втором белых лилий нет уже пару недель. Но им звонили и интересовались! А вот в третьем белые лилии были, но хозяйка, она же продавец, сначала ничего не могла сказать о заказе для кладбища.

— А потом?

— Минут через десять она перезвонила и дала трубку своей помощнице. Девочка рассказала, что пару дней назад в магазин позвонили. Искали именно белые лилии. Дескать, любимые цветы безвременно почившей любимой родственницы и все такое… попросили отвезти букет на могилу Соломии. Перевели на карточку 50 баксов задатка, она и согласилась. Выяснить, где похоронена Соломия Яковлевна, не сложно. Ксюха села на велик и смоталась на кладбище, отвезла букет и получила обещанные 100 баксов. Заказчику выслала видео подтверждение. Ксюха еще школьница. Подрабатывает летом у старшей сестры в магазине. Для нее заработать за пару часов сотню долларов большая удача. Я заверил, что все нормально, и даже поблагодарил от имени родственников. Уж очень она перепугалась — ребенок совсем.

Макс достал из кармана полупустую пачку, вытянул сигарету, но, покосившись на будущую мамочку, нахмурился и сунул сигарету обратно.

— Ничего себе мужик заморочился! И зачем? Бывшей жене настроение испортить? Напомнить о себе любимом?! — Ирка перевела удивленный взгляд с соседа на подругу. — Лёлька, да плюнь ты на него! Найдешь себе в сто раз лучше!

Ольга сцепила кисти рук так, что побелели костяшки пальцев.

— Ира, скажи, когда твой Лев Данилович вернётся? — тихо спросила, стараясь говорить спокойно. Получилось не очень.

Ирка положила недоеденную грушу на стол, задумчиво пожала плечами.

— Ну…дня через три. Могут, конечно, послать к черту на рога, тогда …не знаю. Может через неделю. А что?

Если бы она только знала…

Что Игорь может предпринять, чтобы испортить жизнь бывшей жене? Лишить денег и работы, рассорить с друзьями, оклеветать перед общими знакомыми, выставить ее жалким посмешищем перед обществом, подсунуть такого же сволочного, как и сам, психиатра, шантажировать психиатрической клиникой — все это уже случилось!

Глупо было надеяться, что он так просто отпустит «свою драгоценную Оленьку»! Его снулая рыба внезапно обернулась проворной мышкой и улизнула из клетки, осмелившись бросить вызов заботливому хозяину!

А это значит…

А это значит — глупую самонадеянную мышку требуется поскорее найти и вернуть. Любым способом.

Ради ее же блага.

Припугнуть Кощея уже пытались! Только Марк Семёнович — тертый калач и сможет за себя постоять!

А вот подруга детства, да ещё беременная…

Слухи по селу разлетаются мгновенно. Об их дружбе любая собака знает!

Стало страшно.

По-настоящему страшно.

Не за себя.

За Ирку, за девчонок, за еще не рожденного крошечного малыша.

Может ли Игорь навредить им, чтобы причинить боль ей, Ольге? Или у страха глаза велики, и она преувеличивает и мстительность бывшего мужа, и его возможности…

Кто знает? Пойди, угадай!

Это вам не нечисть. От него оберегами и заклятиями не защититься.

Разве что ружье повесить над дверью. Такое… заговоренное на моральных уродов.

Взгляд упал на руки соседа. Крепкие, в татуировках.

— Макс, а у тебя оружие есть? — выпалила она и тут же обругала себя за несусветную глупость.

От неожиданности Макс поперхнулся кофе и закашлялся. Ирка заботливо стукнула его по спине. От громкого звука вздрогнула на подоконнике Ночка.

— Лель, это же глубинка. Тут у каждого…ну…третьего на чердаке если не охотничье ружье, то дедовская пушка хранится. А на выселке так у каждого первого. Кто-то охотничает, кто-то… ну, на всякий случай держит. Даже мой Левчик и то, прости Господи, охотничек. Раз в год фотографируется на фоне невинноубиенных уток или зайцев.

Макс откашлялся и вытер глаза.

— Так, подруга, давай-ка колись, на что способен твой благоверный? И чего именно ты опасаешься? Он кто — уголовник, маньяк, психопат?

Ольга задумалась. Сейчас, когда приступ паники и страха прошел, мысли работали на удивление ясно и четко.

— Он не уголовник. Он просто… ну…для него люди даже не вещи, а так — функции. Иногда полезные, но чаще…такие… мусорные. Деньги у него есть. И связи. И мозги тоже есть. Игорь не идиот, себя подставлять не станет. Он очень дорожит репутацией. А вот пакостить чужими руками, так чтобы на него не подумали, запугивать, недоговаривать, менять смыслы, — она покачала головой. — Я не знаю, на что он способен на самом деле.

— Сколько лет вы были женаты?

— Почти восемь.

— И детей у вас нет?

— Нет, — едва слышно прошептала Ольга и отвернулась к окну. Ночка, почуяв настроение хозяйки, тоненько мяукнула, перебралась на заставленный посудой стол и потерлась мордочкой о плечо, за что была тотчас расцелована в обе щёчки. Маленький пушистый комочек, копошащийся в руках, странным образом успокаивал и придавал сил.

— Я надеялась, что наскучила ему, — уже спокойно продолжила Ольга. — Старалась выглядеть как… как снулая рыба. Со всем соглашалась. Ничего не просила, не доказывала, ни спорила. Постепенно он потерял ко мне интерес. Стал меньше контролировать.

Я готовилась несколько месяцев, чтобы сбежать. Только не представляла, куда и никак не могла решиться. А потом меня нашел Марк Семёнович. Он позвонил и рассказал про бабушку и дом. Это было как… как знак свыше. Если бы не эта новость, может, я так и не решилась бы уйти. Мне удалось за один день продать парочку золотых колец, цепочку и сережки, чтобы на первое время были деньги, купить билет на поезд и уехать, пока Игоря не было дома. Ключи я ещё раньше украла у домработницы…

Она замолчала, переводя дыхание.

Ирка потрясенно молчала. Макс отчётливо скрипнул зубами и негромко выругался.

А Ольге вдруг вспомнилось, как она в жуткой спешке собирала вещи и кидала в чемодан все, что попадалось под руку. Парочку вечерних платьев, шёлковую блузку, роскошную меховую жилетку и целую кучу капроновых колгот.

Да уж, без них в селе никуда!

Хорошо хоть джинсы и спортивный костюм додумалась захватить…

Даже не верится, что все это случилось совсем недавно.

Кажется, минула прорва времени с тех пор, как она, опасаясь встретить в лифте мужа, чертыхаясь и обливаясь потом, спускалась с 12-го этажа по лестнице черного хода, волоча тяжеленный чемодан; как петляла дворами, не решаясь выйти на проспект и столкнуться со знакомыми; как, вспоминая советы единственной, оставшейся ещё с институтских времён подруги, зашла в аптеку и попросила вызвать такси… Собственный телефон остался в ненавистной квартире.

Девчонка-фармацевт, глянув на бледную шатающуюся посетительницу, заподозрила неладное и настояла на измерении давления. Охнула, обнаружив то ли слишком низкое, то ли слишком высокое, — Ольга не помнила. От вызова скорой она отказалась.

Наверное, все-таки низкое, раз встревоженная аптекарша сунула в руки стаканчик крепкого сладкого кофе и упаковку кофеина. Знала бы она, что именно этот незамысловатый бумажный стаканчик окончательно убедил Ольгу, что все обязательно получится, что мир, как бы банально это ни звучало, не без добрых людей!

Пожалуй, теперь даже есть чем гордиться!

Свой Рубикон она перешла!

— Да уж. Рубикон… — прошептала ошеломленная Ирка и залпом допила остывший чай. — Врагу не пожелаешь!

— Я что, снова говорила вслух? — Ольга вопросительно посмотрела на Макса, тот только горько усмехнулся и кивнул.

Глава 13

— Значит, так! — после недолгого молчания категорично заявила Ирка. — Лето заканчивается, а я так и не купалась ни разу! Обидно, знаете ли! Сначала донимал токсикоз, потом работа, потом, — она махнула рукой…— И вроде речка под боком, а то одно, то другое. Так что, Лёлька, нечего раскисать! Собирайся! Будем радоваться жизни, и ловить позитив!

Вид у подруги был до того решительный и грозный, что Ольга невольно заулыбалась, а Макс, выныривая из мрачной задумчивости, пробормотал что-то про сумасшедших беременных баб, с которыми спорить себе дороже, а поэтому, так и быть, он подкинет их на машине до поворота на пляж.

— Ты разве не с нами? — Ирка подозрительно прищурилась.

Макс неопределенно пожал плечами и резонно заметил, что в джинсах купаться не очень удобно, и вообще… у него коровы не доены и куры не кормлены! Короче, в выходной день дел по горло! Поэтому нечего тянуть время — поехали!

*****

— Нет у тебя никаких коров, и кур тоже нет! — крикнула Ирка вслед удаляющемуся автомобилю и добавила тише. — Ты просто… сбежал! Трус несчастный!

Она нахлобучила шляпу, закинула на плечо сумку и, скинув босоножки, отправилась в сторону доносившихся из-за деревьев звонкого смеха, радостных детских голосов и плеска воды.

— Да ладно тебе, — заступилась за соседа Ольга, догоняя подругу, — он и так с самого утра со мной возился. Даже денег не взял ни за работу, ни за поездку на кладбище.

На месте Макса она точно старалась бы держаться подальше от сомнительной особы, которая то вопит про окровавленное горло, то в отключке валяется, а, в довершение всего, муженька (чтоб его черти взяли!) имеет такого… специфического!

— Просто ты ему понравилась, — устало пояснила Ирка, разом растеряв весь воинственный запал. — Я же вижу!

Ольга остановилась. Разулась. Медленно наклонилась и подобрала шлепки.

Выпрямилась.

Зачем-то оглянулась и посмотрела на проселок.

Пусто.

Ни машин. Ни велосипедов.

Только пыльное марево клубится над дорогой, золотится в лучах послеполуденного солнца, да стелется выгоревшим желто-зеленым шелком травяное море…

Она и сама не смогла бы объяснить, что ее так встревожило — не мимолетный же интерес малознакомого мужчины, честное слово! Да и был ли тот интерес?

Ирка, видимо ощутив замешательство подруги, неслышно вернулась, обняла Ольгу за локоть и положила голову ей на плечо. Вздохнула.

Короткие светлые прядки защекотали шею.

— У него мать и дочка погибли, — шепотом заговорила Ирка, с трудом подбирая слова. — Прямо возле дома. Утром в садик шли. Их снарядом… Жена в окно смотрела, провожала… Ее врачи спасли. А ребенка и бабушку нет. Потом… она уехала. Сказала, что не может, что рядом с мужем постоянно видит дочку. Разорванную взрывом. Они пытались наладить отношения. Но… пошла трещина. Макс добровольцем… потом ранение… ну и …вот. Пять лет уже… А ты ему понравилась! Я же вижу! Вот он и сбежал. Сколько раз местные красотки к нему клинья подбивали! Да все без толку! Ко мне в поликлинику бабы поначалу косяками ходили — замолви словечко перед Максиком. А что — мужик молодой, работящий, одинокий…

— А он? — так же тихо спросила Ольга.

— А он… а он — дурак! Вот! — Ирка выпрямилась, смахнула слезы. — Что-то меня сильно в последнее время клинит! То злюсь, то реву! Чёртовы гормоны! Пошли купаться! И это…Лёлька, не думай, что я какие-то страшные личные тайны рассказываю. Об этом у нас все знают. Макс, как сюда приехал, пил по-черному, мы с Левкой боялись — сопьется мужик от тоски. А после… Соломия таки смогла ему помочь. Не знаю чем и как, только он оживать начал. Пить бросил. И вообще… Добрый он и…надежный. Только — дурак!

— Дурак, — эхом повторила Ольга.

******

Пляж появился внезапно.

Вот только что они с Иркой, чертыхаясь и отмахиваясь от приставучих комаров, пробирались сквозь тенистые заросли, как вдруг тропинка резко вынырнула из густого подлеска, открывая сверкающую речную гладь. В глаза ударил солнечный свет, и Ольга восхищенно ахнула, заслонясь ладонью от блеска воды.

Синее-синее небо с редкими барашками облаков отражалось в речном зеркале.

Песчаные отмели тянулись вдоль пологих берегов Ветлянки.

Кряжистые ивы клонили к заводям длинные зеленые ветви, нежно шелестели темной листвой.

— Божечки, как же я люблю это место! — Ирка дурашливо загребала ногами песок. — Тут прямо как в раю! Мои поросята почти каждый день плещутся. Во-он они, видишь? Анька возле камышей нам машет. Вот же, бисово семя, палка-то ей зачем?! А где Даринка? Ага, вижу — за Яриком охотится! Обезьянка мелкая! Кого угодно замучает!

Стайка загорелых дочерна ребятишек носилась вдоль кромки воды, вопила и поднимала тучи брызг. Ребята постарше возились с небольшим костерком, жарили на тонких прутиках хлеб и колбасу.

— А водяной тут водится? — догоняя подругу, спросила Ольга. Ну, в самом-то деле!

Если в поле хозяйничают, как их там — поляницы? Полуденницы? На выселке — чаклуны с ведьмами промышляют; в темноте по дворам шастает непонятная ночница, а на кладбище селяне вешают обереги от бродячих покойников, — значит, в реке обязательно должен сидеть водяной с русалками, в лесу — лешие с оборотнями, а в нотариальной конторе — настоящий упырь!

Полный комплект!

— Точно, полный! — засмеялась Ирка. Она зашла по колено в воду, уперлась руками в поясницу и по-хозяйски оглядела окрестности. — Но чего нет, того нет. Зато есть водяницы. Это такие… сказочные тетки. Злющие! Но прикольные! Только они вроде на Черном озере живут. Там никто из местных никогда не купается. Но ты лучше Анюту с Дарькой расспроси. Они все здешние страшилки наизусть знают.

Подруга наклонилась, зачерпнула ладонями воду, с наслаждением ополоснула лицо, шею, руки, довольно фыркнула и выбралась на берег. Влажные волосы забавно топорщились, делая будущую мамочку похожей на юную беззаботную девчонку.

— Палатки видишь? Во-он там, на поляне за деревьями, — она махнула рукой в сторону зарослей. — Всего две осталось. И те не сегодня-завтра уедут. А в июле тут толпа собирается — яблоку негде упасть. Приезжают со всего района и даже из области. На Купалу фестивалят, костры палят, пляски устраивают. Бухают, куда ж без этого. Но в меру. Проблем с ними обычно нет. А местным приработок неплохой. Кто-то продукты продает: молоко там, овощи, фрукты, мясо на шашлык, кто-то приезжим комнаты сдает, не всем же хочется по ночам комаров кормить. Так что нашим все эти россказни про нечистую силу и колдовство очень даже выгодны. А что?! Народу нравится! За этим сюда и едут. Бабка Стефа, ну…Ильинична годовой запас амулетов за неделю распродает. Дед Назар — мед, заговоренный от всех болячек!

Ирка вытерла футболкой лицо и широко улыбнулась, сделавшись как две капли воды похожей на собственную дочку.

— Так и живём? — рассмеялась Ольга, вспомнив любимую присказку подруги.

— Ага! — легко согласилась та.

******

Из огромной пляжной сумки появилось синее клетчатое покрывало, небольшая бутылка Миргородской, крем для загара, махровое полотенце, и… пакет тыквенных семечек — «для абсолютного счастья и единения с космосом»!

Стянув футболку и шорты, Ирка осталась в ярко-красном купальнике. Похлопав себя по небольшому, но уже вполне заметному животику, она с наслаждением вытянулась на подстилке.

— Фух! Красота! Падай рядом. Или ты сразу в речку полезешь?

Ольга пожала плечами, пытаясь понять, чего же ей хочется больше. Поваляться на горячем песочке или освежиться после изнуряющей дневной жары?

— Ты отдыхай, а я, пожалуй, поплаваю, — наконец ответила она и решительно сняла майку, оставшись в коротком черном топе и многострадальных шортах неопределенного цвета. То ли серых, то ли бежевых.

Тех самых.

Дорожных.

Ну да ничего, заодно от пыли и грязи отстираются!

Ольга злорадно хмыкнула, представив лицо матери, узнай та, в каком непотребном виде ее блудная дочь, бросив законного мужа, катится в бездну греха и порока.

В бездне было… да весело в ней было!

Вон Анька с Даринкой — чем не бесенята, крадутся, набрав в пригоршню воды. Не иначе пакость задумали.

— Тут, как — глубоко? Течение сильное? — поинтересовалась Ольга у подруги. Со значением поинтересовалась, делая страшные глаза и кивая на густые заросли. Ирка вопросительно подняла бровь, приподнялась на локтях и, узрев дочку с племянницей, грозно рявкнула:

— Вот только попробуйте меня облить, я вам головы поотрываю! Ясно?! Дарька — зараза, смотри, матери позвоню и настучу, как ты Борису Олеговичу пыталась горло перерезать! — и, обернувшись, уже спокойно пояснила. — Борис Олегович — наш петух. Названный в честь учителя английского. Они его пытались в жертву принести. Петуха, не учителя!

— И как? Принесли? — опешила Ольга, с опаской косясь на кусты. Оттуда доносились недовольное сопение и тихие смешки.

— Ага, как же! — нарочито громко произнесла Ирка, — сначала он им шпорами руки-ноги исполосовал, а потом ещё и бабушка полотенцем отлупила. Теперь боятся к курятнику подходить. Бестолочи!

— Не слушайте ее. Мы просто супчика куриного хотели, — пропищала Дарина, едва сдерживая смех.

— Ага! Супчика! Из племенного кочета! Представь, эти дурехи натаскали каменюк в огород и устроили магический круг. Ярика и Санька позвали в сообщники, Борьку зерном заманили — типа добровольная жертва… кому, кстати? — уточнила Ирина елейным голосом.

— Оборотникам, кому же ещё, — деловито ответила Анька, выглядывая из кустов. — Мам, ну пошли уже купаться! Сколько вас ждать! Тетя Оля, скажите ей!

— Нет, сонечко, я устала, хочу немножко подремать. Идите без меня, — Ирка снова улеглась на подстилку, прикрыла лицо шляпой. — Ты, Лёлька, не бойся. Течение… есть, конечно, но такое… условное. До середины реки пешком дойти можно. И дно отличное — чистый песочек. Ни муляки, ни водорослей, ни коряг. А если мои красавицы замучают — зови!

*****

Красавицы вовсе не собирались никого мучить!

Oни просто окатили «тетечку Олечку» с головы до ног фонтаном брызг и тут же отплыли подальше, благоразумно уходя от праведного гнева маминой подруги.

— Я… я… вам сейчас уши оторву! — завизжала Ольга и кинулась в реку догонять мелких пакостниц.

Те улепетывали в разные стороны, яростно работали ногами, обрызгивали страшную «акулу», заливисто смеялись и звали на помощь мальчишек. «Акула» с победными воплями бесстрашно бросалась вдогонку, норовя схватить и притопить, или хотя бы сцапать за пятки.

— Спаси-ите помоги-ите! — весело вопила Анюта, — убива-а-ют! Мамочка-а-а!!!

— Я-я-риик! Помираю! — надрывно вторила сестре Даринка и, зажав пальцами нос, демонстративно «тонула» на мелководье.

— Помирайте на здоровье, нам колбасы с картошкой больше достанется! — прокричал тощий мальчишка, что возился у костра, видимо, тот самый Ярик — любитель черных ритуалов и куриного бульона.

Перспектива остаться без долгожданного угощения подействовала. Даринка немедленно всплыла и воскресла, Анюта перестала крутиться бешеным волчком, напоследок окунулась с головой и, насупившись, решительно двинулась к берегу.

— Я уже иду! — она выбралась на песок, отдышалась после неравного сражения, наклонив голову к плечу, пару раз скакнула на левой пятке и рванула к приятелям отбивать жареную колбасу.

— И я! Я тоже иду! Тёть Оль, вы только никуда не уходите! Пожалуйста! — взмолилась Даринка, простительно сложив ладони. — С вами так классно! А мы скоро! Поедим — и опять купаться!

Кареглазое чудо на четвереньках выкарабкалось из воды, отряхнулось по-собачьи и понеслось вдогонку за сестрой.

Ольга улыбалась, глядя им вслед.

Подумалось, что жареная на тонких прутиках колбаса вкупе с печеной в золе картошкой — страшная сила, способная хоть ненадолго отвлечь неугомонную парочку от шалостей и проказ.

А раз так, то грех не воспользоваться возможностью спокойно поплавать. Река полностью в ее, Ольгином, распоряжении. Ирка дремлет в холодочке.

Детвора обедает.

Туристов не видно.

Скорее всего, тоже отдыхают. От палаток доносилась негромкая музыка, тянуло сигаретным дымком и слабым запахом шашлыка.

Живая тишина полнилась шорохами камыша, едва слышным плеском волны, звоном стрекоз и нежным шелестом ив.

Вода искрилась золотистыми бликами, солнце постепенно клонилось к закату, полуденный зной сменялся мягким предвечерним теплом.

Красота!

Ольга блаженно зажмурилась, набрала полную грудь воздуха, и бесшумно ушла под воду, желая незамеченной отплыть подальше.

Вынырнула она аккурат посредине реки, осмотрелась, любуясь безмятежной сверкающей гладью, и двинулась по течению вдоль берега.

Плавала Ольга отлично. Откуда взялось это умение, она и сама не понимала.

Может, сказался опыт раннего и напрочь забытого детства, когда маленькая Лёлька вот так же плескалась в компании бабушки и местных ребятишек.

Кто знает?

В городском бассейне ей довелось побывать лишь раз, хотя Игорь - заядлый спортсмен и большой любитель здорового образа жизни, посещал его регулярно, считая себя первоклассным пловцом.

Однажды, за какой-то бедой, он прихватил с собой супругу. Рассчитывал ли муж, что «слабая и совершенно не спортивная Оленька» опозорится перед его приятелями, сказать сложно.

Только когда она, не обращая внимания ни на любопытные взгляды, ни на снисходительную ухмылку Игоря, стиснув зубы, спустилась по ступенькам в бассейн, а затем, неожиданно даже для себя, легко и непринужденно проплыла несколько кругов, — муж изменился в лице и улыбаться перестал.

А уж после того, как на спор обогнав долговязого говорливого тренера, Ольга смущённо принимала поздравления и комплименты от местных завсегдатаев, — Игорь окаменел и процедил что-то об отсутствии скромности и недопустимой развязности избалованной супруги.

Больше ее в бассейн не приглашали…

Ну и ладно…

Не очень-то и хотелось…

Ольга перевернулась на спину, раскинула руки и прикрыла глаза, ощущая, как впервые за долгое время в груди разжимается стальная пружина тревоги.

Мысли текли плавным потоком. Воспоминания недавнего прошлого подернулись невесомой дымкой забвения…

Отступали печали и заботы, растворялась в теплых водах Ветлянки боль давних обид, таяли волнения и затаенные страхи…

Едва заметное течение влекло вдоль берегов все дальше и дальше, туда, где над тенистыми заводями зеленым пологом колыхались гибкие ветви ив…

Как лёгкое пёрышко Ольга скользила по воде, позабыв обо всем, наслаждаясь свободой и долгожданным покоем.

Нестерпимо захотелось спать.

По телу растеклось мягкое живое тепло.

Оно нежно обволакивало шелковым покрывалом, шептало беззвучными голосами, ласково напевало колыбельную…

Чей-то счастливый смех, чистый, как перезвон колокольчиков, искрящийся как капли лунного света, растекся вокруг прозрачной волной.

Неторопливое течение реки замерло на мгновение и вдруг резко толкнуло расслабленное тело вперёд…вниз?!

Ольга дернулась и открыла глаза, выныривая из сладкой дремы, судорожно вдохнула внезапно ставший неприятно холодным воздух.

Как же ее угораздило отключиться, лёжа на воде!

Так ведь и до беды недалеко. Не хватало ещё утонуть на детском пляже, где воробью по колено.

Она перевернулась, пытаясь нащупать дно…

Дна не было!

Ноги погрузились в густое месиво водорослей. Едва не завизжав, отчаянно загребая руками, она поджала колени и огляделась, пытаясь понять, где находится и в какую сторону выбираться. Последние капли сонливости как рукой сняло!

То ли от внезапно накатившего озноба, то ли от вспыхнувшего в груди панического ужаса бешено заколотилось сердце.

Это. Не. Ветлянка.

Ольга крепко зажмурилась и снова распахнула глаза. Крутанулась в воде, ища ориентир. Раньше она никогда не жаловалась на зрение, но сейчас все вокруг виделось размытым и нечетким, будто сбились настройки фокуса в камере смартфона.

Исчезли залитые вечерними лучами песчаные отмели, сочная зелень прибрежных зарослей сменилась мрачным сосняком, а над маслянисто- черной водой нависали каменные утесы. Серые поросшие редкими хвойниками скалистые уступы тянулись к небу. Солнечный свет малодушно затаился за пеленой низких тяжёлых облаков, а вместо прогретой до самого дна живописной сельской речушки вокруг простиралось гладкое, как литое зеркало, незнакомое озеро!

Глава 14

Машина резко затормозила у обочины, поднимая клубы пыли. Зверь приподнял голову и чуть приоткрыл один глаз.

Из машины выбрался человек.

Тот самый…

Старый знакомец…

Зверь подозрительно сощурился, дёрнул носом, втягивая тонкие нити запахов. От человека остро тянуло болезненной горечью памяти, дымом сигарет и отчаянным злым упрямством.

Та ещё смесь!

Не перепутаешь!

Надо было этого типа цапнуть за ногу или хотя бы штаны порвать ещё там, возле могилы, когда он хозяйку за плечи тряс, а потом и вовсе по щекам отхлестал!

Ну и что, что не со зла!

Наука, она лишней не бывает, а то ишь, руки распустил…

Зверь нервно дёрнул острым ухом и недовольно заворчал. Очень уж не хотелось выбираться из прохладного логова, на пекущее слепящее солнце.

Солнце Серый не любил. Особенно такое — напитанное сухим жаром полей, на самом сломе августа, ошалелое от летней сытости.

И глаза жжет немилосердно, и силу из жил тянет.

Этой силы и было-то на самом донышке.

Смех один, а не сила!

На полный оборот едва хватит.

Вот и таился зверь в густой тени подлеска. Прислушивался.

Днём чутье хоть и слабее, а все одно — хозяйку не бросишь!

Мало ли чего этот, сигаретный, задумал. Вон стоит, хмурится, никак не решит чего ему, бедолаге, нужно. Ехал бы ты домой от греха подальше!

А то…

Можно ведь и отгрести по полной.

Ему, Серому, никто указаний не давал! Хозяйка в хате только обережника закляла.

Серый довольно оскалился, припоминая, как старикан зубами от досады скрипел, но смирился, и волю Соломииной внучки принял.

Так ему и надо, а то дюже расхрабрился, чертов злыдень, шавкой блохастой дразнится, в дом не пускает. Знает — не станет Серый своему батьке жаловаться.

Батько бы того…только глянул на клятого обережника, тот бы сразу с переляку в землю ушел.

Только не пойдет больше Серый на поклон в Лес.

Сходил однажды — хватило за глаза!

И ладно бы обычную трёпку младшенькому задали. Трепку бы он стерпел и не вякнул, признавая право сильных. Так нет же — измывались, сволочи, щерились брезгливо, носы воротили от «людского прихвостня», дескать, псиной цепной воняет…

…Человек между тем вытащил из машины небольшой, дымящийся от холода пакет, громко хлопнул дверцей, и уже было направился по тропинке к реке, как вдруг остановился, пристально вглядываясь в зеленый сумрак.

Вот же глазастый! И ладно бы ведьмаком был или чаклуном каким завалящим! Так ведь нет! Простой мужик! Только, поди ж ты — оборотника заметил.

Хотя… днем-то не мудрено.

Попробовал бы он ночью, да в новолуние, да в сыром осеннем тумане, когда сила на пик выходит, когда никто не рискнет обозвать блохастой шавкой или цепной псиной!

— Серый, ты? — хриплый голос выдернул из обидных воспоминаний.

Зверь недовольно заворчал и таки поднялся на лапы, выбираясь из кустов. На солнце не выходил, стараясь держаться тени деревьев. Сел, отвернув мохнатую морду, мол, не о чем мне с тобой толковать. Шел мимо, вот и иди…

— Ну, привет, бродяга! За мной следишь, да? — человек кривовато

ухмыльнулся и протянул руку потрепать Серого по загривку, но вовремя одумался и руку отдернул, чем заслужил насмешливый взгляд жёлтых глаз.

Может, и не такой ты никчемушный, неведьмак.

— Хозяйку свою охраняешь, да? Это ты правильно придумал! Мало ли чего! Она у тебя такая… нестандартная. Я вот решил того… поплавать с ними, мороженое купил на всех! Как думаешь, одобрит?

Зверь презрительно фыркнул, мотнул башкой, отгоняя приставучих комаров, и демонстративно почесал за ухом, окончательно растеряв грозный вид. Ну и пусть!

Человек хмыкнул, достал из кармана пачку сигарет, покрутил, зло смял и…зашвырнул далеко в кусты.

— Ты, Серый, не подумай, я хоть и придурок на всю голову, но… короче, не от меня ее беречь нужно.

Зверь дернул верхней губой, обнажая клыки.

Человек скривился и досадливо махнул рукой, мол, брось, нечего меня пугать. Пуганый…

Да уж, что этот — пуганый, — Серый шкурой чуял. Может, поэтому и не торопился штаны рвать.

— Слышал, что она про своего бывшего говорила?! — сигаретный отчетливо скрипнул зубами, на скулах дернулись желваки. — Он ее ломал, понимаешь, ломал об колено. Медленно и со вкусом. Знаешь, что такое психика, Серый? Это вот тут, в башке, — человек ткнул пальцем себе в лоб, — у людей такая хрень сидит. И не дай боже повредить, задолбаешься потом осколки склеивать! Ты же помнишь, каким я сюда приехал, да?

Зверь тяжело вздохнул, улегся на траву и положил морду на лапы, искоса поглядывая на собеседника. Тот невесть зачем достал зажигалку, покрутил, чиркнул кремнем. Крохотный огонек вспыхнул и тут же погас.

— Игорь этот ее не отпустит, — продолжал мужик, — Лёлька твоя для него, как… как подранок. Прикинь, если бы ты на охоте добычу клыками рванул, крови хлебнул, а она вдруг вырвалась и сбежала! И след алыми каплями на снегу… представил?! Вот и он — не отпустит, будет по следу идти.

Серый снова поднялся, вплотную подошёл к человеку. Тот, казалось, не замечал ничего вокруг, кусал губы и невидяще глядел вдаль, думая о чем-то своем.

И вот откуда он взялся такой… сердобольный?!

Мокрый звериный нос недоверчиво ткнулся в сжатый кулак, дунул в нервно сведенные пальцы. Человек разжал крепкие ладони, тяжело вздохнул, отпуская напряжение, затем осторожно положил руку на лоб оборотнику и горько улыбнулся.

— Такие твари хуже любой нечисти, приятель. С вами хоть как-то поладить можно. Худо-бедно, но можно. А с этими... Они вроде и люди, только… не люди на самом деле. Соломия таких чуяла. Даже на порог не пускала. Говорила, души в них нет. Пустота одна. Вот они других и жрут, чтобы эту пустоту заполнить. Только жрут так, что те бедолаги обычно даже не понимают. До поры до времени. А потом уже поздно. Лелька твоя еле живая ноги унесла.

Зверь глухо зарычал. Шерсть на загривке вздыбилась. Он отлично помнил, как к старой хозяйке иногда приезжали подобные… нелюди.

О чем-то просили.

Поначалу вежливо и терпеливо, а после… всякое бывало.

Один такой пару дней пороги обивал, Соломию обхаживал, обещал золотые горы, а как понял, что «старая сволочь» не цену набивает, а действительно отказывается общаться , — принялся сначала хамить, потом и до угроз дело дошло.

Пришлось Серому с ним по душам потолковать.

Помнится, ночь выдалась тихая да безлунная, ноябрьский холод растекался по сухой траве первым морозцем…

В голых ветвях затаился ветер, и только хрустели под ногами мерзлые листья…

После той встречи мужика как ветром сдуло.

Впечатлился, скотина!

Сложно не впечатлиться, когда из стылой предзимней мглы на тебя прёт зверюга с доброго теленка, и говорит человеческим голосом.

С голосом, пожалуй, вышло не очень. На человеческий тот сиплый рык тянул с натяжкой, а вот встать на задние лапы получилось неплохо.

Душевно даже…

Эх…

Соломия после того случая ругалась почём зря и веником по двору гоняла.

…человек ласково потрепал Серого за ухо.

Надо будет-таки куснуть нахала.

Но… потом, попозже.

Сейчас почему-то не хочется…

— Не фырчи, зверюга, я тебя не боюсь. Ты же не просто пёс, да? Уж не знаю, что за чудо такое, только слова мои понимаешь. Так вот слушай, вовкулаче. Я хоть и не ведьмак, но печенкой чую — не сегодня-завтра этот ее ушлепок объявится. Уже объявился, если те вонючие цветочки посчитать. И ведь девчонку, что их на кладбище притащила, ты не тронул! А букетик разорвал, как тузик грелку.

Серый возмущенно засопел и отвернулся, как большой обиженный щенок, которого в воспитательных целях ткнули мордой в лужу. Тот букет он и вправду разорвал в клочья, как только хозяйка с этим в сторону отошли.

Человек покачал головой.

Эдак снисходительно покачал.

С пониманием.

А потом вдруг зыркнул по сторонам, опустился на корточки и быстро зашептал, словно опасаясь, что его услышат.

— Я вот что думаю, Серый. Поговори со своими. Пусть за Олей присматривают. Она ведь наследница Соломии, так? А Соломия с вашими ладила, и помогала иногда. Пускай и они ее внучке помогут.

Серый крепко задумался, а задумавшись, утратил остатки напускной солидности и снова остервенело поскреб лапой ухо. Дельных мыслей от этого не прибавилось, зато усилилось сходство с той самой дворовой шавкой.

Блохастой.

Этому легко сказать — поговори…

Только кто ж его послушает?

Нелюди — каждый сам по себе. Тихарятся по нычкам. На людскую сторону соваться до зимнего излома не станут.

Да и тогда забраться за выселок мало у кого духу хватит — не те нынче времена. Да и кого просить-то?

Лесных духов? Они слабы и трусливы. От железа и огня трясутся. Их и дитё малое шугануть может.

Есть, конечно, дальнее болото, но туда Лелькин поганец вряд ли потащится. хотя тамошние подсобили бы с радостью. Им лишь бы дармовая жратва — любого схарчат и не побрезгуют.

Ночница?

Эта поганка и говорить с людским выкормышем не станет. Да и Серый не рискнёт просить ночную злыдню о помощи.

На погост идти нельзя, мертвых тварей беспокоить — себе дороже. А жаль — вот кто бы того пустотника за пару глотков выпил и не подавился!

Только вот беда — старый чаклун мертвяков давненько приспал и тропы накрепко запечатал. И пусть оборотнику те печати на один зуб, но ссориться с Назаром нельзя. Ну как погонит с выселка, старый хрыч? С него станется. Он только с виду хилый да немощный, а Серый помнит, как зимней ночью в метель пасечник с батьком один на один встречался. О чем они толковали, слышно не было, но после того стая к выселку подбирается нечасто и держится от людей подальше.

Водяницы? Эти шлёндры в Черном озере сидят, цены себе не сложат. Цацки да наряды перебирают.

Тьфу, дуры! Мать-река не в меру своих любимиц разбаловала. Им бы все хиханьки да хахоньки…

То охоту испортят, то туманами голову заморочат, а прошлой зимой, в лютый мороз (и вот же не сиделось мерзавкам на теплом дне), когда Серый рискнул-таки сунуться к озерным скалам, окатили оборотника водой так, что шерсть промокла насквозь и тут же льдом схватилась.

Им-то смешно, а он потом насморком маялся — на неделю нюх отшибло!

Можно рискнуть и с полуденницами потолковать. Те всяко поумнее озёрных будут. Хотя и они девки несговорчивые и спесивые, особенно сейчас, когда собран урожай, и на полях их власть, но человеческих женщин соломенные жалуют, а если какую сестрой назовут, то могут и силой поделиться.

Все людские дороги к выселку идут полями…

Если кто машиной добирается — мимо не проскочит!

Унюхать бы ещё этого… Игоря. А то поди разбери, на кого соломенным указать…

Серый внезапно встрепенулся и навострил уши. Затаил дыхание, вслушиваясь в мельтешение звуков, запахов, ощущений…

Что-то было не так, что-то сдвинулось в обычной картине спокойного летнего дня.

— Ты чего? — спросил человек, поднимаясь на ноги и тревожно оглядываясь.

Оборотник резко мотнул головой и зажмурил глаза, отгораживаясь от слепящего бестолкового света, погружаясь в темноту невидимого простым смертным мира иных.

Река оживала!

Сбрасывая сонливость, она закипала пенными гребнями, закручивалась тугими воронками бездонных омутов, наливалась шальной силой потойбiччя!

Течение, обычно едва заметное, разморенное жаром бесконечного лета, — ломалось, устремляясь вниз, утягивая за собой осколки реальности, соединяя два мира, открывая проход.

Серый с ужасом ощутил, как в мирную очеловеченную Ветлянку из Черного озера ринулись хозяева глубинных потоков.

Что им расстояние!

Они с лёгкостью неслись по венам подземных родников, струились по гладким спинам камней, просачивались сквозь песчаные осыпи…

Ещё немного, и забурлит речная вода, вспенится от безумного смеха озёрных дев.

Серый застонал от бессилия и злости!

Лёлька! Там же Лёлька!

Чертовы шлёндры, учуяв Соломиину кровь, решились высунуться из логова мало того что до первых морозов, так ещё и средь бела дня, наплевав на все договоры и клятвы.

Что им клятвы!

Вода из любой вытечет…

Человек замер в ожидании. Не понимая, что случилось, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, поглядывая в сторону близкого пляжа.

Серый вздрогнул всем телом, возвращаясь в сюда. Подслеповато щурясь уставился в упор на этого. Сквозь выступившие слезы лицо мужика виделось размытым светлым пятном. Зато вязь татуировок на загорелых руках отливала тусклой зеленью.

Непростой рисунок! Ох, не простой!

И, поди ж ты, обычным взглядом даже лесному зверю до поры не разглядеть было!

Кто ж его, неведьмака, так размалевал?!

Серый нервно рыкнул, злясь на собственное неуместное любопытство.

Потом!

Все потом!

Сейчас нужно Лёльку выручать, а не разглядывать обережный узор колдовского плетения.

Хотя…

Если уж выискался на свою голову, ухажер хренов, пусть помогает. Авось не утопнет. А утопнет — не велика потеря.

Тронутое изменением горло, уже не звериное, но ещё не человечье, издало болезненный хрип. С трудом складывая звуки в слова, Серый просипел:

— Лелька…тонет…Бежать. Помоги!

И, не обращая внимания на отшатнувшегося мужика, оборотник закашлялся, возвращая себе возможность дышать, сглотнул вязкую слюну и ринулся напрямик сквозь подлесок к реке.

За спиной раздалась крепкая ругань и смачный хруст веток. Человек сдуру ломанулся было следом — через кусты, но вовремя спохватился. Хватило ума выбраться на тропинку.

Серый вылетел на пляж через несколько секунд. Мощные лапы тотчас же увязли в песке, будто кто-то попытался схватить зверя, удержать, не подпустить к берегу.

Угрожающе рыкнув по сторонам, он выдернул лапы из мигом присмиревшего песка, мельком глянул через плечо и, отметив, что этот догоняет, рванул к воде.

Не замечая ни возмущенные крики взрослых ни восторженные детские визги, оборотник кинулся в реку. Краем уха он услышал, как в воду плюхнулись еще пару человек. Кто-то заорал, отгоняя не в меру активную детвору...

Сцепив зубы и жмурясь против закатных лучей, Серый отчаянно греб, высматривая вдалеке хозяйку.

Лёжа на спине, раскинув руки, словно распятая, Лёлька застыла меж двух берегов Ветлянки.

Ещё живая, и ещё здешняя.

Пока здешняя…

Вокруг беспомощной женской фигурки речная волна искрилась золотистыми бликами.

Слишком яркими даже для летнего полудня, слишком живыми и переменчивыми, чтобы им верить.

А снизу под несчастной Лелькой разворачивалась воронка в бездну.

Вот же скользкое племя!

Ведь обещали!

Слово давали не трогать, защитить, принять…

Соломия лично и саму реку просила, и этих курв озерных!

— Серый! Вон она! Заснула, что ли… Не пугай, а то наглотается воды! Мы сейчас…

Зверь не оглядывался. Он остервенело работал лапами, стремясь успеть.

Людям не разглядеть, как вокруг Лельки кружили в танце водяницы, дурманили зачарованный разум, тянули в омут не застывшее в беспамятстве тело, но саму душу.

Тянули, чтобы запечатать, запереть, изменить…

Заметив оборотника, твари отпрянули, сыпанули в глаза сверкающими брызгами света. Смех зазвенел льдистым хрусталем. От того смеха заложило уши, свело судорогой горло, слабость растеклась муторной волной по всему телу.

Ну уж нет!

Пусть он и выродок, пусть родная стая не принимает людского выкормыша, только кровь не водица!

Батько не простит реке, если с кем-то из стаи что-то случится, даже если этот кто-то — младшенький непутёвый сынок.

Можно ведь и у самого Леса суда потребовать, попросить речное русло запрудить обвалом, засыпать песчаными осыпями, заболотить ручьи и родники, камнями забить стремнину…

Ветлянка долго разгребать будет, и девочкам своим не простит подобных вольностей.

Мысли хаотично мелькали в голове, придавая зверю храбрости.

Не тронут, поганки!

Не посмеют!

Поостерегутся связываться с оборотниками.

Если, конечно, он сам, обессилев, не утопнет, а утопнет — так им же хуже. Переродится на дне зубастой зверюгой — будут знать!

Сзади послышалась отборная ругань, шлепки по воде и злобное шипение.

— Ах ты тварь! Пшла вон, с..ка! Пшла вон, я сказал! —

знакомый голос срывался в истерический крик. Не иначе водяницы приметили ещё одну добычу и ненадолго отвлеклись от Лельки на плывущих следом спасателей.

Не повезло мужикам! Озерные девки сегодня как с цепи сорвались!

Пользуясь моментом, Серый наконец-то подобрался к хозяйке и наотмашь полоснул лезвиями когтей ее плечо, разрывая не только кожу, но и мышцы, и связки, безжалостно царапая кость.

Кровь хлынула из раны потоком, завертелась крохотными бурунчиками, вспенилась, закипая.

Лелька выгнулась дугой, истошно заорала, забила по воде руками и ногами, захлебнулась, уйдя под воду, вынырнула, отплевываясь, обалдело оглядываясь. От жгучей нестерпимой боли из глаз хлынули слезы, смешиваясь с речной водой и кровавыми разводами.

Боль это хорошо…

Болит у живых…

Болит у здешних…

А рана — рана зарастёт…

Глава 15

— Не трогай, пусть вылизывает!

— Макс, но он же …зверь…дикий! Вдруг больной или заразный? Там же шить надо и… антибиотики, и… в больницу!

— Не трогай, пожалуйста!

— Скорую нужно, Макс, слышишь! Скорую вызывать! Она же чуть не утонула, и это…Господи, Лёлька!

— Не нужно скорой. Рану сейчас обработаем. Вон аптечку уже несут! Дышит ровно. Воды не нахлебалась. Пульс нормальный! Ты же сама видишь.

— Ну и что! Ну и что, что пульс! Смотри, как рука распанахана! И болевой шок. И…все, я звоню!

— Это не болевой шок. Поверь мне, Иришка! Просто… ждём…

— Чего ждем?!

— Не знаю…

Всхлип и тяжелый болезненный вздох…

Чей вздох?

Кто-то плачет?

Даже не плачет — скулит!

Да так горько и жалобно, что хочется…

Что хочется?

И… кому хочется?

Ей?

А…она — кто такая ОНА, и…где эта самая ОНА находится?

Где, и самое главное — зачем?

Мысли в голове путались, разлетались непослушными светлячками…

Вспыхивали яркими искорками в бесконечной пустоте сознания.

Вспыхивали и… тут же гасли.

И снова вспыхивали.

Кружили пугливым хороводом крохотных мотыльков…

Застенчиво тянулись друг к дружке, сплетались причудливым узором колдовских созвездий…

И вот уже не мысли, а ясные зори разгорались в бархатной черноте небес. Куполом выгнулся предвечный свод, разворачивая перед потрясенным человеческим разумом великолепие южной ночи.

Вон полыхнули жарким огнем Стожары.

Вон Небесный Охотник выступил из темноты, вскидывая в приветствии руку.

Вон машет золотыми крыльями Лелека.

Вон груженый мешками Воз, скрипя и покачиваясь от натуги, то и дело кренясь набок, катится по бескрайним дорогам потойбiччя, указывая путь заблукавшим во мраке, и драгоценная соль щедро сыплется из прохудившийся торбы, искрится алмазной пылью, заметает следы ушедших.

Чумацкий Шлях стелется молочным сяйвом, течет полноводным потоком, манит за обрий.

И невозможно ни вздохнуть, ни отвести взгляд от зачарованной мерцающей тропы!

Стоит сделать всего один крохотный шажок, и — все! Назад не будет дороги.

Не вернуться уже в мир людей.

Не нарвать спелых яблок в бабушкином саду, не разжечь осенних костров из опавших листьев, не проводить журавлиный клин туманным рассветом…

— От и я думаю, рановато тебе, девонька, уходить! Яблони — они ведь людских рук требуют, да и хата твоя… А хлопчик той хвостатый! Невже кинешь?! Он и так сиротою живёт. От стаи отбился, а человеком так и не стал. Уйдешь — помрёт дурень от тоски.

Смутно знакомый голос — скрипучий, что несмазанные ржавые петли на заброшенном горище.

Чудной сельский пасечник, дед Назар, кажется, так его зовут, стоял всего в паре шагов от края тропы.

Откуда он тут?! Этот щуплый седой старик!

Стоит, сгорбившись, плечи поникли, пальцы намертво вцепились в посох. Даже не посох, а корявую сучковатую палку, каких в любом лесу тьма тьмущая.

Застиранная сорочка из небеленого полотна расшита по вороту черным и красным.

Лицо изрезанное глубокими морщинами, темное, словно выдубленное палящим солнцем степей.

Хитрый, скользкий, и своего не упустит, но верить ему можно, — вспомнились вдруг чьи-то слова.

Чьи?

Какая теперь разница…

— Об Ирке подумай! — увещевал пасечник. — Она ж дитя носит. Не знаю уже, что вам доля наплела, только и обе ее егозы на тебе завязаны. Всего-то я не вижу, но знаю точно: уйдешь сейчас — многого не станет. Тебе решать. Ну, так как? Чего надумала?

Ирка?

Имя, как стук гальки на берегу, как порыв свежего ветерка, что распахнул на рассвете окно и взметнул ажурные занавески, наполняя комнату прохладой.

Ирка… загорелая девчушка с конопатым носом и выгоревшими добела прядками? Упрямая и непоседливая, как…как ее же дочка Анюта!

И племянница — Даринка! Кареглазое чудо с копной каштановых волос!

Шумные и смешливые «кузины» — головная боль всего выселка. Любительницы черных ритуалов да бездомных животных.

А ещё Ночка — крохотный живой комочек в ладонях, и Серый — ни волк, ни человек, спасённый бестолковой Лелькой в напрочь забытом прошлом.

Ни волк…

Ни человек…

А человек?

Человек тоже был… кажется….

У человека ироничная кривая улыбка, перебитый нос, и невидимые глазу шрамы. Невидимые, потому что никто не может увидеть душу...

Дед Назар пристально смотрит в лицо.

Взгляд колючий, будто стальной крючок, что подцепил живую рыбину в быстрой стремнине, застыл на миг и… Готовится вот-вот подсечь одним резким рывком, вытащить из бурного речного потока.

— Я…я домой хочу… К людям…вернуться. Там Серый и …Ночка… и … — голос не слушается, сипит, слова царапают пересохшее горло, еле слышный шепот забирает остатки сил.

Пасечник довольно сощурился, к седым вискам лучиками разбежались морщинки. Пальцы на посохе ослабили хватку. Показалось или в уголках прозрачных старческих глаз блеснули слезы.

— От и добре, доню! А то ишь, надумала чего… Ну-ка, давай руку, отведу тебя назад. А сюда… сюда ещё успеется…

*****

— Оля, очнись! Оля, открывай глаза! Ну же!

— Она обещала! Обещала! Она говорила, что не сдохнет! Не умрет!

— Это ее мороженое, я его хлопцам не отдам...

— Даринка, сонечко, не плачь! Смотри, она приходит в себя!

— Ольга, слышишь! Мороженое — это серьезно! Не пугай детей, возвращайся!

— Дарька, не реви. Ма, глянь, во-он уже аптечку тащат. Дядя Макс, вы ее поцелуйте, как принцессу, она сразу очнется.

— Оля, слышишь. Не очнешься, поцелую — козленочком станешь!

Голоса ввинчивались острым штопором в уши, беспощадно выдергивали из зачарованного сна, грубо тормошили, не давая потеряться на запутанных тропах потойбiччя.

Гасли звёзды, тускнел Великий Шлях, таяла небесная соль, оседая на губах жгучей горечью слез.

Слезы — это хорошо!

Слезы — у живых!

— …вот, смотри! Есть антибиотики и кровоостанавливающие! И жгут! И ещё перекись! Бинт! Шовного ничего... Я не брала, я не умею…

— Антибиотики без пробы нельзя. Дай гляну, что там у тебя. Ага. Норм. Сейчас обработаем и в больницу поедем! Не кривись, Макс. Ты же видишь… Лелька, терпи. Будет щипать!

…мокрые шорты прилипли к телу.

На затылок давило скрученное впопыхах полотенце.

Влажные волосы щекотали кожу, или это наглая букашка, пользуясь беспомощностью несчастной утопленницы, ползает по шее.

На лицо посыпались песчинки, упала холодная капля, ещё одна, и ещё…

Немилосердно зачесался нос.

Левое плечо тоже чесалось и немного ныло, как старая, плохо залеченная капризная рана. От нее, от этой раны, растекалось по телу живительное тепло, прогоняя оцепенение и леденящий холод жуткого обморока.

Захотелось спать.

Провалиться в уютную безопасную темноту, где журчит по камням вода, и тихо играет невидимая сопилка, где на пушистых лапах крадётся к изголовью колыбели дрёма, где колышутся гибкие ленты водорослей, и придонный ил стелется мягкой периной, где нежные девичьи голоса сплетаются с шелестом волны…

— Олька, очнись! Не пугай детей! — громкий возмущенный окрик выдернул из накатывающего забытья.

— Тетя Олечка, ну пожалуйста! Не помирайте. Вы же обещали не сдохнуть и нам ухи оторвать!

— Дарька, да убери ты свое мороженое. Не до него сейчас.

— Это не мое. Я стерегу…

******

Мороженого хотелось.

Такого… белого, в шоколадной хрустящей глазури, с малиновым джемом и колотыми орешками.

Слегка подтаявшего, сладкого до приторности и оттого вкусного неимоверно.

Окончательно согревшись, Ольга попыталась скинуть с себя странно шуршащее одеяло. Одеяло легко соскользнуло в сторону. Металлическая застёжка противно царапнула колено.

Разве у одеяла бывают застёжки?

Или это…как его… спальник?

Такая чудная штука, похожая на кокон с капюшоном. В нее нужно заползти и отправиться в поход!

Отчего-то вспомнилось, как давным-давно, ещё в институте, девчонки и парни из их группы собирались с ночевкой в лес и звали Ольгу, а она так и не решилась…

Господи, что за бред в голову лезет!

Какой институт. Какой поход!

Что вообще происходит?!

Под боком завозилось что-то большое и мохнатое. Запахло мокрой собачьей шерстью.

В лицо ткнулся нос.

Тоже мокрый.

Ткнулся и тихонько заскулил.

Шершавый горячий язык лизнул ухо. Ольга поморщилась, попыталась вяло отмахнуться и наконец-то открыла глаза.

Огромная звериная морда нависла над ней, закрывая обзор.

С этой-то морды и сыпался песок. Падали холодные капли.

Ольга снова зажмурилась и громко чихнула.

— Тетя Олечка!!! — взвизгнули рядом.

— Дарька, цыц! Оля, ты в порядке?

Ох, ну вот зачем так орать!

Голова раскалывалась, как после доброй гулянки. Наверное.

Она же не в курсе, как оно там… после гулянки. Она же хорошая девочка из приличной семьи!

А хорошие девочки на гулянки не ходят. Они сидят дома и воют от тоски.

Надо будет все-таки напиться до чертиков!

Макс говорил, что у него коньяк есть.

Максу нельзя? Ну и пофиг! Ей-то можно! Все одно пропащая душа!

И никто уже не поможет. Ни психолог, ни психиатр…

— Если себя жалеть начала, значит, все норм! Давай-ка, подруга, мозги включай, потом про коньяк поговорим! Ради такого дела, так и быть, я тебе налью!

Макс? Пытается шутить, а у самого горло сдавлено и голос дрожит.

— Ты в больницу в купальнике поедешь, или как? Кто там сегодня в травмопункте дежурит? Не Олежек часом? Тот ещё бабник! Ни одной юбки не пропустит. Ты на него точно впечатление произведешь, зуб даю!

— Макс, что ты несёшь! Сдурел совсем! Лелька, не слушай его…

Сознание включилось одним ярким толчком. Ольга села, отбрасывая спальник и ошалело огляделась.

От резкого движения Макс отпрянул, охнула испуганно Ирка, прижимая к груди упаковку бинтов, Серый же наоборот, придвинулся ближе, пристально вглядываясь в лицо хозяйки, дёрнул носом, втягивая запах и, словно уловив что-то, понятное лишь ему, добродушно заворчал и прикрыл глаза. Ольга попыталась обнять зверя целой рукой, но тот вывернулся и, пошатываясь, побрел к деревьям. Забравшись в кусты, Серый обессилено рухнул на землю и затих.

— Не-не-не, тёть Оля, вы сидите, мы его сами посмотрим! — тут же отозвалась Анюта, подрываясь на ноги. — Он просто устал. С ним все хорошо.

— Ага, — рассеянно подтвердила Даринка. Губы у нее подрагивали, щеки блестели от слез, — он вас по воде тащил, как этот… водолаз. Который…пёс. Черный такой. Только серый.

Девочка жалобно шмыгнула носом, застенчиво улыбнулась и уже увереннее добавила:

— Не бойтесь, мы его вылечим. Анька и уколы умеет, и уши капать, и от блох, и от глистов… Она даже роды у Матильды принимала, и вообще…

Показалось, или из кустов таки донесся тихий обречённый стон.

— От глистов — это серьезно, — Макс саркастически хмыкнул, не сводя задумчивого взгляда с густых зарослей. Затем буркнул что-то неразборчивое и снова повернулся к Ольге.

Она ойкнула, только сейчас заметив, как осунулось его лицо, как залегли под глазами тени, как посерела кожа, а в углу рта черной коркой запеклась кровь.

Господи, с ним-то что случилось! Они ведь расстались совсем недавно, Ирка ещё шутила, мол, красавец мужчина, но дурак дураком. На красавца Макс походил слабо, но имел здоровый и даже вполне упитанный вид. Сейчас же вместо мифического Котигорошка он напоминал чудом выжившую жертву вурдалака.

Рисунок на предплечьях потемнел, словно налился изнутри дурной кровью. Линии бугрились, оплетая руки Макса свежими шрамами, пульсировали, будто прямо под кожей обосновались крохотные живые змейки. Вон блеснули острыми пластинками плоские чешуйки, гибкие хвосты переплелись немыслимыми узлами…

Ольга заворожено коснулась татуировки кончиками пальцев. Показалось, или и вправду мелькнул раздвоенный язычок.

— Макс! — испуганно позвала она. — Что это?

Сосед быстро глянул на жутковатый узор и криво усмехнулся.

— Это… понимаешь… такая вот хрень! У меня тут в реке поклонницы объявились… с буйной фантазией, и — оно как-то само…— он запнулся и добавил глухо. — Да все нормально, Оль. Главное — живы. Мы же втроем за тобой кинулись. Я и двое хлопцев с лагеря. Они сзади плыли и вроде…ничего не поняли, — закончил он и шумно выдохнул.

— Чего не поняли? — негромко спросила Ирка, переводя настороженный взгляд с подруги на соседа. Она словно не замечала ни пугающей татуировки, ни того, насколько Макс измождён.

Тот ответил не сразу. Поднялся на ноги, растерянно похлопал себя по карманам шорт в поисках сигарет. Не найдя пачки, досадно чертыхнулся и наконец ответил.

— Не поняли, что вода ожила, и… ну… зовёт, прямо душу выворачивает, и ластится, как продажная девка. Даже я не сразу сообразил, что за чертовщина творится. Сейчас август, до первых морозов прорва времени! А эти курвы озерные, как с цепи сорвались! — он покосился на реку, — и… короче…вот! — зло припечатал Макс, явно не желая вдаваться в подробности.

Не дождавшись пояснений, Ирка вопросительно глянула на подругу. Но Ольга только мотнула головой, мол, потом поговорим.

— Ладно, потом так потом, — нехотя согласилась будущая мамочка, неуклюже вставая с песка. — Анютка, Даринка! — чересчур бодро крикнула она в сторону зарослей. — Что там с собакой? Жить будет?

Белобрысая выбралась из кустов первой, следом за сестрой показалась Даринка.

— Дядя Макс! — сходу взмолилось кареглазое чудо. — Вы же его не бросите! Его нельзя бросать одного. Ночью холодно. И страшно. Нам туристы говорили — тут ночью в лесу жуть чего творилось…

Старшая нетерпеливо отодвинула сестру и серьезно, явно копируя чью-то интонацию, стала перечислять:

— Животное в очень тяжёлом состоянии. Мышечный тонус слабый. Он даже голову поднять не может. Дышит тяжело, пульс редкий, неровный, слизистые бледные. Зрачки сужены, на свет почти не реагируют, — она сделала глубокий вдох и добавила уже нормальным голосом. — Может в город, в клинику отвезете, а?! Вместе с тетей Олей. Их там прокапают, стимуляторы кольнут, витамины всякие…— девочка с робкой

надеждой взглянула на хмурого дядьку-соседа. Тот, похоже, растерялся, сраженный медицинскими познаниями юного дарования. Хотя перспектива везти в собственной машине здоровенную мокрую зверюгу Макса явно не обрадовала, но и отказать детям он не решался.

— Нет! — ответила за мужчину Ольга, поднимаясь на ноги. — Ни в какую больницу мы не поедем! У меня всё само пройдет. Уже проходит! Честно! А Серого нужно ко мне в хату везти. Он просто… просто… Все хорошо будет, Анечка. И с ним, и со мной. И со всеми нами! Я тебе обещаю! — и, упрямо сжав кулаки, не обращая внимания на предостерегающий оклик Ирки, Ольга зашагала к реке.

******

Яркие солнечные блики погасли, сменившись мягким свечением закатных лучей. Кряжистые ивы склонили к воде тяжелые косы, накрывая теневым пологом прибрежные заводи. Стих ветер, дневной жар истаивал, сменяясь вечерней прохладой. Горький дым костра робко стелился над землей, не решаясь нарушить тишину подступающих сумерек. Прибрежный песок остыл и холодил босые ступни.

Ветлянка же напротив, жадно вобрав в себя тепло летнего полудня, казалась горячей купелью. Ольга охнула и сделала ещё шаг, заходя по колено в реку. Та бесшумно ластилась к ногам, гасила гнев, смывала страх и неуверенность.

Сердце ухнуло в груди, гулко ударилось в клетку ребер.

Ну уж нет!

Задобрить пытаются!

Вину загладить?!

После того, как едва не загубили Серого с Максом?! После того, как беременная подруга перепугалась до смерти!

А девчонки?

Анька с Даринкой!

Они ведь боялись, что «тетечка Олечка сдохла по-настоящему и навсегда»! Скулили еле слышно в сторонке, стараясь не мешать Ирке, пока та оказывала первую помощь.

Разве можно… вот так!

С ней!

С ними всеми!

Внутри пекучим огнем закипала острая детская обида. Глаза защипало от поступивших слез.

— Ты!!! — гневный вопль пронесся над притихшей рекой. — Ты — сволочь!!! Поняла!!! Сволочь и тварь!!! Я к тебе по-хорошему… а ты — вот так?!! Тут же дети и… и люди! Только попробуй ещё раз их тронуть!!! Я…я… — она запнулась, переведя дыхание и отчаянно зашипела сквозь зубы, — если с Серым или с Максом, или с детьми, или ещё с кем-то что-то случится, я… я отомщу. Не знаю как, но тебе не понравится!

Тихо-тихо плеснула волна — то ли насмешливо, то ли примиряюще.

Поди пойми...

Одно Ольга знала точно — ее услышали!

Услышали, только отвечать не спешили.

Или… не снизошли?

Ну и пусть!

Нестерпимо захотелось окунуть в реку ладони, умыться, смыть следы слез, остудить пылающие щеки.

Она зажмурилась, не в силах перебороть желание и ополоснула лицо.

Затем ещё раз…

И ещё…

И ещё…

Глава 16

Тусклая настольная лампа тщетно пыталась разогнать вечерние тени.

Выходило, прямо скажем, не очень...

Тени в хате обосновались давно, жили по собственным правилам, и такая мелочь, как электрический светильник — жалкое подобие солнечных лучей, не мог вынудить мелких домашних духов расползтись по углам.

Вот ещё!

Пламя свечи и то доставило бы негодникам больше неудобств, чем вот это… недоразумение. Но в большой комнате огонь зажигали давно, его и покойная хозяйка не больно-то жаловала, признавая за тенями право сумерничать вволю. А новая и подавно свечей не палила, обходясь холодным человеческим светом.

Вот и славненько!

Свет тот сколько ни пыжился, шугануть нечистых как следует, был не в силах.

Разве что притихнут на время, растекутся лужицами живого мрака по углам и щелям, забьются между досками или затаятся под потолком, всматриваясь и вслушиваясь в тишину старой хаты, чутко ловя хриплое дыхание хвостатого лесного приблуды, разглядывая бледное лицо женщины. За какой-то прихотью она устроилась не в уютном продавленном кресле, не на разложенном в кои-то веки широченном диване, а прямо на полу, прислонившись к этому самому дивану спиной.

Ну да бог с ней.

Не гонит, и ладно.

А что не замечает, или делает вид, что не замечает, так то ее дело…

*****

С вечера погода испортилась. Небо затянуло плотными низкими тучами. Редкие капли дождя, крупные и тяжёлые, что спелые виноградины, нет-нет, да и срывались вниз, гулко шлепали по карнизам, по оконным стеклам, по пыльным дорожкам сада…

Ветер трепал ветви деревьев, и те обижено скрипели, шелестели листвой и жалобно бились в окна старой хаты. В открытую форточку тянуло свежестью, запахи реки сплетались с пьянящими ароматами близкого леса.

Сладко пахнуло сосновой смолой, прелью и ещё чем-то неуловимо манящим и пугающим одновременно, от чего замирало сердце и хотелось то ли спрятаться под одеяло, дрожа от ужаса, то ли, забыв самое себя, бездумно сорваться в ночь!

Туда, где протяжный волчий вой дурманит разум звериной песней, выворачивая душу острой тоской близкой осени, зовёт…

Куда?

Не все ли равно!

Ольга вздрогнула и зябко поежилась, отгоняя наваждение. Потянулась за чашкой, жадно допила остывший чай.

Надо же — прикорнула на минутку от усталости, вот и мерещится всякое.

Никуда она бежать не собирается, тем более в лес. Может, с головой в последнее время у нее не в порядке, но не настолько, чтобы на ночь глядя, да перед дождем...

Хватит на сегодня впечатлений!

Стрелки часов лениво ползли к одиннадцати.

По ногам тянуло сквозняком и Ольга, поджав колени, плотнее завернулась в плед.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к дивану.

На диване дремал Серый.

Дремал чутко, вполглаза.

Время от времени он вздрагивал, дергал ушами, но быстро успокаивался, стоило коснуться мохнатого лба ладонью или ласково почесать за ухом.

— Спи, малыш, спи. Я с тобой. Все хорошо, — собственный голос

незнакомо звучал в живой тишине комнаты.

Тишина полнилась едва слышными поскрипываниями, неясными шорохами и невнятными перешептываниями по углам.

Но, странное дело, звуки эти уже не пугали, а успокаивали, отвлекали от тревожных мыслей.

Вой раздался снова!

На этот раз громче и требовательнее, словно волк выбрался из чаши и подошёл совсем близко к людскому жилью. Серый поднял голову, вслушиваясь. Ночка, что все это время пряталась у него под боком, высунула любопытную мордочку, мигнула синими глазками, зевнула, и… снова зарылась в густой мех.

— Что там? Твои сородичи бродят? Переживают, да? Хочешь, я выгляну, им привет от тебя передам, а?! — попытка пошутить вышла довольно жалкой.

Серый покосился на хозяйку. В жёлтых глазах явственно мелькнула насмешка. Тяжело вздохнув, он снова опустил голову на подушку, завозился, устраиваясь поудобнее, чем вызвал возмущенный писк — Ночка с трудом выползла из-под придавившей ее лохматой туши.

Ольга невольно улыбнулась, глядя на свой «сумасшедший зоопарк». Так обозвала хвостатую парочку Ирка, когда Макс занес ослабевшего зверя в дом, а Ночка с громким мяу кинулась хозяйке на руки.

Серого устроили по-королевски — уложили на огромный диван, застеленный мягким пледом. Девчонки таки притащили взятые накануне и тщательно выстиранные вещи и заботливо накрыли пса вязаной шалью. Шаль обнаружилась в той же комнате. Аккуратно сложенная, она одиноко лежала на комоде. Ольга махнула рукой, устав удивляться. Ну, появляются вещи из ниоткуда. Так это… она-то сама особой внимательностью никогда не отличалась. Могла и не заметить.

А что Даринка с Анютой заикнулись, дескать, накануне они все тут вверх дном перевернули, но никакого «шерстяного платка» не видели, — так то мелочи.

Бывает.

От шали пахло пылью, сухими травами и немного хлебом. Серый дёрнул носом, втягивая знакомый запах, и блаженно зажмурился.

— Спи, бродяга, спи. Все хорошо. Ты молодец! — Макс осторожно потрепал его по макушке. Даринка напоследок заботливо поправила подушку и чмокнула зверя в переносицу, тот тихонько рыкнул в ответ, мол, идите уже, дайте покой.

Макс пообещал доставить девочек домой и передать всех троих из рук в руки «святой женщине» — бабе Маше.

Взяв с подруги клятвенное обещание поехать завтра в больницу, Ирка с детьми нехотя отправилась отдыхать. Проводив всех и заперев дверь, Ольга прижалась к ней спиной, и устало выдохнула. Ей казалось, что прошел не один день, а как минимум неделя.

После всего случившегося совершенно не хотелось есть. Закипятив воду, она кинула чайный пакетик в новенькую чашку, и примостилась на полу, вознамерившись посидеть рядом с Серым, попивая крепкий черный чай. А пока этот самый чай настаивается, можно на пару минут закрыть глаза…

… сильный порыв ветра лихо взметнул занавески, окатив лицо мелкой водяной пылью. Где-то далеко глухо зарокотал гром. Ольга поднялась, с натугой выпрямила затекшую спину. Плотно затворила окно, надёжно отгородившись от непогоды.

Две пары глаз внимательно следили за хозяйкой.

Жёлтые с подозрительным прищуром.

Голубые с лукавым любопытством.

— Так, зоопарк, слушай меня внимательно. Вы сидите тут, а я сейчас сбегаю…эээ… туда, — она неопределенно махнула рукой на окно. — И спать. Ясно? Я быстренько, пока дождь не ливанул.

Ночка сердито вякнула — Серый неуклюже сполз на пол, поднялся на лапы и поковылял к выходу. Котенок в два прыжка догнал его, запрыгнул на спину, вцепившись когтями в мех.

— Эй, вы оба — куда намылились? — возмутилась Ольга. — Вы что, собираетесь меня в туалет провожать?! Я сама справлюсь! Сидите в хате.

Ответом было недовольное ворчание и скрип отворяемой двери.

*****

Деревянное строение в конце участка вызывало смешанные чувства. Привыкнув к комфорту городской квартиры с отличной сантехникой, тёплыми полами и климат-контролем, примириться с «удобствами на улице» оказалось непросто.

— Зато прикольно, — упрямо твердила Ольга каждый раз, отправляясь в туалет. — И вообще… нужно… это… ломать шаблоны и выходить из зоны комфорта. Вот.

Подобные подбадривания неплохо помогали в теплую солнечную погоду. Но вряд ли от них будет толк с осенними холодами, а уж зимой, когда ударят морозы и выселок засыплет снегом…

Заперев хлипкую дверцу деревянным колышком, она шмыгнула, плотнее запахнула кофту и обернулась, оглядывая свои владения. В сырой мгле владения выглядели не слишком презентабельно: робко подмигивали садовые фонарики, шумели на ветру деревья, задняя стена дома виднелась глухим пятном.

— Вот возьму и…и построю дворец с золотым унитазом, —

бодро заявила Ольга, стараясь отогнать смутное беспокойство. — Или лучше два! Буду билеты продавать и туристов привозить. А что, экотуризм есть? Есть! Стану бизнес-леди сельского разлива! Как вам, а?

Серый с Ночкой, что дожидались хозяйку, были не способны по достоинству оценить гениальность идеи. Ольга хмыкнула, сорвала с ветки парочку груш, деловито обтерла одну об штаны и с хрустом вгрызлась в сочный бочок.

— Мовно ещё ковову купить и мовоко пводавать, — продолжила с набитым ртом. — Не, корову не хочу. Корова страшная и с рогами. А кого ещё можно завести, чтобы продавать за большущие деньжищи? Может этих… шиншилл или волнистых попугайчиков? Буду вместе с кузенами по выселку пристраивать! Эй! Чего ты стал, как вкопанный, давай, двигай попой, мне холодно!

Серый, который до этого плелся по дорожке к дому, неожиданно застыл, перекрыв Ольге путь. Ночка же, соскочив со спины приятеля, мигом вскарабкалась хозяйке на руки и прижалась к плечу. Худенькое тельце сотрясала мелкая дрожь, синие глазки светились, из горла донеслось утробное урчание.

Позже Ольга тщетно пыталась вспомнить, каким образом она в одно мгновение оказалась не просто за калиткой, а в доброй сотне метров от собственного забора, среди чахлого подлеска, всего в паре шагов от чернеющей стены леса.

Не иначе «местные» задурили голову, отвели глаза, кинули морок — так, кажется, говорят о подобном в страшных сказках!

Еще секунду назад она грызла сочную грушу и дурашливо пинала Серого, любовалась тусклым светом садовых фонариков и рассуждала о золотых унитазах, и — что теперь?!

Босые ноги в резиновых шлепках скользят по мокрой земле, колючие ветки царапают кожу, цепляют волосы, а вокруг темень — хоть глаз выколи!

Подозревать себя в умственной неполноценности или прогрессирующей шизофрении?! Ну уж нет!

Наподозревалась!

Хватит!

Если что-то ненормальное и происходит, то не в ее, Ольгиной, голове, а в чертовой окружающей действительности!

Крепче прижав к себе притихшего котенка, она резко обернулась, чуть было не потеряв равновесие.

Всмотрелась в сплетение ветвей — окна Соломииной хаты светились сквозь густую листву, вдоль дорожки приветливо подмигивали фонарики, в кухне на подоконнике горел тот самый ночник — «весёлый и с бульбачками».

Дом был совсем рядом, и в тоже время невообразимо далеко, на одиноком островке посреди бескрайнего ночного моря.

Призрачные волны то ли мрака, то ли колдовского тумана клубились вокруг его границ, набегали и откатывались, подобно прибою. От этого жуткого зрелища закружилась голова, в ушах зашумело, колени дрогнули, и немилосердно захотелось спать.

Резкий порыв ветра выдернул из сонной одури, кинул в лицо горсть холодных капель, прошёлся ледяными пальцами по голой коже.

Вспомнился совет деда Назара: «Учись, девонька, ругаться! Да не просто так, а от всей души! Тут с некоторыми иначе нельзя — а то на шею сядут и лапы свесят!»

— К-какого хрена?! — первая попытка ругаться от всей души с треском провалилась. Слова застряли в горле сухим сдавленным комом.

— Отвернис-сь, не с-с-мотри, — раздался над ухом сиплый шепот.

От неожиданности Ольга подпрыгнула, с трудом удержалась, чтобы не грохнуться, вскрикнула и окончательно проснулась.

Видение пропало.

Никаких волн.

Никакого колдовского тумана.

Обычная хата на окраине села.

Свет в окнах горит.

Где-то у соседей громко хлопнула дверь, звякнула цепь, взвизгнула радостно собачонка — не иначе хозяева, чуя близкую грозу, пожалели псинку, пустили под крышу.

Низкий рокочущий гул — словно эхо далёких разрывов — прокатился по небу. Ветер рванул с удвоенной силой, зашумел, закачался лес.

— Река бе-сситс-ся. С-слыш-шиш-шь? Упус-стила тебя, не с-смогла прис-своить, — тихий смешок перекрыл рев надвигающейся бури.

Вспышка молнии осветила все вокруг, и Ольга успела заметить на ветке нечто, похожее на бесформенный клок спутанных белесых волос. Миг — и они взлетели призрачным ореолом, открывая существо, лишь отчасти напоминавшее человека. Поразительно худое тело, будто покрытые инеем хрупкие руки-веточки, пергаментная кожа и огромные глаза, в которых клубилась тьма.

Существо мерно раскачивалось на ветке, свесив босые ноги и, не мигая, смотрело на собеседницу. Белые пряди то взмывали вверх, то окутывали тонкую фигурку подобно савану.

Испуганный визг застрял в горле, и Ольга застыла истуканом, не в силах отвести взгляд от бездонных черных зрачков. В опустевшей голове крошечным мотыльком билось сознание, пытаясь найти выход. Выхода не было.

Реальность разлетелась на осколки и осыпалась бесполезным мусором.

В который уже раз?

Не иначе — в последний!

Отчего-то вспомнилось, как давным-давно, в прошлой жизни, в которой не было ни ночных тварей, ни колдовского тумана, талантливый мальчишка- психолог увлеченно рассуждал на только ему понятные темы.

«Наше сознание не способно продуцировать одновременно две одинаково сильные эмоции. Только поочередно. Путем переключения фокуса. Это как… как в карточной игре.

Злость бьёт страх.

Гнев бьёт страх.

Любопытство, пожалуй, тоже. Бьёт.

И сарказм…

Думайте, что есть в вашей колоде…»

Да уж…

Только где ж взять эту самую злость, если ноги трясутся, и зуб на зуб не попадает?!

Существо, по-птичьи наклонив голову к плечу, довольно сощурилось и растянуло широкий рот, обнажив острые мелкие зубы. Вдруг резко подавшись вперёд, выдернуло из Ольгиных рук котенка, ловко подбросило и перехватило двумя пальцами за шкирку. Ночка коротко вякнула, взбрыкнула задними лапами, норовя цапнуть лесную тварь. Тварь зашипела, встряхнула котенка, и Ночка, перестав извиваться, повисла безвольной тряпочкой, смирно поджав хвостик.

Все случилось так быстро, что Ольга, не успев подумать, возмущённо крикнула:

— Эй, ты, чучело! Это моя кошка! Отдай сейчас же!!!

«Чучело», не обращая внимания на вопли, ещё немного покачало котенка на вытянутой руке, потом подхватило ладонью и поднесло к лицу. Спутанная копна волос скрыла и черный лохматый комочек, и нечеловечески бледное лицо нечисти.

«Сожрёт, зараза! Вон зубищи какие, — обречённо пронеслось в голове. — Сожрет и не подавится!»

Злость огнем вспыхнула в груди, жаркой волной потекла по венам, вытесняя холод и страх.

Ну уж нет!

Свою маленькую-сладкую-девочку она так просто не отдаст!

Подчиняясь внезапному порыву, Ольга наклонилась, стянула шлепок и, зажмурившись, со всей силы врезала жуткой твари по башке!

Глава 17

Тишина обрушилась на затылок ушатом ледяной воды.

Мир отстраненно замер, не решаясь вмешиваться в происходящее.

Не скрипели деревья, не шумел ветер в высоких кронах, не шелестела листва.

Только пульс бился в висках. Частый-частый, как крупные капли дождя, что стучат по подоконнику там, в запредельной дали, где дом, и… люди, и…

Ольга бессильно опустила руку, выронив шлепанец.

Бездумно пошарила босой ногой по земле.

Обулась, и, наконец, решилась посмотреть перед собой.

Силуэт Ночки на призрачно-белом фоне казался нарисованным сумасшедшим художником. Кошачьи глаза светились яркими синими фонариками.

В черных омутах нелюди горело зелёное пламя.

И Ночка, и пугающее лохматое существо, не отрываясь, глядели на Ольгу.

«Мне конец, — подумала отстраненно. — Как пить дать! Жаль, Ирка расстроится, и девчонки, и Макс… наверное. А Серый?! Он же теперь точно помрёт от тоски».

Ночка вдруг тоненько чихнула, разом растеряв все мистическое очарование, забавно потерла лапкой нос и жалобно мяукнула.

Звук этот, такой чудной и нелепый в странно-притихшем мире, разорвал тишину. Облегченно вздохнул ветер, легонько качнулись ветви. Где-то далеко просигналила машина, свет фар мазнул по верхушкам деревьев.

— Ее к ветеринару нужно, — запинаясь, заговорила Ольга. — На осмотр. Прививки сделать и …это… капли от блох. У нее блохи… Ты только… не ешь ее, ладно? Что там есть? Кожа да кости! А я тебе курицу принесу или гуся. Там такие гуси здоровенные бродят. Хочешь гуся?

Нелюдь издала короткий булькающий звук. Зелень в ее глазах потухла, бескровные губы оскалились, голова на тонкой шее запрокинулась, открывая костлявое горло.

«Да она же смеётся!» — поразилась Ольга, делая шаг назад. Смех лесной твари пугал не меньше, чем хищный оскал.

— С-смелая девочка, — наконец прошипела та. — С-смелая и глупая. Не ем живых. Бери.

Она милостивым жестом протянула притихшего котенка.

Ольга нервно сглотнула и недоверчиво подставила ладони, принимая свое сокровище. Сокровище довольно заурчало и потерлось мордочкой о плечо. Побывав в когтистых лапах нелюди, Ночка особо не испугалась, а уж вернувшись к любимой хозяйке и вовсе преисполнилась безмерного счастья.

Вот же чертовка!

В голове вдруг всплыли обрывки вчерашнего разговора с девчонками. Они, помнится, пытались разъяснить маминой подруге сложный пантеон местных страшилок.

- Ночница это кто? Я о таких даже не слышала.

Сестры многозначительно переглянулись. Анюта сокрушенно вздохнула и закатила глаза. Даринка нарочито серьезно принялась втолковывать бестолковой городской тётке очевидное:

- Ночница - потому что ночью шарится, когда все нормальные люди спят, и темно. Она залетает в открытые окна, подглядывает в сны, тянет силу! Кто ее увидит - сразу сдохнет!

- Не,- скептически кривится Анюта,- ночница - она, как ведьма, только наоборот. Колдует для нечисти.

- Нечисть сама кого хочешь заколдует! Ведьма ей зачем?!

- Не всякая нечисть колдует, - со знанием дела утверждает Анька,- Есть совсем слабые и …ну… беззащитные. Как щенки или цыплята. Таких прихлопнуть - раз плюнуть! Только их все одно люди бояться, потому что злые. Не все, конечно, но многие.

- Сама ты злая!

- А ты дура…

…ночница, значит. Та самая, от которой местные закрывают на ночь форточки и запечатывают окна оберегами.

Вот тебе и фольклор! Вот тебе и бабкины бредни!

Сидит этот самый фольклор на ветке, смотрит не мигая. Гибкие пальцы с острыми ногтями двигаются быстро-быстро, будто тварь на ощупь сплетает из невидимой паутины бесчисленные замысловатые узелки. Сплетает и роняет в темноту молочными каплями тумана, а те плывут по воздуху, искрятся и…

Ольга замотала головой, отгоняя наваждение. Панический страх незаметно отступал, оставляя после себя безмерную усталость.

— Зачем ты вернулас-сь? Что хоч-чеш-шь, что ищ-щеш-шь? — вопрос застал врасплох.

— Я… мне больше некуда было идти, — еле слышно прошептала Ольга, тщательно подбирая слова. — Я…не очень умею …жить. И у меня никого нет. Поэтому я хочу остаться тут, хочу найти… себя. Разобраться, кто я, и что мне нужно! Ты, наверное, не поймёшь. Ты же не человек. Просто… я очень долго была как бы в плену. А тут я почти … освободилась. И — ожила.

Короткий монолог забрал крохи сил. Хотелось одного — опуститься на землю, свернуться калачиком, и пусть вокруг хоть волки воют, хоть ведьмы пляшут...

Ночница слушала внимательно, по-птичьи наклонив голову к плечу.

Белые пряди вытянулись и свисали почти до земли, слегка шевелясь подобно лентам водорослей на дне темного омута.

— Ты проклята! — наконец резко выдохнула она, качнувшись на ветке и встряхивая головой, отчего волосы мигом взлетели. — Проклята на с-смерть! Не тела. Нет. Тело живёт. Долго. Душа живёт плохо. Борется. Ты с-сильная. Оч-чень. Две крови внутри. Рвут тебя. Одна от матери. Вторая — Соломии. В ней с-сила. Зовёт. Ты не слыш-шиш-шь.

Нелюдь обхватила себя за плечи, сгорбилась, став похожей на косматую белую птицу, что сердито встопорщила перья.

— На реку не злись, — продолжала она, помолчав немного. — Поклонис-сь. Благодарить с-сходи. Не тронет. Хотела с-спасти. Душу вырвать. Спрятать. Сберечь на дне. Не умеет иначе. Серый успел. Вернул. Свою с-силу влил. Глупый, с-слабый. Всю отдал. Теперь мается.

В горле пересохло. Воспоминания о пережитом кошмаре, когда Ольга ощутила себя в двух местах одновременно, а тонкая нить, связывающая разум и тело, натянулась до предела — накатило с новой силой.

Заныло раненое плечо.

Надо же! Она ведь о нем совсем забыла после возвращения с пляжа.

Да уж…

Отдохнули на бережке!

Если б не Серый с Максом, болтаться бы ей сейчас на дне Черного Озера вместе с этими… водяницами.

Или топать в небытие по дороге, усыпанной звёздной солью…

И непонятно еще, что страшнее…

Ночка, словно почуяв настроение хозяйки, доверчиво ткнулась носом в ухо, лизнула горячим шершавым языком, заурчала с утроенной силой. Ольга поежилась от щекотки, машинально сунула котенка под кофту. Та завозилась, устраиваясь поудобнее — комочек живого тепла.

Нелюдь одним текучим движением подтянула тощие ноги и легко поднялась, балансируя на ветке.

Маленькая, обманчиво хрупкая, окутанная тусклым призрачным светом, она напоминала клок болотного тумана на холодном осеннем ветру, ледяное дыхание потойббiччя.

Откуда-то из невероятной дали донесся голос старого пасечника.

«Она колдует для нечисти, для тех, кого прихлопнуть — раз плюнуть. Для тех, кого люди боятся и ненавидят скорее из-за собственных страхов, чем из- за реальной опасности. Для тех, кому нужна ее помощь и защита. Она прячет и хранит границу, путает тропы и отводит чужаков. Черпает силу из наших же страхов и кошмаров. Люди для нее враги! Не бойся ее, девочка, — тебя она не тронет… если признает своей…»

«Если признает», — мысленно повторила Ольга и опасливо спросила, не особо надеясь на ответ:

— Ты знала мою бабушку Соломию?

Нелюдь нахмурилась и отвела взгляд. Острые плечи поникли.

Спутанная копна волос потускнела. Лицо прорезали глубокие морщины, кожа посерела, утратив молочную белизну.

— Знала, — ночница снова уселась на ветку и принялась ритмично раскачиваться туда-сюда, прижав к щекам узкие ладони. — Она с вашей с-стороны. Я — тут. Вдвоем мы. Были. Долго вмес-сте. Ходили. С-спорили. Говорили. С-слушали. Ушла она. Всех жалела. И наших. И людей. Нельз-зя так! Без злос-сти плохо. В тебе много злос-сти. Береги. Это сила. Подойди! — неожиданно приказала она и замерла, перестав качаться, медленно провела ладонями по лицу, словно собирая невидимую паутину.

Ольга, подумав секунду, осторожно шагнула вперёд, очутившись вплотную с этим странным существом. Зажмурилась, когда та запустила пальцы в ее волосы.

— Я сплету с-свое заклятие, — шептала на ухо нелюдь. — Принес-су. Тебе. Если выдержишь, будешь жить. Не как думаешь. Другой будешь. Не как Соломия. Жить тут, — она ткнула черным когтем в грудь, — и тут, — в лоб. — Мне нужно время. Ты заклята родной кровью. С-старшей. Материнской. Это с-сильно. Неправильно. Не бойся. Леса не бойся. Не тронет. Теперь. Ты — его. Душу привязал. Пёс. Он слаб. Ты сильная. Глупая. Всё! — вдруг злобно зашипела ночница, резко отталкивая Ольгу. — Река бес-сится! Не удержу долго! Иди! Тебя ищут!

Порыв ветра ударил в спину с такой силой, что подогнулись колени. Нелюдь вскинулась, вытянулась свечой к ночному небу и сорвалась с ветки, обернувшись не то птицей, не то не то ошметками серого тумана.

— Постой! Серый, он кто? — отчаянно крикнула Ольга ей вслед. Голос утонул в шуме деревьев.

— Никто, — долетело из темноты. — Не зверь. Не человек. Душа на перекрестке. Не помогу. Никто не поможет… Сам...

Глава 18

— О-о-л-яя!!!

От неожиданности Ольга чуть было не грохнулась, зацепившись ногой то ли о камень, то ли о торчащий из земли корень — поди пойми в потемках. С трудом удержав равновесие, скользя шлепками по мокрой траве, она ухватилась за какую-то ветку и повисла на ней, переводя дух.

Прислушалась.

Почудилось — или действительно от выселка донёсся голос Макса?

— Оля-я!!! Ты где-е-е?!!

Сквозь листву мелькнул луч фонаря.

— Я ту-ут! — радостно завопила она и тут же крепко зажмурилась. Молния прошила небо ослепительным белым росчерком.

— Ма-а-акс!!!

Слова утонули в шуме ветра.

Гром пророкотал над головой, заставляя съежиться, втянуть голову в плечи.

«Река бесится», — вспомнились слова нелюди.

Ну и черт с ней! И нелюдью, и с рекой, и со всеми местными упырями- лешими, будь они неладны! Как ночью в лес заманить, так они расстарались, морок навели, а как обратно к дому вывести — попрятались!

Сама, мол, выбирайся!

Переждав громовой раскат, Ольга матюкнулась сквозь зубы и упрямо двинулась вперёд.

Макс ее ищет!

Ещё немного, совсем немного, и она выберется из этого чертового подлеска на нормальную дорогу!

Вон, впереди просвет, окна хаты видны сквозь сплетение веток, машина с включенными фарами около ворот!

Ольга шла напролом из последних сил, боясь отвести взгляд от спасительных огней, заблудиться в двух шагах от родного дома.

Пропитанный влагой воздух сгустился непроходимой преградой, словно и не воздух это вовсе, а вязкий кисель, плотное полотно, что пружинит, откидывает назад, не даёт вырваться из зачарованного круга!

Ее не просто морочили!

Ее не выпускали!

Медленно тянули назад, в холод и мрак ночного леса.

— Да чтоб вы все сдохли! — воскликнула в отчаянии Ольга.

Крепче подхватив притихшую Ночку, она глубоко вздохнула и прошипела сквозь зубы:

— Не откроете проход — брошу к чертовой матери все это мракобесие! Ясно?! Останетесь без меня всю зиму куковать!

Гулкий удар сердца в клетке ребер.

Ещё один...

И ещё…

Пахнуло дымом сигарет и бензином. Луч фонаря, будто пробившись сквозь невидимую завесу, ударил по глазам. Дышать стало легче и свободней. Она рванула вперёд, и буквально вывалилась из темноты на руки обалдевшему Максу. Он успел подхватить, не дал свалиться в грязь.

— Олька! Ты жива! Руки-ноги целы?! А голова?! — он быстро пробежался ладонями по ее затылку, вискам, плечам и вдруг сгреб в охапку, прижал к себе.

— Я чуть с ума не сошел! Приехал — ворота распахнуты, дверь в хату открыта, Серый скулит, гроза идёт, волки-паскуды воют. А тебя нигде нет.

Она тихо всхлипывала, уткнувшись в его плечо.

— Давай в дом. Сейчас ливанет так, что мало не покажется.

Словно в подтверждение его слов несколько молний одна за другой вспороли небо слепящими вспышками. От грома заложило уши.

— Ненавижу грозу, — прошептал Макс, еле слышно зарываясь лицом в ее волосы.

*****

Она устроилась на диване, поджав под себя ноги и зябко кутаясь в махровый халат. Макс устало развалился в кресле, держа чашку с остывающим чаем.

— Ты понимаешь, я как домой приехал — места себе не находил. Бродил, как идиот, из угла в угол, маялся. Все из рук падало. Василевс — это мой кошак, приблуда бестолковая, об ноги трется, мурчит — жрать просит. Я его пинком под зад…

Сосед покосился на Ночку. Та с видом египетской царевны восседала на подоконнике, не сводя с человека оценивающих синих глаз.

— Я потом вообще-то извинился и корма ему насыпал…

Ночка прищурилась и дернула хвостом, мол, так и быть, извинения приняты.

Вот же бестия!

Ольга невольно улыбнулась, наблюдая за любимицей. Смотреть на голого по пояс мужчину — мокрая насквозь футболка сохла на спинке стула — было как-то… неловко. Особенно если вспомнить, при каких именно обстоятельствах эта самая футболка промокла до нитки…

— …к лесу кинулся, — продолжал Макс, — а там, как стена, только невидимая! Я вроде вперед продвигаюсь — и все равно на месте топчусь! С разбега пытался — бесполезно. Не пускает! Орал, орал, а толку ноль! Ветер шумит, я сам себя не слышу. Только голос сорвал. Думал уже мчаться в большое село к старому хрычу. Если тебя эти забрали, то кроме Назара никто не поможет. А тут ты из кустов вывалилась!

Макс тяжело вздохнул, сильно растер ладонями лицо и устало прикрыл глаза. В тусклом свете настольной лампы он был изможденным и постаревшим — щеки ввалились, в темных волосах стала заметнее ранняя седина.

Вспомнилось, как сосед, не раздумывая ни секунды, бросился в реку, как вместе с Серым тащил ее, непутевую горожанку, на берег, непостижимым образом отбив у жадных водяниц их добычу.

Как потом нес несчастного зверя в машину. А по дороге домой ещё и шутить пытался, отвлекая Ирку с девчонками от грустных мыслей, мол, будете, красавицы, зубными щетками мне салон от песка и шерсти чистить…

— Я тоже долго не могла выбраться, — Ольга все-таки решилась взглянуть на мужчину в кресле, — потом твой голос услышала и свет сквозь ветки увидела. На него и вышла, — она неловко улыбнулась и прошептала. — Спасибо тебе. Если бы не ты… я… меня…

Слова комом застряли в горле — не вымолвить, и Ольга вдруг разозлилась. Вот же дура, даже поблагодарить нормально не может! Этот малознакомый человек за один день дважды ее спас, а у нее, видите ли, стресс, истерика и очередной приступ комплекса неполноценности вкупе с неуместной стеснительностью.

Хотя…

Все-таки хорошо, что в комнате полумрак. При мысли о событиях последнего часа щеки вспыхнули. Кажется, даже уши покраснели, словно перезрелые помидоры. Ольга уронила голову на подушки и мысленно застонала, вспоминая, как по дороге из леса она сбивчиво пыталась рассказывать Максу и про жуткие светящиеся глаза, и про волосы нелюди, похожие на пряжу из лунного света, и про шепотки в листве — едва слышные, но совершенно отчетливые…

Макс крепко поддерживал ее за плечи, помогая идти, потом плюнул, подхватил на руки и понес, рискуя на каждом шагу поскользнуться. Ольга обхватила его за шею и тихонько всхлипывала, уткнувшись в плечо, повторяя миллион раз, что она не сошла с ума, и не выдумывает, что все это правда!

Правда!

Она видела!

Видела лесную нечисть!

Видела чёрное озеро и в нем — их…

А еще она проклята родной матерью…

И ей обещали помочь эти… которые в лесу…

И что там, в лесу, очень-очень страшно, и течет туман, которого нет, а он все равно есть, и это вообще не туман, и дышать им нельзя, иначе мозги закипят и затянет…

Куда?

Она, Ольга, не знает, куда…

Но ей обязательно нужно к реке!

Срочно!

Прямо сейчас!

Зачем?

Как зачем?!

Она же, река, помочь хотела — душу вынуть и надёжно спрятать на дне с русалками, или водяными, или…

Только она не хочет на дно, там мокро, и нет яблок, и Ночки нет, и Макса, и Ирки и вообще… она не будет водяным… водяной…

Поэтому сейчас нужно идти на берег покаяться… или нет… поблагодарить!

Она не помнит…

Она ведь надышалась этим… Туманом…

Макс не спорил и со всем соглашался. Обещал отвезти и к реке, и к водяному-лешему, и к черту на рога, только все это завтра.

Завтра утром.

А сейчас ей нужно аккуратненько подняться по ступенькам…

Ножками. Собственными.

Иначе он спину сорвет!

Что значит сколько ступенек? А сколько нужно?

Все ступеньки на месте!

И дверь на месте!

И даже холодильник с микроволновкой.

Шубы нет? Ну… ладно, купим шубу, если надо. Вот прямо завтра поедем и купим, да-да, он все помнит, сначала на берег — каяться…

Теперь осторожно опуститься на стул и… черт, куда ж все чашки подевались?! Ладно, фиг с ними, с чашками, пей так!

Что это?

Эээ… пусть будет лекарство!

Горькое?

А ты как хотела, подруга?

Все лекарства горькие!

Нет, он не спаивает беззащитную женщину! И не хочет воспользоваться ситуацией!

И вообще, ей уже хватит пить.

Нет, ещё глоточек нельзя! Почему нельзя? Потому что женский алкоголизм не лечится!

Что значит, ей уже все равно?

Ну, если все равно, тогда шагом марш в душ — отогреваться!

Как зачем в душ?!

Ты себя видела?! Грязная, как кикимора болотная!

Бойлер? Работает. Он, Макс, его самолично утром проверял.

И, нет, дверь не запирать! Мало ли, вдруг плохо станет…

Он не будет за ней подглядывать. Честное слово!

Что значит, почему?

Не красивая? Вот же не было печали…

Отмоешься — похорошеешь!

Серый?

Он тоже не будет подглядывать.

Да, он, Макс, уже понял, что Серый не совсем пёс...

Кто? А хрен его знает кто!

Зараза он блохастая — вот кто! Напугал честного человека так, что тот чуть не обосра… ладно, проехали…

Что было потом, Ольга помнила смутно. Накрутив воду на максимум, она остервенело терла кожу мочалкой, пытаясь согреться.

Помогало слабо.

Ее трясло, бил озноб, зубы стучали, а пальцы сводило судорогой. В довершении всего в глаза попал шампунь, и защипало так, что брызнули слезы.

А может, и не в шампуне дело…

Только слезы все одно текли, и она, забившись в угол, скулила, зажимая рот ладонью, пытаясь не разреветься в полный голос.

Макс услышал.

Распахнув дверь в ванную, он кинулся к крану и выключил бьющий во все стороны кипяток, затем, сорвав с вешалки полотенце, укутал Ольгу, рывком поднял на ноги и притянул к себе не давая шлепнуться на мокрый пол. Она рыдала взахлёб, горько и безутешно, как не рыдала никогда в жизни, то пытаясь вырваться из крепких объятий мужчины, то цепляясь за его плечи и прижимаясь дрожащим телом, словно ища опоры.

— Все, все, тише. Я рядом. Все хорошо, — повторял Макс и ласково, как ребенка, гладил ее по голове.

Постепенно рыдания прекратились, и Ольга, словно выжатая до последней капли, обессилено затихла.

…по окну мерно барабанил дождь. Уже не тот бешеный ливень, что накрыл их по дороге к дому, а тихий, летний, от которого воздух полнится мягкой свежестью и хочется дышать глубоко и свободно, остро ощущая терпкий запах земли.

Вдалеке за рекой лениво проворчал гром.

Гроза уходила.

Уходила, унося с собой страхи и тревоги безумного вечера.

Оставляя легкость и звенящую пустоту.

После всего пережитого мысли путались, неумолимо клонило в сон.

Макс помолчал немного, вслушиваясь в стук капель по стеклу, и наконец сказал:

— Знаешь, у тебя ведь сегодня настоящее боевое крещение получилось. И ты, кстати, неплохо справилась!

— Да уж, справилась, — хмыкнула Ольга, чувствуя, как щеки снова заливает краской.

— Оля, я не шучу, — добавил Макс, и посмотрел на нее очень серьезно. — Поверь, я знаю, о чем говорю. Тебя эти днём чуть не утопили особо извращённым способом, а ночью утянули в лес. Поговорить им, видите ли, захотелось, — он откинулся на спинку кресла и отхлебнул чай. — Знала бы ты, как меня накрыло после первого обстрела. — Он криво усмехнулся и махнул рукой. — Да и после второго тоже! Я тогда на себе крест поставил — всё, Максичек — профнепригоден ты, приятель! Хорошо, командир толковый попался, разъяснил, что к чему, да и хлопцы поддержали.

— Ну ты сравнил! — возмутилась Ольга. — Настоящий фронт и вот эти… глюки.

— На фронте страшно, — спокойно согласился Макс, — очень страшно. Но…понимаешь, как бы это объяснить, там — понятно. Где-то даже предсказуемо. Есть враг. Он хочет убить тебя, ты — его. А это, — сосед кивнул в сторону окна, — то, чего не может быть, а оно, зараза такая, есть. И чего от них ждать? — Макс картинно развел руками. — Даже Соломия не всегда могла понять, а уж твоя бабка с нечистью общалась предостаточно.

Ольга задумалась и вдруг вспомнила вопрос, который мучил все это время.

— Скажи, Макс, а как ты меня у водяниц отбил?

Тот нахмурился и отвернулся к окну. Наконец медленно заговорил:

— Я испугался сначала, думал — все пропало. И тебя не вытяну, и пацанов из лагеря загублю — тех, что со мной в воду кинулись. А потом…такая ярость накатила! Внутри жар, будто по венам у меня не кровь течет, а свинец плавится и жилы рвет изнутри. Боль такая, что легче сдохнуть, чем терпеть. Зато страх как рукой сняло, — Макс закашлялся, перевел дыхание и продолжил. — Одну гадину я за горло схватил. Она трепыхается, сипит, а вырваться не может. Вторая тварь шипеть начала, зубы скалить. Но так… на расстоянии. А потом… обернулась моей Женькой покойной! Один в один! И ее голосом вопит: «Папочка, папочка! Не убивай нас!» Я от такого пальцы-то и разжал. Обе сразу под воду ушли. И всё.

Ольга потрясённо молчала, осмысливая.

Увидеть собственного погибшего ребенка, услышать родной голос, и, в то же время, понимать, что это морок, обман, уловка хитрой водяной твари, каким- то образом вытянувшей из памяти образ дочери! Господи, так вот почему он такой измученный!

— Макс, — прошептала Ольга и, потянувшись, осторожно коснулась пальцами его ладони, — прости, Макс! Это все из-за меня…

— Да ладно, — он грустно улыбнулся, — все в порядке. И вообще, давай спать. Поздно уже. Только уж прости, домой я не пойду. Сил нет. А мне вставать рано.

Он тяжело поднялся с кресла и вышел из комнаты. Вернувшись с одеялом, накрыл Ольгу и выключил настольную лампу.

— Ты спи и ничего не бойся. Я покурю на крыльце и приду…

Она вырубилась мгновенно, едва коснувшись подушки, и уже не слышала ни скрипа двери, ни ревнивого ворчания Серого, ни тихих шагов Макса. Тот, постояв минуту посреди комнаты, покосился на зверя, что не сводил с гостя подозрительного взгляда и, стараясь не потревожить спящую, забрался под одеяло и осторожно обнял Ольгу. Та улыбнулась, не просыпаясь, и прижалась к нему спиной.

Часть вторая. Глава первая

На кухне радостно просигналила микроволновка.

Ольга с трудом разлепила глаза, недовольно поморщилась и перевернулась на другой бок, уткнувшись носом во что-то мягкое и пушистое. Мягкое и пушистое сладко потянулось, кольнув коготками шею, и громко заурчало, когда хозяйка отодвинула котенка с подушки.

— Ночка, брысь. Дай поспать!

Как бы не так! Маленькая нахалка резво вскарабкалась на плечо, деловито потопталась и спрыгнула на пол.

Окончательно проснувшись, Ольга легла на спину, зевнула и…настороженно прислушалась.

На кухне звякала посуда, шумел закипающий чайник, и сердитый мужской голос шептал:

— Черт, кажется, перегрел! Хвост убери, а то кипятком ляпну!

Ольга рывком села на постель, голова тут же закружилась, комната качнулась перед глазами. Пришлось медленно опуститься на подушку и глубоко вдохнуть, пережидая головокружение.

Из открытой форточки тянуло свежестью, в саду заливались птицы, а сквозь неплотно задернутые занавески просачивался тусклый утренний свет.

Стрелки настенных часов показывали начало седьмого — рань несусветная!

Неужели Макс не поехал домой, а остался ночевать тут?! Спросонья мозги работали плохо, и Ольга нахмурилась, припоминая: вот ее укутывают чем-то теплым, вот скрипит, открываясь, дверь, и сосед выходит во двор покурить.

И… все!

Отключилась она мгновенно и спала беспробудно.

Только…

Кто-то бессовестно храпел под боком, и несколько раз в полусне приходилось пихать этого кого-то локтем!

Ой-ой-ой!

Она накрыла лицо одеялом и мученически застонала!

Выходит, они спали вдвоем на старом бабушкином диване! И теперь Макс наверняка… нет… совершенно точно, думает о ней, Ольге, как о неразборчивой в связях женщине, готовой закрутить с первым встречным мужиком!

Пострадав для порядка ещё с минуту, она откинула одеяло. Судя по доносившимся из кухни звукам, первый встречный мужик занят был совершенно другими вопросами.

— Ну, вот чего ты на меня вылупился?! Я тебе предложил позавтракать? Предложил! Борщ еще остался, и рагу, и салат! Мяса нет, уж извините, ваше высочество! Иди…не знаю… на охоту сходи, зайца в лесу поймай, что ли… Хоть какая-то польза от тебя будет!

Выбравшись из-под одеяла и плотнее запахнув халат, Ольга на цыпочках прокралась по коридору, и, стараясь не выдать себя, осторожно выглянула из-за приоткрытой двери. Открывшаяся картина впечатляла.

На табуретке, широко расставив ноги и уперев ладони в колени, восседал Макс. Напротив него набычился Серый — взгляд исподлобья, уши торчком, верхняя губа приподнята.

Только ни жутковатый оскал, ни злобная мохнатая морда не могли обмануть Ольгу — ее хвостатый приятель веселится от души, изображая перед гостем грозное лесное чудище. Интересно, понимает ли это Макс?

Кто знает — сам-то улыбается, но плечи напряжены, и левый глаз нервно дергается.

— Может, колбасу будешь? Нет? Слушай, давай я тебе в городе собачьего корма куплю! Целый мешок. Блин, Серый, зубы убери! Что? Все-таки шоколад!? Нуу… вроде собакам такое нельзя. Не рычи на меня, бестолочь — хвост есть, значит, собака! Ладно, убедил! Жри! — зашелестела фольга. Макс подвинул на край стола кусочек шоколадки и тут же отдернул пальцы от хищно клацнувших челюстей. Зверь проглотил угощение, довольно облизнулся и покосился на остатки плитки.

— Не-не-не, это мы Оле оставим! Не один ты тут такой проглот. Давай лучше вафлю на двоих поделим. Будешь потом от сахара чесаться, — злорадно ухмыльнулся сосед, разламывая хрустящую вафлю и протягивая Серому половинку. — Анька с Дарькой обрадуются! Намажут тебя мазью от лишая! Воню-ючей, жи-ирной! Будешь знать!

Ольга зажала рот ладонью, пытаясь сдержать смех, — не вышло!

Две пары глаз тут же уставились на хозяйку с видом пойманных на горячем расшалившихся мальчишек.

— Доброе утро! — смущённо улыбнулась она.

*****

Автомобиль Макса неспешно покатил по улице, осторожно объезжая глубокие лужи. В ответ на громкое: «Доброго утречка, Максим Александрович!», он приветливо просигналил соседям, повернул за угол и скрылся за поворотом.

Подумалось, что через пару часов весь выселок будет в курсе, что у Соломии-то внучка не промах! И трёх дней не прошло, как у нее мужик ночевал.

Из местных.

Ну да ладно! Поболтают и угомонятся.

Ольга поежилась от утренней свежести и вздохнула.

Эдак мечтательно.

Наклонив голову к плечу и глупо улыбаясь. Ни дать ни взять — романтичная барышня, героиня дешевого сериала о любви городской панянки к простому сельскому хлопцу!

Ещё бы жменьку жареных семечек и цыганский платок на плечи — с длинной бахромой и алыми розами по периметру.

Или по периметру роз не бывает?

А что бывает — забор? Колючая проволока? Траншея…

Тьфу ты, бред какой в голову лезет!

Разозлившись на себя, Ольга досадно топнула ногой. И тут же взвизгнула — холодные капли росы сорвались с лопуха на голые ноги.

— Точно панянка! — фыркнула, возвращаясь к калитке. — Сорняки скоро выше головы вырастут, дорожки мусором засыпаны, а я — дура, нет чтобы грабли в руки, лопату в зубы и… и…

Она запнулась.

Обернулась в сторону близкой опушки и застыла.

Перед ней, совсем близко, и в то же время невообразимо далеко, высился лес.

Но не мрачный и пугающий, каким он явился ей минувшей ночью, а невесомо-прозрачный, окутанный серебристой дымкой раннего утра.

У земли ещё клубился туман, скрадывая густой подлесок, превращая деревья в плавучие острова безбрежного облачного моря.

Ольга, как завороженная, замерла, не в силах отвести взгляд от парящих в вышине зелёных крон. Солнечные лучи, робко касаясь верхушек сосен, обливая их теплым золотом, стекали вниз смолистыми каплями, терялись в молочном мареве.

Небо, умытое ночным ливнем, отливало пронзительной синевой.

Приветствуя новый день, оглушительно заливались птицы.

— Господи, как же красиво! — выдохнула восхищенно, разом забыв и про сорняки, и про лопату, и даже про болтливых соседей.

— Так ведь осень скоро, — раздался за спиной незнакомый голос, — вот туманы из леса и ползут, да и дождяра ночью прошел, дай боже! Но сегодня и вправду как-то уж… совсем сказочно!

Невысокая, крепко сбитая моложавая женщина с совсем седыми, коротко стрижеными волосами стояла в паре шагов и приветливо улыбалась. Серые глаза подслеповато щурились, отчего лучики-морщинки разбегались к вискам, придавая лицу выражение лукавое и слегка насмешливое. От женщины пахло чем-то вкусным, то ли свежими гренками с чесноком, то ли омлетом с жареной колбасой. А может и тем, и другим вместе.

— З-здрасте! — Ольга сконфужено кашлянула, пытаясь скрыть бурчание голодного желудка.

— А вы, наверное, Оля? — не заметив неловкости собеседницы, бодро спросила женщина. — Внучка Соломии? Я Галина. Тетя Галя. Во-он моя хата, — она махнула рукой на ближайший жилой дом. — Все собиралась зайти, да как-то неловко было человека с дороги беспокоить. А тут вижу, вы с утречка за воротами, дай, думаю, заскочу на минутку, молочка занесу.

Только сейчас Ольга заметила двухлитровую банку в руках соседки.

— С-спасибо. А я…это… не очень молоко, если честно…

Галина понимающе закивала и пояснила шепотом:

— А это и не вам. Ну, то есть и вам, если захотите. Это — ему! — соседка слегка кивнула и покосилась на бабушкину хату.

— Кому? — так же шепотом переспросила Ольга.

— Зверюге вашей. Соломия Яковлевна ему частенько молочко у нас брала. Дюже он его полюбляет, ну чисто кошеня малое, хоть и вовкулака. Мы уж думали, сгинул чертяка хвостатый, или обратно к своим в лес подался, а это, поди ж ты, как вы приехали, так и он объявился. Признал, значит, наследницу!

— Признал, — обречённо согласилась та самая наследница, и тут же спохватилась, — может, зайдёте в дом? Посидим, чайку выпьем!

— Я бы с радостью, — заулыбалась Галина, явно польщенная приглашением, — да только мне бежать пора. Может, попозже, вечерком, или завтра! А вы не стесняйтесь, обращайтесь, если чего нужно будет! Мы ж как узнали, что вы приехали… — женщина тяжело вздохнула, разом растеряв всю напускную беспечность, и сокрушенно махнула рукой. — Да что там говорить, Соломия пока жива была — никто из этих и сунуться дальше вашего забора не смел! А после ее смерти наша хата к лесу крайняя стала. Ну, вы понимаете… Мы-то с мужем ко всему привычные, сколько лет на выселке живём, порядки знаем. А сыновья с внуками в отпуск на лето приехали, так после заката на улицу нос высунуть бояться, и разговоры завели, чтоб, значит, нас с отцом в город забрать! Да на кой нам тот город! А тут — вы объявились. И Серый вернулся.

Обе женщины одновременно повернули головы — Серый разлегся в тени под раскидистой яблоней. Морда покоится на скрещенных лапах. Глаза лениво прикрыты, но Ольга не сомневалась — зверь внимательно слушает, о чем говорят люди.

Слушает и… отлично все понимает!

Ночка, как ни в чем не бывало, устроилась на широкой спине приятеля и тщательно вылизывала шерстку, время от времени поглядывая на хозяйку и ее гостью. Крошечный черный котенок с голубыми глазами и здоровенный то ли волк, то ли пёс размером с доброго теленка смотрелись эффектно.

И впечатление производили соответствующее.

Повисла неловкая пауза. Галина зачем-то пригладила волосы и, проверив все пуговицы на кофте, решилась, наконец, задать мучивший ее вопрос:

— Наверное, это не мое дело… Вы же только приехали и… вообще, — она без тени улыбки взглянула на Ольгу и, тщательно подбирая слова, спросила. — Если вдруг решите остаться… У меня спрашивали, можно ли к вам привезти ребенка. Девочку. У нее что-то с головой не в порядке. Нет, вы не подумайте — она нормальная! Просто… Это моя дальняя родня. Они уже и по врачам… да только… бестолку все. Собирались к вашей бабушке, но пока решились… не успели, в общем.

Ольга смутилась и крепче прижала к себе банку с молоком. Уж чего-чего, а подобного она не ожидала! Одно дело наследовать бабушкин дом, участок земли, но… девочка!

Ребенок, у которого что-то не так с головой…

Чем ему помочь?! Да ничем!

Разве что…

Что?

Что?!

В растерянности она обернулась по сторонам, словно ища подсказку. Лес высился за спиной молчаливым стражем. Медленно истаивал утренний туман, открывая блестящую от росы траву.

Лёгкий ветерок игриво касался листвы.

Вспомнилась ночница — жуткое существо с белыми волосами и бездонными черными глазищами. Ольге явственно почудилось, что нелюдь и сейчас смотрит на нее из глубины леса.

Пристально так, оценивающе…

Смотрит, а в когтистых пальцах мелькают невесомые узелки заклятия…

«Я с-сплету для тебя, ес-сли выдержиш-шь… другой будеш-ш…»

Соседка терпеливо ждала ответа.

Серый скинул со спины вякнувшую было Ночку и поднялся на лапы, готовый, в случае чего, бросится на помощь Лельке.

— Я ведь ничего не умею, — наконец медленно заговорила она. — Я же не бабушка, — голос внезапно дрогнул, а перед глазами заплясали черные точки. В груди словно натянули тончайшую стальную нить. Натянули до такого предела, что ещё полвздоха, и нить лопнет, выпуская на волю…что?!

Выглянувшее из-за крыш солнце полоснуло по лицу ослепительным белым светом, тут же брызнули слезы. Ольга зажмурилась, отчаянно хватая ртом воздух, превозмогая резь в глазах и острое жжение в груди.

Хоровод черных точек сменился круговоротом огненных листьев.

…в нечеловечески длинных пальцах нелюдь выплетала заклятие, мелькали белесые нити колдовской паутины, безжалостно выдернутые из спутанной копны волос.

Миг — и ночница, хищно оскалившись, зашипела, вскинула руки над головой и резко развела ладони, разрывая плетение.

Уши заложило от оглушительного треска.

Невидимая струна в груди лопнула, затопив тело таким жаром, что, казалось, вся кровь разом вскипела в жилах.

Откуда-то издалека донёсся испуганный женский вскрик.

И вдруг — все исчезло!

В один миг.

Погас огонь, отступил колдовской морок. Опали и рассыпались золотой пылью листья…

Только сердце колотилось невпопад, и руки тряслись, как у запойного пьянчужки.

Вцепившись в доски забора, Ольга жалобно всхлипнула, открыла глаза и, улыбаясь какой-то совершенно безумной улыбкой, не глядя на соседку, произнесла, четко выговаривая каждое слово.

— Передай своим, пусть приезжают осенью. Когда пожелтеют клёны. На растущую луну. Я помогу, чем смогу. Если смогу! Ясно?

— Д-да, — торопливо закивала Галина, и добавила, — может…это… до хаты довести? Или позвать кого?

— Нет. Иди… идите. Все хорошо. Все хо-ро-шо! — Ольга медленно вытерла вспотевший лоб, перевела дыхание и осторожно выпрямилась, все ещё не решаясь отпустить спасительный забор.

— Я молочко тут на тропинку поставлю. Добренько? Не забудете?

— С-спасибо.

Женщина развернулась и торопливо, не оборачиваясь, зашагала прочь.

— И когда только она успела выхватить у меня банку? — пробормотала Ольга, с усилием открывая тугую пластиковую крышку и переглядываясь с Серым. — Вот же — село! Тут незнакомая девица чудит, а у тети Гали на уме молоко!

Зверь, не сводя встревоженного взгляда с хозяйки, грустно вздохнул и облизнулся.

— Я сейчас пару глотков сделаю, иначе сдохну! — пояснила она.

Молоко оказалось чудесным — сладким, теплым, пахнущим летом и бесконечным солнечным счастьем. Вволю напившись, Ольга вытерла лицо рукавом и хмыкнула:

— А знаешь, Серенький, пожалуй, моя предосудительная связь с Максом местных только порадует. Привяжет, так сказать, городскую чужачку к выселку. Так что уж чего-чего, а сплетен мне точно не нужно бояться.

Зверь насмешливо фыркнул и, развернувшись хвостом, потопал в тень под старой раскидистой яблоней.

Глава 2

Чтобы не путаться под ногами у хозяйки, Серый с Ночкой благоразумно затаились в углу, под вешалкой.

Объявившая с утра шуба, такая же пыльная и облезлая, милостиво прикрыла «зоопарк» краешком длинной полы. Не замечая тактических маневров хвостатой парочки, Ольга бесцельно носилась по дому, перекладывая вещи с места на место, двигала стулья и табуретки, открывала окна и снова задергивала занавески, хваталась за веник, и тут же бросала его в угол, чтобы убрать со стола грязную посуду. Но, по прошествии получаса, одежда все также оставалась раскиданной, посуда грязной, а крошки хлеба живописно украшали пол.Ненароком заглянув в зеркало, то самое, в бабушкиной спальне, Ольга наконец-то притормозила — ее собственное отражение глядело на хозяйку с жалостью и сочувствием.

Сочувствие злило.

Жалость — бесила! — Со мной все нормально, — рявкнула она и грозно ткнула в зеркало пальцем. Отражение скептически приподняло бровь и покосилось на сломанный ноготь с остатками лака. Ольга тоже скосила глаза, нахмурилась, но палец убрала, даже руку за спину спрятала. Не хватало, чтобы всякие упрекали ее за отсутствие маникюра.

— У меня стресс, — уже спокойнее пояснила она, — расшатанная нервная система и резкие перемены в жизни. А ещё кризис. Этот… экзистенциальный! И пересмотр жизненных ориентиров.

Отражение грустно покачало головой и сочувственно улыбнулось, глядя куда-то в сторону. Поди ж ты, первое время оно хоть какие-то приличия соблюдало, а теперь даже не пытается шифроваться: вон, прищурилось и пялится куда-то за Ольгину спину, даже шею вытянуло, мол, ну давай, обернись, дура, посмотри, что там сзади!

— Никого там нет! Нечего меня разыгрывать! — неуверенно пробурчала Ольга и… медленно обернулась. На тумбочке лежал конверт. Тот самый, что передал ей нотариус при встрече!!!Тот самый, в котором, кроме приличной суммы, было письмо!Письмо от бабушки! Письмо, которое она, Ольга, так хотела прочитать, и о котором напрочь забыла, как только вернулась домой и положила конверт на эту самую тумбочку. Когда же это было?

Позавчера?

Позавчера! Не неделю, не месяц назад, а всего лишь позавчера!!!Она обессилено прислонилась к стене и прошептала, прижав ладони к губам:

— Я сейчас, бабушка. Я сейчас…

******

Сидя на ступеньках крыльца, она бережно расправила на коленях сложенный вчетверо двойной тетрадный листок. Почерк у Соломии был ровным, буквы легко бежали по строчкам, и Ольга вдруг подумала, что никогда не получала настоящих бумажных писем.Представилось, как бабушка, водрузив на нос очки, садится за стол и при свете настольной лампы собирается с мыслями; как мелькает в узловатых пальцах простенькая шариковая ручка с синим колпачком, та самая, что и сейчас лежит в ящике комода вместе с тонкой тетрадкой в клетку; как Серый жалобно поскуливает, а Соломия вначале строго глядит на него поверх очков, а затем улыбается и ласково треплет по мохнатому загривку.

— Ну-ну малыш, не плачь. Нечего меня хоронить раньше времени…

…Ольга ещё раз провела ладонью по бумаге, словно и не бумага это вовсе, а живое существо, что долго пылилось, запертое в потемках, а выбравшись на свободу, недоверчиво радуется солнечному теплу и человеческой ласке.В голове сам собой зазвучал бабушкин голос.

«Родная моя девочка. Если ты читаешь это письмо, значит, я умерла. Событие не то чтобы радостное, но и не настолько трагическое, как обычно принято считать. В конце концов, мне уже прорва лет, пора и честь знать!Жизнь я прожила долгую, ошибок наделала много, и жалеть ни о чем не собираюсь. Мне бы очень хотелось увидеть, какая ты сейчас, и как сильно изменилась за эти годы.

Марк Семёнович недавно показал на компьютере несколько твоих фотографий. Он нашел их в интернете по моей просьбе. Прости, но твоя бабка так и не смогла освоить современную технику. Пришлось просить нашего Кощея. Думаю, ты успела его оценить. Если вдруг понадобится помощь — смело обращайся. Человек он сложный, но дело свое знает и мне многим обязан. Так вот, на тех фото ты с мужем отдыхаешь на море. Божечки мои! Море синее-синее, пальмы вокруг, и вы оба такие красивые и счастливые, что я, дура старая, от радости даже расплакалась.Марк же скептически кривился и твердил, что нельзя доверять картинке в интернете. Ему, конечно, видней…

Но я надеюсь, что у тебя действительно все хорошо, и ты счастлива с мужем. Моя девочка, какая же ты красавица выросла! Копия моей матери — твоей прабабки. Такие же карие глазища и каштановые волосы с золотым отливом.

Я столько раз представляла себе, как говорю с тобой, а вот сейчас совсем не знаю, что написать. В голову всякая чушь лезет. Столько лет прошло с тех пор, как мы виделись последний раз! И кто знает, сколько ещё пройдёт времени, прежде чем ты наконец-то прочтешь мои каракули. А может быть, никогда и не прочтешь. И я даже не знаю, что для тебя лучше…

Стефа считает, что ты забыла все. И меня, и лес, и реку, и все, что было до твоего последнего отъезда. Стефа — это местная ведьма и моя заклятая подружка. Ей можешь во всем верить. Ключ от хаты останется у нее. Дом тебя ждёт. Не пугайся ничего. Он с характером, но мою кровь признает. Да и тебя вспомнит. Старое место, ревнивое, но своих не обидит. Прости, Лелюшка, что я не все доверяю бумаге. Мало ли. Да и ты меня можешь принять за выжившую из ума старуху. Иди к Стефe, поговори с ней. Она, как ни странно, гораздо более прагматичный и трезвомыслящий человек, чем я. Хоть и ведьма. Или как раз именно поэтому. А твоя сумасшедшая бабка вечно пыталась найти оправдание и понять всех.Я всегда помнила о тебе. Я и Серый.Надеюсь, этот дурень переживет мою смерть и не наделает глупостей. Помнишь, как ты притащила домой полумертвого щенка? Вырос он огромным лохматым зверюгой, хотя по меркам своих совсем ещё дите. Бестолковое и доброе. А вот с его родичами будь осторожна. Стая опасна. Они живут по своим законам, и никто им не указ. Но законы эти чтут, и никого не мучают ради прихоти и удовольствия. Из леса к людям выбираются редко. Последний раз я видела их лет пять назад в конце зимы.

Я повторяю себе который раз: раз ты читаешь мое письмо, значит, во-первых — я умерла. Во-вторых, ты все-таки решилась приехать. Все это вместе меня ужасно тревожит. От хорошей жизни не возвращаются в такую глухомань. А меня, чтобы помочь хотя бы советом, уже нет рядом.Мне хочется верить, что тут, в моей хате, ты просто из любопытства, что, узнав от Марка о моей смерти, ты решила проведать места детства. И скоро вернёшься в нормальную жизнь, не особо понятную мне, древней старухе.

Мне хочется в это верить!

Я наивная и глупая, я отказываюсь признать то, что твердит мне Стефа столько лет. Я боюсь правды.Странно. Леса и ночи не боюсь, реки и земли не боюсь. А вот поверить в то, что ты, моя хорошая, не просто так меня забыла — боюсь. Мне хочется думать, что ты стала взрослой и принадлежишь тому, другому миру, миру больших городов, высоких скоростей и современных чудес. Настоящих человеческих чудес. В том мире нет и не может быть материнских проклятий и наговоров на родной крови!Но, увы, как ни стараюсь, я не могу убедить себя в этом. Потому что знаю — может! И, если Стефа права, ни одна ведьма не сможет тебе помочь.

Прости меня за мою беспомощность. За все эти годы. Я привязана к выселку. Привязана давно. Задолго до твоего рождения. Прощай, моя хорошая.Я верю, что однажды мы встретимся. Надеюсь, это произойдет ещё очень и очень не скоро!

P.s. Документы и небольшую сумму, что мне удалось для тебя скопить, я оставлю Марку. И слово с него возьму. Справится. Передавай ему от меня привет и благодарность.

И Стефании Ильиничне передавай.

И старику Назару.

И Серому.

И лесному чуду с белыми волосами. Если она все-таки заявится, ты поймёшь, о ком я говорю. Вот такое у меня получилось письмо.

Я очень тебя люблю.Твоя бабушка Соломия».

Ольга дочитала последнюю строчку и прикрыла глаза.

— Я передам, бабушка, — прошептала она. — Обязательно передам. И знаешь, кажется, я… счастлива. Теперь я точно счастлива! Потому что я… вернулась. Понимаешь!? Я теперь совсем-совсем дома! И я тебя тоже очень люблю!

Солнечные лучи ласково касались лица. Теплый ветерок осторожно перебирал пряди распущенных волос. В густой листве весело чирикали воробьи. Серый бесшумно подобрался к хозяйке и сел рядом, не решаясь ее потревожить. Ночка же напротив, запрыгнула на колени и довольно заурчала, перебирая коготками. Ольга открыла глаза и улыбнулась, глядя на котенка, потом повернулась к зверю:

— Эх ты, вовкулака несчастный, — она потрепал его за уши и крепко обняла уткнувшись лицом в густой мех. — Бестолочь моя лохматая! Привет тебе от старой хозяйки, понял?

Зверь дёрнул ухом и шумно засопел, мол, понял я, понял.

— Учти, я не бабушка, — Ольга отстранилась и подняла лицо к небу, смаргивая слезы, — при мне тут все иначе будет. Не знаю ещё, что именно, но — всё!

Она шмыгнула носом и, вытерев лицо рукавом халата, огляделась по сторонам, по-новому оценивая доставшееся от Соломии наследство.

— Во-первых: новый газовый котел поставим! Чтобы нормальное отопление и горячая вода. Во-вторых: дом утеплить надо, я не люблю, когда холодно. Окна заменим на пластиковые. Крышу перекроем. Забор…не знаю. Подумаем. Но самое главное — интернет скоростной проведем! Знаешь, что такое интернет? Серый фыркнул и мотнул головой.— Чудо ты мое лесное! Если нормальный интернет сделаем, то у меня работа будет. Понимаешь?! На бабушкиных сбережениях особо не разгуляемся! А потом, — Ольга зажмурилась от собственной храбрости, — сдам на права и куплю машину. Я справлюсь. Я теперь точно со всем справлюсь! Потому что… потому…

…потому что осень скоро, …и Лес, скинув наскучивший зелёный наряд, вспыхнет алыми кострами рябин, загорится золотом клёнов;

и журавлиные стаи закружат в прощальном танце над старой хатой, закурлычут, разрывая сердце щемящей тоской, потекут за небокрай;

и опьяневший от шальной свободы ветер расплетет ивовые косы над речной заводью, сорвет с нежных красавиц девичье убранство, обнажит гибкие ветви и швырнет охапки листьев на мерзлую землю, выстилая ковровую дорожку зиме.

— Ш-ш-ш, — в голове вдруг раздался свистящий шепот — не с-смотри глубже… рано…

Ольга вздрогнула. Видение близкой осени мгновенно исчезло, сменившись другим, не менее реалистичным. В глубине чащобы, прячась от пекущих солнечных лучей, под трухлявым пнем затаилась ночница. Спутанные волосы клочьями тумана растекались по влажной земле. В темных глазах плескался хищный азарт. Каким-то непостижимым образом она отлично видела Соломиину внучку, сидящую на пороге собственного дома. Видела и довольно ухмылялась, обнажая мелкие острые зубы.

Ольга, перестав удивляться происходящему, коротко кивнула нелюди, мол, ну здравствуй, давно не виделись!

Ночница прищурилась и резко щёлкнула пальцами, разрывая связь.

— Абонент временно недоступен, перезвоните позже, — пробормотала Ольга, тряхнув головой. — Ну и фиг с ним. С абонентом... Серый, гляди, кажется, к нам гости заявились.

По улице бодро шагали Анька с Даринкой. Издалека заметив сидящую на крыльце хозяйку, младшая радостно замахала руками и завопила:

— Тетечка О-оля!!! А мы за ва-ами пришли! Собира-айтесь! В город поедем! В больницу!

Стайка воробьев испуганно взлетела с облюбованной ветки. Ночка спрыгнула с колен и демонстративно потянулась, выгибая спинку. Ольга переглянулась с мигом погрустневшим Серым и сочувственно почесала зверя за ухом.

— Не переживай, малыш, никаким ветеринарам я тебя не отдам!

Глава 3

Автомобиль упорно пробирался по раскисшей после ночного дождя грунтовке. Солнце, пока по-летнему жаркое, с утра немного подсушило землю, но время от времени на дороге попадались огромные лужи, больше похожие на небольшие озера. Ирка чертыхалась сквозь зубы, хмурилась и крепко сжимала руль.

— Только не застрянь, моя хорошая, только не застрянь, — уговаривала она машину, — ну давай, еще немного, ещё чуть-чуть, поднатужся, вон уже нормальная трасса.

Машина послушно фырчала, пыхтела и медленно, но уверенно двигалась вперёд. Анька с Даринкой сидели тихо-тихо, как мышки, обещанная в городе пиццерия грозила в один миг обернуться застреванием в дорожной грязюке.Ольга сцепила пальцы на коленях и старалась не дышать, когда автомобиль, загрузнув на пару секунд в болоте, натужно зарычал и, сделав последний рывок, наконец-то выехал на более-менее ровный участок.

— Кажется, все. Выбрались! — облегченно выдохнула Ирка и откинулась на спинку водительского кресла. — Я же говорила — прорвемся!

Ольга с тревогой глянула на будущую мамочку. Та хоть и хорохорилась, но вчерашняя нервотрёпка явно не пошла ей на пользу. Бледная, под глазами синяки — следы изрядного недосыпа. По ее же словам, пару раз за ночь Ирка порывалась бежать, скрутить подругу и силой тащить в травмпункт. Сдерживало понимание, что после ливня да в темноте вероятность застрять на выезде с выселка практически стопроцентная. Промучившись часов до трёх и наплевав на все приличия, она таки позвонила Лельке, решив про себя, что если с больницей придется повременить, то обезболивающее колоть нужно прямо сейчас! Сонный мужской голос, в котором Ирина с удивлением узнала Макса, недовольно пробурчал в трубку, что: «твоя укушенная вурдалаками подруга дрыхнет, как сурок, помирать не собирается, и вообще…» Что вообще, так и осталось загадкой — пошли гудки, а Ирка долго сидела на кровати, не включая свет, глупо улыбалась, смахивала слезы и ругала себя за излишнюю впечатлительность.

Успокоившись и решив, что поездка в больницу, кажется, откладывается до утра, она наконец отключилась.

И… бессовестно проспала!

Не потревожили будущую мамочку ни залихватские вопли Бориса Олеговича, ни звонкие голоса девочек. А все потому, что святая женщина баба Маша, сама давно и прочно страдающая бессонницей, заперла горластого петуха в сарае, и пригрозила неугомонным внучкам:

— От только попробуйте мать разбудить, бисово семя! Я вам устрою и пиццерию, и кофейню с пирожными, и супермаркеты до кучи! А ну марш на кухню завтракать, и чтоб не пикнули!

Угроза подействовала.

Анька с Даринкой послушно уселись за стол и начали лениво ковырять блинчики с творогом, грустно вздыхать и с несчастным видом пялиться в окно. Но, поняв, что проверенные методы сегодня на бабушку не действуют — бросили страдать напоказ и принялись выбирать имя будущему братику.

Шепотом, ясное дело.

Баба Маша, недолго думая, принесла тетрадку с карандашом, и, подсев к внучкам, стала записывать понравившиеся варианты.

Проснувшись около девяти утра, Ирка застала маму, дочку и племянницу ожесточенно спорящими.По количеству голосов, двое против одного, вроде бы побеждал «Демьян», но, уперев ладони в стол и грозно нависая над бабушкой и сестрой, Анюта настаивала на «Леониде».

— Из Демьяна уху варят, — громким шепотом твердила она, — а Леонид — царь!

— Дура, — не сдавалась сестра, — Леонид Львович — как кошачья кличка, а Демьян Львович — красиво! И модно! Скажи ей, бабушка!

— Сама дура! — не сдавалась белобрысая. — Ой, мама проснулась! Скажи им!

Ирка в один момент прервала столь увлекательное занятие, категорично заявив, что они с папой давно все решили, и что ребенка назовут Женькой, в честь дочки дяди Макса. А его самого позовут крестным отцом маленькому. Или маленькой. Имя-то универсальное!

— И тетю Олю позовем крестной, — захлопала в ладоши Дарина, мигом забыв про спор. — Потом они поженятся, и мы станем почти родней. Ну, этими… кумовьями!

— А вот фиг тебе, — не сдавала позиций Анька, — это мы станем родней. А ты к родителям в Харьков уедешь!

— Ну-ка обе цыц! — Ирка хлопнула ладонью по столу. — Быстро оделись — и на выход! Ноги в руки, и бегом к тете Оле! Может, ещё успеете. Она с утра поспать любит. А кровь на анализы сдавать нужно натощак! Скажете ей, чтобы ничего ни ела, — и, сладко зевнув, добавила уже спокойней. — Передайте этой красавице — сегодня она у меня от больницы не отвертится!

Собралась Ирка быстро. Обняла мать, отмахнулась от блинчиков и, захватив небольшую аптечку, отправилась к подруге. Каково же было ее изумление, когда вместо воспаленной и наспех обработанной раны на Лелькином плече красовался аккуратный, вполне заживший шрам. Выглядел он так, будто прошла не одна ночь, а как минимум пару недель.

Опешившая Ирина осторожно провела пальцами по слегка бугристой коже, затем, не говоря ни слова, медленно сложила аптечку и так же медленно вышла во двор. Какое-то время она стояла, невидяще глядя в стену. Ольга терпеливо ждала подругу, зная по себе — принять новую реальность ох как непросто. Наконец Ирка шумно выдохнула и рассеяно взлохматила аккуратно причесанные по случаю поездки волосы.

— Вот что я думаю, — заговорила, — все эти колдовские штучки — дело, конечно, полезное. Спасибо огромное этому, — она глянула на Серого, — эээ… зубастику! Плечо у тебя вчера было… таким… роскошным! Я же всю ночь не спала, боялась, что… а ладно! - Она махнула рукой. — Но! В больницу все одно стоит поехать. Прививку от столбняка сделаем, кровь на анализы… Ты уже завтракала? Нет? Вот и молодец! Вместе поголодаем. Я тоже показаться хочу. И кровь сдать. В городе поедим.

— В пиццерии, — тоненько пискнула Даринка, зажимая рот ладошкой.

Вид у девочки был до того счастливый, глаза светились таким чистым восторгом, что Ольга невольно заулыбалась.Ирка уперла руки в бока и тоже широко улыбнулась, глядя на радостную рожицу племянницы.

— Посмотрим на ваше поведение. Все. Грузимся. Зоопарк с нами едет? — она с сомнением покосилась на зверя, который смирно сидел в тени, стараясь оставаться незамеченным.

Анюта, не отходившая от Серого, с мольбой посмотрела на тетю Олю. Но та благоразумно замотала головой. Веселая же у них будет компания, если на заднем сидении машины вместе с двумя детьми уляжется мохнатый клыкастый песик размером с бегемота.

Без намордника и ошейника!

Сама мысль нацепить на лесного зверя ошейник показалась до того кощунственной, что Ольгу передёрнуло.

Да и не захочет Серый ехать. И дело не загадочных «вакцинации и дегельминтизации», о которых упоминала Анюта, — дело в самом городе. Незнакомые люди, гул машин, яркий солнечный день, сотни чужих запахов и невыносимо громких звуков…

Он не выдержит. А проверять, на что способен вовкулака, если, а точнее, когда у него сорвет крышу в толпе…

Нет уж. Спасибо.

Ольга опустилась на корточки, ласково погладила лобастую морду.

— Малыш, — как можно спокойнее заговорила она со зверем, — мне нужно ненадолго уехать. Ты останешься дома. Ночку мы с собой возьмем. Отдохнёшь от нее немного. А мы быстро! Туда — и обратно!

Серый тихо заскулил и уткнулся хозяйке в плечо.

«Не зверь, не человек — душа на перекрестке», — вспомнились слова нелюди.

******

Выбравшись на асфальт, они уверенно покатили по пустынной трассе. Пару раз навстречу прогромыхали груженые фуры, да рейсовая маршрутка обогнала пыхтящую легковушку.Ирка, вопреки стереотипам о блондинках за рулём, вела машину осторожно, следила за дорогой и пристегивалась.

— Я же Левчику обещала не лихачить и больше семидесяти не разгоняться, — пояснила она подруге и добавила, ехидно улыбаясь. — Особенно с черной кошкой и детворой в багажнике.

— Мы не в багажнике! — тут же возмутилась Анюта, и вдруг совсем другим тоном спросила. — Ма, глянь, а чего этот шкаф за нами плетется?

— Какой ещё шкаф? — удивилась Ирка и покосилась в зеркало заднего вида.

Ольга тоже обернулась — на небольшом расстоянии от них, не обгоняя, но и не отставая, двигался джип. Массивный, черный, с наглухо закрытыми тонированными окнами и заляпанным грязью бампером он скорее напоминал не шкаф, как выразилась Анюта, а типичный бандитский вездеход из голливудского блокбастера. Фары, несмотря на дневное время, щурились бледно-зелёными полосками. Солнечные блики на лобовом стекле не давали рассмотреть водителя.

— И правда — шкаф, — нахмурилась Ирка. — Но… мало ли, может человеку по пути, а он дороги не знает, или поломался, или ещё чего, вот и ползет, как черепаха... — она быстро обернулась и заговорщики подмигнула детям. — Ну-ка, девочки, держитесь, я сейчас немного поднажму! Посмотрим…

Она покрепче перехватила руль и мягко вдавила педаль газа. Машина плавно набрала скорость и рванула вперёд.

— Ма-а-м, а он тоже того… убыстряется! — в голосе Аньки слышались испуг и восхищение. — От же зараза! Чтоб тебе!

Дарина вытащила из рюкзачка телефон и по-деловому стала снимать, увлеченно комментируя:

— Это для моей мамы, я ей потом видео скину. А то она говорит, что у нас тут скукотища жуткая и от тоски повеситься можно. Поэтому она приезжать не хочет. Смотри-смотри, — Дарина подпрыгнула от восторга, — за нами настоящие бандиты гонятся! Видишь, мамулечка, круто же, круто! А ещё с нами черная кошка едет. Ведьминская. Тоже настоящая!!!

Звонкий голос девочки доносился будто сквозь слой плотной ваты. Сердце прыгнуло в горло и затрепыхалось, не давая свободно дышать. Ольга с трудом сглотнула вязкую сухую слюну и надсадно закашлялась.

— Лелька, все нормально? Воду возьми, — Ирка, не глядя, протянула пластиковую бутылку. — Только смотри, это такая… сильно газированная!

В голосе играл злой веселый азарт. Казалось, Ирка наслаждалась скоростью и свалившимся на голову нелепым приключением. Время от времени она поглядывала в зеркало — внедорожник все так же тащился следом.

— Ты чего? Испугалась? Брось, Лелька! Ну, скучно мужику стало, вот и развлекается за наш счёт. Сейчас за поворотом будет заправка, я там приторможу. Пусть этот Джеймс Бонд катится…э-э-э… в известном направлении.

Ольга молча кивнула. Паника медленно отступала. Дышать стало легче. Мысленно обругав себя за излишнюю мнительность, она немного расслабилась. Ну, в самом- то деле, мало ли зачем неизвестный водитель едет за ними следом. А что номера заляпаны грязью — так ночью ливень был. Она снова обернулась — черный джип держался на одинаковом расстоянии, не обгоняя и не отставая — как приклеенный.

— Ниче, ниче, — не унималась Ирка, — вон уже заправка виднеется. Она лихо свернула с дороги, притормозила около колонки и, распахнув дверцу, выбралась наружу. — А вы сидите на месте! — скомандовала детям. — Никаких мороженых с капучинами!

Ольга, последовав примеру подруги, вышла из машины и, заслонившись ладонью от солнца, обернулась. Черный джип показался через полминуты. У въезда на заправку он сбросил скорость до минимума, но не свернул, а покатился к городу.Ирка презрительно скривила губы и уперла руки в бока.

— Ну, давай, козел! Слабо тебе, да!? — выглядела будущая мамочка при этом донельзя эффектно — глаза горят, на щеках румянец, светлые волосы растрепались на ветру.

Машина двигалась нарочито медленно, словно дразня наблюдающих за ней женщин. Внезапно боковое стекло слегка опустилось, и оттуда выкинули на асфальт что-то белое, издалека похожее на смятый клочок бумаги или обрывок ткани. Ольга пошатнулась и схватилась за дверцу автомобиля. Понимание, что именно бросили в дорожную пыль, обожгло сознание. Ей не было нужды подходить поближе, чтобы лучше рассмотреть…

Она знала…

Она просто знала…

Там, на обочине, похожая на жеваную кляксу, валялась белая лилия. Джип громко просигналил, взревел, поднимая облако пыли, и рванул вперед, будто сорвавшийся с цепи хищник. Ирка крикнула ему вслед что-то о тупых выпендрежниках и моральных уродах, которые мусорят на трассе и купили права за колбасу. Затем развернулась и плюхнулась на водительское сиденье. Хлопнула дверью.

— Все, поехали! Лелька, давай садись. Ты чего? — она выглянула, только сейчас заметив, как побледнела подруга. — Плюнь, мало ли козлов и придурков на всю голову!

Ольга едва заметно кивнула. Молча села, аккуратно закрыла дверцу и тщательно пристегнула ремень безопасности. На спутницу старалась не смотреть. Во рту пересохло. Нашарив полупустую бутылку минералки, жадно припала к горлышку. Газировка тут же ударила в нос, вышибла слезы. Пришлось судорожно рыться в сумке, искать салфетки, вытираться, шумно сморкаться и откашливаться.

— Я же предупреждала — вода сильно газированная! Ох ты ж черт! — Ира провела взглядом цветок на асфальте и изменилась в лице. — Лелька, смотри, это же… это… от же зараза! — она осеклась и зыркнула в зеркало.

Анька с Даринкой любопытничали, прислушиваясь к словам взрослых.

Отдышавшись и окончательно придя в себя, Ольга откинулась в кресле и зло процедила сквозь зубы, стараясь, чтобы не услышали девочки:

— Ты права, Ир! Он козел, и на всю голову придурок! Только вот хрен ему! Пусть свои любимые цветочки засунет себе в жопу! А попробует ко мне сунуться — сдохнет! Ублюдок!

Ирина удивленно подняла брови и уважительно хмыкнула. От сдержанной и воспитанной Лельки она впервые слышала подобные выражения, и, кажется, не только не осуждала подругу за не вполне цензурную лексику, но и всячески одобряла. Ольга пригладила растрепавшиеся волосы и уже нормальным голосом продолжила.

— Давай сегодня заедем в гости к Кощею. Мне посоветоваться с ним нужно.

Глава 4

— Так дело не пойдет! Ирина, угомонись!

— Не могу!

— Ты же взрослая женщина, Коваленко! А ведёшь себя, как ребенок! Пару минут полежи спокойно! У меня запись и прием. Девочки в коридоре ждут — тоже ко мне! А ты, между прочим, влезла без очереди!

Пожилая женщина-врач, миниатюрная брюнетка в белоснежном, тщательно отглаженном халате сняла очки и строго посмотрела на беспокойную пациентку. Пациентка лежала на кушетке, вцепившись в руку подруги, хихикала, вытирала слезы и в десятый раз повторяла:

— Мальчик! Лелька, прикинь! Все-таки мальчик. Пацан! Женька! Левчик с ума сойдет от радости!

Узистка, окончательно потеряв терпение, хлопнула по столу ладонью.

— Ольга, вас же Ольга зовут? — уточнила. — Давайте мы ее вдвоем свяжем, а в рот воткнем кляп, и я спокойно все посмотрю!

— Не-не-не, Римма Сергеевна. Я все! Я молчу!

Ирка счастливо всхлипнула, старательно закатала футболку и замерла с видом примерной школьницы.

Римма Сергеевна скептически скривилась, но все-таки выдавила новую порцию геля на живот мамочки и принялась водить по нему датчиком, внимательно глядя на монитор.

Ирка притихла. Радость от новости немного улеглась, и на ее место пришла обычная для беременных тревога за малыша.

— Ну что там, как он? — спросила она, не сводя глаз с врача.

Та что-то отвечала, сыпала терминами, понятными только им двоим, записывала данные в карточку…

Ольга не слушала. Она крепко держала подругу за руку. Ирка ни в какую не захотела идти на УЗИ одна — боялась и капризничала перед кабинетом как маленькая, и совсем не походила на ту себя, которая часа полтора назад лихо рулила и орала на незнакомого водителя. Эта Ирка была до того трогательной и беззащитной, что Ольга рядом с ней, кажется, впервые в жизни почувствовала себя сильной.

Старшей.

Способной поддержать и защитить, ненадолго стать опорой другому человеку.

Чувство было до того незнакомым, что поначалу она растерялась, но, мысленно обругав себя за нерешительность и сомнение, ободряюще улыбнулась подруге и первая зашла в кабинет.

…на мониторе хаотично мелькали черно-серые пятна, Римма Сергеевна говорила что-то о развитии внутренних органов и систем организма — вроде бы все в порядке, в пределах возрастной нормы; о повышенном тонусе матки, не то чтобы сильно, но… неплохо бы тебе, Коваленко, пару дней на стационаре полежать, прокапаться — бережного бог бережет. Ирка беспечно отмахивалась, дескать, в отпуске особо не напрягается, и вообще, она девочка взрослая и за своим состоянием следит.

— Ну, смотри сама! — нехотя согласилась врач и, понизив голос до шепота, добавила. — Все, тихо! Слушай!

Лицо немолодой и суровой женщины расплылось в улыбке, взгляд потеплел. Подумалось, что не такая уж она и строгая, как пытается казаться. Покрутив какие-то настройки аппаратуры, Римма Сергеевна приложила палец к губам и…

В небольшом полутемном кабинете, с наглухо зашторенными окнами раздался тихий стук маленького сердечка!

Ольга охнула и прижала ладонь к лицу.

На бесконечную долю секунды

исчезли белые стены с поучительными плакатами о здоровом питании и графиками вакцинаций, тусклый свет монитора растворился в мягком сумраке нахлынувшего видения.

В чернильной темноте бескрайнего всесвiту, в звездной тишине, наполненной беззвучными голосами и призрачным шелестом неясных теней, спеленатая туманами прошлого и зыбкими отблесками будущего, из пламени и мрака, из безумной боли и невыразимой нежности — рождалась новая вселенная!

Крохотная капля, полная огня, силы и отчаянного желания жить, неслась все быстрее и быстрее, распахивая себя навстречу миру.

Безумный порыв сквозь безвременье…

Хрупкое биение жизни…

Ещё нерожденный Человек …

Ольга вздрогнула, возвращаясь в реальность. После сияния потойбiччя стены больничного кабинета казались мрачной тесной клеткой. Проморгавшись, и снова обретя способность видеть окружающих, она обнаружила, что эти самые окружающие неотрывно смотрят на нее.

Ну и ладно!

Ольга счастливо улыбнулась и, не обращая внимания ни на озабоченное лицо докторши, ни на широко распахнутые глаза подруги, осторожно положила ладонь на беззащитный Иркин живот и, наклонившись, точно зная, что ТАМ ее услышат, выдохнула:

— Привет, Женька! Привет, малыш!

*******

Сидя на скамейке в уютном скверике, Ольга вдыхала умопомрачительный аромат свежей выпечки и жмурилась от удовольствия. Еще теплые слойки, купленные в больничном буфете, пахли так, что рот мгновенно наполнился слюной. Шутка ли — время заполдень, а ни завтрака, ни тем более обеда до сих пор не было! В животе требовательно заурчало, и Ольга, собрав остатки выдержки, отодвинула вожделенный пакет, высматривая подругу с обещанным кофе.

Но то ли кофемашина заглохла, то ли Ирка опять встретила кого-то из своих знакомых и задержалась «на секундочку перекинуться парой слов». Во что может вылиться эта самая «пара слов» после совместного хождения по многочисленным больничным кабинетам, представлялось отлично.

Расслабленно откинувшись на спинку скамейки, Ольга подставила лицо мягким солнечным лучам, прикрыла глаза и с наслаждением вытянула уставшие ноги.

Едва заметный ветерок ласково касался кожи. Горьковато-пряный запах цветущих хризантем смешивался с едва слышным сигаретным дымком и ядреным духом дезинфекции.

Чирикали воробьи в ветвях огромной липы, из открытых окон слышались голоса и приглушенный смех, звон посуды и детское хныканье, за углом соседнего корпуса глухо фырчала машина скорой помощи, перекрикивались медсестры, хлопали двери приемного покоя…

Еще пару месяцев назад невозможно было представить, что она, Ольга, сможет спокойно находиться в подобном месте!

Ведь совсем недавно тело сковывали приступы глухого отчаяния и панического страха, и само слово «больница» заставляло сердце ухать куда-то вниз, а воспоминания о беременности и срочной операции жгли горло солёной болью.

А теперь, поди ж ты…

Сидит как ни в чем не бывало в крохотном скверике между детским стационаром и неврологией, греется на солнышке.

Кофе вот пить собирается.

По-простому. Из бумажных стаканчиков. На лавочке под липой!

Ольга хмыкнула, припомнив хождение по бесконечным коридорам районной поликлиники в компании не в меру активной подруги.

Беззастенчиво пользуясь служебным положением Ирины, получилось быстро, без всякой бумажной волокиты и томительного ожидания в очередях сдать необходимые анализы, взять направление и сделать прививку от столбняка, посетить кабинет УЗИ и, удостоверившись, что все внутренние органы на месте, отправиться на кардиограмму. Обрадовавшись заверению кардиолога, «девушка, всем бы такое сердце, живите и радуйтесь», Ольга уже собралась последовать совету специалиста — отправиться жить, и радоваться, но ее упрямо потянули к звезде местной травматологии и по совместительству единственному сыну горячо любимого крестного.

Сын крестного оказалась долговязым хмурым мужчиной с рыжеватой шевелюрой, пирсингом над правой бровью и невероятно сильными цепкими пальцами. Этими-то пальцами он уверенно ощупал Ольгино плечо, безжалостно надавливая на одному ему понятные точки и, не обращая внимания на Иркино возмущение, дескать, недавняя травма и все такое, — заявил, что если травма и была, то… сплыла, и нечего ему голову морочить.

Что значит посмотри внимательно?

Я не понял, Коваленко, кто у нас травматолог? Ты? Нет?

Вот и помалкивай!

А вы, девушка, платьице-то снимайте, не стесняйтесь!

В смысле зачем?

А мне что, моральная компенсация не нужна, что ли?

Ладно, шучу!

Так больно? Нет! Хо-ро-шо! Поднимите руку, голову влево, пальцы выверните, нет, в другую сторону — все, жить будет! Спортом займитесь, мышцы подкачайте, и будет вам счастье.

Что ещё?! Го-ло-ва у нее болит? Часто? Ах, иногда…

Ирка, не беси меня! Ты очередь за дверью видела?!

По моей части все норм! Хотите рентген сустава? Нет! Вот и я не вижу необходимости…

Все, дамы, досвидос! У меня сегодня завал работы!

Левчику привет! Как вернётся — ждём в гости!

Выйдя от травматолога, Ирка окончательно смирилась, признав, что: «чудеса на свете, видимо, иногда случаются, хотя она в них все одно не верит. Но если эти чудеса за одну ночь умудрились исцелить разорванное до кости плечо, так, что даже Семка — зараза рыжая, ничего не обнаружил, то… пусть!»

******

— Лелька, спишь, или уже от голода отключилась?! Смотри, что у меня есть!

Ирка держала в одной руке обещанный кофе, а в другой — прозрачный пакет с пластиковыми контейнерами. Сгрузив добычу на скамейку, она плюхнулась рядом и с гордостью пояснила:

— Куриная отбивная с сыром и салат со сметанкой. Мясо ещё горячее! Я поэтому и задержалась — ждала, пока дожарится. Угощайся! М-м-м…вкуснотища!

Ольге показалось, что ничего вкуснее она в жизни не ела. Простенький салат из свежих помидоров с огурцами, заправленный сметаной и щедро посыпанный мелко порезанной зеленью, таял во рту. При первой же попытке наколоть мясо хлипкая вилка сломалась, и, махнув на условности, Ольга принялась есть руками, с удовольствием облизывая пальцы.

— Никакой гигиены, — с набитым ртом шутливо возмутилась Ирина, — ее вилку постигла та же печальная участь, и будущая мамочка присоединилась к «коллективному свинячеству», как, смеясь, обозвала импровизированный пикник.

— Смачного! — вдруг раздался смутно знакомый голос.

Застыв с куском отбивной в одной руке и надкушенной слойкой в другой, Ольга недоуменно уставилась на того самого рыжего Сему.

Сема уверенно рулил на самокате по выложенной плитками дорожке.

Притормозив в паре шагов от лавочки, он шутливо поклонился «дамам».

— Позёр! — фыркнула Ирина и закинула в рот кусочек огурца, — работы у него завал! Ага!

Травматолог состроил скорбную гримасу и картинно приложил руку к груди.

— Любовь моя! Всего двадцать минут на обед, потом снова прием, две операции, и ночное дежурство на стационаре! Но в субботу я совершенно свободен и готов к подвигам, — он игриво подмигнул Ольге и добавил, — если копыта не откину! Все, девочки, целую нежно! Я полетел!

— Лети-лети, зараза рыжая! — крикнула Ирка вдогонку. — Свободен он в субботу… а вообще-то… — она задумчиво посмотрела вслед укатившему приятелю и произнесла, растягивая слова:

— Семочка-то у нас до сих пор не женат. Или не так — он женат на собственной работе! — она обречённо махнула рукой. — Знаешь, Лелька, бывают такие безумно увлечённые натуры. Мы же с детства знакомы, потом учились вместе. Только я универ бросила, а он… давай мне с творогом, а тебе с вишней… а он — молодец! Красный диплом! Руки у Семки золотые. И мозги на месте. И добрый он, только… иногда злой! Но так-то хлопец хоть куда! Нет, ну правда! Ой, Лелька, ты чего, запей, а то подавишься!

Ольга, сдерживая нервный смех, зажала рот ладонью, пытаясь проглотить вишневую начинку. Начинка оказалась сладкой до приторности, и проглатываться не желала! Ирка протянула бутылку воды, предусмотрительно купленную все в том же больничном буфете.

Наконец, откашлявшись и прочистив горло, Ольга просипела:

— Иришка, уймись! Вчера Макс, сегодня Сема! Мне бы сначала развод оформить. А то женихи вокруг косяками бродят, а невеста…того… как тут выражаются — не пришей кобыле хвост!

Подруга молча забрала минералку, жадно припала к горлышку и допила остатки воды. Зачем-то тщательно смахнула крошки с колен и выкинула бутылку в урну.

— Что-то меня и правда сегодня несет, — наконец согласилась Ирка, — это все нервы и… это …

— Переутомление! — иронично закончила Ольга, подражая интонации Даринки. Даже палец подняла для полного сходства.

— Ага! Так и живем! — грустно улыбнулась Ирина и повернулась на шум.

Из стеклянных дверей корпуса выбежала женщина в оранжевом врачебном комбинезоне, запрыгнула в скорую и с силой захлопнула дверцу. Машина тут же зарычала и тронулась, привычно лавируя между зданиями. Вот она свернула за угол и, выехав на трассу, включила сирену. Пронзительный звук разорвал сонную послеобеденную тишину больничного городка.

Стайка полохливых воробьев вспорхнула с насиженного места.

Ольга слушала, как удаляется тревожный вой, затем ободряюще улыбнулась притихшей было подруге и неожиданно призналась:

— Представляешь, когда я слышу сирену скорой, мне становится немного спокойнее.

— Почему? — удивлённо подняла брови Ирина.

— Потому что знаю, где-то есть человек, которому очень плохо. И к нему уже едут. Понимаешь. У него теперь есть шанс. Хотя бы шанс… — добавила она шепотом.

Ирина выпрямилась, смахнула со лба волосы, пристально взглянула на Ольгу и вдруг заявила:

— Рассказывай!

— Ч-что?

— Рассказывай, когда к тебе скорая не приехала?! Что у тебя было с этим… цветочным уродом!?

Она перевела дух, но тут же, не давая Ольге вставить ни слова, продолжила:

— Думаешь, я не видела?! Когда мы только в вестибюль вошли, ты от слабости еле ноги по ступенькам волочила, ещё оправдывалась, мол, укачало по дороге! И потом, когда кровь с вены брали, у тебя пальцы аж судорогой свело и лицо позеленело. Девчонки за нашатырем бегали! Лелька, я же не дура! Не бреши, что ты крови или боли боишься! Вчера после речки кровищи было море, а ты скакала, как скаженная! Тебя накрыло из-за самой больницы!

Она одним махом сгребла контейнеры из-под еды и зло швырнула вслед за бутылкой, затем подвинулась к Ольге, осторожно взяла ее за руку.

— Это ведь не шутки, я права? Макс как сказал — достать тебя можно через близких! Я-то вчера отмахнулась, подумала, что Максик тот ещё перестраховщик. После фронта на холодную воду дует! И утром, когда джип за нами тащился, убеждала себя, что это так, мелочи… Но вот чтобы нормальный человек, а ты нормальный человек, хоть и со своими закидонам, так вот, чтобы нормальный человек успокаивался от сирены скорой помощи и одновременно трусился при входе в больницу! Ты мне всё расскажешь, поняла?! И мы вместе решим, что делать!

Ольга растерялась. Она беспомощно посмотрела на подругу, не зная, как поступить. Желание выговориться кому-то близкому, а за эти дни Ирка стала ей по-настоящему близкой, боролось со страхом. Причем страхом не за себя, а за будущую мамочку, которой категорически противопоказаны волнения и стрессы. С другой стороны Ирина права — если Игорь заявится в выселок, то… то что? Способен ли бывший муж причинить

вред незнакомым ему людям… детям… Максу…

— Я… я…— Ольга благодарно сжала ладонь подруги, — я попробую.

Глава 5

— Игорь старше меня почти на десять лет, — ровным голосом начала Ольга, — взрослый, уверенный в себе мужчина, красавец, любимец женщин, и я — серая мышка, девочка из приличной семьи. Почти приличной, — уточнила она с горьким смешком. — Мама не уставала повторять, что я — точная копия своего отца алкоголика, а это клеймо на всю жизнь! И что я должна быть счастлива, что такой человек, как Игорь, обратил на меня свое внимание!

— И быть ему благодарной до конца своих дней за оказанную честь?! — с издёвкой подхватила Ирка, — ловить каждое слово, слушаться и восхищаться?!

— Точно! — согласилась Ольга. — Восхищаться и стараться соответствовать! Я и старалась, как могла! Мы поженились через четыре месяца после знакомства. Молоденькая дурочка, влюбленная в принца на белом коне. Через полгода после свадьбы я забеременела. Мечтала подарить любимому наследника. — Ольга на секунду замолчала, но, собравшись духом, решительно продолжила. — Игорь послал меня на аборт. Причем не сразу, когда узнал, а попозже. Там уже срок приличный был. Врачи предупреждали о последствиях. Но… он все обдумал и решил, что ещё не готов к подобной ответственности и все такое… Я послушалась. Я всегда его слушалась. Прошло меньше года, и он…хм… вдруг осознал, что ему срочно нужен ребенок, и… Короче, за три года у меня случилось две беременности и два срыва на ранних сроках. Я лечилась, но…

— Не помогало? — понимающе кивнула Ирка.

— Не помогало, — согласилась Ольга.

— А он?

— А он говорил, что если бы я тогда не сделала аборт, то…

— Ты, значит, одна во всем виновата?Ольга усмехнулась и, явно подражая чьей-то интонации, процитировала:

— Перекладывание ответственности на мужчину — признак незрелой инфантильной личности. Женщина, и только женщина решает, рожать ей или нет!

— О как!

— Ага! Они вдвоем меня попрекали все эти годы. Мама и Игорь. И знаешь, в чем-то они правы. Я была и незрелой, и инфантильной. Слушалась их во всем. И всему верила. Смотрела на себя их глазами…Ирка подвинулась ещё ближе, обняла подругу за локоть и прижалась к плечу.

— А дальше?

— Дальше… я снова забеременела. И как -то вот на этот раз нормально все пошло. Появилась надежда доносить. И…я была, как безумно счастливый толстенький колобок! Мы тогда жили в коттеджном поселке за городом. Там и фруктовый садик, и цветник, и даже небольшой пруд с мостиком. Лес недалеко, озеро. Это было моё самое счастливое лето. Я мечтала, как малыш будет спать в коляске под яблонями, играть во дворе с собакой. Я даже щенка себе завела, представляешь. Не дворнягу, что ты! Привезла из элитного питомника … не помню уже породу… У английской королевы ещё такие в любимцах. Думала, Игорю понравится…

— Не понравился!?

Ольга помогала головой. Почему-то смешного неуклюжего щенка с толстыми лапами и умильным взглядом карих глаз было особенно жалко.

— Через неделю щенок пропал. Якобы выбежал за ворота и потерялся. Его искали. Мы с мужем обошли весь поселок, спрашивали у соседей, звали. Игорь так сильно переживал, даже объявления по столбам развесил. Сам. Прикинь. Все повторял, что потеря щенка это почти как потеря ребенка, и мне, в моем положении должно быть невыносимо думать, что случилось с беззащитным крохой!

Ирка отстранилась, и, не отпуская локоть подруги, настороженно заглянула в глаза:

— Что-то мне подсказывает, что щенок не просто так пропал. Я права?

— Права. Игорь его утопил в нашем пруду. Сунул в мешок, накидал камней, ну и… причем время выбрал, когда я дома была, на кухне или в душе — не знаю. В этом для него особый кайф, игра, азарт! Делать все прямо под носом у меня или у других, но так, чтобы никто не догадался, и потом смотреть, как тупые людишки суетятся, бегают. Он это называет — тыкать палкой в муравейник и наблюдать. Я это позже узнала. Прочитала в его дневниках. Он у меня, знаешь ли, вел дневник. У него там разделы тематические: сотрудники, друзья, родственники, ещё кто-то, и жена. То есть я.

— Твою ж… дивизию! Вот урод! Прости. А дальше, что было?

— Дальше… за два месяца до предполагаемых родов Игорь внезапно затеял переезд. В город. Он, дескать, приобрел шикарную квартиру в новостройке, и нам больше нет нужды торчать в задрипанном загородном поселке.

— Переезд?! — Ирина возмущённо вытаращилась на подругу. — Какой на хрен переезд перед родами! Это же … блин! Мы один раз переезжали с Левчиком, это же… это же армагеддон!

— Я очень просила подождать несколько месяцев. Говорила, что мне тут очень, очень хорошо! И свежий воздух, и зелень, и тишина, и скоро золотая осень, листья начнут падать. Впервые я не то чтобы перечила мужу, но не приняла его мнение за абсолютную истину. Это было… странно.

— Вы все равно переехали?

— Да. Я была не в том положении, чтобы спорить. Да и знаешь, я тогда ещё очень его любила. Боялась потерять. Боялась обидеть. Боялась опротиветь. У меня ведь жуткие отеки, и фигура испортилась, и растяжки на груди и животе, и вообще — ни кожи, ни рожи! А вокруг него куча красоток вьется. Господи, какая же я дура была! Ольга осеклась и с тревогой глянула на подругу. Та нервно грызла ногти.

— Иришка, ты как? За меня не переживай. Всю эту хрень, я уже более-менее переварила, так что…

— Я — нормально, — быстро ответила будущая мамочка и зло сплюнула, — ты не отвлекайся, выкладывай, что было дальше! Во-первых — это важно. Во-вторых, — она смутилась, — Лелька, ты прости, но мне жутко интересно, а неудовлетворенное любопытство — настоящая пытка! Мы потом с тобой стресс мороженым заедим.

Ольга коротко кивнула и прикрыла глаза, вспоминая……

Вечерний город раскинулся за окнами безбрежным мерцающим морем. Чернота ноябрьского неба малодушно скукожилась от натиска тысяч земных огней. Вереницы машин непрерывными потоками неслись по магистралям, петляли в густом сплетении улиц, кружили на объездных трассах, наполняя пространство всполохами фар и низким гулом моторов.

Сверху город казался фантастическим чудовищем, монстром, в чьих венах вместо крови течет расплавленный мерцающий металл. После захода солнца монстр скидывал маску благопристойности, вспыхивал неоновыми огнями рекламных щитов, победно ревел двигателями, визгливо скулил тормозами, залихватски сигналил на перекрестках…

Ольга последний раз бросила взгляд в окно и задернула тяжелые бархатные гардины, разом отгородившись и от ночного города, и от шороха льдистых коготков по стеклу. Дождь, ливший без остановки весь день, к вечеру превратился в колючее мерзлое крошево. И его вкрадчивый тихий скрежет не могли заглушить даже сверхпрочные двойные стекла.

Панорамные окна в пол — давняя мечта Игоря и предмет его особой гордости — никакой радости у нее не вызывали. В отличие от мужа, Ольга старалась не подходить к ним близко и не заглядывать в «бездну цивилизации». Игорь же, напротив, любил подолгу любоваться видом города, причем не в «тоскливом одиночестве», а в компании горячо любимой супруги, нежно обняв ее сзади и положив подбородок жене на макушку. Ольгу при этом он называл трусишкой и заверял, что ещё немного, и она привыкнет к эдакой красоте. А уж когда выпадет снег, вот тогда-то она по достоинству оценит всю прелесть их нового жилища.

Наверное, она действительно глупенькая селючка, как ласково называет ее муж.Иначе как объяснить, что старая квартирка, в которой они прожили первые пару лет совместной жизни, — облезлая хрущевка в спальном районе, до сих пор вспоминается с затаенной тоской.А вот по достоинству оценить новые апартаменты «на холме», в которые они переехали всего пару месяцев назад из вполне приличного загородного коттеджа, ее куцего умишки недостает. Нормальная женщина должна радоваться подобным переменам и восхищаться коммерческим успехам мужа, а не трястись от постыдного страха высоты, стараясь лишний раз не заходить в угловую гостиную.

Маме квартира очень нравится.

Мама приходит часто, беспокоится о здоровье единственной дочери, следит за ее питанием, сопровождает в клинику.

Вот и сегодня они всей семьёй пили чай. Чай принесла мама. Какой-то особо редкий сорт для истинных ценителей и гурманов.

Ценителя из Ольги не вышло.

Она пила чай маленькими глотками, стараясь мило улыбаться и не морщиться от тошнотворного гнилостного привкуса, кивать и вежливо благодарить за заботу.

Игорь с мамой, напротив, смаковали «божественный напиток» и вели непринужденную беседу о погоде, общих знакомых и ценах на рынке недвижимости — мама после новоселья и сама возмечтала переехать в более престижный район, поближе к любимому зятю и дочери.Они так увлеклись разговором, что совсем забыли про Ольгу, и та тайком выплеснула недопитую гадость в напольный цветочный горшок, а затем воровато потянулась за шоколадкой в вазочке.

Не повезло.

Муж перехватил руку и мягко укорил за совершенно недопустимое разгильдяйство.

— Оленька, ну что ты как маленькая! Разве можно быть такой безответственной? И не дуйся, ты же понимаешь. Нельзя!

Она понимала. Она была на редкость понимающей женой и до ужаса приличной дочерью.…Ольга скинула домашние туфли, тяжело опустилась на диван, придерживая руками огромный живот, вытянула отекшие за день ноги. В зеркале напротив — роскошном монстре на пол стены — отразилась усталая женщина в безразмерном зеленом халате. Таком неуместном среди кремово-сливочного великолепия интерьера. Лицо женщины тоже казалось зеленым. Щеки ввалились, под глазами круги.

Она поежилась и зябко растерла ладони — в комнате было довольно-таки прохладно.И тихо.Очень тихо. Пустота огромной квартиры вызывала глухую тоску и острое чувство одиночества. Особенно по вечерам, когда Игорь, если, конечно, оставался дома, ужинал, а затем запирался в своём кабинете. Беспокоить его не стоило. В последнее время муж выматывался на работе и, как никогда, нуждался в отдыхе.

Домработница, молчаливая угрюмая женщина средних лет, давно ушла. После ужина она быстро, стараясь не шуметь и не тревожить хозяев, прибрала посуду и, коротко попрощавшись с Ольгой, отправилась домой.

Надо бы встать, доковылять до кухни и постараться заварить чай.

Самый обычный — черный. И, пока Игорь не видит, быстренько сделать себе бутерброд.С маслом, сыром и ветчиной. Или лучше с копчёным салом. Таким… соленым, с острым красным перчиком и прожилками сочного розового мяса. И плевать на холестерин, сосуды и профилактику атеросклероза. При мыслях о еде желудок свело спазмом, а рот наполнился голодной слюной.Господи, да она же с обеда ничего толком не ела! Чашка обезжиренного творога и мамино травяное пойло не в счет.

Ольга, собравшись с силами, неуклюже поднялась с дивана и, держась ладонью за стену, побрела на кухню. Сейчас она поужинает и…

Острая боль резанула по низу живота! Дыхание перехватило так, что потемнело в глазах.С трудом устояв на ногах, она попыталась сделать шаг, ещё один и ещё, соображая, что же делать.

Тревожить мужа нельзя.

Боль… она сейчас пройдет.

Должна пройти.

Уже проходит.

Просто нужно не паниковать и спокойно глубоко дышать. По ногам потекло что-то горячее и липкое. Господи, стыдно-то как! Неужели она, никчемная дура, даже до туалета не смогла дойти! Только бы Игорь не увидел ее в таком состоянии! Хватая ртом воздух, Ольга согнулась пополам, и с ужасом увидела на полу красные пятна.

Кровь!

Ее кровь!

Кажется, она закричала! Не от боли! От отчаяния!Зрение поплыло. Перед глазами заплясали черные мошки, в ушах зашумело!Нужно срочно найти телефон и вызвать скорую.

— Что случилось? — раздраженный голос мужа выдернул из полуобморочного морока.

— Я… не знаю… больно. Очень. Звони в скорую. Кровь…

— Оленька, дорогая, ты в своем уме?! Какая скорая! Ты видела, что на улице творится — там гололёд зверский! Весь город в пробках стоит! Эти уроды и в нормальную погоду не слишком торопятся, а сейчас, если даже приползут, тебя уже в морг везти придется, а не в больницу.

Боль скрутила с новой силой, Ольга сползла по стене, почти теряя сознание. Последнее, что она запомнила — ноги мужа в белых шерстяных носках и любимых пижамных штанах в мелкую сине-голубую клетку.

Глава 6

Воробьи деловито копошились около скамейки, выискивая упавшие крошки.

Люди, а что люди?

Сидят себе, мирно беседуют. Ногами не топают, руками не машут. Мусорят, правда, маловато — ну да ладно.Эти уйдут — другие заявятся. А если повезёт, то не с дурацкими салатиками и бесполезным кофе, а с чем-нибудь дельным — семечками, например…

Парочка голубей самого распростецкого вида примкнула к стайке воробьев, и те, шумно вспорхнув с земли, расселись на ближайших карнизах и насмешливо зачирикали. Все вкусное маленькие разбойники уже подобрали...

Ольга задумчиво наблюдала за суетливыми птицами. Голуби ещё немного потоптались около скамейки, но, не обнаружив ничего стоящего, разочаровано взлетели на ближайшую ветку липы, заворковали и принялись деловито чистить пёрышки, не обращая внимания на окружающий мир. Крохотная белая пушинка выскользнула из птичьего крыла и плавно закружилась в теплом летнем воздухе то взлетая, то опускаясь вниз.

— Кажется, такая мелочь, а поди ж ты… — едва слышно проговорила Ольга и повернулась к притихшей подруге.

— Если бы Игорь знал, что его любимая домашняя пижама станет для меня точкой отсчёта, думаю, он ни за что бы не переодевался, а потащился в больницу прямо в ней. Но он не знал! И пока я корчилась на полу от боли и страха за ребёнка, мой благоверный преспокойно сменил одежду на подходящую. Голубые джинсы и белый джемпер ему более чем к лицу. И удобные кроссовки!

— Что, не царское это дело в домашних тапочках жену в роддом везти!? — иронично скривилась Ирка.

— Не царское, — согласилась Ольга. — Я эти штаны потом сутками с рук не выпускала. Считала клеточки, водила пальцем по швам. Со стороны это выглядело жутковато. Представь, тощая лохматая тетка с остекленевшим взглядом бродит по квартире и баюкает скомканные штаны мужа.

Ирка слушала, сцепив пальцы на коленях, с таким выражением, что стало ясно как день — попадись ей Игорь на узкой дорожке, и ему не сдобровать!

— Психотерапевт, которого муж привез к нам домой, увидев меня в таком состоянии, все «правильно» понял, — Ольга криво усмехнулась. — Игорь ему помог… понять. Ты, правда, нормально, Иришка?

Та нетерпеливо махнула рукой, мол, нормально, не переживай и уточнила осторожно:

— Ребенка не спасли?

— Нет. Я сама выжила чудом. Обширное отслоение плаценты. При таком диагнозе нужно срочно в больницу, потому что…

— Потому что счёт идет даже не на часы. Там каждая минута важна, — закончила за подругу Ирка. — Я так понимаю, скорую он не вызвал? Они бы хоть что-то смогли! Даже по дороге! Кровоостанавливающее, кислород… да много чего! — горячилась она, стискивая кулаки, — не ребенка, так мать вытащить! Сообщили бы заранее в больницу. Там бы операционную готовили, тебя на носилках… ты же в машине ехала! Сидя!

— Скрючившись на переднем сиденье, — согласилась Ольга с горькой усмешкой. — Но знаешь, я почти не помню дороги.Только ночь, боль, мельтешение огней, визг тормозов… и холод!Я же в одном халате и босая! Ноги поранила на ступеньках подъезда, когда он тащил меня к машине. Представь: меня везут в операционную, я вся в крови, а ступни — в грязи… Помню, маску на лицо опускают, и тут хирург говорит своим помощникам:— Дитё уже мёртвое. У матери шансов нет.И вдруг как заорёт:— Работаем, сволочи!

Он потом извинялся, думал, я уже в полной отключке и ничего не слышала. Сказал, что выжила каким-то чудом, что по всем показателям не должна была. Даже денег не взял ни копейки. Такой забавный дядька. Маленький, круглый, лысый и язык без костей. Его там все слушаются, но никто не боится. Перед выпиской зашёл в палату, сел на край кровати и выдал:

— Слушай меня, девочка. Молча слушай! Муж твой — мразь законченная! Но пыль в глаза пускать умеет мастерски. Вон мои дуры всем отделением по нему слёзы льют: «Ах, какой мужчина, ах, как горюет по ребёночку, как о жене переживает!» Бабы, короче. А я его рожу хорошо запомнил, когда тебя на каталке по коридору везли. Не было там ни жалости, ни сочувствия. Одно только любопытство… жадное, холодное… Я, может, и старый дурак, но таких уродов шкурой чую. Как оклемаешься — шли его на хрен и ноги уноси. Поняла? Чудо — оно на то и чудо, что случается только один раз!Ольга прикрыла глаза, подставляя лицо мягким солнечным лучам, и улыбнулась. Он ошибся! Этот немолодой суетливый доктор с блестящей лысиной и колючим взглядом маленьких черных глаз. Чудо все-таки случилось!И на этот раз оно имело отчетливый привкус безумия.

*****

Ночь скреблась в окна хлопьями мокрого мартовского снега. Ветер жалобно выл, бился в неплотно закрытую раму, пробирался внутрь спальни ледяными сквозняками. Холодный, сырой воздух стелился над городом, размазывая тусклые пятна фонарей по залитому водой асфальту. То ли дождь, то ли остатки талого снега стекали с крыш, капля за каплей ударяясь о подоконник — размеренно, монотонно, словно капельница, отсчитывающая время. Где-то вдалеке протяжно завыла сирена. Хрипло просигналил автомобиль…

Ольга очнулась резко, будто кто-то невидимый выдернул её из вязкого, тревожного сна. В груди неприятно ныло, сердце колотилось часто-часто. Она медленно повернулась на бок, осторожно опустила ноги на холодный пол и села на постели, пытаясь понять, что же ее разбудило? Обычно, выпив после ужина выписанные психиатром таблетки, она спала всю ночь и с трудом просыпалась часам к десяти утра. Умывалась, завтракала и… принимала следующую порцию таблеток, чтобы потом весь день пребывать в зыбком полусне, в котором нет ни страхов, ни воспоминаний, ни боли потери…

Сейчас же сознание казалось непривычно ясным, будто и не было чудовищно долгих зимних месяцев, слившихся в один тоскливый грязно-серый ком.

Ольга огляделась — темно.Она нащупала на тумбочке телефон — половина четвертого. Самое жуткое время — зыбкая грань между тьмой и рассветом. Все нормальные люди спят, отгородившись забытьем от ужасов ночи.

Свет неприятно ударил по глазам, и она, сощурившись, поспешно погасила экран, откинула одеяло и подошла к окну. Прижалась ладонями к влажному холодному стеклу. С высоты двенадцатого этажа город казался чужим и безжизненным. Редкие машины лениво рассекали снежную слякоть, порывы ветра раскачивали качели на детской площадке. Протяжный, болезненный скрип ржавых петель неприятно царапнул слух…

Она замерла, а потом резко замотала головой, прогоняя наваждение.

Во-первых — качели новые, их поставили всего-то в середине осени.

Во-вторых — квартира слишком высоко, чтобы сюда доносились хоть какие-то звуки со двора.

Просто…

В спальне кто-то был! Ни тень, ни сквозняк — кто-то невидимый, чье присутствие ощущалось каждой клеточкой тела, чей взгляд буравил затылок, ввинчивался в измученный разум, беззвучно звал!Отчаянно пытался докричаться!

Ольга судорожно выдохнула, и медленно, очень медленно обернулась. Дрожащей рукой дотянулась до ночника. Щелчок — и теплый свет залил спальню. Никого.Взгляд упал на кровать. Возле подушки лежали скомканные пижамные штаны Игоря.

Те самые.

В которых он НЕ ПОЕХАЛ в больницу!

Понимание вспыхнуло, будто в голове зажёгся яркий белый фонарик. Она пошатнулась и опустилась на кровать. Часто-часто задышала, глотая ртом воздух. Перед глазами замелькали обрывки того страшного вечера, вечера, когда умер ее нерожденный ребенок! Вот её скручивает от боли, и она оседает на пол, умоляя мужа вызвать скорую! Вот Игорь, сонный и недовольный, — доказывает, что на улице гололёд и звонить бесполезно — никто не приедет к ним в такую погоду! Сквозь багровую пелену боли Ольга таки умудрилась запомнить ноги мужа в белоснежных шерстяных носках и сине-голубую клетку пижамы в шаге от собственного носа.

Выходит, Игорь никуда не спешил!

Он преспокойно сменил домашнюю одежду на джинсы и свитер, шлепанцы на удобные уличные кроссовки, затем спустился вниз, вывел машину из подземного гаража, снова поднялся в квартиру и только после этого потащил теряющую сознание жену к лифту, не удосужившись натянуть ей на ноги даже обычные тапочки! Сорванный ноготь на левом мизинце до сих пор черный и болит при ходьбе…

— Этого не может быть! Игорь не мог! Не мог! Это не правда!

«Твой муж — законченная мразь… Ни жалости, ни сочувствия… Только холодное любопытство, — вспомнились слова старого хирурга, — шли его на хрен, девочка, и уноси ноги! Пока не поздно!»

Ольга отшвырнула сине-голубую тряпку, поднялась и вышла из комнаты. Включила в коридоре свет. Осмотрелась. Ощущение невидимого присутствия не оставляло. Но сейчас это скорее подстегивало к действиям, чем настораживало или пугало.

— Игорь! — в тишине огромной квартиры голос прозвучал донельзя жалко. — Игорь, ты дома?!

Глупый вопрос — где ж ему ещё быть в три часа ночи, как не дома?!

Ольга осторожно приоткрыла дверь в спальню мужа. В полумраке комнаты угадывалась широкая кровать, застеленная пушистым кремовым пледом, в изголовье выстроился ряд декоративных подушек, на прикроватном столике лежали аккуратно свернутые большое банное полотенце и второе поменьше — для лица.

Игоря не было.

*****

Дверь кабинета оказалась не запертой. Да и от кого запираться, если жена бродит по дому молчаливой тенью, домработница установленный порядок знает и не страдает излишним любопытством, а свекровь готова пылинки сдувать с любимого зятя, особенно после последнего подарка — просторной двушки в элитной новостройке. С ремонтом и встроенной бытовой техникой.

Мама же так любит комфорт!

Ольга нахмурилась, пытаясь вспомнить причину подобной щедрости.

Причина вспоминаться отказывалась.Юбилей у мамы ещё не скоро! Да и Игорь не из тех, кто любит сорить деньгами.

А тут — квартира! А центре!

За какие такие заслуги?!

Мама, кажется, что-то говорила про «благотворное влияние святого духа, который в силах изменить даже самое черствое сердце, преображая его Божьей благодатью и сподвигая на бескорыстные духовные подвиги во имя, и во благо…»

Судя по всему, после очередного такого «влияния», раскошелиться Игорю пришлось изрядно! Ольга злорадно усмехнулась и тут же мысленно себя одернула!Что же такое с ней творится?! Разве может любящая дочка подозревать мать в…

А в чем, собственно, она ее подозревает? И только ли ее одну?

Мелодичный перезвон настольных часов выдернул из неприятных раздумий. Она рассеянно огляделась, только сейчас сообразив, что стоит в кабинете мужа, комнате, куда раньше толком никогда не заходила. Разве что заглядывала в приоткрытую дверь, чтобы позвать Игоря к обеду.

Со странным чувством Ольга разглядывала громоздкий стол черного дерева, книжные полки, плотные бархатные гардины, мягкий ковер на полу, кожаный диван, тонкий серебристый ноут, изящные часы с позолотой, рабочее кресло…

Все было функционально-лаконичным, выверенным до мельчайшей детали, почти стерильным, и -- совершенно безликим! Ни тебе забытой чашки с недопитым кофе, ни брошенного на диване пледа или того хуже — небрежно скомканной футболки. Ни даже забытых на столе бумаг с торопливыми пометками — ни-че-го! Идеальная пугающая чистота.

По ногам внезапно потянуло ледяным сквозняком. То ли пушистый ковер совершенно не удерживал тепло, создавая лишь иллюзию уюта, то ли вовсе не в ковре дело…

Что-то невидимое скользило вокруг Ольги, невесомо касаясь… нет, не покрывшейся мурашками кожи, а в кои-то веки не одурманенного препаратами сознания! Это что-то настойчиво пыталось выдернуть ее из пассивного ступора, вязкой покорности, трусливого желания спрятаться в безопасное слепое неведение.

— Чего ты хочешь?! — одними губами прошептала Ольга в пустоту. — Чего. Ты. Хочешь!

Далеко-далеко, на самой грани слуха, послышалось пугающее злобное шипение.

— Оч-чнис-сь, дура! Очнис-сь, пока не поздно…

Она лихорадочно заозиралась вокруг, пытаясь понять, откуда доносится голос. Никого.Только гулкая тишина пустой огромной квартиры, да безупречный в своей безликой отстраненности кабинет Игоря.

Отчаянно захотелось схватить со стола часы и запустить их в стену!

Или нет, не в стену — прямо в окно!

Так, чтобы стекла вдребезги! Чтобы грохот на весь дом! Чтобы сломать идеальный порядок в этой чужой незнакомой комнате, принадлежащей чужому незнакомому человеку, по какому-то чудовищному недоразумению бывшему столько лет ее мужем!

Ольга до боли сжала кулаки, сдерживая волну ярости, затем шагнула вперёд и, удивляясь собственной храбрости, дернула на себя ящик стола.

******

— Ты нашла его записи в кабинете? — осторожно спросила Ирка. Лицо у нее было… обалдевшее, в общем, лицо.

— Ага, — легко согласилась Ольга, вспоминая страницы, исписанные каллиграфическим почерком мужа. — Сидела на полу до рассвета и читала. Мне ужасно повезло. Игорь заявился только к вечеру, пробыл пару часов и снова исчез по своим делам. Он уже тогда дома почти не ночевал. А я… я и не знала. Я же обычно вырубалась часов в шесть и спала всю ночь до самого обеда. Удобная, знаешь ли, жена! Никаких проблем!

Она сцепила пальцы в замок и потянулась, разминая затекшие от долгого сидения мышцы, затем поднялась со скамейки и с наслаждением выгнула спину.

Парочка голубей, лениво дремавших на нижних ветках липы, возмущённо захлопали крыльями и перелетели на соседнее дерево. Ольга проводила их рассеянным взглядом и продолжила:

— В том дневнике было много всего. Даже цитаты великих мыслителей о низменной природе человека, ну и… «шахматные партии», он это так называет. Игорь проворачивал с людьми всякие подлости — иногда через третьи руки, иногда напрямую, но чаще все- таки скрытно. В этом для него особое удовольствие — общаться с человеком, улыбаться, сочувствовать, даже помогать для отвода глаз, а за спиной причинять боль, играть, как кошка с мышкой. Бр-р-р…

— Вот же паскуда! — не сдержалась Ирка. — Ты тоже была такой партией?!

— Не то слово! Для меня он даже завел отдельную тетрадку!

Ольга замолчала, переводя дыхание. От долгого разговора горло пересохло и ужасно захотелось пить.И вообще, кажется, она чересчур увлеклась, вываливая на впечатлительную подругу подробности собственного невеселого прошлого.

Ни в коем случае нельзя рассказывать о том, что Игорь писал об абсолютной власти, которую можно испытать только рядом с любящим тебя идиотом… идиоткой; об эстетике алой крови на белой обивке автомобиля; или размышлениях на тему, кому могут быть нужны девочки — если он, такой весь из себя замечательный мужчина, всю жизнь мечтал о сыне-наследнике, поэтому жена виновата во всем сама!

Нет, таких подробностей точно никому знать не нужно! Особенно будущей мамочке.

Ольга опустилась на корточки, не заботясь о чистоте юбки, бережно взяла Иркины ладони в свои и заглянула ей в глаза, сразу отметив и покрасневшие веки, и глубокую морщинку, что залегла между бровей.

— Иришка, солнышко, ты прости меня, пожалуйста! — выдохнула она. — Я… мне не стоило все это тебе рассказывать! Меня просто понесло!

Ирка упрямо замотала головой. Выгоревшие на солнце прядки растрепались, и она сердито сдула волосы со лба.

— Лелька, не говори глупостей! Разве можно такой кошмар в себе держать? — и вдруг заулыбалась сквозь выступившие слезы, в один миг став копией собственной неугомонной дочери. — Ты когда вот так снизу смотришь, то похожа на несчастного спаниеля. Волнистые волосы вместо ушей и карие глазищи. У меня в детстве был такой. Шоколадный, как ты. В смысле — твои волосы. Его Крюк звали.

— Как пирата из сказки?

— Угу, как пирата. Слушай, может, мне завести спаниеля? Настоящего. С родословной. А то Анька все каких-то дворняжек с помойки притаскивает. — Ирка достала из сумки пачку салфеток, шумно высморкалась и подняла лицо, смаргивая слезы. — Фу-у-ух, кажется, теперь и меня понесло! Ну скажи, на кой мне сейчас спаниель! Мало мне своего зоопарка! Лелька, Господи, я даже не представляю, как ты все это выдержала!

Она снова всхлипнула и порывисто обняла подругу. Ольга, наплевав на светлый подол сарафана, опустилась коленями на асфальт и крепко-крепко прижала к себе Ирину.

— Пошли ещё кофе возьмём и мороженого! Я угощаю! — сдавленным голосом прошептала ей на ухо.

— Пошли, — согласилась та, но тут же отстранилась и нахмурилась. — Только ты… это… зубы мне не заговаривай. Рассказывай дальше, а то скоро Анька с Даринкой прискачут, поговорить не получится!

— Да я, собственно, всё и рассказала, — уже спокойнее продолжила Ольга, поднимаясь на ноги. — Дневники я сфотографировала и отправила единственной оставшейся подруге. Мы с ней в универе вместе учились, она сейчас в Штатах живёт.

— И что она?

— Охренела! И это мягко сказано. — Ольга криво усмехнулась.— Порывалась прилететь, но это дорого и не так-то просто — у Маринки работа, двое детей и отец после инсульта. В общем, она за меня взялась дистанционно! Нашла нормального психолога — он какой-то ее дальний родственник. Потом, когда я про наследство узнала, разобралась с транспортом, проложила мне маршрут сюда, билеты на поезд оплатила, новый телефон, лекарства. Нормальные лекарства, а не та дрянь, которой меня эта сволочь пичкал.

— Блин, Лелька! Это же… ну… прямо блокбастер голливудский! Настоящий триллер! Ой, погоди, кажется, доця моя ненаглядная звонит!

Вытащив из рюкзака мобилку, Ирка нажала вызов и преувеличенно бодрым голосом, пытаясь скрыть от дочери недавние слезы, ответила:

— Привет! Да, сонечко! Все хорошо! А вы там как? Че-его?! — она округлила глаза и выразительно посмотрела на Ольгу. — Хотите нашу квартиру от нечисти очистить?! А… зачем?! Мне оно как-то… того… не мешает! Ах, на всякий слу-у-чай? Ну… даже не знаю, наверное можно. Сейчас спрошу у Лель… у тети Оли. Или нет, давай, сама про такое спрашивай. Держи, — она протянула трубку Ольге, — нужно твое разрешение на использование Ночки в корыстных целях. Эти дурехи хотят ей скормить каких-то квартирных духов.

И добавила философски:

— Все нормальные люди квартиры крестами и молитвами освящают. А мы вот — котятами!

Глава 7

На парковке их ждал сюрприз!

— Я не поняла, вы чего тут делаете?! Вы же вроде собирались в нашей квартире духов пылесосить, — Ирка перестала есть подтаявшее мороженое и уставилась на детей.

Стоило ей отвлечься, как жирная шоколадная капля тут же плюхнулась на футболку. Будущая мамочка подхватила ее и облизала палец.

— А мы… это…того… — Даринка сощурилась, став похожей на хитрющего бесенка, задумавшего очередную проказу. — Мы сначала пропылесосили, а уже потом разрешения спросили! Ночка теперь ужасно накормленная!

Ужасно накормленная Ночка важно восседала на капоте автомобиля. Выглядела она и вправду донельзя сытой и довольной. Ольге даже показалось, что котенок за то время, что они не виделись, прибавил в размерах. Но она тут же отмахнулась от этой мысли. В самом то деле — пусть Ночка и отличается от своих сородичей излишней сообразительностью, но заметно подрасти за полдня у нее вряд ли получится.

Хотя, кто его знает, может, духи попались особо питательные…

Ольга взяла котенка на руки и прижалась щекой к тёплой пушистой шубке.

— Сколько я вам за ветеринара должна? — уточнила, ощущая, как малышка замурчала.

— Нисколько, — буркнула Анюта, — осмотр бесплатно. Препараты от паразитов — тоже. Для приютских они за счёт фонда идут. Витамины мы с Даринкой сами купили по акции — это подарок. А прививку только через неделю делать можно. Сначала — дегельминтизация!

Она выразительно посмотрела на жалкие остатки вафельного стаканчика, который Ирка торопливо дожевывала.

— Пиццу тоже без нас сожрали? — с укором в голосе протянула белобрысая, уперев руки в бока.

— Вот, Лелька, посмотри на это неблагодарное чудовище! — драматично воскликнула Ирка, обращаясь к подруге. — Последний кусок у матери из горла выцепят и не пожалеют!

Она попыталась обнять дочку, но та ловко увернулась, стараясь сохранить серьезный вид. Но Ирка все одно притянула ее к себе, чмокнула в выгоревшую макушку и что-то прошептала на ухо. Девочка сначала замерла, недоверчиво взглянула на мать, а потом взвизгнула от восторга!

— Точно мальчик?!

— Угу! — счастливо улыбнулась Ирка.

— Вот прям точно-преточно?!

— У тети Оли спроси, если мне не веришь. Она со мной вместе ходила! Заодно сразу в крестные феи зови!

Три пары глаз вопросительно уставились на Ольгу. Та, растерявшись от внезапно свалившейся чести, не нашлась что ответить, только крепче прижала к себе Ночку.Стать крестной маленькому Женьке — это же… это… такая ответственность!И вообще…

— Нее, нам феи не нужны. Они тупые! — наконец авторитетно заявила Даринка и переглянулась с сестрой. — Тетечка Олечка будет у нас крестной ведьмой!!! А дядя Максик — ведьмаком! Крестным!

— Дарька, зараза мелкая, я тебе сейчас ухи оторву! — шутливо пригрозила Ирка и попыталась ухватить малявку за рюкзачок, но та юркнула Ольге за спину и уже оттуда завопила:

— Потом они поженятся! И мы все станем родичами!!!

— Это мы станем родичами! — азартно подхватила Анюта, — а ты к маме в Харьков уедешь!

— Сама дура! — привычно огрызнулась Даринка. Смеясь и уклоняясь от сестры, она схватилась за ручку сумки, и Ольга только успевала поворачиваться, когда расшалившиеся кузины устроили вокруг неё хоровод — одна тянула вправо, вторая влево, обе заливисто хохотали, не желали уступать друг другу право быть ближе к «тётечке Олечке»!

Резко прервав выяснения будущей степени родства всех со всеми и активную дележку подруги, Ирина грозно скомандовала:

— Аня, Дарька, уймитесь! Иначе мы с тётей Олей сами отмечать поедем.

— Без нас?! — Даринка от возмущения даже выпустила Ольгин локоть. Анюта же, напротив, вцепилась в «крестную ведьму» двумя руками, не желая отдавать будущую гипотетическую родственницу противной сестре.

— Именно что без вас! — припечатала Ирка, устраиваясь на водительское кресло. — Лелька, давай, садись. А эти козявки пусть дальше скачут и верещат на весь город! — с этими словами она хлопнула дверцей, повернула ключ зажигания и завела машину.

— Не-е-ет, мы с вами! — пискнула Даринка, запрыгивая на заднее сиденье. — Анька, Ночку хватай! Ночку они точно не бросят!

Анюта, не став спорить с сестрой, ловко выхватила котенка у зазевавшейся хозяйки и, недолго думая, забралась в машину. Ночка, возмущенная подобным самоуправством, недовольно вякнула и тут же перебралась к Ольге, стоило той устроиться впереди и закрыть за собой дверь.

— А ты чего хотела, крёстная ведьма? Лёгкой жизни?! Забудь! — сочувственно пробурчала Ирка, пристегиваясь ремнем. — С нами не соскучишься! Все, двигаем!

Машина плавно тронулась с места. Позади оставалась шумная районная поликлиника, больничные корпуса и крохотный скверик, где, неожиданно для себя самой, Ольга наконец-то выговорилась. Причем не специально обученному профессионалу, а просто подруге, которая хоть и не могла дать дельный совет, но своим вниманием и сочувствием сделала несравнимо больше!

Словно гора с плеч свалилась, а изматывающий страх одиночества, что преследовал последние месяцы, растаял без следа.

Прикрыв глаза, Ольга откинулась на спинку кресла, наслаждаясь удивительной лёгкостью и свободой.Из раздумий ее выдернул звук входящего сообщения. Осторожно, чтобы не потревожить дремавшего на коленях котенка, она потянулась за сумкой и вытащила телефон. Новый номер знали всего несколько человек — Ирка с девчонками, мальчишка-психолог и Солонский.

Ещё Маринка. Но та сейчас дрыхнет без задних ног на другом конце вселенной.

Макс же вчера номер не записал, не до того было, а сегодня утром он вспомнил об этом, уже садясь в машину. Ещё шутить пытался, мол, девушка, что вы делаете вечером, можно ваш телефончик?Значит или Солонский, или…

— Чего там? — спросила Ирка, не отрывая взгляда от светофора. — Кстати, забыла сказать. Я когда в буфете застряла — позвонил Максик. Спрашивал, как ты и где! Переживает, паразит! Я ему твой номер скинула, если что… Или не нужно было? Я как-то не подумала!

Загорелся зеленый, и автомобиль покатил дальше.Проехав оживленный перекресток, Ирка коротко глянула на спутницу. Ольга отмахнулась, мол, все нормально, не переживай, открыла сообщение и, быстро пробежав глазами, облегченно выдохнула.

«Ольга, здравствуйте. Если вас не затруднит, мне бы хотелось встретиться и лично обсудить одну деликатную ситуацию.С ув. Солонский М.С.»

— Ну, надо же, — восхищённо протянула Ирка, — какой слог! «Если вас не затруднит, деликатная ситуация»! Что значит интеллигентный человек! Интересно, чего ему от тебя нужно?

— Сейчас узнаю, — ответила Ольга и, приложив палец к губам, обернулась к заднему сиденью.Девчонки прекратили дурачиться, мгновенно затихли и любопытно навострили ушки, прислушиваясь к разговору взрослых.

— Марк Семёнович, добрый день. Вы мне написали. Я сейчас в городе и тоже хотела с вами поговорить. Прямо сейчас приехать? К вам домой? Наверное, могу, только со мной подруга, её дочка, племянница и… — она машинально почесала Ночку за ухом, — ещё котёнок. Мы на машине. Всем можно?

Прикрыв трубку ладонью, Ольга повернулась к Ирке:

— Марк Семёнович зовёт на чай. Ты как?

— Можно и на чай, — протянула Ирка задумчиво. — Если только мы не помешаем…

— Хорошо, мы сейчас подъедем, — Ольга выключила телефон и задумалась, о какой такой ситуации, да ещё деликатной, Солонский хочет с ней побеседовать. Но решив, что гадать бесполезно, она решила не изводить себя сомнениями, а дождаться разговора с нотариусом.

— Ма, а это кто? — поинтересовалась Анюта, просунув голову между креслами.

— Кощей, — не задумываясь, отозвалась Ирка, и тут же спохватилась. — В смысле, Марк Семёнович Солонский. Городской нотариус. Муж кумы тёти Анжелы, нашей соседки.

— А почему Кощей? — хихикнула сзади Даринка.

— Потому что! — отрезала Ирка, запоздало сообразив, что ляпнула лишнего, — Может, вы пока в городе погуляете? Мы с тетей Олей ненадолго.

— Не-е-е! — дружно возмутились кузины. — Мы с вами хотим!

*****

Улица Садовая расположилась на самой окраине, вдали от шумного центра с его магазинами, деловыми конторами, кафе, супермаркетами, школами и прочими обязательными атрибутами городской жизни.

Свернув с основной трассы, Ирка сбавила скорость и медленно покатила, высматривая номера домов, скрытые густой листвой фруктовых деревьев и разросшимися побегами винограда.

— Добротный райончик, — говорила она, вглядываясь в фасады. — Спокойный, престижный. Без всяких… элементов. Окраина, только не глухая, как у нас на выселке, а такая… — она рассеяно покрутила ладонью, подбирая слово, — элитная. Ну, по местным меркам, конечно. Здесь у нас и мэр, и главврач, и директор музыкалки живут.

— И Кощей, — шёпотом добавила Дарька и зажала рот ладошкой.

— Не вздумай его так назвать при встрече! — тут же отреагировала Ирка, бросив на племянницу строгий взгляд в зеркало.

Ольга с интересом разглядывала добротные ухоженные особняки. Престижный район провинциального городка разительно отличался от загородного коттеджного поселка, в котором она жила какое-то время с мужем.Палисадники радовали глаз яркими цветочными клумбами, вдоль дорожек пестрели вездесущие бархатцы, а вместо изысков ландшафтных дизайнеров повсюду росли кряжистые яблони, раскидистые груши, сливы, персики…

Тяжёлые гроздья винограда наливались соком на деревянных шпалерах. В воздухе витал ни с чем несравнимый аромат скошенной травы и переспелых фруктов, напоминая о том, что август подходит к концу.

— Кажется, нам во-он туда, в самый конец, — сказала Ирка, слегка прибавляя скорость. — Однако же забрался наш Марк Семёнович на самый край! Там дальше небольшое озеро с пляжем, лесочек. Я же говорю — хорошее место!

*****

Дом Солонского оказался самым последним на улице. Высокий забор ощетинился острыми пиками и полностью закрывал двор от любопытных взглядов. В отличие от соседних участков, здесь не было ни палисадника, ни цветочных клумб — чисто выметенный асфальт подходил вплотную к глухому забору, и только у самой калитки громоздилась внушительная куча срезанных зеленых веток.

— Зачем же они такую красотищу снесли? — удивилась Ирка, выбираясь из машины. — Мама моя сколько ни пыталась плетушки на арку завить — не получилось ни разу.

И, видя недоумение подруги, пояснила:

— Это плетистые розы. Смотри, сколько цветов среди веток. Они на арке росли — видишь, возле калитки железная конструкция торчит? Такие розы вырастить — не один год нужен. А их взяли и срезали под корень. Жалко…

Ольга растерянно кивнула. В памяти всплыли роскошные бархатные темно-красные цветы, что росли под окнами нотариальной конторы, ее искреннее восхищение пышными кустами и слова милейшей Татьяны Сергеевны:

— Что вы, милая, разве это огромные! По-настоящему огромные у меня дома растут! Вам обязательно нужно их увидеть!

Неужели это жалкая мусорная куча и есть те самые красавицы-великанши, любовь и гордость хозяйки?! Но разве могла бы она своими руками их уничтожить, и не это ли тот самый деликатный вопрос, о котором упоминалось в сообщении…

Тем временем калитка распахнулась, и к прибывшим гостям вышла сама Солонская.При первой встрече жена нотариуса показалась Ольге строгой дамой в деловом костюме, с аккуратно уложенными волосами. Сегодня же несравненная Татьяна Сергеевна выглядела совершенно по-домашнему: короткие свободные брючки, футболка с легкомысленным цветочным принтом. А вместо строгого пучка — волнистые волосы мягкого золотисто-русого оттенка, который либо дан от рождения, либо щедро оплачен у дорогого колориста.

Солонская словно сбросила десяток лет, превратившись из педантичной офисной служащей в беззаботную дачницу, что радуется возможности посидеть за чашечкой чая в тесной компании, поболтать о пустяках, обсудить последние новости и поделиться секретами выращивания томатов.

И только следы недавних слез выдавали внутреннее напряжение, которое женщина изо всех сил старалась скрыть за приветливой улыбкой.

— Доброго дня, дорогая! Как хорошо, что вы приехали, — она всплеснула руками, заметив около машины Ирку с детьми. — Господи, Ирочка! Сколько лет... Так вы и есть подруга Оли? Анютка выросла как! А этот очаровательный глазастый бесёнок — ваша племянница, я так полагаю! Такой компанией — и к нам в гости! Это просто отлично!

Она приглашающе махнула в сторону дома:

— Проходите, мои хорошие. На меня внимание не обращайте, — её голос дрогнул, радушная улыбка погасла, и Татьяна Сергеевна с горечью посмотрела на срезанные ветки. — Видите, что у нас творится?! Ночью кто-то мои розы попортил. Подрезали побеги у самого корня. Утром мы с Марком в офис спешили и не заметили. Ветки же прикручены к арке... Были прикручены. А когда после обеда вернулись — все цветы тряпочками висят. Пришлось мне все чистить, вырезать…

Солонская прижала руку к губам, пытаясь справиться с эмоциями.

Ирка выразительно посмотрела на подругу, передала дочке пакет с купленным по дороге шоколадным тортом и присела на корточки около несчастных веток. Осторожно потянула из кучи веточку с огромным белым цветком и тут же ойкнула — на коже выступила капля крови, и Ирка сунула в рот проколотый палец.

— Это ж какой тварюкой надо быть, чтобы такую красоту извести! — не сдержалась она, поднимаясь на ноги. — А камеры наблюдения у вас нет?

Татьяна Сергеевна грустно покачала головой и потрепала по макушке подкравшуюся Даринку.

— И собаки ничего не слышали? — спросила Ольга, подходя ближе. Ей стало ужасно жаль эту не молодую энергичную женщину.

— У нас нет собак, и кошек тоже нет, — Солонская пожала плечами и бросила на Ольгу быстрый внимательный взгляд, будто ожидая какой-то реакции и, не дождавшись, попыталась улыбнуться.

— Ну, ничего! Побеги отрастут. До зимы есть время. Корни-то в земле остались. А из обрезков я черенков наделаю. Знакомые как раз просили поделиться саженцами. Хотите, и вам подарю, когда укоренятся. Это отличные сорта! Белый — Шнеевальцер от Тантау. Красный — Амадеус от Кордеса. Мои любимицы. Настоящая немецкая классика! — она махнула рукой. — Идемте, девочки. Ирочка, сейчас палец обработаем. Вам только воспаления не хватало! Я так рада, что вы приехали!

Глава 8

Внутренний дворик Солонских утопал в густой, сочной зелени. Старые фруктовые деревья бросали ажурную тень, надёжно укрывая обитателей дома от летнего зноя.

В дальнем углу, среди пышных цветочных кустов, уютно устроилась широкая садовая качель с мягкими подушками и клетчатым шерстяным пледом. Рядом — пара изящных плетеных кресел и невысокий круглый столик из потемневшего дерева.Воздух был пропитан сладостью спелых яблок, терпким запахом созревшего винограда и головокружительным ароматом роз.

Ольга глубоко вдохнула этот чарующий букет, и в памяти всплыла старая детская сказка. Героиня — храбрая девочка, попала в волшебный сад, позабыла обо всем на свете и, поддавшись колдовскому очарованию, едва не пропала там навсегда. В сказке ещё была коварная волшебница, желающая присвоить маленькую Герду…

Ольга покосилась на хозяйку, раздумывая, не попросить ли у той рецепты заклятий для выведения сорняков и облагораживания участка, но, заметив под деревом секатор с отполированными до блеска ручками, потертые садовые перчатки и видавшую виды лейку только вздохнула и потерлась щекой о теплый кошачий мех.

— Я вижу, вы уже успели обзавестись этим... — произнес Марк Семёнович вместо приветствия, выходя навстречу гостям. — Танечка, как там нынче в дамских романах называют подобных созданий, не подскажешь?

— Фамильяром, — Татьяна снисходительно улыбнулась мужу.

— Вот-вот. Слово нелепое, но уж как есть, — нотариус с интересом разглядывал Ночку, щурясь от яркого солнца. В черных брюках и тёмной футболке с длинными рукавами он выглядел так, будто перепутал жаркий августовский день с прохладным вечером середины сентября.

— Марк Семёнович, это же просто кошка, — пожала плечами Ольга и перехватила котенка поудобнее. — Здравствуйте!

Аня с Даринкой слегка растерялись при виде Солонского и подобрались к тете Оле поближе. Даринка осторожно обняла ее за талию, не сводя с нотариуса любопытного взгляда. Маленький чёрный котёнок в руках и двое притихших детей рядом составляли забавную картину — ни дать ни взять личная охрана.

— А я разве говорил что-то против? — иронично приподнял бровь Солонский, спускаясь со ступенек веранды. — Кошки, моя милая, это всегда не просто... Даже самые обычные мурки с улицы. А уж тем более малышка, рождённая на этом вашем выселке. Да к тому же чёрная. Хотя нет, цвет не столь важен, это скорее дань традиции. С таким же успехом она могла быть рыжей, белой или серой в крупную полоску.

Ночка, словно понимая, что речь идёт о ней, настороженно следила за чужим странным человеком. Даже ушки прижала.

— Но не спорю, — продолжал тот, — чёрная — это эффектно! Стереотипы мышления, так сказать. Стереотипы иногда очень даже полезны, знаете ли! — он назидательно поднял палец. — Ну вот скажите на милость, кого можно напугать милой трёхцветной мурлыкой с белыми лапками? А? То-то же. А чёрная бестия, невидимая в ночи, внушает страх. И неважно, что кроме этого она покамест ничего-то и не умеет, а трехцветная милашка с лапками чует нечисть на версту в округе и держит в повиновении всех домашних... эээ... обитателей…

Солонский ухмыльнулся и протянул ладонь к котёнку. Ночка мгновенно вжалась в руки хозяйки и злобно зашипела, оскалив острые молочные зубки.Ольга от неожиданности едва не выронила любимицу, но быстро справилась с собой и слегка встряхнула котёнка — в воспитательных целях.

— Не ругайте зверушку, — Солонский мягко отвёл руку. — Просто объясните ей, что я свой. Этого будет достаточно, — он невесело усмехнулся. — Меня кошки на дух не переносят. Впрочем, как и собаки! А жаль... Сегодня ночью нас бы выручила даже самая распоследняя дворняжка.

— Марик, — Татьяна Сергеевна укоризненно покачала головой, видимо, не желая продолжения начатого ранее разговора, — у нас гости. Давай потом обсудим…

Солонский не стал спорить с женой, поправил съехавшие на кончик носа очки и тяжело вздохнул.

— Ольга, не могли бы мы переговорить с вами в кабинете?

Она кивнула и молча передала котенка Анюте. Та подхватила недовольную Ночку и многозначительно переглянулась с сестрой.

— Девочки, — нотариус обратился к Ирке и притихшим детям, — я ненадолго украду вашу любимую тётю Олю. А вы пока располагайтесь, отдыхайте и будьте моими гостями. День чудесный, грех не насладиться такой погодой. Татьяна Сергеевна, солнышко, позаботишься...

«Солнышко» прервала мужа нетерпеливым жестом — мол, иди уже, без тебя найдем, чем заняться.

Солонский развернулся, чтобы проводить Ольгу в дом. Его невысокая тощая фигура отбросила причудливую тень на выложенную плитками дорожку, и девочки невольно попятились.

— Точно Кощей! — восхищенно прошептала Даринка и пихнула локтем сестру.

Та заворожено кивнула, разглядывая худого лысого дядьку, и уточнила:

— Не-е. Не Кощей. Упырь! Настоящий!

Марк Семёнович не оборачиваясь скептически хмыкнул и вежливо пропустил Ольгу вперёд. Слух у нотариуса был отменный.

*****

Плотно закрыв дверь кабинета, Солонский повернулся к Ольге. Несколько секунд он молча изучал её лицо и, наконец, тихо спросил:

— Ольга, это вы испортили Танины розы?

От нелепости обвинения она на мгновение потеряла дар речи, а потом, забыв о вежливости, возмущённо выпалила:

— Вы с ума сошли, Марк Семёнович?! Какие розы? Вы что?! Зачем мне это делать?! Да я... я вчера… вообще...

Она осеклась на полуслове, чувствуя, как от незаслуженного подозрения кровь приливает к щекам, а ладони, наоборот, заледенели так, что свело пальцы.

Солонский медленно снял очки. Цепкий взгляд колючих черных глаз, не скрытых затемненными стеклами, пугал и притягивал одновременно.От этого взгляда по спине пробежал неприятный холодок, и Ольга невольно шагнула назад, но тут же опомнилась и упрямо вскинула голову.

— Простите старика, я вам верю, — неожиданно мягко произнес Солонский, возвращая очки на место. — Но я должен был спросить вас лично и услышать ответ. Видите ли, — он на миг запнулся, — меня нельзя обмануть, но почувствовать ложь я могу только вот так — лицом к лицу. Очень неприятная особенность, я вам скажу, хотя и полезная. Присаживайтесь, дорогая моя, и не держите на меня зла!

Всё ещё не очень понимая, что происходит, Ольга осторожно опустилась в глубокое кресло у приоткрытого окна. Со двора доносились смех девчонок, голоса Ирки и Татьяны Сергеевны. Кажется, они увлеченно обсуждали доставку пиццы на дом.

Солонский открыл дверцу шкафчика и достал небольшую бутылку коньяка.

— Знаете, — он не спеша разлил напиток по бокалам, — я никогда не пьянею. Совсем. Забавно, правда? Зато могу в полной мере насладиться вкусом и ароматом. Угощайтесь, — он протянул бокал. — Это поможет нам обоим немного расслабиться. Предстоит непростой разговор.

Ольга приняла бокал, обхватила ладонями, сделала небольшой глоток. Коньяк обжег горло, растекся волной тепла по телу.

— Два куста срезаны секатором, — нотариус болезненно поморщился. — Срезаны под корень, варварски. Старые розы, им больше пятнадцати лет. Их посадила Софочка — наша дочь. Таня в них души не чаяла...

— Подождите, — Ольга нахмурилась и поставила бокал на подоконник. — А почему вы решили, что именно я могла это сделать?

— Видите ли, — Солонский задумчиво забарабанил пальцами по столешнице, — на срезах остались следы крови. Старые плетистые розы — это вам не комнатный цветочек, колючие побеги голыми руками не возьмёшь. А человек, скорее всего, не побеспокоился о перчатках... или специально не стал их надевать.

Он помедлил, подбирая слова, и тихо добавил:

— Кровь или ваша, или кого-то из ваших близких, очень близких родственников. Поэтому я и решил спросить напрямую. Не обижайтесь.

— Вы хотите сказать, что вот так просто определили родство по крови? — Ольга нервно рассмеялась. — Марк Семёнович, вы же нотариус, а не криминалист. И даже криминалисты так быстро не могут...

Нотариус перебил её нетерпеливым жестом.

— Посмотрите на меня, — тихо потребовал он, и устало откинулся на спинку кресла. — Нет, не так... Посмотрите внимательно!Не спешите, моя милая. Вы же её внучка. Значит, сможете.

Ольга растерянно замерла. Минуту назад её обвинили в отвратительном глупом хулиганстве, а теперь предлагают... смотреть?

Куда?

От выпитого коньяка закружилась голова…

Или не от коньяка...

Стены комнаты слегка качнулись.

В висках гулко застучал пульс.

Реальность будто сдвинулась, расслоилась — совсем немного, самую малость…

На полвздоха…

Ольга попыталась сфокусироваться на лице нотариуса, но его черты поплыли, теряя чёткость. Под довольно заурядной внешностью проступало что-то иное — пугающе-чуждое, нечеловеческое! Серая, будто присыпанная пеплом кожа натянулась на заострившихся скулах. Глазницы углубились, став похожими на тёмные провалы, а в самих глазах...

Ольга сдавленно охнула и зажмурилась.

— Господи, Марк Семёнович, кто вы?! — прошептала она пересохшими губами, вжимаясь в кресло.

Тот, кто ещё минуту назад казался пусть и чудаковатым, но вполне обычным человеком — провинциальным нотариусом, близким другом её покойной бабушки, — теперь напоминал существо из старых сказок и легенд. Напрочь забытых и страшных, тех, которые никогда не рассказывают детям на ночь.

— Солонский Марк Семёнович, шестьдесят три года. Родился, учился, женился... Есть дочь и двое очаровательных внуков, — его голос звучал ровно, почти скучающе. — Имею несчастье состоять в отдалённом родстве с личностями не вполне человеческого происхождения. Сей прискорбный факт жизнь мне попортил изрядно. И если б не Соломия...Оля, откройте глаза. Не бойтесь. Ваша бабушка мне доверяла, да и старик Назар без внимания не оставляет. А уж этот тип, я вам скажу... Оля, ну же! Вы как ребёнок, честное слово. Я не ем женщин и детей.

— Мужчин предпочитаете? — слегка заикаясь, попыталась пошутить Ольга и тут же покраснела: шутка вышла двусмысленной.

— Что вы, я жуткий консерватор! — рассмеялся Солонский. — И в целом, у меня слабое пищеварение, камни в почках и диабет второго типа! И до кучи — непереносимость антибиотиков и аллергия на добрую половину лекарственных препаратов.

Осмелев, она подняла взгляд. Вопреки опасениям, в кресле за письменным столом сидел совершенно обычный человек, уставший той особой усталостью, что появляется не за один день, а копится годами, подтачивая силы и выматывая изнутри.

— Выпейте, — мягко, но настойчиво посоветовал Марк Семёнович, видя, что гостья больше не пугается, — считайте, что это лекарство.

Секунду поразмыслив, Ольга решила последовать совету и залпом опрокинула коньяк. Сморщилась и шумно выдохнула, сбрасывая напряжение. В самом деле, чего она разволновалась — одной нечистью больше, одной меньше!Тем более что бабушка, безусловно, доверяла Солонскому, передав именно ему все документы, не считая нужным даже запечатывать конверт с письмом и деньгами. А уж Соломия в людях — и, похоже, в нелюдях — разбиралась преотлично.

Так, по крайней мере, хотелось думать…Отдышавшись, Ольга осторожно повторила вопрос:

— И все-таки, Марк Семёнович, кто вы?

Он немного помолчал, собираясь с мыслями, затем размеренно и четко заговорил:

— О своём биологическом отце я понятия не имел до того момента, когда проявились определённые... аномалии, приведшие меня в психиатрическую лечебницу.

Солонский сделал паузу, словно погружаясь в воспоминания.

— Тогда-то мать и поведала историю своей бурной юности. Будучи студенткой третьего курса, она проходила сельскохозяйственную практику в каком-то забытом всеми богами колхозе. Там и случился мимолётный роман. В её возрасте, при отсутствии жизненного опыта, легко поддаться соблазну. А уж соблазн, подкрепленный толикой особой силы... — он невесело усмехнулся. — В городе ее ждал жених. Студенческая свадьба состоялась сразу же после возвращения с полей. Ребёнок родился «восьмимесячным». Банальный сюжет, не правда ли?

Нотариус подошёл к окну и, отдернув занавески, выглянул во двор. Ирка улеглась на на широких садовых качелях. Ночка устроилась рядом и дремала. Девчонки в беседке о чем-то секретничали с хозяйкой дома.

— Тот субъект, — продолжил Марк Семёнович сухим, почти академическим тоном, — по моим расчётам, обладал не более чем четвертью иной крови. Следовательно, моя доля составляет примерно одну восьмую. Манифестация произошла в восемнадцать лет, что и послужило причиной госпитализации. Полагаю, детали этого периода не представляют существенного интереса.

Он провёл рукой по лицу, словно стирая тяжёлые воспоминания.

— Слава богу, к тому времени мой отец уже скончался. Тот, кого я считал и до сих пор считаю настоящим отцом. Добрейший, заботливый человек, типичный представитель советской технической интеллигенции — инженер-механик. Вряд ли он перенёс бы мои... — Солонский замолчал, нервно оттянув воротник футболки. — Это происходило в конце семидесятых. Время воинствующего атеизма, несгибаемой линии партии и всеобщей бдительности. Диагноз «шизофрения» становился несмываемым клеймом на всю жизнь. Каким образом матери удалось получить контакты Соломии — до сих пор для меня загадка, — продолжал он, глядя куда-то поверх головы Ольги. — Однако ваша бабушка проявила удивительную проницательность и оказала неоценимую помощь. Как и Назар. Он уже тогда выглядел глубоким стариком. Впрочем, неважно. Они вдвоём провели меня к НИМ, и... мне милостиво разрешили остаться человеком.

— А могли... — начала было Ольга, но осеклась, заметив, как дернулся глаз нотариуса.

— Уничтожить или оставить при себе навсегда, — жёстко отчеканил Солонский. — Если бы посчитали слишком слабым или действительно безумным. Неспособным сохранять рассудок, принять свою нечеловеческую часть. И тут бы даже Назар не защитил. Это их право. Там свои законы, Ольга. Они рациональны и безжалостны. Хотя в своей логике безупречны.

Он вернулся к столу, машинально переложил бумаги, передвинул рамку с фотографией.

— Я встречаюсь с ними редко. Последний раз это случилось около двух лет назад. Соломия помогала. К сожалению, вашей бабушки уже нет. А с Назаром я не хочу иметь дел. Он слишком... — Солонский поморщился, подбирая слова. — В общем, мне нужна будет ваша помощь, Ольга. Не переживайте. Не сейчас. В будущем. Ещё нескоро. Никакого криминала, — поспешно добавил он, заметив, как напряглась собеседница. — Я не приношу жертвы и не совершаю ритуалов. Но плачу им и за себя, и за дочь, и за внуков. Пока я жив, моя семья в безопасности.

— А ваша дочь? — Ольга подалась вперёд, только сейчас заметив на столе фото смеющейся молодой женщины с роскошными каштановыми кудрями.

— Софочка? — лицо Солонского смягчилось. — Много лет живёт в Италии. Примерно ваша ровесница. В ней иная кровь не проявилась. Когда ей было около тринадцати, она начала болеть. Сильно. Несколько раз доходило до реанимации... — он крепко сжал подлокотники кресла. — Я обратился к... тем. Меня просветили, что причина во мне. В моей смешанной природе. Неосознанно я тянул жизненные силы родной дочери. Собственный ребёнок — самый доступный источник энергии. Идеальный донор силы, — последние слова он произнёс с явным отвращением. — Таня увезла её в Италию и оставалась там до совершеннолетия Софи. Потом вернулась ко мне.

— И вы не можете с ней видеться? С дочкой?— искренне посочувствовала Ольга.

— Почему же, могу. Я езжу к ним пару раз в год. На несколько дней, не больше, — он усмехнулся уголком рта. — Присматриваю за Давидом — это мой старший внук. Ему сейчас десять. Надеюсь, южная кровь его отца пересилит мое неблагое наследство.

Помолчав немного, Солонский снял с книжной полки ещё одну фотографию в простой серебристой рамке. Протянул Ольге.

— Взгляните. Эти бесенята — Давид и Лючия. Мои внуки, — в голосе нотариуса сквозила нескрываемая гордость, сильно контрастирующая с обычной сдержанностью и отстраненностью.

На снимке темноволосый мальчик с выразительными карими глазами покровительственно обнимал за плечи младшую сестру. Лючия — тоненькая загорелая девчушка с рыжеватыми кудряшками и веснушками на курносом носу — крепко прижималась к брату. Дети легко и беззаботно улыбались фотографу. За их спинами раскинулось лазурное море, а справа в кадр попали апельсиновые деревья, усыпанные сочными плодами.

— Малышка Лючия — вылитая Таня, — продолжал Марк Семёнович. — Те же ямочки на щеках, тот же прищур, когда смеётся. А Давид весь в своего papà пошёл. Настоящий итальянец растёт. Меня считает своим северным дедушкой, мечтает приехать в гости… Оля, что случилось?! Вам плохо?!

Ольга смотрела на счастливые лица детей, а леденящий холод сковывал её изнутри. В голове эхом звучали слова: «Собственный ребёнок — лучший донор силы... идеальный донор». Собственный. Ребёнок....и следы крови на шипах растерзанных роз, настолько похожие на её собственную, что даже Кощей не смог сразу различить.

«Ты заклята родной кровью. Старшей, материнской», — вспомнился свистящий шепот в ночи.

«Я не хочу в это верить, но знаю, что такое возможно!» — пришли на ум слова бабушки из письма.

Ольга сжала рамку дрожащими пальцами. Ярость и возмущение поднимались изнутри чёрной, удушливой волной. Дети на снимке продолжали беззаботно улыбаться, не подозревая, какую бурю подняли в душе женщины, державшей их фотографию.

— Вот значит как, мама, — прошептала Ольга сквозь стиснутые зубы. — Вот значит как... Как там говорится в твоем любимом писании: «Глаз, пренебрегающий покорностью матери, выклюют вороны степные…»

— Оля, какие вороны? Что за бред? С вами всё в порядке? — нахмурился Солонский, подходя ближе.

Ольга медленно подняла голову.

— Это не бред, Марк Семёнович. Это цитата. Из Библии. Мама обожает её цитировать, — она невесело усмехнулась. — Там много всякого. На все случаи жизни. Знаете, какая ее любимая? «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына»... Ну, в моём случае — дочь.

Она сделала паузу, и когда заговорила снова, голос стал тише и жёстче:

— Вы сказали, что собственный ребёнок — лучший донор. Видимо, я и была таким донором много лет. И не только для Игоря. Для родной мамочки тоже! — Ольга с трудом сглотнув вставший в горле комок. — А сейчас... вон как они вдвоём засуетились! Один ублюдок цветочками разбрасывается, другая вам решила напакостить. Да так, что не придерешься! И ведь в самое больное место ударили! В память о дочери! И за что? За то, что вы разыскали меня и сообщили о смерти бабушки, хотя они вас убедительно просили не лезть не в свое дело. А потом вы отказались сотрудничать с Игорем и отвечать на его вопросы о моем наследстве? Он ведь вам звонил, и не раз! Я права?!

Солонский коротко кивнул, его лицо окаменело.

— Что же мне теперь делать? — голос Ольги прозвучал беспомощно и потерянно. Она умоляюще посмотрела на нотариуса.

Марк Семёнович мягко забрал у неё фотографию детей, поставил рамку на стол и спокойно произнёс:

— Жить дальше! Просто жить дальше. Разорвать эту связь раз и навсегда. Обрести себя. Свою силу. Забрать то, что ваше по праву рождения.

Он осторожно коснулся рукой ее плеча и добавил, ухмыляясь злой жестокой улыбкой, больше напоминающей оскал.

— И помните, моя дорогая, здесь, в выселке, вы не беспомощная овечка. В крайнем случае, я могу попросить свою… хм… родню о помощи. А уж они, смею вас заверить, с кровью работать умеют. И пары засохших капель на побегах им будет вполне достаточно. Имейте это в виду. На войне, знаете ли, все средства хороши. А такие, как я, обид не прощают. У нас свое… писание.

Глава девятая

Дневная жара постепенно отступала. Августовский вечер медленно опускался на тенистый дворик дома Солонских. В старой деревянной беседке, увитой виноградными лозами, накрыли стол. Шесть коробок с пиццей выстроились в ряд, источая соблазнительные ароматы. Шоколадный торт, вазочка с конфетами и графин с домашним лимонадом скромно примостились в уголке. Лёгкий ветерок шевелил салфетки на столе, играл краями пёстрой скатерти.

— Не, ну а чего, гулять так гулять! — рассмеялась Ирка, глядя на изумлённое лицо подруги. — Что не доедим, то...

— Понадкусываем! — радостно подхватила Анюта, болтая ногами на скамейке.

— Я хотела сказать — домой заберём! — Ирка шутливо погрозила дочери пальцем. — Ты, Лелька, какую пиццу больше любишь? У нас тут четыре вида! Выбирай!

Ольга, не сводя глаз с гастрономического великолепия, устроилась рядом с Анютой. Девочка тут же прижалась к её плечу и довольно засопела. Из дома вышла Даринка. Раздуваясь от собственной важности, она несла доверенные хозяйкой тарелки. Вечно растрёпанные каштановые кудряшки были аккуратно перехвачены красной лентой. Расставив посуду, девочка на мгновение вышла из благовоспитанного образа и показала старшей сестре язык, но та только устало отмахнулась.

Следом за Даринкой последовала Татьяна Сергеевна с ещё одним небольшим графином.

— Это вишнёвый, — пояснила она, поставив напиток на стол и устроившись около Ирины. — Дариночка, умница. Садитесь, девочки. Марик, все тебя ждут!

Солонский появился в накинутой на плечи спортивной куртке. И Ольга вдруг ясно поняла, что этот сильный и упрямый человек постоянно мерзнет, но, вместе с тем, совершенно не переносит жару и яркое летнее солнце.

Словно уловив ход её мыслей, нотариус ехидно усмехнулся, натянул куртку и застегнул молнию.

— Ну что, барышни, — обратился он к притихшим детям.

Те таращились на него с таким восторженным любопытством, что Марк Семёнович, видимо, собиравшийся по обыкновению съязвить, только закашлялся и произнёс:

— Будете хвастаться в школе, что были в гостях у главного городского упыря!

— Не-а! На главного вы не тянете! — скептически протянула Анюта. — Мама говорит, что главный упырь у нас заместитель мэра, потому что он зажилил финансирование поликлиники, и у нее до сих пор отпускные не начислены. А ещё нашему приюту для животных денег из бюджета не выделил, хотя должен был! Зараза!

— Нууу, тогда оно… конечно…— задумчиво произнес Марк Семёнович, очевидно, сраженный экспрессией очаровательной юной особы, — кто я, чтобы спорить с вашей мамой? Приятного аппетита!

*****

Ольга блаженно откинулась на спинку скамьи, чувствуя, что больше не в состоянии проглотить ни кусочка. Вопреки её ожиданиям, со стола смели почти всё. Остатки шоколадных конфет девочки, пользуясь гостеприимством хозяйки, сложили в Даринкин рюкзачок.

— Про запас, — деловито пояснила Анюта. — И вообще, нам тётя Таня разрешила.

Тётя Таня, как оказалось, разрешила не только забрать оставшиеся конфеты, но и согласилась попробовать (только попробовать!) взять из приюта щенка. С одним условием — Ольга с ним... эээ... предварительно пообщается.

Объяснит...

А лучше пусть сама и выберет подходящую собачку!

Что значит тётя Оля ничего не понимает в животных?

Вот и будет отличный повод расширить кругозор!

Нет-нет, не сегодня. Сегодня уже поздно!

Но в следующий раз — милости просим!Даринка с Анютой переглянулись. Было ясно как божий день, что разговор этот девочки запомнят и не преминут воспользоваться обещанием хозяйки завести собаку. Хоть бы не притащили взрослую псину размером с крокодила! С них станется. Надо будет действительно сходить в приют, и помочь выбрать. Раз уж... так!

Ольга вдруг сообразила, что совсем забыла о важном деле к Солонскому. Собственно, за этим она сюда и приехала.

— Марк Семёнович, мне нужен ваш совет, — неуверенно начала она. Не хотелось снова вспоминать о проблемах и нарушать мирную домашнюю идиллию.

— Я слушаю.

— Я хочу подать на развод. Но думаю, муж не согласится дать мне его просто так, по обоюдному согласию.

— Вам нужен адвокат по бракоразводным процессам, — кивнул нотариус. — Я понимаю, у меня есть несколько подходящих кандидатур. День-два, и я вам позвоню. Вы будете делить имущество?

— Нет, — отрезала Ольга. — Мне от него ничего не нужно.

— Детей у вас тоже нет. Тогда я не вижу проблем.

— Он, понимаете... он говорил, что хочет... — она покосилась на пристроившуюся рядом Даринку. Та увлеченно играла в телефоне. — Я думаю, нет, я почти уверена, что он попытается объявить меня недееспособной. Психически нездоровой и нуждающейся в опеке.

— На каком основании? — удивился Солонский. Взгляд его стал внимательным и цепким, исчезла добродушная расслабленность.

— После... у меня родился мертвый ребенок. Я какое-то время лечилась у психиатра, и... — она запнулась, не желая вдаваться в подробности.

— Вы лежали в остром отделении, у вас есть официальный диагноз?! — резко спросил он.

— Н-нет. Не знаю. В смысле, не лежала. А диагноз... тот врач выпишет любую бумажку, и...

— Ольга, — мягко прервал ее Солонский. — Бумажки недостаточно. И даже госпитализации недостаточно, чтобы объявить взрослого человека недееспособным. Это сложная и муторная процедура. Нужно заключение комиссии, которое можно оспорить, и потребовать еще одно, и еще... Депрессивное состояние на фоне острого горя — недостаточное основание для лишения человека прав и назначения над ним опеки. Вас просто запугивали.

— Лелька, постой, — вмешалась Ирка, все это время молча слушавшая разговор. — Ты же говорила, что делала копии его записей. Так?

— Да, — растерянно кивнула Ольга.

— Они у тебя сохранились?

— Да. И у Маринки тоже есть. Я ей скинула на всякий случай.

— Ну вот. Это же офигенный компромат. Не для суда, конечно...

Ирка недоверчиво покосилась на Солонского, но тот одобрительно кивнул, уловив ход ее мысли.

— Если он гадил вашим общим знакомым, ну, или не общим, короче, тебе стоит скинуть им эти записки. Анонимно. Или нет. Тут сама подумай, как лучше. И пусть твой Игорёк разгребает последствия. Будет у него занятие. Глядишь, кто и проникнется... благодарностью.

— Я же говорил, вы больше не беспомощная овечка! Вам нужно освоить умение делать людям пакости. Это иногда очень полезно, знаете ли! — Марк Семёнович откинулся на сиденье и сложил руки на груди. Выглядел он при этом донельзя довольным.

Ольга с недоумением переводила взгляд с подруги на нотариуса. А ведь Ирка права! Как же она сама до этого не додумалась? Нет, она не собирается делать людям, как там выразился почтенный Марк Семёнович, пакости. Но вот иметь против Игоря лишний козырь в рукаве — это же совсем другое дело.

Часть третья. Глава первая

Вопреки опасениям, домой добрались быстро и без всяких приключений.

Когда они проезжали мост, солнце уже катилось к закатному краю неба, заливая воды Ветлянки тёплым золотом. Из приоткрытого окна в салон потянуло речной свежестью, дымом костра и жареной рыбой — неунывающие туристы готовили на берегу ужин.

— Ты меня высади возле своих ворот, я дальше сама дойду, — предложила Ольга уставшей подруге.

— Точно? — забеспокоилась та, поглядывая на разморенных поездкой девчонок.

— Что я, ребёнок? — улыбнулась Ольга. — Тебе отдыхать нужно, и дети нагулялись за целый день, а я пройдусь немного. Воздухом подышу.

— Хорошо, — нехотя согласилась Ирка и добавила, зевая, — только когда дойдешь — позвони!

*****

Солнце скрылось за деревьями, и последние отблески уходящего дня окрашивали облака в нежно-розовые и лиловые оттенки. Над тёмной кромкой леса таяла призрачная корона света, а на востоке робко загорались бледные звёзды.

Скинув сандалии, Ольга неспешно шла по улице, наслаждаясь тишиной и покоем. Ещё хранящий дневное тепло воздух был напоен запахами уходящего лета: пряной сухостью трав, сладким ароматом спелых яблок и лёгкой горчинкой первых опавших листьев. Звенела вечерняя мошкара, стрекотали кузнечики, носились в вышине неугомонные ласточки, из-за заборов слышались приглушённые голоса, звяканье посуды, тихий смех — выселок жил своей размеренной, далёкой от городской суеты жизнью.

И ей вдруг почудилось, что она ходила этой дорогой много-много раз. И точно так же садилось солнце, и усталые ступни касались пыльной земли, и любопытные соседи окликали одинокую женщину, что менялась только внешне, но всегда оставалась одной и той же. В памяти сливались тысячи закатов и рассветов. Бесконечное множество лиц, имён, голосов проносилось перед внутренним взором, связывая прошлое с настоящим. Сменялись поколения, люди уходили в поисках лучшей доли, но их потомки и потомки их потомков снова и снова возвращались в этот богом забытый край, обретая тут смысл и полноту жизни. И она встречала каждого, кто возвращался к своим корням, к истоку, откуда всё начиналось.

Заповедная земля, сокрытая от чужаков, граница между этим и тем миром. Граница, что протянулась живой нитью, накрепко сшивая две стороны в одно целое.

Вспомнились недавние слова Ильиничны: «Решай до полной луны. Если надумаешь остаться, то уже навсегда. Это место ревнивое, оно не отпустит».

Ольга остановилась, запрокинула голову и замерла с закрытыми глазами, впитывая каждый звук, каждый запах, каждое дуновение ветерка. Она сама не отпустит это место! Никому его не отдаст!

*****

— Доброго вечерочка! — раздался знакомый голос.

Ольга вздрогнула, резко открыла глаза и огляделась. Тётя Галя, та самая, что заходила утром познакомиться с «наследницей Соломии», приветливо махала рукой с порога своего дома.

— Оля, погодите секундочку, я сейчас! — крикнула она и скрылась за дверью. Вскоре соседка вернулась с пол-литровой банкой, и протянула её через невысокий забор. — Это вам!

— Спасибо огромное, но вы меня сегодня уже молоком угощали, — смутилась Ольга, понимая, что от денег Галина наверняка откажется.

— Так то ж утром было, — беспечно отмахнулась та. — И не вас вовсе, а вовкулаку вашего. А это — сметанка домашняя! Вот надумаете вареников налепить, а какие вареники без сметаны, или борщ…

— Спасибо, — ещё раз поблагодарила Ольга, и уже собралась было идти, но соседка вдруг наклонилась поближе и добавила негромко, уже без улыбки:

— Там к вам это... гости.

— Кто? — насторожилась Ольга.

Галина подалась ещё ближе и, повернувшись в сторону Соломииной хаты, доверительно зашептала:

— С полчаса назад Максим Александрович прошёл. И не просто так, а при параде и с вооот таким букетом! — многозначительно уточнила она. — После него минут через пять Ильинична прошкандыбала. Но это свои. А потом ещё машина подъехала. Чужая. Назад вроде бы никто не возвращался. Видать, вас дожидаются всей толпой. Я-то, как жара спадает, во дворе вожусь, и если кто по улице ходит — всех вижу.

— А машина какая, не запомнили?

— Та я в них не разбираюсь, — пожала плечами тётя Галя. — Такая красивая, серебристая вся. И, заметив, как потемнело лицо собеседницы, добавила: — Вы, если чего, зовите! Мы с мужем прибежим, и сын с невесткой сейчас у нас гостят. Сын у меня ого-го, и Оксанка его — девка боевая! Вдруг что!

Ольга коротко кивнула и, сунув сметану в пакет, молча двинулась к своему дому.

— Если чего — зовите! Я тут во дворе пока посторожу! — крикнула напоследок тётя Галя.

*****

Автомобиль она увидела сразу, как только завернула за угол. Новенький «Опель», припаркованный возле неказистого деревянного забора, не заметить было сложно, как и понять, кто именно приперся, на ночь глядя.

Иначе как «моя серебряная ласточка» мама свою машину не называла.

Сейчас эта самая «ласточка» с тонированными стёклами и закрытыми дверями напоминала крепость на осадном положении.

Ольга остановилась. Опустила на землю пакет с продуктами. Не спеша наклонилась и обула сандалии. Потрясла ногой, избавляясь от мелких камушков. Мимоходом отметила и собственные грязные ступни, и пыльный подол светлого платья, и даже пятно от шоколадного мороженого на груди… Красота! Вкупе с растрепанными волосами, полным отсутствием макияжа и облезлым лаком на ногтях вид для общения с дорогими родственниками — самый что ни на есть подходящий.

В груди медленно разгоралась злость. Так хотелось прийти домой, принять душ и спокойно поужинать. Посидеть в саду с чашечкой кофе, наслаждаясь вечерним покоем... Покой, видимо, откладывается на неопределённое время!

Раз уж мать заявилась на закате, то, скорее всего, рассчитывает, что заботливая дочурка пригласит её ночевать и не выгонит со двора. Причём не только её.Вряд ли мама сама проехала весь долгий путь за рулём своей обожаемой «ласточки». Водила она, конечно, неплохо, но одно дело — кататься по городу, и совсем другое — добираться на машине за многие сотни километров к чёрту на рога. Игорь тёщу не повезёт, не царское это дело. Скорее всего, отправил с ней своего водителя. А значит, ночлег понадобится и для него. По крайней мере, на то был их расчёт…

Даже обидно стало!Неужели её, Ольгу, и вправду считают дурой законченной?

Хотя…Пускай считают. Она злорадно хмыкнула и, особо не торопясь, двинулась к дому.

*****

На завалинке у забора неподвижно сидела Ильинична. Морщинистые ладони сложены на коленях, глаза закрыты, лицо расслаблено — ни дать ни взять безобидная старушка, что притомилась под вечер и задремала на свежем воздухе. Вот только Ольга не сомневалась: от этой старушки не ускользает ни одна деталь.

Макс, в отличие от ведьмы, не выглядел ни расслабленным, ни спокойным. Напротив, он напоминал сжатую пружину: руки скрещены на груди, губы плотно сжаты, отчего морщины в углах рта проступили резче. Тяжёлый взгляд из-под нахмуренных бровей. Напряжённая прямая спина.Не иначе сосед уже успел пообщаться с дорогими гостями, и вряд ли это общение доставило ему удовольствие, как и Серому, что сидел, прижавшись мохнатым боком к ногам мужчины, злобно пялился на автомобиль и глухо рычал.

Сцена напоминала шахматную партию, где фигуры на доске уже расставлены и зрители замерли в ожидании следующего хода.

Серый первым заметил Ольгу. Он поднялся на лапы, демонстративно отряхнулся, отчего стал казаться ещё крупнее, и неторопливо направился к ней. Проходя мимо припаркованного «Опеля», зверь брезгливо заскрёб задними лапами, поднимая комья земли. Подойдя ближе, он виновато ткнулся носом хозяйке в живот, выпрашивая ласку и одновременно издавая странные гортанные звуки, будто пытаясь что-то сказать. Ольга наклонилась и крепко обняла приятеля за шею, отчего тот вдруг тоненько и совсем по-детски заскулил.

— Ну что ты, малыш, не бойся, — зашептала она в теплое лохматое ухо. – Все хорошо. Я уже дома! Сейчас мы всех злыдней отсюда прогоним и пойдем ужинать. Тетя Галя нас сметанкой угостила, и девочки тебе конфет передали. Ну, всё, всё... не плачь. Ты же страшный вовкулака, тебя тут все бояться должны.

«Страшный вовкулака» поднял на хозяйку несчастный больной взгляд, и Ольга вдруг ясно поняла, чего именно он боится, — в последний раз, когда Серый видел её мать, маленькую Лельку забрали у него навсегда!

Мысль ударила по сознанию наотмашь!

В памяти всплыли куцые обрывки воспоминаний той последней встречи и Лелькин ужас — она больше никогда-никогда не увидит бабушку!

Медленно выпрямившись, Ольга перехватила пакет с продуктами. Поправила на плече сумку. Откинула упавшие на лицо волосы.

— Значит, так! — голос царапнул пересохшее горло. — Я уже не та маленькая и беззащитная девочка! И я никому больше не позволю распоряжаться моей жизнью! И твоей тоже, малыш! И вообще... У меня на вечер были совершенно другие планы. Идём.

*****

— Доброго вечера, Стефания Ильинична! Вы ко мне?

Ведьма открыла глаза. Смерила Ольгу тяжёлым внимательным взглядом, будто прикидывая, стоит ли тратить время на бестолковую городскую чужачку или развернуться и уйти. Видимо, что-то для себя решив, старуха коротко кивнула, подняла к лицу сухонькие ладони и с силой их растерла, словно пытаясь согреться. С тихим и ломким хрустом на колени ведьмы посыпалась труха.

Воздух тут же наполнился густым, тревожным ароматом.

Терпкая горечь полыни…

Удушливая сладость дурман-травы…

Смолистый запах жженой хвои…

В висках застучало, перед глазами на мгновение всё поплыло. Где-то совсем рядом раздался свистящий смешок нелюди. Ольга вздрогнула и обернулась, вглядываясь в густые ранние сумерки. Темнело как-то слишком быстро, ночь стремительно наступала, поглощая жалкие остатки света. Среди редкого подлеска в наползающем из чащи молочном тумане проступили смутные, колеблющиеся силуэты.

Миг — и всё исчезло! И белесый туман, и темные фигуры среди деревьев… Только острое чувство присутствия иного застыло вокруг эхом несказанных слов…

Ильинична недовольно скривилась, брезгливо смахнула с подола остатки травы, и пробурчала так тихо, что, кроме Ольги, ее никто не услышал.

— Ты бы, девонька, мужика своего в хату спрятала от греха подальше. И собачку твою пусть прихватит. А то во-он его папаша в тенях хоронится, зубы на меня скалит. Думает, я не увижу! Поганец.

Ольга рассеянно кивнула, совершенно не понимая, что происходит, и какой- такой «поганец» скалит зубы на бабу Стефу. Та же презрительно поджала губы, явно не желая ничего объяснять.

Ну и ладно!

Ведьма, она и есть… ведьма!

Макс шагнул ближе, и Ольга заметила букет ярко-алых роз, небрежно заткнутый в щель между забором и калиткой. Выглядел сосед, что называется, при параде: гладко выбрит, светлая рубашка навыпуск, чистые голубые джинсы и... стоптанные шлепанцы на босу ногу. Вытащив цветы, он тщательно расправил смятую упаковку и протянул их Ольге.

— Это… мне? — вопрос прозвучал донельзя глупо.

— Тебе, — напряженно ответил Макс, хмуро глядя куда-то поверх её плеча. — Если, конечно, не побрезгуешь «дешёвой подачкой из рук нищего провинциального девианта».

— Ты что несёшь?! Какая подачка?! — Ольга растерянно приняла букет. — Я розы обожаю!Она вдохнула тонкий, нежный аромат и вдруг нахмурилась.— Постой, ты что, успел пообщаться с моей матерью?

— Успел! — Макс шумно выдохнул и уже спокойнее добавил. — Лицемерная кривляка и ханжа. Ты совершенно на неё не похожа!

— Конечно, не похожа! Я же точная копия своего бездарного отца-алкоголика! — с горькой иронией поддакнула Ольга и обреченно махнула рукой. — Так что не переживай, — в её глазах мы с тобой два сапога пара. Только от тебя желательно избавиться, чтобы не мешался под ногами, а меня вернуть в любящее лоно семьи.

Сосед понимающе хмыкнул и осторожно, словно боясь спугнуть, убрал с её лица выбившуюся прядь. Жёсткие пальцы на мгновение задержались у виска. Захотелось прижаться щекой к этой широкой, тёплой ладони, забыться, спрятаться от всех проблем и тревог. Но Ольга только тяжело вздохнула, достала из сумочки ключи и сунула их удивлённому Максу.

— Пожалуйста, уведи Серого в дом. И… побудь с ним, хорошо? И пакет тоже возьми, пожалуйста, — она старалась говорить спокойно. — Там сыр, конфеты, пара кусочков пиццы на ужин. Ещё хлеб свежий и сметана... Ах да, розы поставь в воду. На холодильнике должна быть пустая банка. И чайник включи. Кажется, вчерашнее рагу осталось...

Она запнулась, с сомнением глянула на дом и добавила вполголоса:

— Если возле двери на вешалке шуба висит, ну такая… страшная и облезлая… Скажи ей, чтоб не выпендривалась.

Макс молча взял пакет. Задумчиво покрутил на пальце связку ключей.

— Уверена? Может, мне лучше с тобой остаться? Ты одна справишься?

-- Я ни в чем не уверена, — Ольга вымученно улыбнулась. — Но не бойся за меня, я тут точно не одна! Всё, Макс, иди. Я хочу поскорее послать ее к черту!

Глава 2

Дверь автомобиля наконец-то открылась, и на пыльную, утоптанную землю опустилась нога в замшевой туфельке на низком устойчивом каблуке.

Элегантность и комфорт — мама себе не изменяет.

Никогда.

Даже в поездке…

Тем более в поездке…

Ольга всегда поражалась, как некоторые люди могут выбираться из машины вот так — одним плавным, отточенным движением. Сама она обычно выкарабкивалась ужасно неуклюже, как паук-многоножка из тесной узкой норы. С шумом и чертыханиями. Постоянно цепляясь за что-то одеждой или сумкой, путаясь в ремнях безопасности… Помнится, психолог как-то пытался объяснить причины этакой неловкости:«Внутреннее напряжение непосредственно влияет на скованность движений. Мышечные зажимы часто возникают из-за стресса или эмоционального дискомфорта. Они ограничивают подвижность суставов и снижают координацию. Это замкнутый круг: чем больше вы нервничаете, тем менее гармоничными становятся ваши движения, что в свою очередь усиливает тревогу».

У дорогой матушки, судя по всему, с координацией был полный порядок. Вот и сейчас она легко стала на ноги, встряхнула русыми локонами. Свободные тёмные брючки и просторная туника песочного цвета — идеальный дорожный комплект от какого-нибудь модного итальянского дизайнера — сидели безупречно. Натуральные ткани мягко облегали стройную фигуру, не образуя ни единой неряшливой складки. Даже путешествуя на автомобиле, мама выглядела так, словно только что вышла из салона красоты.

Тонкий нишевый парфюм.

Нюдовая помада на пухлых губах.

Волосы уложены с той нарочитой небрежностью, что требует особого мастерства.

Вот только… Никогда прежде она не прятала глаз от солнца. Теперь же массивные черные очки скрывали половину лица — и это в густых сумерках летнего вечера! Что вообще можно разглядеть за этими тонированными монстрами?

Ольге стало не по себе. Два чёрных пятна на бледном лице матери вдруг показались пустыми глазницами черепа, а нежный аромат духов обернулся тошнотворной вонью гниющих кладбищенских цветов.

По спине поползла струйка холодного пота. Пытаясь справиться с подступающей паникой, Ольга стиснула кулаки так, что ногти до боли вонзились в кожу.

Боль отрезвила.

Ненадолго.

— Зачем ты приехала? — голос дрогнул, выдавая неуверенность и страх.

— За тобой, доченька, — прошелестело в ответ, и от этого звука перехватило дыхание. — Я приехала забрать тебя домой.

Подчёркнуто медленно женщина подняла руку и сняла черные очки. Ольга в ужасе отшатнулась и с трудом сглотнула застрявший в горле сухой комок. Вместо золотисто-карих глаз матери на неё смотрели выцветшие глаза старухи — мутные, с красными прожилками, воспаленными веками и зрачками, затянутыми белесой пеленой.

— Господи, мама, что с тобой случилось?!

— Всё хорошо, Оленька. Садись в машину!

— Мама, я...

— Всё потом. Садись. В машину.

Мир качнулся.

Голова пошла кругом.

Липкой волной накатила тошнота, узлом скручивая внутренности. Ольга пошатнулась и, едва держась на ватных ногах, неуверенно шагнула вперёд.

— Едем, едем, родная, — голос матери обволакивал разум, гасил сомнения и страхи, манил обещанием покоя. — Уже поздно. Ты устала. Тебе нужно отдохнуть. Садись в машину.

...погасли звуки летнего вечера. Вязкая тишина навалилась плотным покрывалом. Жутко захотелось спать. Забраться на заднее сиденье автомобиля, свернуться калачиком, укутаться пледом... во-он тем, цвета топлёного молока, что заботливо припасен для неё любимой мамочкой, как и пара велюровых подушек и термос с ароматным чаем. Чаем, от которого маленькой Оленьке всегда снятся… снятся…

Кошмары!!!

Кошмары, которые испарялись из памяти сразу после пробуждения!!!

Кошмары, в которых она, Лелька, запертая в беспросветной темноте, снова и снова отчаянно пыталась выбраться, билась о невидимые стены, кричала, звала на помощь и... падала, теряя остатки сил!

В груди вспыхнула боль — острая, жгучая, будто кто-то с размаха вонзил между рёбер раскалённую спицу. Вонзил и безжалостно провернул, вскрывая сознание, как гнойный нарыв, выпуская наружу всё, что так долго таилось в глубине.

Мир снова качнулся. Ольга оступилась и едва не грохнулась на землю, но устояла, схватившись побелевшими пальцами за шершавый забор. Заноза впилась в ладонь, окончательно возвращая в реальность. Звуки обрушились обжигающей лавиной: шорох листвы, стрекот кузнечиков, скрип веток, утробное кошачье завывание и отвратительный женский визг:

— Ах ты мерзкая тварь! Пшла вон!!!

Ночка, отброшенная резким ударом ноги, пролетела по воздуху, кувыркнулась в высокой траве, но тут же вскочила на лапы и снова ринулась в атаку. Она молниеносно взобралась на грудь обидчице и полоснула острыми коготками по лицу, оставляя багровые полосы на бледной коже.

Мать зашипела от боли, растеряв всё напускное добродушие. Двумя руками она оторвала от себя разъярённого котёнка и с неожиданной силой швырнула об забор. Ночка с глухим стуком впечаталась в доски головой и упала безвольным комком.

Упала и... застыла чёрной кляксой на чёрной земле! Только кончик хвоста дернулся последний раз и замер.

Ольга на миг оцепенела, а затем с криком ужаса кинулась к своей малышке, подхватила обвисшее тельце и в отчаянии затрясла. Пальцы лихорадочно ощупывали ещё тёплую шёрстку в поисках признаков жизни.

Бесполезно!

Неестественно вывернутая тонкая шейка и остекленевший взгляд не оставляли ни малейшей надежды. Ее маленькая-храбрая-девочка была мертва. Время утратило очертания и размазалось бесформенным грязным пятном. Только гулкий стук сердца в ушах упорно держал на привязи сознание, не позволяя ускользнуть в малодушный омут беспамятства.

Бережно уложив неподвижную Ночку на траву, Ольга тяжело поднялась и обернулась к незваной гостье.

— Убирайся, — голос звенел от едва сдерживаемой ярости.

— Только вместе с тобой, — на губах матери играла самодовольная усмешка, но в глазах отчетливо промелькнула тревога.

— Убирайся, или я тебя убью!

— Побойся бога, доченька! — возмутилась мать, прижимая руку к груди. — Из-за жалкой взбесившейся кошки ты грозишься меня убить!? Да ты в своем уме?! Она сама виновата. Кинулась на меня, чуть глаза не выцарапала!

— Я даю тебе две минуты, — чеканила Ольга, не повышая голоса. — Ты садишься в машину и уезжаешь. И больше никогда, слышишь, никогда не появляешься в моей жизни.

— Нет, солнышко, так не пойдет! Я приехала за тобой. Тебе нечего делать на этой убогой помойке. Мы вместе вернёмся домой, и все будет как раньше.

Она презрительно обвела взглядом скромный сельский двор, заросшие бурьяном дорожки, старую хату, слабо освещённую мерцанием садовых фонариков и соседние нежилые дома — темные, без малейшего проблеска огня в окнах.

— Или ты забыла, что у тебя есть семья? — голос матери окреп, она легко справилась с минутной растерянностью. — И замечательный муж, который от волнения места себе не находит. Игорь слишком тебя избаловал! Ты так привыкла пользоваться его щедростью и бесконечной добротой, что потеряла всякий стыд. Подумать только — взрослая замужняя женщина спуталась с отвратительным сельским быдлом! Я, конечно, понимаю, что ты совершенно не умеешь зарабатывать себе на жизнь, но не таким же способом, Оленька! Слава богу, что ты больше не можешь иметь детей!

— Что? Что ты сказала?! — прошептала Ольга одними губами, не в силах поверить услышанному. Эта страшная женщина, по какому-то чудовищному недоразумению бывшая ее матерью, только что убила котёнка — крохотное живое существо, бесстрашно кинувшееся защищать свою непутёвую хозяйку! И всё, что после этого она может сказать: «Слава богу, что ты не можешь иметь детей...»

Иметь детей…

Не можешь…

Ольга всхлипнула и потерянно огляделась. Ильинична безучастно сидела, прислонившись спиной к доскам забора. Глаза закрыты. Лицо похоже на застывшую гипсовую маску. Пройдешь мимо – и не заметишь старую ведьму!

— ...но даже это Игорь готов тебе простить, — не обращая внимания на оцепенение дочери, продолжала мать. — Он слишком великодушный человек. И слишком тебя любит, чтобы позволить загубить собственную жизнь в этой глуши, путаясь с деревенскими алкашами.

...вплотную подступила глухая стена деревьев. Свет фар беспомощно увяз в густом подлеске, не в силах разогнать навалившуюся тьму. Белёсые нити тумана заструились по высокой траве, извиваясь змеями, растекаясь ручейками сонных заклятий.

Сквозь слёзы Ольга едва различала между стволов смутные силуэты — высокие, угловатые, будто сотканные из живого мрака.

Нелюди?

Ночница заявилась со своей свитой?

Порождения ночи, от которых жители выселка обвешивают окна амулетами и рисуют на дверях охранные знаки, и, в то же время, преспокойно живут, больше беспокоясь о сроках созревания помидоров и ценах на бензин, чем о лесной нечисти.

Истерический смешок сорвался с губ.

Костлявое существо с бездонными глазищами и белыми, как снег, волосами сейчас показалось Ольге намного более человечным, чем моложавая ухоженная женщина в стильном дорогом наряде.

Мать продолжала что-то говорить, извергая поток бессмысленно-пафосных фраз, не замечая опасности, нависшей прямо над ней. Хищная тварь бесшумно свесилась с высокой кряжистой ветки и впилась жадным взглядом в затылок незваной гостьи. Тонкий бескровный рот растянулся в плотоядной улыбке, обнажая ряд острых зубов. Спутанная снежная копна облепила хрупкую фигурку, превращая её в подобие жуткого кокона. Нелюдь на мгновение замерла, а затем осторожно протянула руку, подцепила прядь волос на голове ничего не подозревающей женщины и ловко срезала их когтем. Крепко сжав в ладони свою добычу, она вскинулась вверх и растворилась в сумраке ночи, даже не взглянув на Соломиину внучку, что растерянно наблюдала за происходящим.

— …ты немедленно вернешься, попросишь у Игоря прощения за все твои выкрутасы и приложишь все силы, чтобы быть хорошей, достойной женой! Всё! Хватит! Мне надоело с тобой возиться! Садись в машину! Сейчас же! — голос матери снова окреп. — Я. Приказываю. Садись. В машину!

От последнего окрика Ольга вздрогнула. Мысли закружились стремительным хороводом. Мёртвая Ночка. Срезанные на корню розы у Солонских. «Слава богу, что ты не можешь иметь детей». Пазл щёлкнул и встал на место. От открывшегося понимания невыносимая горечь затопила сердце, но странным образом она же и придала сил.

— За что Игорь подарил тебе квартиру? — Ольга резко прервала шквал возмущений.

— Что?! — тонкие брови поползли вверх. Глаза — сейчас почему-то совершенно обычные — карие, — округлились от непонимания.

— Я спрашиваю, за что Игорь подарил тебе квартиру? Что такого ценного ты для него сделала? — прохрипела Ольга. — Он же удавится за копейку, твой обожаемый зятёк.

— Ты бредишь, — нетерпеливо отмахнулась мать, крепко хватая дочь за локоть и подталкивая к автомобилю. — Ты слишком давно не принимала лекарства, моя дорогая! Видимо, это последствия... Квартиру я купила на собственные сбережения, плюс взяла кредит в банке. Игорь, конечно, мне помог в оформлении бумаг... Но какое это имеет...

— Ты врёшь! — исступлённо заорала Ольга, — Ты! Врёшь! Он откупился за тот отвар. Отвар, заговорённый на смерть! Ты опоила меня этой дрянью! В тот день! Когда моя девочка... моя дочка... — голос сорвался на шёпот. — Это ты! Ты её убила! Ты на пару с этим мерзким ублюдком!

Она впилась пальцами в плечи матери и притянула к себе. Огненная волна разгоралась в груди, скручиваясь в тугую воронку, вытесняя разум, оставляя за собой багровую пелену чистой испепеляющей ярости.

— Зачем, мама? — последнее слово Ольга выплюнула в ненавистное лицо. — Говори, зачем?!

Мать взвизгнула от боли, дёрнулась, пытаясь вырваться из цепкого плена, но вдруг обмякла, перестав сопротивляться. Лицо расслабилось, зрачки неестественно расширились, глаза затопило серой мутью.

— Чтобы не потерять тебя, — невнятно пробормотала она. — Ты сама виновата. Игорь хотел сына. Девочка нам не нужна... Она могла разорвать связь... освободить тебя... меня предупреждали... нельзя позволить. Иначе...

— Что? Что иначе?! — прошипела Ольга, сжимая пальцы ещё сильнее.Тонкая нитка слюны потекла из уголка рта, и женщина замолчала, бессмысленно уставившись в пустоту.

— Отпус-с-сти. Прикажи ей уходить... забыть... — внезапно прошелестело голосом матери.

Ольга в ужасе отшатнулась, разжала дрожащие пальцы и, потеряв последнюю опору, рухнула на влажную от росы траву.

Глава 3

– Мяу...

Тоненький кошачий плач выдернул Лельку из привычного муторного оцепенения. С опаской приподняв голову, она настороженно прислушалась.

Показалось?

Ну конечно показалось!

Откуда взяться котёнку в этом гиблом месте, зачарованном колдовском мешке без входа и выхода, куда девочка проваливалась снова и снова, стоило ей только пригубить отвратительное заговоренное пойло? Сделаешь глоток — и тут же вырубаешься, будто мозги из розетки выдернули.

Пойло для любимой и замечательной Оленьки приносила такая же любимая и замечательная мамочка. Приносила не слишком часто — иногда раз в месяц, иногда и того реже. Связано это было то ли с фазами луны, то ли с настроением мамы, то ли ещё с какой-то причиной.

Кто теперь разберет за столько-то лет!

Лелька, как ни держалась, как ни старалась, но в воспоминаниях путалась безбожно, Оленька же не помнила ничего! Просыпаясь утром, она напрочь забывала не только бесконечные ночные кошмары, но и саму себя. Оставались только ноющая головная боль и слабость во всем теле. Слабость, от которой девочка пару дней дохлой мухой ползала по квартире, жрала овощной смузи и добросовестно жевала брокколи с сельдереем, запивая всю эту дрянь теплым ромашковым чаем.

Разумеется, без сахара.

Мамочка охала и заботливо хлопотала вокруг несчастного дитятки: вызывала участкового педиатра, жаловалась на слабое здоровье дочки, регулярно таскала ее по больницам и санаториям — так что ни у кого и мысли не возникало заподозрить неладное. Наоборот, все соседи и друзья наперебой восхищались одинокой женщиной, что самостоятельно растит хилого болезненного ребенка.

Лелька скрипнула зубами от бессильной ярости.

«Мамочка»... Само это слово жгло, как кислота на открытой ране!

Жадная, вонючая крыса! Лживая тварь, трусливая воровка, что надеялась с помощью собственного ребёнка вынудить свекровь поделиться «волшебством»!

Какая же она непроходимая дура! Сколько раз ей бабушка твердила — нет никакого волшебства! Нет и не может быть заклятий для вечной жизни, молодости и красоты! И хоть исколдуйся — всё одно постареешь и умрёшь, как все нормальные люди. А силу, что маленькой Лельке досталась по праву крови, нельзя ни передать, ни украсть, ни выпросить, ни выкупить. С ней нужно родиться.

Или... связать узлом и наглухо запечатать, если умелец найдется.

Умелец нашелся.

Только бабушка об этом так и не узнала...

*****

...Девочка зябко поёжилась и плотнее подтянула колени к груди. Хотелось плакать, но слёз давно не осталось — только горячее жжение в уголках воспалённых глаз и сухой комок в горле.

Мать почти уверена, что вытравила из дочери её истинную сущность, выполола, как негодный сорняк, заменив воспитанной и послушной Оленькой.

Оленька росла, превращаясь из робкой болезненной девочки в тихую скромную девушку, а затем в женщину, что без оглядки слушалась мужа и верила каждому его слову. И лишь изредка, по ночам, когда реальность расползалась, как гнилая ткань, и мрак заполнял разум, проявлялось иное. В зыбких, проклятых снах, в шорохе теней и ядовитом шепоте голосов — именно там непостижимым образом уцелела она – Лелька!

Упрямая и живая. Пока ещё живая...

*****

— Мя-я-я-у-у!.. — требовательный кошачий писк вновь расколол тишину. На этот раз он звучал протяжно, с подвыванием, — Мии-и-а-аа-уу-у-у!..

Лелька вздрогнула, но тут же обречённо сникла. Всё равно ей отсюда не выбраться.

Крошечное замкнутое пространство давило со всех сторон невидимыми стенами. Пару шагов влево, пару шагов вправо — везде одно и то же. Пустота с размытыми очертаниями, словно нарисованная акварелью по мокрой бумаге. Всего несколько квадратных метров ощутимой реальности, а дальше — густая мгла, вязкая, как холодный кисель.

Поначалу Лелька пыталась звать на помощь, кричала, умоляла выпустить, обещала быть послушной, хорошей девочкой. Когда же поняла, что всё бесполезно и никто не услышит, пробовала передать послание дневной себе — той, что не помнила ничего: ни ночных кошмаров, ни самой этой тюрьмы-норы.

Она старательно завязывала узелки на волосах, обгрызала ногти до крови, царапала кожу на руках и ногах — надеясь, что, проснувшись утром, сможет вспомнить... Но зыбкая реальность, наведённая чарами, растворялась с первыми лучами солнца, стирая из памяти следы ночного плена.

Лелька пыталась вырваться хоть куда-нибудь. Упрямо, раз за разом, словно израненный зверёк в капкане, она искала лазейку. Но стоило сделать три-четыре шага, как тело вязло в чернильной липкой трясине. Затхлость и мрак наполняли лёгкие, забивались в нос и уши, жадно вытягивая остатки сил.

Все попытки были напрасны.

В конце концов, измученная бесплодными усилиями, девочка съёживалась, обхватывала руками колени и замирала в тишине, панически боясь уснуть в этом проклятом колдовском мешке. Потому что точно знала: сон здесь для неё означает смерть.

...Лелька размазала по щекам слёзы — всё-таки она заплакала — и осторожно огляделась. Непроглядная темень. Густая, как смола, и давящая, как смертный грех.

— Мяяяу! — звук стал громче, словно котёнок почуял движение и приободрился. — Уррррмяу! Мяу!!!

Девочка медленно поднялась на ноги, осторожно вытянула руку, боясь снова угодить в мерзкое липкое месиво, и вдруг взвизгнула — ладонь наткнулась на что-то твёрдое! Земля!

Холодная земля с торчащими корнями и мелкими камешками. Влажная, будто только что прошёл сильный ливень. Настоящая! Восхитительно настоящая!

Затаив дыхание, Лелька обеими руками лихорадочно зашарила перед собой, ощупывая каждый бугорок, каждый торчащий корешок. Она двигалась осторожно, шаг за шагом продвигаясь в полной темноте, как вдруг охнула, ощутив на лице лёгкое дуновение ветерка.

Ладони провалились в... нору?

Сердце заколотилось как бешеное. На мгновение Лелька застыла, потом смахнула грязной рукой пот со лба и задумалась. А вдруг это ловушка? Иллюзия! Обман! Очередной морок! Что, если за этим лазом скрывается не спасение, а новый кошмар — ещё страшнее прежнего?

— Мяяу! Р-мяу! — в голосе невидимого котёнка прозвучало явное возмущение. Он, значит, старается, спасает глупую дурёху, а она медлит и теряет драгоценное время!

Лелька до крови прикусила губу. Выбор был невелик: остаться — значит погибнуть, рано или поздно.

А там...

Там хотя бы есть шанс!

Не давая себе времени на раздумья, девочка легла на живот и, вытянув руки перед собой, принялась осторожно протискиваться в узкий лаз. Холодная земля сыпалась за шиворот, невидимые корешки цеплялись за волосы, царапали кожу. Потолок подземного хода безжалостно давил сверху, заставляя вжиматься в почву всем телом. Она извивалась, словно напуганная змейка, упиралась локтями и коленями, проталкивая истерзанное тело вперед. Прерывистое дыхание эхом отражалось от тесных стенок, и Лелька, изо всех сил подавляя накатывающую волну паники, сосредоточилась на единственном путеводном ориентире — истошном «Мяяяууу!!!»

Лёгкие горели, колени и локти нестерпимо саднило, но она упрямо продвигалась дальше. И когда казалось, что силы иссякли окончательно, а тесный лаз вот-вот превратится в могилу, впереди замерцал тусклый свет. Лелька отчаянно рванулась к выходу — и вдруг земля под ладонями осыпалась, и, судорожно вдохнув свежий воздух, измученная девочка вывалилась наружу в ласковые объятия прохладной летней ночи.

******

Лёгкий ветерок нежно касался лица, влажная от росы трава холодила кожу, одуряюще пахло хвоей, а где-то далеко-далеко на каменных перекатах мерно журчала река. Лелька неподвижно лежала на спине, раскинув в стороны руки, и бездумно глядела вверх, туда, где между высоченных вековых сосен мерцали бесчисленные звёздные россыпи. На закате лета они, до краев налитые жарким золотом августа, катятся по небосклону, сыплются вниз спелым зорепадом.

Не зевай, дуреха, подставляй ладони! Загадывай желания!

Лелька тяжело вздохнула. Сил не было не то что за небесными зорями гоняться, а и на ноги встать.

А желание она бы, пожалуй, загадала...

Заветное!

Самое заветное!

Вдруг да и вышло бы что...

Особенно если поймать во-он те здоровущие, голубые, что васильки на лугу. Эти-то точно созрели. И висят низко-низко. За сучок, видать, зацепились и блымают. Или вовсе это не звёзды, а... глаза? Кошачьи!?

А и правда, кто бы еще смог извернуться и таки выманить Лельку из кошмарной тюрьмы-норы, кто истошно мяукал, не позволяя поддаться отчаянию и сгинуть заживо похороненной в подземной дыре!

С трудом разлепив спекшиеся губы, девочка прошептала:

— Ночка! Я помню, ты — Ночка! Моя Ночка!

Котёнок мягко спрыгнул с ветки и ткнулся носом в замурзанную детскую щеку, лизнул шершавым горячим языком.

— Мррр.

Лелька вяло подняла руку, погладила тёплую мягкую спинку. Устало закрыла глаза. Ночка ловко вывернулась из-под ладони, потянулась, выпустила когти.

— М-м-м... — недовольно промычала девочка. — Не царапайся.

— Ш-ш-ш-с-сс-с, — сердито зашипело в листве, и Ночка тут же куснула хозяйку за ухо. — В-с-с-ставай, не с-с-спи... нельзя!

Лелька разлепила глаза и попыталась приподнять голову. Спать хотелось смертельно.

Смертельно?!

«Нельзя спать во сне. Провалишься в такую глубину, из которой и сам чёрт тебя не вытащит», — всплыли из памяти чьи-то слова.

Ох ты ж...

Она застонала и, повернувшись на бок, встала на четвереньки, замотала головой, отгоняя дрёму, затем, держась за неведомо откуда взявшееся деревце — вот только что его не было! — поднялась на ноги и огляделась по сторонам. Ночь стояла безлунная, и темень вокруг хоть глаз выколи. Это там, в небесах, светлые зори хороводы водят, а в чаще поди разгляди тропу!

В зачарованном лесу в потёмках только последний дурень бродить станет, а то, что лес непростой, Лелька смекнула сразу — вон, вместо высоченных сосен, что ещё минуту назад окружали её стройными рядами, колючий чагарник сухими ветками скалится.

Или не ветками, и не чагарник вовсе...

В зарослях мелькнула тень. Черная на черном. Вспыхнули и погасли жёлтые угли глаз. Неведомый зверь затаился, слившись с густым сумраком ночи.

Лелька нахмурилась и прикусила губу. Нащупала босой пяткой крепкую палку, медленно наклонилась и подобрала. Деловито взвесила в руке, прикидывая силу удара.

Страха не было. Страх навсегда остался там, в узком земляном лазу, едва не ставшем для нее могилой. В груди разгоралось упрямство вперемешку с яростным азартом. Не для того она выбралась из проклятой колдовской ловушки, чтобы стать добычей первой встречной нечисти.

Вытащив из спутанных волос липкую шишку, Лелька швырнула ее в кусты, целясь туда, где мрак был особенно плотным.

– Я тебе не Красная Шапочка, – зло прошипела она, крепче сжимая палку. – Я и пнуть могу. Понял?! Ай!

Шишка, ловко пущенная обратно, больно стукнула по лбу. Выронив свое нехитрое оружие, Лелька попятилась, увидев, как из густого подлеска бесшумно выступил зверь.

Тень от тени...

Оживший сгусток ночи, внезапно обретший плоть!

Зрение обострилось. Фигура, окутанная призрачным зеленоватым свечением, проступала с пугающей чёткостью. Поджарое волчье тело на высоких мускулистых лапах, острые уши, настороженно подрагивающие при каждом шорохе, встопорщенная иглами шерсть и пристальный взгляд — холодный, оценивающий, слишком осмысленный для обычного лесного вовкулаки.

Потрясенная девочка заворожённо наблюдала, как зверь выпрямляется в полный рост, как меняется его силуэт, становясь почти человеческим. Почти...

Густо побитая сединой шерсть обернулась всклокоченной гривой пепельных волос, в которых застряли сосновые иголки и мелкие веточки. На обнажённой коже проступила замысловатая вязь шрамов, глубокие рубцы пересекали широкую грудь и плечи, один особенно жуткий змеился вверх по шее, рассекая щеку от подбородка до виска.

Но при всем внешнем сходстве ничего человеческого в этом существе не было, и не стоило обманываться ни разумным взглядом вытянутых к вискам жёлтых глаз, ни жёсткой щетиной на впалых щеках, ни высоким открытым лбом, иссеченным тонкими линиями морщин.

В сознании всплыла картина из прошлого, яркая и отчётливая, словно это было только вчера.

«Оборотник – это зверь в любом обличье, хозяин заповедных троп. Сам себе закон и сам себе судья. Ничего не забывает, ничего не прощает... Люди для него давние враги. Этот малыш – его щенок», — так говорила бабушка Соломия. Говорила шёпотом, осторожно касаясь пальцами окровавленного бездыханного найдёныша, опасливо косясь в сторону близкого леса. А Лелька — Лелька гладила израненное тельце и возмущенно сопела:

— Так что же теперь, и антибиотики ему не колоть?!

Воспоминие растаяло, возвращая девочку в зачарованную реальность сновидения. Реальность, в которой довелось столкнуться с тем самым хозяином троп лицом к лицу.

— Ты оборотник, да? А Серый... он что, твой щенок? — голос дрогнул, и Лелька на мгновение умолкла, но потом упрямо продолжила. – Значит, это ты его бросил тогда! А он... он же чуть не сдох! Если бы не моя бабушка... Я тебе Серого не отдам! Понял? Он... он добрый и умный. Он нас любит.

Нелюдь внимательно слушал, наклонив голову к плечу. Ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь во взгляде мелькнуло что-то, похожее на интерес.

— И вообще, это всё не по-настоящему! Это все сон! И я сейчас возьму и скоро проснусь! А тебя я не боюсь! Вот! Съесть меня хочешь? Подавишься! — выпалила она, снова подбирая с земли палку.

Сзади и слева послышалось недовольное ворчание и глухой угрожающий рык.

Оборотник нервно дёрнул углом рта и молча зыркнул в темноту.

Вокруг тут же всё стихло.

— Идём. Тебя ждут. Я выведу, — произнёс он низким рокочущим голосом и протянул руку — неестественно длинную, перевитую стальными жгутами мышц. Лелька вздрогнула и уставилась на искалечённую ладонь: двух пальцев недоставало, а оставшиеся были кривыми, переломанными и сросшимися неровно, так что вся кисть напоминала скрюченную птичью лапу.

Капкан? Да не простой капкан, а заговоренный не самым слабым ведьмаком. Заговоренный так крепко, что ведьмачья сила помешала пальцам отрасти заново.

Люди для него враги...

Да уж...

Лелька спрятала руки за спину и вызывающе вздёрнула подбородок.

Нелюди ничего не делают просто так — это она помнила твёрдо. И ещё знала: о плате нужно договариваться заранее, а не после...

— Что ты хочешь взамен? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Оборотник довольно оскалился, в звериных глазах блеснула насмешка, словно его забавляла смелость глупого человеческого детеныша.

— От тебя – ничего. Отдаю старый должок.

— За Серого?

— За Серого...

— И есть меня не станешь? — уточнила Лелька, всё ещё не решаясь принять протянутую ладонь.

— Не сегодня, девочка. Не сегодня.

Глава четвертая

Шли быстро.

Отец Серого торопился, не позволяя измученной спутнице ни отдохнуть, ни перевести дух.

— Если не хочешь остаться тут навсегда, то держись за меня крепко и руку не выпускай, — глухо прорычал нелюдь, когда Лелька едва не грохнулась, споткнувшись в потёмках о торчащий корень. Жёсткие пальцы цепко сжались вокруг её запястья, не давая упасть.

— А здесь — это... где? — она всё-таки решилась задать мучивший вопрос. Пялиться по сторонам особо не получалось — все силы уходили на то, чтобы переставлять гудящие от усталости ноги.

Оборотник ответил не сразу. Он задержался на неприметной лесной развилке, втягивая воздух и чутко прислушиваясь к ночи.

— Здесь — это здесь! — кратко бросил нелюдь, и, помолчав, нехотя пояснил. — Вы, люди, ходите с той стороны, мы, нелюди — с этой. Мы — ваша изнанка, вы — наша. Выживешь — разберёшься, — и добавил с горькой усмешкой, — если выживешь...

Лелька облизала мигом пересохшие губы.— А почему тогда я... эээ... тут? Я же, ну, тоже... человек... И я никакая не изнанка!

Оборотник резко наклонился к ней и больно стиснул руками плечи. Оторопевшая Лелька замерла, заворожено разглядывая крохотные золотистые искры в глубине бездонных зрачков.

— Ты не вся тут, — жаркое звериное дыхание обожгло. — Ты и там, и тут! Ты разорвана пополам! Тебя пытаются заново срастить, сшить, — он ухмыльнулся левой стороной рта, отчего уродливый шрам на щеке дёрнулся, как живой. — А для наших ты добыча. Осколок людской души. Мне-то на пару глотков, а вот им, — он кивнул на глухую стену деревьев, откуда слышались приглушённые перешептывания и жадное поскуливание, — им к людям дорога запечатана, а твоей силой поживиться хватит надолго.

Словно в подтверждение его слов, из подлеска донёсся хруст ломаемых веток и протяжный, тоскливый вой. Лелька отшатнулась, и если б не сильные пальцы, впившиеся в её плечи, она рухнула бы наземь безвольным мешком. Ноги задрожали, а в глазах расплывались тёмные круги.

Нелюдь злобно рявкнул что-то в заросли и внезапно подхватил обессиленную девочку на руки. Та жалобно всхлипнула, обняла оборотника за шею и доверчиво уткнулась носом ему в плечо. Кожа нелюдя оказалась на удивление тёплой. От неё остро пахло хвоей, лесной прелью, нагретой солнцем землёй и терпким соком луговых трав.Точно так же пахло от Серого…

Сесть бы сейчас на крыльце бабушкиной хаты, сграбастать хвостатого приятеля в охапку, зарыться лицом в густой мех и слушать, как шелестит листвой старая яблоня, как звенят в вышине неугомонные ласточки, а рядом Макс с неизменной чашкой крепкого кофе и сигаретой в зубах…

Лелька громко ойкнула от резкой встряски.

— Я сказал не спать! — процедил нелюдь сквозь зубы, встряхивая её снова. — Заснешь — сам сожру. Ясно?

— Подавишься, — вяло огрызнулась девочка и потерла слипающиеся глаза. — Я тебя не боюсь.

Оборотник тихо заворчал, осторожно коснулся носом её макушки, принюхиваясь, и тяжело вздохнул.

— Давай-ка, сопля, держись за меня крепче и по сторонам не смотри, — он понизил голос до тревожного шепота. — Я напрямик пойду. Сквозь тени. Иначе не вытяну тебя отсюда.

Лелька хотела было спросить, что это за «тени» такие, но оборотник уже шагнул вперёд. Воздух перед ним враз сгустился, задрожал мелкой рябью и… разошёлся рваной раной, образуя подобие двери.

Нелюдь перехватил поудобнее свою ношу и быстро скользнул в узкий проход.

— Не смотри по сторонам, — требовательно повторил он, заметив, как Лелька с любопытством вертит головой.

Поздно!

Она не могла оторвать взгляда от открывшегося зрелища. Казалось, что они идут по дну глубокого колодца, в котором вместо воды плескалась бесцветная мгла, липкая, как ядовитая паутина и бездушная, как взгляд мертвеца. Сквозь нее, едва различимо, проступали смутные силуэты деревьев.

Деревьев ли…

Неестественно тонкие, они раздваивались, сплетались кронами, перетекали друг в друга, будто исполняя причудливый танец.

И чем дольше Лелька в них вглядывалась, тем сильнее искажались очертания — ветви извивались змеями, стволы то исчезали, то проявлялись вновь. Серые клочья тумана скользили среди них, временами застывая и хищно вытягиваясь в сторону путников.

С трудом отвернувшись от призрачного леса, девочка глянула на оборотника и тут же тихо заскулила. Людские черты хаотично сменяли звериные, проступала то волчья морда с оскаленными клыками, то человеческие скулы и высокий лоб. Шрам на щеке то растягивался в уродливую улыбку, то терялся в колючей шерсти. Только глаза оставались неизменными — янтарно-желтые, с золотистыми искрами в бездонной черноте зрачков. Было до того жутко, что Лелька зажмурилась и вжалась лицом в шею нелюдя. Заполошно колотилось сердце, а тело мелко трясло в лихорадке.

— Я же предупреждал, — процедил тот сквозь зубы, ускоряя шаг, и добавил уже мягче. — Терпи, щеня! Нам недалеко. Скоро выберемся! А там уж тебя ждут!

На затылок легла широкая жёсткая ладонь, закрывая измученную девочку от свихнувшейся окружающей реальности.

Реальность же бесновалась! Она цеплялась за кожу ледяным дыханием потойбiччя, пригоршнями швыряла путаные обрывки воспоминаний, атаковала шальной какофонией звуков, от которых в жилах стыла кровь, и волосы вставали дыбом!Звуки то выползали из-под земли низким рокочущим гулом, то пронзительно взвизгивали, прокалывая сознание иглами боли, то выворачивали душу надрывным плачем. Отчаянно захотелось заткнуть уши, но Лелька так крепко вцепилась в своего проводника, что не смогла бы даже разжать пальцы.

Оборотник гневно зарычал и рванул напролом. Не выбирая дороги. Не петляя между обезумевшими тенями, но проламывая их собственной яростью и дикой силой! Тело нелюдя ежесекундно норовило принять облик зверя, мышцы ходили ходуном, дыхание становилось всё более хриплым, но он упрямо нёсся вперёд, притиснув к груди дрожащую от ужаса Лельку.

Не желая отпускать добычу, мгла навалилась со всех сторон, сдавила дерзких беглецов глухими тисками, заверещала сотнями обиженных глоток, когда хозяин заповедных троп смог таки отворить дверь.

Одним мощным прыжком он достиг спасительного выхода и едва протиснулся в щель, отчаянно сжимая девочку в объятиях. На бесконечно долгий миг Лелька оглохла, захлебнувшись собственным криком. Ей показалось, что неведомая сила безжалостно разрывает её на части, выворачивает наизнанку, как жалкую тряпичную куклу, а потом та же самая сила стремительно сращивает заново хрупкое человеческое естество, сплетая воедино разрозненные осколки сознания… памяти… души!

…они вывалились наружу, как вываливается из ледяного омута несчастный утопленник, на последнем выдохе пробивая смертельный лёд коварной полыньи...

*****

Могучие сосны молчаливо тянулись верхушками к звездному небу, сладко пахло хвоей и нагретым за день песком. Лунный свет сочился сквозь ветви расплавленным серебром, рисуя на земле прихотливые узоры. Тишина, живая и переменчивая, окутала дремлющий лес бархатным покрывалом.

Журчала на перекатах река, а где-то далеко-далеко, на той стороне мира, нежно звенели струны гитары, выводя до боли знакомую мелодию: «Нiч яка мiсячна, ясная, зоряна...»

Время остановилось. Замерли в извечном танце ясные зори, полная луна занавесила светлый свой лик облачной кисеей, стихли шепотки в листве. Все в округе затаилось, с любопытством и трепетом разглядывая невесть откуда взявшихся гостей.

…оборотник опустился на колени, едва не выронив свою ношу из ослабевших рук, упёрся ладонями и, едва сохраняя людское обличье, просипел, жадно хватая ртом воздух.

— Всё, щеня. Выбрались. Если б я знал, что так будет, может и не… Ладно… иди уже. Вон, тебя ждут, — он кивнул куда-то на реку, — иди-иди, не бойся. Тут уже почти все… ваше… Старику скажешь... — нелюдь запнулся и дернул щекой. В жёлтых глазах мелькнул хищный азарт. — Скажешь, что… ещё свидимся!

Лелька глубоко вздохнула, собираясь с силами, и обернулась, чтобы поблагодарить своего спасителя. Но вместо человека перед ней снова стоял зверь!

Тень от тени...

Чёрное пятно мрака среди дивного мира грёз. Янтарные глаза смотрели на девочку с усталостью и сочувствием.

Лелька шмыгнула носом. Губы задрожали, и, порывисто обняв оборотника, она зашептала прямо в мохнатое теплое ухо:

— Спасибо! Я... Я теперь не осколок. Не изнанка. Я это... Я.

Зверь заворчал с деланным недовольством и осторожно потёрся щекой о ее макушку, будто благословляя. Помедлив ещё мгновение, он бесшумно отступил и растаял в холодном сумраке ночи.

*****

Крохотный костерок горел у самой кромки воды. Свет обережным кругом ложился на остывший песок. От ночной реки тянуло сыростью.

Лелька зябко переступила с ноги на ногу и подслеповато сощурилась, пытаясь разглядеть человека, сидящего внутри освещенного круга. Простым людям сюда ходу нет. Они и не догадываются, как близко пролегает грань, и как тонка черта, что отделяет их привычный, надёжно обустроенный мир от... иного. А вот тот, кто закрылся от ночных тварей огнем и солью — Лелька остро ощущала заговоренную соль, щедро высыпанную в костер — был ох как непрост! И доверять безоглядно этому человеку не стоит. Даже если оборотник с ним знается и послание передает...

Мало ли…

— Выходь, доню, — смутно знакомый старческий голос выдернул из тягостных раздумий.

Немного потоптавшись, Лелька таки вылезла из ивовых зарослей и подобралась поближе к огню. Худющая, бледная, растрёпанная, перемазанная песком и глиной, заплаканная, с ободранными коленями и синяками на тонких руках, — она мало походила на человеческого ребёнка. Скорее уж на отощавшую лисовичку, глупое мавченя или ещё какую мелкую лесную нечисть — дикую, настороженную, готовую в любой момент броситься наутёк. Ещё и голодную настолько, что при виде еды рот наполнился слюной и в животе громко заурчало!

На расстеленном рушнике лежали крупные ломти серого хлеба, соль в полотняном мешочке, крутобокие спелые яблоки, сухие пучки трав.

— Зголодніла? — опасливо спросил старик, пристально вглядываясь в ночную гостью.

Она коротко кивнула, но как бы ни хотелось схватить хлеб и впиться в него зубами, приближаться девочка не спешила. «Доверять нельзя. Даже во сне. Тем более во сне», — это внучка и наследница Соломии теперь понимала отчетливо.

— Ты кто? — наконец выпалила Лелька и поразилась собственному осипшему голосу.

Старик отвечать не торопился, он подбросил в огонь небольшое поленце и тщательно поворошил палкой угли. Искры взметнулись вверх, языки пламени радостно заплясали, принимая скромное подношение. Завораживающие переливы охристо-багряного, алого, золотисто-белого…

Словно ожившие колдовские цветы или упавшие с небес звёзды.

— Ещё кинь, — попросила Лелька и устало опустилась на корточки. Спутанные пряди накрыли ее плащом, делая похожей на неприметную болотную кочку.

Старик покачал головой и горько улыбнулся. — Маловато у меня дровишек, доню! До полуночи может и не хватить.

— Ты чаклун? — резко перебила девочка, не отводя настороженного взгляда от темного морщинистого лица.

Старик стянул с головы драный капелюх, пригладил ладонью короткие седые волосы и тяжело вздохнул.

— Чаклун.

Слово упало камнем и прозвучало так горько и обреченно, что у Лельки вдруг защемило сердце и глаза наполнились слезами. Она смутилась, не понимая, что делать дальше. Деда почему-то стало очень жалко. И вовсе он не походил на того… другого. С мертвым лицом и ледяными костлявыми пальцами, к которому мать давным-давно притащила брыкающуюся и вопящую от ужаса дочку...

На перевоспитание…

— Как тебя зовут... дідусь? — решилась спросить Лелька и тут же сообразила, что назвать своё имя в подобном месте отважится только последний глупец.

— А ты сама припоминай, — с нажимом ответил старик, глядя на неё сквозь отблески пламени. Голос его дрогнул, и глаза подозрительно заблестели.

— Діду, та я... я... ты ж знаешь... если ты чаклун… — горло перехватило от отчаяния, пальцы судорожно зарылись в холодный песок.

— Вспомнишь. Не спеши! И не бойся, Лелюшка, я без тебя отсюда не уйду.

И тут, словно невидимая рука сорвала с разума последнюю печать, перед внутренним взором замелькали воспоминания: жаркий летний полдень и спасительная прохлада в тени старых яблонь. Воздух сладкий от медового аромата. Скрип старой калитки. Мозолистые руки, терпко пахнущие дымом и степными травами, бережно держат сотовую рамку. Янтарные капли стекают в подставленную миску. Шепот наговора, простого и древнего, как сама земля…

— Назар! — выпалила Лелька. — Ты дід Назар! У тебя пасека в большом селе, там пчелы злые и кусючие, и ещё собака хромая с белым пятном на боку, и козье молоко по утрам. И... мёд… Ты учил меня. Ты и бабушка…

Позабыв про страхи и сомнения, она вскочила и бросилась к пасечнику, легко переступив зыбкую границу света и тени. Старик неуклюже опустился на колени, обнял и прижал к себе худенькую заплаканную девчушку. Та уткнулась носом в его плечо, вцепилась пальцами в старую полотняную рубаху и разревелась — горько-горько. От обиды, от облегчения, от всего пережитого. А дед Назар только крепче обнимал Соломиину внучку — потерянную и вновь обретённую спустя столько лет.

Глава пятая

В распахнутую настежь форточку струилась ночная прохлада. Пронзительно стрекотали сверчки. В густых зарослях очерета выводили любовные серенады лягушки. Серенады получались громкие и полные такого глубокого драматизма, что впору было заслушаться.

Вот поди ж ты…

Как голосят, мерзавки!

И ведь до Ветлянки не так чтобы близко. Педали крутить минут тридцать не меньше…

Надо будет велик из сарая всё-таки выкатить.

А то стоит, бедолага, пылится, ждёт, когда о нём вспомнят и поведут на прогулку…

Ещё обидится на новую хозяйку, да так, что в самый ответственный момент заднее колесо отвалится или цепь слетит к чертовой матери!

Стоп!

Кто обидится?! Какая цепь?!

Какой велосипед?!

Ольга с трудом разлепила глаза и попыталась оторвать голову от подушки. Голова оказалась ужасно тяжёлой, и пришлось это неблагодарное занятие отложить до лучших времён. Простуженно шмыгнув носом, она повернулась на бок, подтянула колени к груди и плотнее закуталась в плед. Встать и закрыть форточку, из которой немилосердно сквозило, сил не было.

Ну и бог с ней...

В следующий раз она очнулась в полной тишине — глубокой и обволакивающей, подобной ватному одеялу. Ни тебе сверчков, ни лягушек, ни обиженного на хозяйку велосипеда. Словно почуяв её пробуждение, тишина нехотя отступила, затаилась до времени среди шелеста листвы, неясных шёпотков на горище и слабого поскрипывания старых половиц.

Где-то совсем рядом и в то же время невообразимо далеко играла гитара: нежно звенели струны, и мужской голос негромко напевал что-то донельзя печальное…

Кто же это так старается?

Макс? Ну точно — Макс!

Вот же…

Лучше бы тёплое одеяло притащил или на худой конец шубу. Ту самую! С вешалки! Или самолично отогрел замёрзшую несчастную женщину...

Надо бы ему намекнуть…

Или не надо…

А то ещё подумает чего неприличного...

Ольга вздрогнула, окончательно приходя в себя, рывком села на кровати и тут же мученически застонала. Голову повело. Перед глазами заплясали чёрные точки. Осторожно опустившись на подушку, она ошалело огляделась по сторонам.

Любопытная луна заливала комнатушку холодным призрачным светом. В углу, на колченогом стуле, примостилась Ильинична и не отрываясь смотрела на внучку покойной подруги. В густом сумраке ночи глаза ведьмы явственно отливали зеленью, а морщинистое лицо казалось вырезанной из дерева маской.

Но отчего-то сейчас, после стылого ужаса потойбiччя, присутствие бабы Стефы не вызывало ни раздражения, ни злости.

Заметив, что Ольга очнулась, та выпрямила спину и болезненно поморщилась, растирая ладонью грудь.

«Сердце… У неё же больное сердце, — мгновенно пронеслось в голове. — И давление скачет. Инфаркт того и гляди…»

— Вам бы в больницу, Стефания Ильинична, — Ольга попыталась приподняться на локтях. — В кардиологию. Давайте завтра я с вами...

— На кой чёрт мне больница! — перебила старуха и растянула губы в жутковатой ухмылке. — Меня дар держит. Пока он при мне, то и живу, а как найду, кому передать, — то и все ваши доктора не помогут.

Она тяжело поднялась со стула и подошла к окну. Полная луна, словно устыдившись собственного любопытства, спряталась за тонким кружевом облаков. Оборвалась мелодия струн. В яблоневой листве тихо вздохнул ветер.

— Только вот... сложно это всё, — наконец снова заговорила ведьма. — Ну да то не твоя забота, Лелька! Это уже мне решать, кому такое «счастье» на шею повесить.

Ольга медленно опустила ноги на пол и, держась за спинку кровати, осторожно поднялась. Противная слабость отступала, стены дома больше не раскачивались, как пьяные. Пугающее чувство раздвоенности и внутренней ноющей пустоты исчезло без следа.

— Оно ж как получается, — не оборачиваясь, продолжала Ильинична. — Люди-то думают, что ведьмовской дар — счастье великое. А на деле... — Она покачала головой. — На деле это цепи, что душу к земле приковывают. И чем сильнее дар, тем тяжелее цепи. А чем дольше ведьма живёт, тем крепче он врастает в кости. Вот и выходит... Мне-то ещё повезло — я не то чтобы слабосилок, но и не самого большого таланта. А вот та паскуда, что тебя в детстве запечатала... Ото, крепкая гадина оказалась. И где только твоя мать её откопала!?

— А... а я разве... тоже? — неуверенно спросила Ольга, подходя к окну.

— Ты? — Баба Стефа обернулась и посмотрела на неё с горькой насмешкой. — Нет, девонька. Нет в тебе ни капли ведьмовской крови. Ни в тебе, ни в бабке твоей малохольной... В вас другое сидит…

Она вдруг сжала кулак и со злостью стукнула по подоконнику:

— Это ж надо было такое учудить! И мне ничего не сказала! Ни полслова! Понимала, дура старая, что закрою, не пущу! Так она с лесной курвой связалась. А той только дай в наши дела нос сунуть…

Глаза старухи гневно вспыхнули зелёным огнём, и Ольга невольно отшатнулась.

— Да что уж тут говорить, раз оно вон как вышло, — вздохнула Ильинична, разом поникнув. — Сделанного не воротишь. А Соломийка на том свете, думаю, радуется! Хорошая она была. Светлая. Знала бы ты, Лелька, сколько мы с ней горшков побили, сколько раз собачились на всё село…

— Из-за чего?

Баба Стефа коротко зыркнула на Ольгу, словно прикидывая, стоит ли рассказывать новоиспечённой наследнице о прошлом или повременить до поры. Но, видимо, решив, что эта самая наследница в выселке теперь надолго и деваться ей особо некуда, обречённо махнула рукой:

— Пойдём-ка на кухню. Посидим, чайку попьём. А то и чего покрепче! Отметим твоё возвращение!

* * *

Ведьма вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Ольга ещё немного постояла, переваривая услышанное. Затем нашарила на полу шлёпанцы, сунула в них ноги и зябко поёжилась. Подумав секунду, быстро стянула измятое за день платье, бросила его на кровать и натянула длинную мягкую футболку. Закуталась в плед.

И… уставилась на собственное отражение в бабушкином зеркале!

Отражение выглядело... Не очень...

Всклокоченные волосы напоминали нечёсаную гриву одичавшего спаниеля. На бледном лице лихорадочно блестели глаза. Резче обозначились скулы, а в глубине чёрных зрачков золотыми искрами плясало безумное колдовское пламя.

Ольга вопросительно подняла брови — мол, что опять развлекаешься за мой счёт?!

Отражение потупилось и покаянно вздохнуло. Черты лица тут же смягчились, огонь в глазах потух. Вот только всклокоченная грива никуда не делась, как и болезненная бледность кожи.

— То-то же! — примирительно усмехнулась Ольга и подмигнула зеркалу. — Мы теперь с тобой в одной лодке, подруга!

Глава шестая

На подоконнике мерцал ночник — тот самый, «с бульбочками и для красоты». В банке на столе благоухали розы, а в распахнутую настежь дверь дышала прохладой ночь. Стрелки настенных часов показывали начало двенадцатого.

Ольга оторопело уставилась на циферблат, пытаясь понять, сколько же времени она провела... там? Ей казалось — скоро рассвет, а выходит, нет ещё и полуночи!

— Говорила тебе — уезжай отсюда, — пробурчала Ильинична, засыпая в заварник жменю сушёных трав. — Ладно, чего уж теперь! Давай, мужика своего зови. Как тебя приволок, я его сразу с хаты выставила. Сидит, бисов сын, страдает. Всю душу мне своими песнями вымотал.

— Было бы что выматывать! — раздалось с крыльца, и в кухню ввалился Макс: короткие волосы взъерошены, рубашка нараспашку, глаза лихорадочно блестят.

— Выперли живого человека после заката во двор и дверь закрыли! — возмущённо бросил он ведьме. — Хоть ты сдохни там в темноте! Душа у неё...

— Не сдох? — Баба Стефа прищурилась, с нескрываемым интересом разглядывая вошедшего. — Ну так и не жалуйся. Тебя силком сюда никто не тащил! Сам припёрся. Или не знал, с кем связался?

— Знал, — уже спокойнее ответил Макс, аккуратно прислоняя гитару к стене. Затем шагнул к Ольге, крепко обнял её, уткнувшись лицом в растрёпанные волосы, и медленно выдохнул — будто только сейчас позволив себе немного расслабиться.

Ольга зажмурилась. Босая, в наспех накинутом пледе, больше похожая на девчонку-подростка, чем на взрослую женщину, она доверительно прижалась к Максу и вдруг... тихонько рассмеялась, вспомнив, как точно так же страшный лесной нелюдь жарко дышал ей в ухо, втягивая запах волос.

— Меня сегодня с рук на руки передают, — прошептала она, дурашливо потершись носом о мужское плечо. — Как эстафетную палочку. Сначала оборотник, потом дед Назар, а теперь ты поймал!

— Поймал, — Макс чуть отстранился, вглядываясь в её лицо, и вдруг наклонился и поцеловал сухими горячими губами — так быстро и так нежно, что у Ольги перехватило дыхание.

— Вот всё бы вам, мужикам, руки распускать! — раздался насмешливый голос Ильиничны. — Усади девку, дурень! Пусть хоть немного в себя придёт. Ей сегодня досталось так, что кто другой уже бы скопытился. А она ничего — еле на ногах держится, а всё туда же...

— Злая вы, Стефания Ильинична, — добродушно отозвался Макс, помогая Ольге устроиться за столом. — Злая и... это... несовременная!

— Тьфу на тебя! — фыркнула старуха. — Работа у меня такая... несовременная. Без выходных, отпусков и этих ваших... пенсий и соцпакетов! Да ещё и с людьми! С людьми, оно, мил человек, завсегда злой будешь. Да ты садись, Максим Александрович, садись, чего стоишь.

— Кто ж вас разберёт... — Макс вытащил из-под стола табуретку. — То гоните пинками, то...

Он подозрительно покосился на заварник.

— Что там? Мухоморы?

— Обижаешь! — сверкнула глазами ведьма. — Самые что ни есть отборные поганки! — и добавила ехидно, — очень полезные для мужского здоровья.

— Та ну вас! — смутился Макс, поднялся и вытащил из холодильника тарелку с остатками пиццы. — Из-за вашего светопредставления я сегодня без ужина остался.

— На ночь жрать вредно!

— А я на метле не летаю, чтобы за весом следить.

Он поднёс чашку к губам, осторожно пригубил напиток.

— Ваши «отборные поганки» мятой пахнут, и липовым цветом, и ещё этими... вишнёвыми веточками! — Макс блаженно зажмурился. — М-м-м, красота! Аж дышать легче стало!

— Пей-пей, сынку, — совсем другим голосом произнесла баба Стефа и ласково потрепала мужчину по волосам. — Заслужил.

Перемена в тоне и поведении старухи была настолько разительной, что Макс опешил. Он вернул на тарелку недоеденный кусок пиццы и недоумённо посмотрел на Ольгу. Та только пожала плечами и устало улыбнулась.

— Старая я, — глухо заговорила Ильинична, глядя в темноту за окном, — чего бы и не хотела, а видела. — Она ненадолго замолчала, будто собираясь с мыслями, затем в упор взглянула на Соломиину внучку. — Но вот чтобы лесная паскуда заклятие сплела не во вред человеку, а на спасение — такого не припомню! И чтоб сам Хозяин с Назаром сговорились, да тебя вместе оттуда вытащили — тоже! Они ж сколько лет в контрах! Оборотники Назаркиного дядьку ещё когда порешили... Тот охотником был, — добавила она, криво усмехнувшись. — Только таким... отбитым на всю башку. Дюже охотиться любил, где не просят.

Баба Стефа запнулась и отвернулась к окну, словно пожалев о сказанном, а Ольге вспомнились рваные шрамы на лице и груди нелюдя, пальцы, изуродованные заговорённым капканом.

— Он ведь на детёнышей, на щенков охотился? — вдруг ясно поняла она. — Ну... тот человек, родич деда Назара? Хотел стаю извести? Так?

Старуха нехотя кивнула.

— Хотел, — и, видя, как собеседница упрямо вскинула подбородок, жёстко отрезала: — А ты не спеши одних судить, а других жалеть, Лелька! На оборотниках людской крови тоже немало.

— Нельзя убивать детёнышей!

— А если из того детёныша кровожадная тварь вырастает, такая, что за одну ночь целое село ради забавы изведёт и не почешется?! Думаешь, они все добренькие и ручные, как твой дружок блохастый? Серый для стаи выродок! Людской выкормыш...

Макс вдруг отодвинул тарелку и, невидяще глядя перед собой, глухо произнёс:

— Кровожаднее человека твари нет! Зверь может и сожрёт, но... на то он и зверь. Он таким родился. Он не притворяется, не лжёт. А вот когда люди... целый посёлок... артой накрывают... или авиабомбы... на спальный район...

Повисла тишина. Только робко шелестела занавеска, да в лесу тонко и пронзительно вскрикнула ночная птица.

Залпом допив остывший чай, Макс со стуком опустил чашку на стол.

Ольга зажала рот ладонью, чтобы не застонать от накатившего бессилия и острой непрошеной жалости. Ещё минуту назад сосед блаженно щурился, прихлёбывая заваренные ведьмой травки, а теперь от него тянет таким безысходным отчаянием, что сжимается сердце.

...целый посёлок артой,

...авиабомбы на спальный район,

...нет твари кровожаднее человека...

Радостный смех резанул по нервам, выдернув из морока чужой боли.

— Ох и добренько, сынку. Ох, и добренько! — воскликнула баба Стефа и в один миг оказалась у Макса за спиной.

От неожиданности Ольга отшатнулась, больно стукнувшись затылком о буфет.

Узловатые пальцы старухи легли Максу на плечи, и, наклонившись, она громко зашептала ему на ухо:

— И как же я тебя проглядела, сокол ты мой ясный! Я-то, дура, всё к Машкиным девкам прицениваюсь. Всё кумекаю, кого из них выбрать! Толковые они, ничего не скажу. Только младшие — соплюхи совсем, Яринка дитя под сердцем носит. А мне столько ждать не с руки. Да и жалко их. Ты вот в самый раз будешь!

— Меня, значит, не жалко? — хрипло отозвался Макс, нервно дёрнув щекой.

Рисунок на его руках ожил, налился тревожным болотным светом. Лоб покрылся бисеринками пота, дыхание участилось, на виске часто-часто запульсировала жилка.

— Нет, — без тени улыбки ответила ведьма. — Тебя, хлопче, не жалко. Ты калач тёртый! Огонь и воду прошёл. Сам себя из осколков наново собрал. Да и метки на тебе крепкие стоят! Справишься.

Баба Стефа мягко провела рукой по его лицу, стирая пот, затем медленно прошлась кончиками пальцев по замысловатой вязи татуировок, бережно коснулась напряжённо сжатых кулаков, уткнулась лбом в стриженый затылок.

— Давно в нашей глухомани толкового ведьмака не было, — устало выдохнула она. — Всё, всё отпускай силу, сынку, отпускай! Рановато тебе ещё... Вот так... О чём это я! Ага! Последнего лет сто назад коммуняки порешили.

— Что ж за ведьмак такой, если порешили? — недоверчиво проворчал Макс, осторожно сжимая и разжимая ладони.

— Деда Назара потом расспросишь, — отмахнулась ведьма с хрустом выпрямляя спину. — Знаю только, что силища в нём была — дай боже! И убийцам своим он и после смерти так отомстил, аж меня оторопь берёт! Хотя ту красную погань не жалко...

Ильинична отступила на шаг и встряхнула кистями рук, будто сбрасывая налипший мусор.

— Да не бойся ты, Максим Александрович, — ободряюще улыбнулась она. — Я ещё чуток поживу. Тебя одного не кину. Лельке вон меньше свезло. Чем смогу — помогу, но ей всё одно своим умом до всего доходить придётся. Соломия-то... нету больше Соломии.

Макс явно собирался что-то сказать, но передумал и только с силой растёр ладонями лицо, переваривая услышанное.

— От чего она умерла? — тихо спросила Ольга, зябко кутаясь в плед.

Баба Стефа отвечать не спешила. Она выглянула во двор, сердито шикнула на кого-то в темноте, потом закрыв дверь, плотно задвинула тяжелый засов, разом отгородившись от звуков ночи, и, только тогда, не оборачиваясь, глухо произнесла:

— Соломия сама ушла. По собственной воле!

****

— Соломия ушла сама. По собственной воле, — голос ведьмы прозвучал глухо, слова камнем упали в наступившую тишину. — Могла бы ещё лет десять протянуть, но вот… решилась…

— Зачем? — только и смогла произнести Ольга.

Невозможно было поверить, что бабушка — её бабушка! — отчаялась настолько, что…

Что?! Наглоталась снотворного? Остановила собственное сердце?!

Слова о том, что уважаемая во всей округе чаклунка, за чьей помощью и советом приезжали издалека, вот так взяла и добровольно ушла из жизни, показались глупой шуткой выжившей из ума старухи. Только не шутила баба Стефа, и при всех своих странностях ясностью ума могла переплюнуть многих.

— Чтобы тебя вытащить, дуреха! — ответила она и болезненно поморщилась. — Не понимаешь, да?! Я тоже до сегодня не понимала, и себя винила, что недоглядела, и злилась на бабку твою бестолковую…

Она вдруг пошатнулась и схватилась за стену, пытаясь не упасть. Макс мгновенно вскочил и, подхватив ведьму под руки, бережно усадил за стол.

— Да не суетись ты, сынку, — Ильинична с облегчением откинулась на спинку стула. — Ничего со мной не станется. Силу тебе передам, а там и помру спокойно. Лучше настойку достань — вон оттуда, с верхней полки. Помянем Соломию как положено.

Макс собрался что-то возразить, но, встретив твёрдый взгляд светящихся зелёнью глаз, тяжело вздохнул и, открыв дверцу буфета, молча поставил на стол небольшую бутылку с восковой печатью и три гранёные стопки. Старуха ловко сковырнула воск, и по кухне поплыл густой терпкий аромат, от которого перехватило дыхание, а в тёмных закутках вздрогнули притихшие было тени.

— Травы тут нездешние, — объясняла Ильинична, аккуратно разливая по стопкам тёмную жидкость. — Их Соломии с той стороны приносили, да и сама она частенько туда таскалась. Не так чтобы далеко от края, но… — Испытующий взгляд скользнул по лицу Ольги. — По большому счёту, никто из нас за край особо не заходит. Дураков нема! Мозги перекрутит так, что и себя не вспомнишь, и дорогу назад забудешь. Или не забудешь, но вернёшься… другим. Ну да не мне тебе о том рассказывать, Лёлька. — Ведьма залпом опрокинула стопку. — Говорят, раньше, кто из наших покрепче был, так и жить там могли. Брешут, поди…

Ольга обняла ладонями стопку и невидяще уставилась перед собой, затем зажмурилась и одним махом выпила бабушкину настойку. Спиртовая горечь обожгла горло, растеклась по телу горячей волной.

Перед внутренним взором замелькали обрывки воспоминаний.

…прижимая к груди драгоценную ношу, несётся сквозь чащу оборотник, проламывает тропу сквозь безумный хаос потусторонья. В голове отчётливо звучат слова нелюдя: «Мы — ваша изнанка, вы — наша… Ты и там, и тут… Ты разорвана пополам».

…крохотный костерок горит на берегу реки, и дед Назар настороженно вглядывается в черноту ночи, сжимая в ладони заговоренную соль. Выйти за пределы освещённого круга остерегается даже он, чуя близость тех, в чьи владения не стоит соваться непрошеным. И лучше не думать, как бы поступил старый чаклун, не вспомни Лёлька его имени перед тем, как шагнуть к огню!

— Что случилось с бабушкой? — наконец повторила она, отдышавшись. — Стефания Ильинична, расскажите мне всё. — И добавила совсем по-детски: — Пожалуйста.

Ведьма коротко кивнула и, повернувшись к Максу, спросила:

— Помнишь ту ночь, Максим Александрович? Снег с дождём лупил. Ветер ревел так, что с хаты не выйти.

— Помню, конечно, — мрачно отозвался мужчина. — На выселке потом ещё пару дней света не было — какие-то вышки завалило. Я с вечера домой не смог добраться. Через мост не рискнул ехать — наледь страшная была. Ветлянка как взбесилась! Волны пеной кипели! Сдуру в объезд попёрся, но там дорогу совсем развезло. Чуть не застрял намертво, еле выгреб! Ночевал у знакомых в городе, а утром опять на работу. Вернулся только на следующий день уже по темноте. А там… Соломия… всё, — голос его дрогнул. — Потом похороны, поминки… Много людей собралось. Её всем миром провожали. Даже священник местный пришёл. Не отпевать, конечно — попрощаться по-человечески.

Он залпом выпил стопку и попытался ободряюще улыбнуться Ольге. Получилось не очень…

— А вскрытие делали? — спросила она и сразу же поняла всю нелепость вопроса.

— Нет, — покачала головой баба Стефа. — В бумагах что-то там написали про сердечную недостаточность. Ей ведь за восемьдесят уже было. Да я бы и не позволила…

Старуха пристально посмотрела Ольге в глаза и отчеканила, выделяя каждое слово:

— Соломия добровольно отдала остаток жизненной силы лесной твари. В обмен на обещание той попытаться — только попытаться, чуешь! — дотянуться до тебя и снять проклятие. А для этого, Лёлька, нужна была твоя кровь, и твои волосы, и не только твои, но и мамашки твоей, чтоб ей, гадючке, пусто было. Понимаешь?

— Н-нет!

Ильинична поднялась на ноги, упёрлась ладонями в стол и, подавшись вперёд, процедила сквозь зубы:

— Какой шанс был, что через столько лет вы вдвоём в нашу глухомань припрётесь?! — Голос ведьмы сорвался на крик, она в сердцах ударила кулаком по столу. — Да никакого! Всё могло быть напрасно — и тебе бы не помогла, и себя загубила!

Старуха тяжело осела на стул, в один миг растеряв всю свою ярость. В глазах заблестели слёзы.

— Прости меня, девочка, — проговорила она еле слышно. — Бабка твоя дурная за соломинку ухватилась, чтобы внучку спасти. Чудо, что ты вообще дожила до… сколько тебе сейчас? Тридцатник есть? Ещё бы лет пять, и всё! Выпили бы тебя до самого дна.

— Выпили бы до самого дна… — эхом повторила Ольга, поражённая услышанным.

*****

Она встала.

Ни на кого не глядя, откинула дверной засов и вышла на крыльцо.

Свежий воздух остудил пылающие щёки — дышать стало немного легче.

Медленный глубокий вдох...

И выдох…

Ночь стелилась за порогом полноводной рекой.

Черным бастионом высился за околицей лес.

Кружева облаков серебрились в призрачном лунном свете. Сверкал алмазными россыпями Великий Шлях.

Ольга устало прислонилась к стене дома и закрыла глаза.

В памяти тут же всплыла совсем другая ночь…

… мартовская, неприкаянная.

Ветер скулит за окнам.

Талая вода гулко стучит по карнизу.

Одинокая женщина стоит посреди огромной пустой квартиры.

Свистящий шёпот в одурманенной голове, и смутное ощущение чужого присутствия:

“Очнис-сь, дура, очнис-сь, пока не поздно…”

Ледяной сквозняк касается босых ног, настойчиво тянет бежать…

Куда?

Да куда угодно!

Только бы подальше от ватной покорности, от бессмысленной никчёмной жизни, от…

Ольга вздрогнула, возвращаясь в реальность, и прошептала, глядя в усыпанное звёздами небо:

— Что же ты наделала, бабушка? Я бы сама... я бы справилась!

И, чувствуя, как закипает внутри непрошеная злость, резко обернулась к Ильиничне. Та вопросительно подняла бровь.

— А вы?! Почему вы не попытались помочь? Вы же могли...

— Не могла, — отрезала ведьма.

— Почему?!

— Потому что материнское проклятие снять не может никто! Никто, понимаешь! — Баба Стефа помолчала, собираясь с мыслями, затем мрачно добавила: — Даже та паскуда, что обряд над тобой проводила. Если мать своей волею собственную дочь на покорность и забвение закляла, то никакое ведьмовство не сработает! Разве что дитё само в силу войдёт и освободится. Но откуда силе-то взяться, если разум и душа запечатаны!

— А ночница значит смогла! — горячилась Ольга, — Как вы её назвали — лесная тварь?! Да эта “тварь”меня за тысячу километров откопала! Если бы не она, я бы до сих пор...

— Уймись! — рявкнула ведьма. — Забыла, откуда тебя вытащили! Ни мне, ни Назару туда ходу нет! А эта пакость кудлатая в людские сны как к себе домой шляется. Думаешь, на выселке обереги на окнах для красоты болтаются?!

Она тяжело вздохнула и продолжила уже спокойнее:

— Ночница наши страхи и кошмары жрёт. Ей сонный морок навести и силу с человека выпить — что тебе морду напудрить! Мы для неё еда. Для них всех. Не могут нелюди без нас обойтись, только в города им сунуться кишка тонка, вот и прячутся по глухим углам. А бабка твоя сумасшедшая... — голос её стал тише, — скормила этой пакости остаток сил, свою жизнь на твою разменяла, чтобы нелюдь к тебе дорогу нашла.

Тяжело поднявшись со стула Ильинична подошла к открытой двери. Встала на пороге, опершись плечом о косяк:

— Что сделано, то сделано, Лёлька. Не трави душу. Ничего уже не воротишь. Бабка твоя мне как сестра была. И ты, выходит, теперь не чужая.

Ольга всхлипнула, вытерла уголком пледа мокрое от слез лицо и слабо улыбнулась.

— Простите и вы меня, Стефания Ильинична. Я… меня что- то совсем переклинило после всего этого! Спасибо вам огромное!

Старуха шагнула вперёд и внезапно крепко обняла внучку покойной подруги.

— Всё будет хорошо, девочка,-- проворчала она добродушно ,-- все будет хорошо. Раз уж так вышло, что ты вернулась, значит судьба у тебя такая.

Ночной ветерок нежно шелестел в яблоневой листве. Где-то вдалеке протяжно ухнула сова. Сухая ветка хрустнула под чьей- то осторожной лапой

Ильинична наконец отстранилась от Ольги и, обернувшись к молчавшему всё это время Максу, нарочито суровым голосом приказала:

— Ну что, Максим Александрович, давай-ка шевелись, проводишь старуху до хаты! А то вдруг в темноте меня черти в пекло утащат.

Мужчина скептически скривился поднимаясь со стула:

— Заранее сочувствую, — пробурчал он в сторону и добавил многозначительно, -- чертям.

— Пошли, пошли, умник! – ехидно сощурилась ведьма,-- Ничего с твоей ненаглядной не станется. Не до тебя ей сейчас. Пусть выспится хорошенько и в себя придёт. Жизнь долгая — намилуетесь ещё.

Эпилог

На рассвете пошёл дождь. Тихий и ровный, он мерно шелестел по листьям сада, смывая пыль и горечь воспоминаний.

Ольге снилось, как уходит лето. Оно таяло на губах сладостью спелых ягод, нежно касалось лица дыханием ветра, растворялось в солнечном мареве. Во сне Ночка была жива. Она играла в зарослях лопуха, ловила серебристую паутину, с наслаждением каталась по траве, распугивая бабочек — и те взлетали пёстрыми облачками, тут же осыпаясь невесомой пылью. Ольга безмятежно улыбалась, глядя на свою малышку...

…проснулась она ближе к обеду. В окно светило солнце. Пахло влажной листвой и розами — банка с цветами красовалась на тумбочке возле кровати. Там же лежала наспех нацарапанная записка. С трудом разбирая корявый мужской почерк, Ольга прочла: «Приходил утром — ты спишь, как сурок. Будить не стал.Я в город на работу. Если что нужно — звони. Постараюсь освободиться пораньше.P.S. Если надоел до чертиков — тоже звони.Всё.Пока.Макс.»

Она неспешно выбралась из-под одеяла, опустила босые ноги на пол, дурашливо пошевелила пальцами. Прислушалась. Дом дышал покоем и той особенной тишиной, какая бывает между двумя ударами сердца. Ни привычного скрипа половиц, ни шорохов на чердаке. Старая хата словно затаилась, опасаясь спугнуть нежданное счастье. А ну как новая хозяйка припомнит все пакости первых дней, обидится и уедет куда подальше?

Ольга встала, медленно подошла к окну, вдохнула напоённый свежестью воздух и прошептала щурясь от яркого света:

— Я дома. Я теперь совсем- совсем дома!

Конец первой книги.

Кременчуг 2023-2025 год