Там, где горят Стожары. Книга вторая.

Глава первая

В приёмном покое клиники витал аромат вербены и ирисов.

Золотые рыбки неторопливо покачивали плавниками в роскошном панорамном аквариуме.

Тихо играла музыка.

Две медсестры за стойкой ресепшена украдкой наблюдали за посетителем — высоким мужчиной с удивительно яркими голубыми глазами.

— Как у молодого Брэда Питта... — восхищённо прошептала одна из девушек, поправляя и без того идеальные локоны. — Слушай, Лара, пойду-ка я ему кофе предложу, пока главный не объявился.

— Ты бы, Юленька, особо не обольщалась, — остановила её напарница. — Этот красавчик давно и прочно женат.

— Откуда инфа? — недоверчиво прищурилась Юленька, не сводя с гостя плотоядного взгляда.

— Его тёща у нас здоровье поправляет. Уже неделю. Анатолий Олегович лично её дело ведёт и зятю по телефону регулярно отчитывается. Я сама слышала.

— И что с того? — фыркнула Юленька. — Пусть отчитывается. Ему за это деньги платят.

— А то, — не сдавалась Лара и, понизив голос до едва слышного шёпота, добавила: — Анатолий Олегович любезничает с ним, как нашкодивший щенок. Обещает сделать всё в лучшем виде. А после каждого такого разговора устраивает разнос интернам. На пацанов срывается, орёт, как бешеный. Они в курилке вчера обсуждали — говорят, стоит главному с этим... Игорем потрындеть — всё, жди грозы.

— Зануда ты, Ларка, — нетерпеливо отмахнулась Юленька. — Какое мне дело до ваших интернов? Я просто кофейку предложу.

Проигнорировав скептическую гримасу коллеги, она направилась к гостю с самой обворожительной улыбкой.

Однако «молодой Питт» не обратил на хорошенькую медсестру ни малейшего внимания. От кофе вежливо отказался и, удобно устроившись в кожаном кресле, принялся проверять входящие сообщения на телефоне.

С разочарованным видом Юленька вернулась на рабочее место, но сдаваться явно не собиралась. Быстро освежив помаду, она продолжала украдкой следить за посетителем.

Главврач задерживался. Совещание давно закончилось, но Анатолий Олегович всё ещё не выходил из своего кабинета.

Минуты тянулись.

Посетитель листал что-то в телефоне.

Медсёстры с показным усердием разбирали документы и сортировали бумаги.

Когда главный всё-таки объявился в приёмной, стало ясно — он собирался с духом.

Иначе с чего бы Анатолию Олеговичу, всегда уверенному в себе и не в меру общительному — особенно с молоденькими практикантками, — нервно теребить висящий на шее стетоскоп, вытирать со лба капельки пота носовым платком, а потом швырнуть этот самый платок прямо на стойку ресепшена, даже не глядя на замерших в изумлении девушек?

— Прошу меня простить, — начал было врач, протягивая руку для приветствия. — Я... у меня...

— Ну что вы, дорогой Анатолий Олегович, — перебил гость, поднимаясь из кресла и отвечая на рукопожатие, — не стоит оправдываться.

И, крепко удерживая чужую ладонь, он негромко продолжил:

— Я всё понимаю. У вас дела. Важные. Вы же, в конце концов, тоже живой человек, которому не чужды... — он выдержал многозначительную паузу, бросив взгляд на притихших у стойки медсестёр, — обычные человеческие слабости.

Только после этих слов Игорь разжал пальцы. Главврач побледнел.

— Я не... то есть... вы неправильно...

— Анатолий Олегович, — голос посетителя оставался тихим, почти участливым, — давайте не будем тратить время на ненужные объяснения. Я приехал обсудить состояние моей родственницы. Только это меня сейчас интересует. Только это.

— Да-да, конечно, — поспешно закивал врач. — Пройдёмте в мой кабинет. Там мы сможем спокойно... в более подходящей обстановке...

— Прекрасно, — коротко кивнул мужчина и шагнул вперёд.

Юленька, наблюдавшая за сценой с нескрываемым любопытством, кокетливо потупилась, когда голубые глаза скользнули по её зарумянившемуся лицу.

***

Дверь кабинета захлопнулась, разом отгородив собеседников и от любопытных взглядов, и от лишних ушей.

— Толик, я отказываюсь понимать, — Игорь приподнял с края стола початую бутылку коньяка, покрутил в руках, мельком глянул на этикетку и аккуратно поставил на место. — Ты срываешь меня срочным вызовом, я отменяю встречу и мчусь сюда. А в итоге битый час торчу с твоими цыпочками в приёмной, пока ты здесь... — он кивнул на коньяк, — нервы успокаиваешь. Что происходит?

Анатолий Олегович тяжело опустился в кресло, словно ноги его больше не держали.

— Простите меня, Игорь, но о таком невозможно говорить по телефону! Я до сих пор в себя прийти не могу. Присаживайтесь, пожалуйста.

Проигнорировав приглашение, гость остался стоять. Скрестив на груди руки, он опёрся спиной о широкий подоконник. Солнечный свет очертил высокий силуэт резкими линиями, лицо скрыла тень.

— У Жанны онкология? Я прав?

— Д-да, — врач торопливо закивал и, выудив из кипы бумаг несколько распечаток, протянул собеседнику. — Вот результаты анализов и заключение комиссии.

— Ошибка исключена?

— Абсолютно! Две независимые лаборатории... Мы перепроверили. Можете сами посмотреть...

Игорь лишь нетерпеливо отмахнулся. Анатолий Олегович поспешно убрал бумаги обратно.

— Развитие стремительное, — продолжил он. — Катастрофически стремительное. Всего два месяца назад Жанна проходила ежегодное полное обследование. Всё было идеально. Никаких, слышите, никаких признаков заболевания. Многие и в тридцать не могут похвастаться таким здоровьем, как у вашей матушки в пятьдесят пять!

— Она мне не матушка.

— Простите. Ваша... э-э... родственница, — поправился врач, судорожно сглотнув. — Жанна...

— Толик, — Игорь наконец оторвался от окна, налил воды из графина и сделал небольшой глоток. — Ты для этого меня сюда вызывал? По телефону нельзя было сообщить диагноз? — Он поставил стакан на разложенные документы. — Или она ещё что-то натворила?

Главврач выпрямился в кресле, снял очки и принялся протирать запотевшие стёкла мягкой салфеткой. Казалось, это простое действие помогло ему собраться с мыслями, потому что дальше он говорил уже спокойнее:

— Вы же знаете, что после возвращения из поездки её самочувствие ухудшалось с каждым днём. Скачки давления, постоянная слабость, обмороки — это я настоял на госпитализации. — Анатолий Олегович взъерошил волосы, окончательно утратив всякую солидность. — Мы провели полное обследование, углублённую диагностику. И вот... — он замолчал, отвернулся к окну, словно не решаясь продолжить. — Но сегодня утром, во время обхода, я зашёл к ней в палату и... я её не узнал!

— Что значит «не узнал»? — Игорь уселся на край стола, с любопытством всматриваясь в лицо собеседника.

— То и значит! Не узнал! — врач вскочил на ноги, в его голосе прорезались истерические нотки. — Сначала мне показалось, что передо мной совершенно другая женщина. Что это розыгрыш, что кто-то посторонний каким-то образом пробрался... — Он запнулся и перешёл на испуганный шёпот: — У нас надёжная охрана. Строгий порядок. Но лучше бы... Лучше бы это был розыгрыш — злой, жестокий. Только не это. Не то, что я увидел.

Анатолий Олегович рывком распахнул окно, жадно вдохнул ворвавшийся в кабинет свежий воздух.

— Это точно была Жанна. Только вот за одну ночь она постарела лет на двадцать, если не больше. Лицо в морщинах, щёки ввалились. Кожа сухая, пергаментная. Волосы — вы же знаете, как тщательно она следит за собой — торчат клочьями. Руки в пигментных пятнах, ключицы выпирают. А глаза... — он болезненно скривился, — самое страшное — её глаза. Мутно-белые. Как у мертвеца! Представляете?!

Игорь не шевелился. Только пальцы мерно постукивали по краю стола.

— Мутно-белые глаза, говоришь? — наконец спросил он. — Как у мертвеца? Может быть, катаракта? Помутнение роговицы?

— Нет-нет! — врач замахал руками. — Это... это что-то другое. Я не могу объяснить. Это вообще не медицина!

— Всё можно объяснить, Толик. Всё, — усмехнулся Игорь. — Сядь. Не дёргайся. Выпей-ка лучше своего... успокоительного. Не ровён час, тебя удар хватит, а ты мне ещё нужен.

— За все годы моей практики, — продолжал врач, снова рухнув в кресло, — я не видел такого стремительного старения. Это невозможно! Это противоречит всем медицинским данным! Всей логике! Но и это ещё не всё.

Игорь вопросительно поднял бровь.

— Она держалась совершенно спокойно, — Анатолий Олегович нервно облизнул губы. — Словно ждала чего-то подобного. Даже... даже развеселилась, глядя на мою обалдевшую рожу! Потребовала срочно вас вызвать. Лично. И передать, что если вы не приедете, то сильно об этом пожалеете.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Слышно было, как за окном просигналила машина, где-то в коридоре раздался приглушённый смех, хлопнула дверь.

Игорь выплеснул остатки воды в напольную кадку с фикусом и налил в стакан коньяка.

— Пей.

Анатолий Олегович послушно протянул дрожащую руку и взял стакан.

— Жанна всегда любила театральные жесты, — негромко произнёс Игорь. — В ней явно пропала великая актриса. Но учти, Толик: пожалеть можешь и ты сам. Если окажется, что поднял меня по пустяку. Или, не дай бог, соврал.

Анатолий Олегович залпом опрокинул коньяк. Из глаз брызнули слёзы, он слегка отдышался и яростно замотал головой.

— Игорь, клянусь вам, я бы никогда...! Пойдёмте. Сами всё увидите.

****

Палата встретила запахом дезинфекции, смешанный с резкими нотами парфюма — словно кто-то по неосторожности разлил флакон приторно-сладких духов. На прикроватной тумбочке красовался изрядно потрёпанный букет гербер, белые лепестки щедро усеяли пол.

Анатолий Олегович преувеличенно бодро принялся рассказывать об отличных условиях содержания в клинике, уверяя, что здесь «всё почти как дома».

— За такие деньги, что я вам плачу... — холодно бросил Игорь, жестом обрывая поток оправданий. Врач замолчал на полуслове и сконфуженно сник.

Из ванной комнаты донёсся шорох и звяканье битого стекла. Игорь заглянул внутрь и удивлённо приподнял бровь. Молоденькая медсестра, присев на корточки, осторожно собирала в ведро осколки зеркала. Увидев посетителя, она испуганно вскинула голову и торопливо поднялась.

— Простите, я сейчас всё уберу... — пробормотала девушка, отводя взгляд. Её правая щека горела багровым румянцем, губы дрожали от едва сдерживаемых слёз. Игорь коротко кивнул и, развернувшись, направился к выходу на террасу.

Окна палаты выходили во внутренний дворик клиники. Стеклянная дверь была распахнута настежь — видимо, пациентка вышла подышать свежим воздухом, пока персонал наводил порядок после разразившейся бури.

****

На террасе царила тишина. В тени магнолии журчал небольшой фонтан, а в его мраморной чаше отражались плывущие по небу облака. Солнечные блики скользили по тёмной листве, дрожали на кипенно-белых шапках гортензий. Терпко пахли хризантемы.

В увитой голубыми клематисами беседке сидела женщина. Несмотря на тёплый день, её колени были укутаны пледом. Сцеплённые кисти рук прятались в широких рукавах халата. Тёмные очки на пол-лица и пурпурно-алая косынка с длинными завязками придавали ей вид стареющей голливудской дивы.

Анатолий Олегович деликатно кашлянул, привлекая внимание пациентки.

— Жанна Владимировна, к вам пришли. Женщина едва заметно кивнула, не удостоив вошедших даже взглядом.

— Пусть принесут кофе, — потребовала она охрипшим голосом. — Двойной эспрессо с коньяком. И без сахара. Моему зятю — что пожелает.

— Жанна Владимировна, при вашем состоянии не рекомендуется ни алкоголь, ни крепкий кофе. Может быть, зелёный чай? Или сок...

Женщина медленно сняла очки и, повернув голову, пристально посмотрела на главврача. Ее глаза, больше не скрытые тёмными стёклами, выглядели невероятно отталкивающе: мутные, затянутые белёсой плёнкой, казалось они принадлежали не живому человеку, а восставшему из гроба мертвецу.

— Вы полагаете, уважаемый Анатолий Олегович, что в моём состоянии мне есть что терять? — Она выдержала паузу. — Или вас беспокоит, что я умру на пару дней раньше и вы не успеете выписать полный курс процедур?

Врач побледнел.

— Я не это имел в виду...

— Кофе. С коньяком. Сейчас же, — отчеканила Жанна и, надев очки, отвернулась. — Идите. Разговор окончен.

Анатолий Олегович вздохнул с явным облегчением и поспешно ретировался. От греха подальше...

Проводив главврача взглядом и дождавшись, пока за ним закроется дверь, Игорь устроился в кресле напротив. Закинув ногу на ногу, он откинулся на спинку и принялся разглядывать родственницу с нескрываемым любопытством.

— Восхитительно, — воскликнул он наконец. — Ты всегда умела производить впечатление, моя дорогая. Но сегодня сумела превзойти саму себя. Пожалуй, за это действительно стоит выпить!

— И это всё?! Всё, что ты можешь мне сказать?! — взвизгнула Жанна, мигом растеряв всю свою напускную отстранённость.

Сорвав с головы косынку, она со злостью швырнула её в траву. Через секунду туда же полетели очки. Редкие седые волосы растрепались по плечам. Жуткие мёртвые глаза с гневом уставились в невозмутимое лицо собеседника.

— Смотри! Смотри, во что я превратилась за одну ночь! — Голос сорвался на крик. — И твой толстый идиот ещё пугает меня какой-то онкологией!

Игорь с безмятежным видом достал из кармана пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой и прикурил. Медленно выдохнул дым, будто ничего особенного не происходило, и наконец заговорил:

— Сказать я могу многое. Но дам, как известно, пропускают вперёд. — Он небрежно стряхнул пепел в пепельницу. — В конце концов, это ты меня вызвала. Причём крайне не вовремя и... в весьма экспрессивной форме. Так что давай, Жанна, объясни, сделай милость. О чём это я должен пожалеть? И чем именно ты собираешься мне угрожать?

Жанна обиженно скривилась и уже открыла рот, собираясь выпалить что-то резкое, но в этот момент дверь тихо скрипнула, и на террасе появилась невысокая девушка с подносом — та самая медсестра, что убирала в палате последствия погрома. Следы недавних слёз были тщательно припудрены, и лишь яркий румянец на юном лице выдавал пережитое волнение.

Она осторожно опустила поднос на край столика и принялась расставлять посуду: изящные фарфоровые чашки, блюдца, сахарницу и столовые приборы, крохотный графинчик с коньяком и стакан воды.

— Ваш кофе, Жанна Владимировна, — пискнула девушка, не поднимая глаз. Руки у неё слегка дрожали.

— Благодарю вас, всё замечательно, — произнёс Игорь, приветливо улыбаясь. — Можете быть свободны.

Бросив на него испуганный взгляд, медсестра торопливо развернулась и поспешила к выходу. Игорь взял чашку, вдохнул густой терпкий аромат и слегка пригубил напиток.

— Отвратительно, — он брезгливо поморщился. — Здесь совершенно не умеют варить нормальный кофе. Зёрна безбожно пережарены. Зато персонал очаровательный. Толик любит окружать себя смазливыми мордашками.

Жанна вздрогнула и машинально провела ладонью по волосам, поправляя причёску. Пальцы наткнулись на сухие редкие пряди — жалкие остатки некогда роскошной шевелюры. Она тихо застонала и покосилась на отброшенные платок и очки, но, видимо, решив, что вставать и наклоняться — ниже её достоинства, а просить о помощи зятя — тем более, схватила стакан, выплеснула воду и налила коньяк.

— Я всё для неё сделала. Всё! Скрюченные артритные пальцы сжали тонкое стекло.

— У неё было всё, что только можно пожелать. Я даже замуж больше не вышла! Какое замужество, когда у тебя растёт слабый, болезненный ребёнок? А эта... эта неблагодарная мерзавка! Господи, мне бы такого мужа, как ты, я бы... Она залпом выпила коньяк и, отдышавшись, продолжила:

— Дети должны заботиться о родителях. Это их долг! Это божья заповедь — «почитай отца и мать»! И где её почтение? Где, я тебя спрашиваю?! После всего... после всей моей любви, всех жертв... Вот так обойтись с родной матерью! Да как она посмела...

— Ты меня с кем-то путаешь, — перебил Игорь. — Я не из ваших возлюбленных братьев и сестёр. И я не выношу дешёвые спектакли с заламыванием рук. Либо мы говорим нормально, либо я ухожу, и расхлёбывай свои проблемы сама. Благо недолго осталось — справишься как-нибудь. Позовёшь особо духовного пастора, пусть отрабатывает мои пожертвования в эту богадельню.

Обиженно вскинув подбородок, Жанна уже была готова возмутиться, да и выпитый алкоголь давал о себе знать — щёки её раскраснелись, а в потухших глазах появился азартный блеск. Но, видимо, здравый смысл взял верх над желанием устроить очередную сцену.

— Что именно ты хочешь знать? — глухо спросила она, глядя исподлобья на собеседника.

— Всё, — коротко ответил Игорь и откинулся на спинку кресла. — Я хочу знать всё. И времени у меня не очень много, учти.

Он затянулся сигаретой и медленно выдохнул дым прямо перед собой.

— Какое отношение моя жена имеет к твоему состоянию? — Голубые глаза изучали похожую на мумию тёщу без тени сочувствия. — Неужели милая зайка отрастила зубки и сподобилась подсыпать крысиного яду в твой утренний кофе? Или в этой безмозглой малышке в кои-то веки проснулись маменькины гены?!

— Эта «безмозглая малышка» смогла разорвать связь! И освободиться! Полностью освободиться, — гневно прошипела Жанна, подаваясь вперёд. Маска благопристойности слетела с морщинистого лица. — Не от тебя, Игорёчек... нет. Не льсти себе, мой сладкий! Твоя жена освободилась от меня! — Она облизнула пересохшие губы. — Нас связывало заклятие. Колдовской обряд на крови. Заклятие подчинения... или что-то в этом роде. Я не очень понимаю как, но запертая в Оленьке сила много лет по капле перетекала в меня. А я обеспечивала дочке всё самое лучшее! Тот человек... о, если бы ты его только видел, ты бы оценил! Он гарантировал, что это навсегда. Что воля матери стоит над дочерью...

Сухой кашель сотряс измученное болезнью тело. Жанна торопливо вылила остатки коньяка в остывший кофе, с жадностью выпила всю чашку и вытерла рот ладонью.

— Ты сошла с ума? — Голос Игоря прозвучал почти сочувственно. — Какие заклятия? Какой обряд?

— Поверь, милый, это было бы гораздо проще, — просипела она, хватая ртом воздух. — Если бы я сошла с ума... Оставаться в здравом рассудке — не самое приятное в моём теперешнем положении.

Она снова потянулась к графинчику, но тот оказался пуст.

— Её бабка, моя покойная свекровь, была ведьмой. Да-да, та самая старая сволочь, что умерла этой весной. А знаешь, Игорёк, отведи-ка меня в палату... надо лечь. Что-то я совсем...

Глава вторая

— Её бабка, моя бывшая свекровь, была деревенской ведьмой, — Жанна обессиленно откинулась на подушку. — Ну, знаешь, из таких... бессребреников. Жила в халупе на выселках, к людям раз в пятилетку выбиралась. Травки-муравки, заговоры над мисками с водой...

Новый приступ кашля скрутил изможденное тело. Женщина мучительно выгнулась и снова упала на кровать, хватая ртом воздух.

За окном беззаботно чирикали воробьи, в саду мирно журчал фонтан. Солнечный свет пробивался сквозь приоткрытые жалюзи, расчерчивая узкими полосами и белые больничные простыни, и скрюченные ладони пациентки...

Игорь молчал.

— Забавно, правда? — Горькая усмешка исказила бледное осунувшееся лицо. — Не думала, что мою исповедь примет не церковный святоша или, на худой конец... как его там... кризисный психолог, а зять, который на всех людей как на вещи смотрит.

Она поймала внимательный взгляд голубых глаз.

— Не кривись, милый. Я же не дура. Тебя сколько лет уже знаю? Десять? Одиннадцать? Думаешь, не вижу? Ты никого и ничего не любишь. Даже себя. Не умеешь... — Она облизнула потрескавшиеся губы, в уголке рта выступила капля крови. — Хотя, может, это и к лучшему. Ты меня хотя бы не станешь жалеть. Ни жалеть, ни осуждать. Просто выслушаешь.

Игорь слегка наклонил голову — мол, выслушаю непременно, а там уже решу, что с этим знанием делать.

— Внимательно выслушаешь, — повторила Жанна упрямым злым шёпотом. — Тебе же любопытно, очень любопытно! Непонятное тебя манит. Ты ведь игрок. Азартный игрок! Игрок-Игорёк! Вот и развлечёшься. Может, снова Ольку в бараний рог скрутишь, а может, моя девочка тебя самого к ногтю прижмёт. Жаль, я этого уже не узнаю...

Она протянула руку.

— Дай-ка попить. А то горло совсем пересохло...

Неторопливо поднявшись со стула, Игорь налил воды из графина и вложил стакан в ладони тёщи. Та сделала пару глотков и облегчённо выдохнула.

— Соломия. Так звали мою свекровь. То ещё имечко... подходящее, — голос женщины немного окреп. — Жила она в такой жуткой глухомани, куда и на машине не всегда доберёшься. А к ней всё равно ехали. Издалека. Что она там с людьми делала — не знаю. Но пару человек при мне с того света вытянула. Когда уже ни один врач... — Жанна запнулась и невидяще уставилась в потолок. — Может, и меня смогла бы... Да... не важно уже.

Вернувшись к своему стулу, Игорь развернул его спинкой к кровати, оседлал и упёрся подбородком в сложенные ладони.

— Не веришь? Плевать. Не верь. Я тоже поначалу не верила. Думала — очередная шарлатанка или, того хуже, деревенская сумасшедшая. А потом... Время было хреновое. Девяностые, помнишь? Союз рухнул, всё полетело к чертям. Из каждого утюга экстрасенсы с белыми магами гавкали. Кашпировский по телевизору банки с мочой заряжал. Люди как с ума посходили! Хватались за любую соломинку. А я тогда совсем девчонкой была. Только-только школу закончила. В консерваторию собиралась. Хотела, как мама... — Пальцы беспомощно заскребли по одеялу. — Папаша мой преподом в универе был. Кандидат наук. Не абы кто! Спецобеспечение, связи, сытная кормушка. Через него детки всех партийных шишек на любой факультет поступали. Мамочка — арфистка. Вся такая утончённая и воздушная. Концерты, поклонники...

Жанна криво усмехнулась, в глазах блеснули слёзы.

— И вот в один момент всё закончилось. Отцовская зарплата — никчёмные бумажки. Друзья испарились. Кто в бандиты, кто в алкоголики подался. Все сбережения в банке сгорели. Хорошо хоть квартира осталась. Элитная трёшка в центре столицы. Вот и всё наследство. Как отец умер, я её неплохо продала. Купила машину и крохотную двушку в хрущёвке на окраине. На оставшиеся деньги пыталась в люди выбиться. А, ладно, какая теперь разница...

Она всхлипнула, вытерла пододеяльником мокрые от слёз щёки.

— Я же росла в достатке, понимаешь! Не в роскоши, конечно — какая тогда могла быть роскошь, — но... нормально. Красиво. Приличная одежда, туфли — всё импортное, не совдеповское барахло. Книги, музыка, отпуск в Крыму каждое лето. А потом — раз! — и нищета.

Мать носом покрутила и с любовником укатила за океан. Вместе со всеми украшениями, что ей отец дарил. Там, вообще-то, неплохая коллекция была, — голос Жанны стал глуше. — Ну и... всё! Как отрезало. Ни писем, ни звонков. Я долго надеялась, что она вспомнит обо мне. Каждый Новый год, каждый день рождения сутками сидела возле телефона. Боялась отойти — вдруг позвонит, а я ушла...

— А твой отец? — тихо спросил Игорь.

Жанна резко обернулась к зятю. Её лицо исказилось от гнева, от давней, непрожитой боли и вытесненной на самые задворки памяти острой детской обиды.

— Он меня предал! Предал! — выкрикнула она и стукнула кулаком по краю кровати. — Как же, идеалы у него, видите ли, разрушились! Тряпка! Жалкая тряпка! Сначала пить начал по-чёрному, потом — два инсульта и паралич! Работать не мог. Пенсия — копеечная, а мозги набекрень.

Она снова вытерла слёзы и продолжила уже спокойнее.

— Я учёбу бросила. На рынок торговать пошла. Хоть какая-то копейка... Стыдно было перед подругами. Хотя... все подруги быстренько разбежались: кто замуж удачно выскочил, кто за границу сдёрнул, а кто просто нос воротил и злорадствовал в открытую. Твари!

Она зло усмехнулась.

— Как же! «Золотая девочка» херачит на толкучке, и в дождь, и в снег китайским барахлом торгует!

Жанна упрямо вскинула подбородок, словно она до сих пор защищалась от тех старых насмешек.

— Вот тогда я и поняла, что нормально жить хочу. Любой ценой.

— Так на кой ляд ты за селюка замуж пошла, если красивой жизни хотела? — искренне удивился Игорь. — Чем он тебя купил — копчёным салом и мешком картошки? С твоей-то внешностью можно было кого посолиднее подцепить. Только не говори, что влюбилась. Не поверю.

Жанна хрипло рассмеялась, будто услышала неплохую шутку, тут же закашлялась и, немного отдышавшись, отчеканила:

— Я никогда. Ни в кого. Не влюблялась. Даже в тебя. Ясно! Может, дурой в молодости и была, но не до такой же степени!

Неуверенно приподнявшись на локтях, она завозилась, пытаясь устроиться поудобнее. Тщетно. Руки беспомощно дрожали, тело не слушалось.

— Помоги, — выдавила она наконец.

Игорь не спеша поднялся со стула, легко подхватил тёщу за плечи и рывком усадил на кровать, сунув под спину подушку.

Жанна расслабленно обмякла, прикрыла глаза. И вдруг… мечтательно улыбнулась. На короткое мгновение сморщенное старушечье лицо озарилось светом давно ушедшей юности.

— Стась… — голос её потеплел. — Стась был как огромный плюшевый медведь. Работал тогда фельдшером на скорой. Отцу однажды приступ купировал, когда тот допился до ручки. Потом стал в гости захаживать. Только не с букетами-конфетами, как все мои горе-ухажёры, а с лекарствами и продуктами. Капельницы ставил, уколы… С отцом на кухне сидел, его пьяные бредни слушал, травками заговорёнными отпаивал. Папочка мой после тех мухоморов постепенно пить бросил. Притих. Нормальным уже не стал, конечно, но хоть меня с матерью больше не путал и со спущенными штанами по квартире не бегал…

Она замолчала, словно прислушиваясь к эху старых воспоминаний.

— А Стась от денег отказывался и в постель меня не тащил. Помню, как-то припёрся под вечер. Ноябрь. Дождь лил весь день. Холодина жуткая. Я после рынка уставшая и злая, как собака. Ахмед, шакал косорылый, что нашу шарагу крышевал, условие поставил: или я кобениться брошу и под него лягу, или он таксу втрое поднимет. Козёл вонючий.

И тут этот… селюк! Стась! Стоит на пороге, мнётся. В руках — драный букетик. Ромашки. Дешёвка копеечная. А он мне эти ромашки сунул и выпалил: «Жанка, я тебя люблю! Выходи за меня замуж! Хочешь — в городе останемся, хочешь — на хутор к матери уедем. У неё дом, хозяйство. Не пропадём. Отца твоего с собой заберём. Присмотрим за ним».

Жанна окинула зятя долгим презрительным взглядом.

— Тебе этого не понять. Ты же у нас мужчина, свободный от «эмоционального мусора и бессмысленных душевных терзаний»! А Стась меня любил. По-настоящему…

— Любил? — Игорь невозмутимо пожал плечами. — Классический синдром спасателя у закомплексованного деревенского неудачника. Самооценка ниже плинтуса и потребность в значимости через «спасение» других. Я так понимаю, ты выбрала самого удобного и безопасного, достаточно тупого, чтобы тащить на себе весь твой цирк, ничего не требуя взамен.

Жанна дёрнулась, словно от пощёчины.

— Давай начистоту, моя дорогая, — холодно продолжил Игорь. — Ты была слишком юна и неопытна, к тому же в дерьме по уши. Жизненного опыта — ноль, зато в наличии больной отец, долги, бандиты-крышеватели. И тут появляется фельдшер с синдромом белого рыцаря, готовый плясать под твою дудку.

Он чуть наклонил голову, наблюдая за гримасой ненависти, исказившей лицо женщины.

— Ты легко окрутила наивного селюка. Понадеялась, думаю, на домик в деревне и неплохие доходы от… хм… заговорённых мухоморов. Время-то какое было! А потом выяснилось, что жизнь с деревенским простачком — это тупик. И ты его списала. Без жалости и сентиментов.

Игорь встал со стула, не спеша подошёл к окну. Поднял жалюзи, впуская в палату яркий солнечный свет, опёрся ладонями о подоконник и бросил через плечо:

— Сколько у тебя любовников после него было, не считая меня? Я троих лично знаю. И со всеми одна и та же схема: взять что нужно и уйти, когда подвернётся более выгодный вариант. — Он усмехнулся. — Жанночка, да у тебя даже с Господом Богом взаимовыгодное сотрудничество. Отсидела на проповеди часок-другой — и отпущение грехов оптом. Самый щедрый из всех твоих любовников, надо признать.

— Ты… ты не смеешь! Не смеешь так со мной… — исступлённо заорала Жанна и, захлебываясь собственным криком, рванулась вперёд, пытаясь подняться с кровати.

Тело не слушалось. Женщина беспомощно сползла на пол, цепляясь пальцами за скомканную простынь.

В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и в палату вбежала медсестра. На мгновение застыла, затем ударила по кнопке экстренного вызова…

Игорь отрешённо смотрел, как бригада медиков суетится вокруг бьющейся в судорогах тёщи, слушал отрывистые непонятные команды, писк подключаемых аппаратов…

— Выйдите! — резко бросил один из врачей, не оборачиваясь.

Он коротко кивнул и вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Глава третья

Вадим смачно зевнул, выныривая из сладкой дрёмы, и, глянув на часы, удивлённо присвистнул. Надо же! Начало восьмого!

С хрустом распрямив затёкшую спину — шутка ли, столько времени проспать за рулём — он потянулся было к телефону, чтобы позвонить шефу, но… передумал. По опыту водитель знал: беспокоить начальство — себе дороже. Сказало это самое начальство «жди» — значит, сиди и жди. Хоть до утра. Даже если приехали в клинику ещё до обеда.

«Час-полтора максимум», — обронил Игорь Сергеевич, выходя из машины…

Кряхтя, как дряхлый старик, Вадим выбрался наружу и осмотрелся. Солнце давно скрылось за верхушками деревьев, и долгие сентябрьские сумерки окутывали мир мягким золотистым сиянием. Фонари у входа подсвечивали строгий фасад, аккуратные цветочные клумбы и ряды стриженого самшита. Пахло дождём.

Поёжившись, парень вытащил из салона ветровку, накинул на плечи и похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Достал полупустую пачку, но тут же сунул её обратно, решив, что первым делом нужно озаботиться куда более насущными потребностями организма. Увы. Подходящих зарослей поблизости не наблюдалось — всё как на ладони. Наверняка и камеры наблюдения имеются. В клинике, конечно, туалет найдётся, но пустят ли туда постороннего? Вряд ли.

«Вот же чёрт», — выругался про себя Вадим, прикидывая, можно ли хоть ненадолго отойти от стоянки. Через дорогу виднелась то ли кофейня, то ли небольшая пиццерия. Там и персонал попроще, да и кофейку прихватить не помешает. Минут за семь туда-сюда можно обернуться! Но что, если шеф появится как раз в это время? По закону подлости, как любила повторять бабуля…

— Что случилось? Тебя в соляной столп превратили?

От неожиданности сердце ухнуло в пятки. Вадим чуть не подпрыгнул и резко обернулся. В двух шагах от него стоял шеф. Лицо хмурое, бескровные губы сжаты в тонкую линию, на скулах — пятна лихорадочного румянца.

— Простите, Игорь Сергеевич, я… — Водитель запнулся, бросив тоскливый взгляд на светящуюся вывеску напротив. — Немного задумался.

Он быстро нырнул за руль и завёл двигатель. Шеф устроился рядом и расслабленно откинулся на спинку сиденья.

— Куда едем, Игорь Сергеевич? В офис? Или домой? К восьми на встречу ещё можем успеть, если по объездной…

— Покружи по городу, — чуть слышно произнёс тот, не открывая глаз.

Вадим понимающе кивнул, и машина плавно тронулась с места, оставляя позади парковку, светящиеся окна больницы и гостеприимно распахнутую дверь недостижимой кофейни.

Выехав из тихого больничного квартала, они влились в бесконечный поток машин. С наступлением сумерек город сбросил дневную маску благопристойности. Вспыхивали витрины бесчисленных магазинов, разгорались неоновые огни ресторанов, а красные стоп-сигналы впереди пульсировали, как кровь в венах огромного живого существа.

По лобовому стеклу застучали крупные капли, и Вадим поморщился, прикидывая, сколько ещё времени пройдет, прежде чем удастся добраться до туалета. По всему выходило — терпеть предстоит долго. Он мысленно чертыхнулся и украдкой глянул на шефа. Тот сидел неподвижно, наблюдая за мельтешением огней. На лице застыло выражение безмятежной отстранённости, и парень в который раз поразился: как может обычный человек вот так… обнуляться? Словно телефон при сбросе к заводским настройкам или зависший ноут на перезагрузке.

— Поезжай к реке, — холодно бросил Игорь Сергеевич, заметив чужое любопытство.

Вадим кивнул, перестроился в правый ряд и свернул в сторону набережной. Обычно шумная и многолюдная, она встретила их тишиной. Непогода разогнала молодежь по барам, велосипеды мокли на стоянках, а фонари освещали лишь пустые скамейки да блестящую брусчатку. Только редкие собачники в безразмерных дождевиках исполняли свой гражданский долг. Глядя на них, Вадим в который раз порадовался, что у жены аллергия на собачью шерсть. Иначе к двум приставучим кошкам наверняка добавилась бы зубастая зверюга размером с крокодила, которую пришлось бы вытаскивать на улицу даже в такой ливень.

Он вздохнул, окончательно смиряясь с тем, что домой вернется поздно. Ужин остынет, а Вероника, скорее всего, будет уже спать…

Осень, почти неощутимая жарким солнечным днем, к ночи властно заявила права на город. Дождь застучал по крыше с удвоенной силой, и дворники едва справлялись с потоками воды. Слева раскинулась черная гладь Днепра. Громада моста уходила опорами в непроглядную темень, а по изогнутому хребту нескончаемыми огненными потоками неслись автомобили.

— На мост? — уточнил Вадим, покосившись на шефа.

— Нет. Притормози, — ответил тот и достал телефон. — Мне нужно позвонить.

Водитель послушно припарковался и заглушил двигатель. Дворники с натугой гоняли воду по стеклу. Метрах в десяти от стоянки тускло горела вывеска — то ли ночной клуб, то ли ресторан.

— Алло, Полина Тихоновна? Вы еще в офисе? Отлично. Нет, ничего не случилось. Будьте добры, позвоните Левицким. Встреча на сегодня отменяется. От моего имени принесите все положенные извинения.

Он сделал паузу, задумчиво барабаня пальцами по подлокотнику.

— На ближайшую неделю все планы отменяем. У меня в семье большое горе. Умерла Жанна. Да... Да, сегодня.

На том конце провода, видимо, начали причитать, потому что Игорь Сергеевич нетерпеливо перебил:

— Полина Тихоновна, прекратите. Мне ваши сопли не нужны. Я вас ценю не за это. Когда похороны? Ну… надо подумать…

Он медленно повернулся к водителю и, прикрыв трубку ладонью, неожиданно спросил:

— Скажи, Вадик, твоя мать живет где-то очень далеко? Так?

Вадим судорожно кивнул, не понимая, к чему клонит шеф. Мать и правда жила за сотни километров — «у черта на куличках», как она сама шутила. В голову тут же полезли дурные мысли: сердце или еще что...

— А если бы она вдруг умерла, ты бы поехал на похороны? — спокойно спросил шеф, пристально всматриваясь в лицо водителя.

Тот окончательно растерялся. Вопрос был диким, почти кощунственным. Свою маму Вадик любил: хотя не часто наведывался в родные края, но деньги высылал регулярно и по телефону мог болтать часами.

— Конечно... — наконец выдавил парень, чувствуя, как внутри всё сжимается от накатившей тревоги. — Это же... ну… это же мама.

— Отлично, — довольно произнес Игорь Сергеевич и снова заговорил в трубку: — Полина Тихоновна, день похорон пока не назначайте. Моя жена обязательно захочет присутствовать. Она просто не может не приехать... Нет, я сам с ней свяжусь.

И, поймав в зеркале ошарашенный взгляд водителя, он добавил совсем другим голосом — надтреснутым, глухим, словно к горлу внезапно подступили слезы:

— Это же… ну… это же мама.

Вадиму стало не по себе. Ему вдруг показалось, что он присутствует на спектакле одного актера — азартного, талантливого и бесконечно циничного. Актера, способного играть не ради зрителей, а ими самими, вовлекая в игру, правила которой понятны только ему одному.

— Игорь Сергеевич, — осторожно начал парень, чувствуя, как от напряжения сводит живот. — Можно я выйду на пару минут? Вон в то кафе... Мне в туалет. Я мигом!

— Иди, — равнодушно бросил шеф, мгновенно теряя к нему всякий интерес.

****

Вадим выскочил из ресторана, на ходу застегивая куртку. Накинул капюшон, но тут же сбросил его и изумленно заозирался, не замечая ни затекающих за шиворот холодных капель, ни сырого пронизывающего ветра с реки.

Там, где всего пару минут назад стояла машина, было пусто. Видимо, шеф, руководствуясь какими-то своими соображениями, просто взял и слинял, оставив водителя выгребать самостоятельно.

— Вот же сволочь… — выдохнул парень, смахивая ладонью воду с лица и ежась от холода. — Ну смотри, гаденыш, я с тебя в этом месяце премию в двойном размере собью!

Рассудив, что стоять посреди пустой набережной бессмысленно, Вадим зло матюкнулся и попятился к дверям ресторана. На ходу он лихорадочно соображал, кому звонить в первую очередь: матери — чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, или Веронике — предупредить о задержке? Но, секунду поразмыслив, решил набрать знакомого таксиста: теплилась слабая надежда, что тот не сильно завален заказами и сможет вытащить приятеля из этой халепы.

*****

Ольга подскочила на кровати с бешено колотящимся сердцем, прижала ладонь к груди и задышала часто-часто, пытаясь унять накатившую панику.

Вырванный из мутного забытья разум путался, не сразу соображая, куда бежать и кого звать на помощь.

Казалось, она всё ещё мчится на бешеной скорости по пустынной ночной трассе сквозь непроглядную стену ливня, навстречу собственной неминуемой гибели…

— Оль, ты чего? Всё нормально? — Макс приподнялся на локте, пытаясь разглядеть в сумраке спальни её лицо.

— Д-да… всё нормально, — выдохнула Ольга и медленно опустилась на подушку. — Просто… кошмар. Ложись, всё хорошо.

Сильные руки сгребли её в охапку и заботливо укутали одеялом. Макс уткнулся носом в растрёпанные волосы и проворчал, засыпая:

— Это всё из-за грозы. Ненавижу грозу…

Слушая его ровное, глубокое дыхание, Ольга устроилась поудобнее и постепенно расслабилась.

Но сон не шёл.

Немного повозившись, она осторожно сдвинула горячую мужскую руку, выбралась из-под одеяла, нащупала на полу шлёпанцы и, накинув халат, бесшумно вышла из спальни, прикрыв за собой дверь.

Старая хата дышала тишиной. Не скрипели половицы, стихли шорохи и шёпотки на горище, и только ветви яблони тревожно хлопали по стеклу.

Мягким золотистым светом на подоконнике горел ночник

Ольга не выключала его с той самой ночи — ночи, когда пропал Серый.

И Ночка.

…зашумел, закипая, чайник. По кухне поплыл терпкий запах заваренных трав.

Плотнее запахнув халат, Ольга взяла дымящуюся кружку и вышла на крыльцо.

Ветер тут же швырнул в лицо горсть холодных брызг, дохнул запахом реки и сырой хвои, зашелестел мокрой листвой.

Гроза уходила.

Сквозь разорванные тучи выглядывали редкие звёзды, а за чёрной стеной леса лениво ворочался гром.

Сделав глоток, Ольга устало прикрыла глаза, вспоминая недавний кошмар.

Тот самый, который снился ей третью ночь подряд, заставляя то цепенеть от ужаса, то гневно стискивать кулаки.

Кошмар, в котором по пустынной трассе, ведущей в никуда, несся потерявший управление автомобиль. А рядом с ней, за рулём, невидяще глядя перед собой мёртвыми белыми

глазами, сидел Игорь.

Глава четвертая

— Как умер? Когда?!

— Когда-когда… Да пару недель уж прошло. Хоронили-то аккурат на первое сентября! Ещё помню, деточки в школу с букетиками шли, нарядные…

Худосочная тётка неопределённого возраста, в платье мышиного цвета, с намотанным на голову чёрным платком, трещала без умолку, одновременно разглядывая заезжего богатея с таким жадным любопытством, что тот брезгливо поморщился.

После бессонной ночи за рулём голова раскалывалась, и визгливый голос ввинчивался в уши безжалостным штопором.

Не дожидаясь приглашения, Игорь шагнул в открытую калитку, задев хозяйку локтем. Огляделся. Наметанный глаз мгновенно выцепил недавно перекрытую крышу, вымощенный плиткой двор, глухой трёхметровый забор с камерами по периметру и… двух остроухих доберманов, что застыли точёными статуями, внимательно наблюдая за чужаком.

— Тор, Мрак, место! Место, я сказала! — рявкнула тётка, и псы послушно отступили в тень, не теряя из виду гостя.

— Да ты не боись. Без моей команды не тронут. Хорошие собачки, поумнее многих людей будут. Степан Акимыч их лично натаскивал, а его любая животинка слушалась… Святой человек был. Всем помогал. Всем. Никому не отказывал.

С лица хозяйки вдруг слетело напускное радушие и она в упор уставилась на Игоря тяжёлым, немигающим взглядом.

— А ты, красавчик, тоже небось чего просить надумал, раз в такую рань к нам заявился, — голос стал ниже, глуше, слова потекли тягучим речитативом. — Машину гнал, себя не жалел, сна не знал, глаз не смыкал, катил, катил по дороженьке, по тёмной, через лес дремучий, через туман зыбкий-морочный, через реченьку быструю, реченьку глубокую, реченьку тёмную. Там ключи бьют холодные, там камни…

Голова заболела ещё сильнее, уши заложило, как при прыжке в воду, рубашка прилипла к вспотевшей спине.

— Вы кто? — резко перебил Игорь и тряхнул головой, скидывая наваждение.

— Я-то? — баба испуганно вздрогнула, запнулась на полуслове и отступила на шаг. — А я… это… ну… Мария. Покойному Степан Акимычу невестка. Внука его младшего жена… вдова. Володенька-то мой уже восемь лет как преставился. А больше у старика из родни никого и не осталось. Я да сыночек мой, Стёпушка, — дедов наследник. Мы тут вдвоём теперь сиротинушки горемычные век коротаем, людям помогаем!

Она смахнула несуществующую слезинку и истово перекрестилась.

Игорь дышал тяжело, словно и впрямь вынырнул из мутного омута. Внутри тёмной волной поднимался гнев. Как же ловко эта костлявая стерва его зацепила! И ведь банальнейшая техника: подстройка дыхания, смена ритма и тона голоса, навязчивые повторы. И поди ж ты — повело! Не иначе усталость сказалась, да ещё лошадиная доза энергетика на ночной трассе.

Зато теперь окончательно ясно, чем эта семейка сумела очаровать впечатлительную и падкую на дешёвые фокусы Жанку.

А жаль…

Не то чтобы Игорь поверил россказням про колдовство и проклятие крови, но… стало любопытно. Захотелось пощекотать нервы, проверить, есть ли что-то за пределом его понимания и влияния.

Увы.

«Страшный ведьмак», о котором тёща говорила испуганным шёпотом, будто он мог подслушать даже в больничной палате, пару недель как в могиле. В его доме хозяйничает ушлая родственница, возомнившая себя невесть кем и явно не прочь облапошить очередного заезжего простака.

Всем нужны деньги.

Всем.

Игорь скривился и, ещё раз оглядев зажиточные по провинциальным меркам хоромы, направился к выходу. Больше ему тут делать нечего.

Мария засеменила следом, что-то угодливо лопоча про кофе, чай и свежие пироги с творогом. Свеженьуим. Домашним.

Кажется, она даже попыталась схватить Игоря за рукав, чем вызвала новый приступ раздражения. Кажется, он слишком резко отдёрнул руку, и женщина едва устояла на ногах. Или не устояла…Где-то далеко-далеко угрожающе зарычал пёс.

Путь через двор к автомобилю почему-то никак не хотел заканчиваться. Открытая калитка отодвигалась всё дальше, гравийная дорожка в окружении пышных гортензий затейливо петляла, исчезли звуки села, а внутри странно опустевшей головы прозвучал насмешливый, звонкий голос:

— Мать, слышь, оставь этого ушлёпка! Пусть валит на хрен! Пошли завтракать, я жрать хочу.

Игорь остановился, жадно хватая ртом воздух. Пошатываясь, медленно обернулся, пытаясь понять, кто посмел обозвать его ушлёпком.

Белобрысый мальчишка лет семнадцати, загорелый до черноты и такой же тощий, как эта… как её… в чёрном платке, стоял на крыльце, щурясь от яркого утреннего солнца. Босой, в одних трусах, он держал в руках дымящуюся кружку с чаем.

— Чего вылупился, козёл?! Вали давай отсюда. Мать, выпускай его. Не трать силу. Ничего у него нет! Ни денег, ни удачи. Одни понты. Жена кинула, тёща сдохла, и ему недолго осталось.

Игорь попытался возмутиться, но слова костью застряли в горле. В висках гулко стучало, перед глазами поплыл мутный серый туман.

— Ты… ты… совсем… — выдохнул он, делая шаг к крыльцу.

Под ногами тяжело качнулась земля, стены дома опасно накренились, и Игорь, нелепо взмахнув руками, рухнул под ноги странной женщины с чёрной траурной повязкой на волосах.

Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту, был голос того самого наглого юнца:

— Мать, блин, ну я же тебе говорил…

****

Он лежал в холодной, слепой пустоте.

Изредка её рассекали короткие болезненные вспышки… мыслей… воспоминаний… снов?

Сны ему не снились. Никогда. Чужие рассказы о ночных кошмарах он считал позёрством, дешёвым способом привлечь внимание. Сам же редко спал больше четырёх-пяти часов и при этом чувствовал себя превосходно, а все разговоры о «норме отдыха» воспринимал не иначе как блажь слабаков и бездельников.

А теперь…

Где он, чёрт возьми?

В плечо впился мелкий острый камень. Или корень. Или осколок стекла, того самого, что подметала зарёванная девчонка в больничном туалете, в палате, где только что умерла Жанна.

Может, идиоты-санитары перепутали и, приняв его за труп, оттащили в морг? Раздели, обобрали до нитки и бросили на ледяном полу мертвецкой?

Ощущения возвращались рывками: вспышка головной боли, вонь палёной травы, гулкий стук сердца в ушах.

Если сердце стучало, значит, он был жив? У мертвецов же нет пульса. Верно?

Морозный ветер обжёг кожу, швырнул в лицо пригоршню колючего снега, вытягивая остатки тепла из безвольно онемевшего тела.

Едва слышный треск пламени и запах дыма. Хруст ломаемых сучьев. Хруст наста под тяжёлыми шагами.

Кто-то неспешно подошёл к нему, наклонился, обдавая лицо тошнотворным запахом затхлости и плесени. Запахом открытой могилы.

Память внезапно подкинула обрывок старого фильма: жалкий парнишка скорчился в защитном круге, зажмурившись от ужаса, лишь бы ненароком не увидеть чудовищ…

«Поднимите мне веки!»

Не смотри! Не видишь ты, не видят и тебя. Не смотри, идиот!

Но он не унимался. Он хотел, он должен был увидеть.

Тело забилось в судороге, пытаясь вырваться из пут, из липкой, позорной беспомощности.

Он отчаянно рванулся вверх, всем существом, последними остатками воли разрывая эту вязкую тьму.

— Тише, тише… — зашелестело над самым ухом. Невесомые пальцы нежно коснулись висков. — Тише, мой хороший…

Смутно знакомый голос потёк певучим речитативом. Желание сопротивляться исчезло. Разум медленно погрузился в тупое, покорное оцепенение.

А в следующее мгновение череп пронзила вспышка дикой, разрывающей боли. Кто-то безжалостно, одним точным ударом расколол его сознание изнутри и принялся методично потрошить, вытягивая и сматывая душу в тугую петлю из спутанных, окровавленных нитей.

Но в последний миг, уже окончательно теряя себя и проваливаясь в бездонную черноту беспамятства, он всё же

смог открыть глаза.

Глава пятая

Игорь очнулся от собственного истошного вопля. Перед глазами все еще стояла мерзкая рожа полуразложившегося мертвеца с белыми слепыми глазами. Тварь ухмылялась, методично ковыряясь в его вскрытом черепе.

Приснится же такое...

А ведь когда-то он искренне завидовал людям, способным видеть сны.

Да уж… Увидел.

Голова гудела так, словно по ней проехался товарный состав. Скула противно ныла, а правый глаз заплыл и едва открывался - похоже, ему неплохо досталось.

С трудом приподнявшись на локтях, Игорь огляделся, пытаясь понять, куда его занесло.

Он лежал на диване, укрытый теплым клетчатым пледом. Под голову кто-то заботливо сунул подушку. Лучи заходящего солнца заливали комнату теплым золотом, из открытой форточки тянуло вечерней прохладой.

Ажурные занавески, обои в мелкий цветочек, дешевый натяжной потолок и огромная люстра с обилием стеклянных висюлек - не иначе память о колхозном прошлом «гостеприимных» хозяев.

Нос защекотал аромат не то жареной картошки на сале, не то шкварок, - словом, жирной плебейской стряпни, которую Игорь давно вычеркнул из своего рациона. Но сейчас голод взял свое, и рот мгновенно наполнился слюной.

Когда он нормально ел в последний раз? Кажется, еще перед визитом в клинику. Завтракал в уютном ресторанчике с видом на реку...

А потом? Потом была ночная заправка на трассе, сонная барменша, сомнительный перекус и безвкусное пойло, гордо именуемое кофе.

Сейчас за окном догорает закат. Закат... какого дня? И где он, черт побери, находится?

Игорь попытался сесть, но тело не подчинилось. Оно оказалось ватным и совершенно беспомощным.

— Погодь, погодь, дядя, лежи, не рыпайся!

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился высокий белобрысый пацан. В зубах он держал толстый ломоть хлеба, а в руках - глубокую тарелку, от которой разило жареным луком и вытопленными до прозрачности свиными шкварками.

Память вернулась мгновенно, расставив всё по своим местам: ушлая баба, возомнившая себя Мессингом, хамовитый юнец на крыльце, собственное головокружение и внезапный глубокий обморок.

Правый висок отозвался тупой пульсирующей болью. Не иначе, он не просто свалился на газон, а крепко приложился головой о бордюр. Отсюда и бредовый сон, от которого мутит до сих пор. Значит, сотрясение.

Обширное.

И хорошо, если череп цел…

— Лежи, лежи, — приветливо улыбнулся пацан. — Ты так шандарахнулся, что просто трындец! Мы думали, башку расколол. Или того… ну… совсем дохлый. А ты ничего так, живучий оказался.

Поставив тарелку на тумбочку, он вытер ладони о шорты и примостился было на пол рядом с диваном, но тут же вскочил, едва не смахнув еду, подвинул поближе кресло и вальяжно в нем уселся.

…Степан. Этого малолетнего урода зовут Степан, как и его прадеда-колдуна, или как там он у них называется.

— Вон, птичек слушай, — «малолетний урод» откусил хлеб, подцепил вилкой ломтик помидора и, не переставая жевать, продолжил: — У нас птички поют… М-м, красота! А хочешь, я тебе телек включу? Ты телек смотреть любишь? Не? А должен. Ты ж вроде старый…

Мальчишка довольно расхохотался, будто сморозил одному ему понятную шутку. Игорь смерил его задумчивым взглядом. Нужно было понять, как себя вести: в отключке он провалялся не меньше десяти часов, а скорую никто из хозяев вызвать так и не удосужился.

— Картошечка на сале! Супер! Тебе такое нельзя! Тебе сейчас творожок домашний или кефирчик нежирный… А я, понимаешь, организм растущий, есть хочу постоянно, — Степан причмокнул губами. — И всё одно тощий, как щепка. Мать говорит: не в коня корм. А я, когда голодный, не поверишь, и тебя сожрать могу!

Он вдруг замолчал и, прищурившись, уставился на гостя цепким, колючим взглядом. Серые глаза в обрамлении густых тёмных ресниц смотрели без тени улыбки, словно оценивали калорийность и питательную ценность будущей жертвы.

По спине Игоря пробежал холодок. На секунду показалось, что перед ним сидит не развязный сельский недоросль, а жуткая тварь из недавнего кошмара, что сейчас эта наглая рожа расползётся в гнилостной ухмылке, а из поблекших глаз глянет нечто…

Но Стёпка сморгнул, шмыгнул носом и как ни в чём не бывало наколол на вилку кусок мяса.

Игорь молча наблюдал, как тот уплетает еду. Ел парень жадно: подбирал с тумбочки выпавшие колечки лука, смачно облизывал пальцы и шумно запивал всё прямо из горла невесть откуда взявшейся пластиковой бутылки.

Сколько же лет этому «наследничку»? Шестнадцать-семнадцать? Вряд ли больше. Губы по-детски припухлые, щёки не знали бритвы, вихры соломенных волос, по-юношески ломающийся голос…

Что ему нужно?

Деньги?

Выкуп?

Или пацану просто поручили караулить полутруп, пока старшие решают, что делать дальше?

— Где мой телефон? — спросил Игорь ровным, сухим тоном.

Собственный голос показался ему чужим.

Стёпка невозмутимо пожал плечами:

— Откуда я знаю? Может, мать прикарманила! Она у меня как сорока на базаре, всё блестящее в дом тянет. А может, он в тачке твоей остался. Могу принести, если чё. — Он задумчиво почесал шею. — Только зачем тебе? Сеть в доме не ловится, не надейся. За ней на холм топать надо, а ты сейчас не ходок. Да и мне оно нахрен не всралось.

Он иронично сморщил облезлый от загара нос:

— Что, скорую вызвать хочешь? Или полицаев? Забыл, куда припёрся? Тут я - и скорая, и полиция, и налоговая с таможней…

Подросток явно куражился, наслаждаясь властью над беспомощным взрослым.

— И вообще, чего тебе не лежится-то? — Он отодвинул пустую тарелку, откинулся в кресле и сытно икнул. — Хорошо-то как! Ты, чувак, даже не представляешь, до чего же хорошо мне тут живётся!

Блаженно улыбаясь, он прикрыл глаза, вытянул босые ноги и, запрокинув руки за голову, потянулся так смачно, что суставы хрустнули.

От этого звука Игорь вздрогнул.

Ощущение неправильности, полной нелогичности происходящего накрыло липкой волной тревоги.

Он лежит в чужом, незнакомом доме. Без связи. Без возможности встать и уйти. Никто из его людей не знает, куда хозяина понесло на ночь глядя. Не рассказывать же было Вадиму или секретарше - пусть и доверял ей Игорь больше других - о предсмертных откровениях любимой тёщи!

Он попытался подтянуть колено.

Не вышло.

Попробовал пошевелить пальцами ног.

Бесполезно.

Травма позвоночника? Повреждение спинного мозга? Или… мало ли какие препараты можно вколоть беспомощному, потерявшему сознание человеку!