Там, где чудища живут

Часть первая

— Ты нравишься моему чудовищу.

Сказала совершенно невозмутимо, так, что он сначала даже не понял, в чём соль. А обдумав — рассмеялся, обнял неловко, поцеловал в лоб: недостаточно серьёзно, чтобы предположить что-то большее, но чтобы точно компенсировать своё, не обременённого выдумками дурака, присутствие в этом восхитительном месте и рядом с ней.

И тогда вечер потёк своим чередом: то неспешный и тёплый, как глинтвейн или грог в тяжёлой деревянной кружке, то приятно искрящийся, как бенгальская свеча в полутёмной комнате. Так что и сам не заметил, как отведённое время закончилось, реальность вернулась обратно — и стало ясно, что с другого конца города добираться до дома придётся исключительно пешком. Не расстроился. Только вздохнул задумчиво, легко улыбнулся чему-то своему и смело шагнул с бордюра в ночь.

Пока шёл, так толком и не понимая, в нужном ли направлении, луна следовала неотступно, как ей и полагается: подглядывала из-за острых крыш, притворялась то фонарём, то отражённой вывеской. Всегда считал это добрым знаком, особенно если луна полная, круглая как зрачок. Поэтому расслабился совсем; даже засвистел какую-то дурацкую мелодию, то ли неуловимо знакомую по старым кассетам, то ли здесь и сейчас подсказанную ритмом сердца спящего города. Поймал себя на том, что и собственное сердце колотится в каком-то необычном ритме: так приятно оказалось влюбиться, будто на свете нет ничего более вдохновляющего.

Согласный с этой нехитрой мыслью, восхищённо обнял по очереди кованый столб фонаря, незнакомую собаку и изогнутый узловатый ствол глицинии; отсалютовал падающей звезде, совершенно не готовый загадывать ничего кроме «пусть всё будет как есть»; собирался заговорщически подмигнуть луне, но обернулся и увидел её круглый серебристый диск с совершенно другой стороны, чем искал — видно, был слишком счастлив, чтобы как следует наблюдать за окружающим миром, не имеющим сейчас совсем никакого значения.

Подмигнул, как и хотел. Простучал мелкой монеткой по полым трубам какого-то забора, подыграл сам себе стуком каблуков по мостовой, а мироздание подарило далёкий шёпот непонятно что делающего ночью на линии трамвая; тогда, подумал, луна может быть прожектором — и подставил лицо слабому свету, на этот раз, правда, с нужной стороны струящемуся. Почувствовал уже что-то, не совсем подходящее картине того замечательного мира, в котором сейчас пребывал — сделал вид, что танцует, и повернулся на каблуках, украдкой оглядываясь. За спиной луна тоже была: большая и круглая, совершенно обычная при условии, что в реальности могут существовать две одинаковых луны. Честно говоря, сейчас он вообще ни в чём не был уверен.

И потому, когда обе луны в уже совсем тёмном небе медленно моргнули — вместе со всей своей дурацкой реальностью замер на месте, да так там и остался.

***

День мой начинается с того, с чего ни в коем случае не стоит начинаться дням, собиравшимся быть хорошими. Если точнее, то я, задумавшись, со всего размаху наступаю в огромную лужу, в середине апреля ещё по определению не способную быть тёплой. Температура грязной воды, хлюпающей в кроссовках, конечно, не имеет особого значения — это я так, уточняю все минусы, даже незначительные.

Из значительных минусов есть ещё вот какой: лужа эта, изрядно снизившая планку моего настроения, попалась мне по дороге в страшное место — контору, которая, при идеальном развитии событий, должна взять меня к себе на преддипломную практику. Что само по себе уже вполне может считаться удачей, особенно если в деталях знать, как с этим обстоят дела у моих одногруппников. Но сомнение на лице куратора, записавшего мне телефон этой самой конторы, до сих пор заставляет меня опасаться. Впрочем, чего там, поживём — увидим. Не съедят же они меня.

Так что я с чувством выдыхаю весь воздух из лёгких, вдохом набираю новый, вылезаю из лужи на асфальт — и тогда вдруг обнаруживаю себя стоящим прямо перед дверью с нужной табличкой, будто из ниоткуда возникшей на обшарпанной стене ближайшего дома. Раздумывать о природе этого явления мне некогда: ледяной ветер врезается в меня с такой силой и яростью, что становится понятно — пять минут диалога с ним, и от простуды меня не спасёт ни один из известных способов. Поэтому я, удивительно легко удержавшись от обречённого вздоха, тяну на себя металлическую резную ручку массивной старинной двери.

Можно было бы ожидать, что она останется заперта — или хотя бы у меня не хватит сил сдвинуть её с места. Ни одно из этих ожиданий не оправдывается; я легко открываю эту громадину, будто она совсем ничего не весит, и, не задерживаясь, шагаю через порог. Встряхиваюсь, как мокрая собака: внутри прохладно, даже холодно, и пахнет сыростью, но эта температура отчего-то уютная и лёгкая, как октябрь. Охранник, скучающий за компьютером, оживляется при виде меня.

— Добрый вечер.

На мгновение это выбивает меня из колеи, и слова, которые я репетировал в голове всю дорогу, испаряются без следа. Какой такой, извините, вечер? Ещё утро толком не закончилось, ну, или даже не началось — для тех везунчиков, кому не приходилось сегодня рано вставать.

— Здравствуйте. Мне Максим Егорович нужен.

Любопытный взгляд, которым награждает меня охранник, выглядит как испытание на прочность. Кажется, я даже не проваливаю его, хотя быть уверенным хоть в чём-то сейчас несколько сложно.

— Документы?

На долю секунды мысль отдать паспорт пугает меня, но это чувство проходит, и я остаюсь в недоумении: да что это сегодня со мной такое, веду себя как ребёнок. В ладони охранника мой паспорт выглядит совсем крошечным; спустя короткое время старательного разглядывания старой плитки под ногами я получаю документ обратно, но теперь под его обложкой можно нащупать что-то твёрдое и плоское. Наверное, этому я всё-таки удивляюсь, потому что мне поясняют:

— Пропуск. Не терять.

Как ни странно, это меня утешает. Правда, странно, что пропуск выдали тому, кто ещё даже не устроился, но это событие я решаю пока что попросту игнорировать: выдали и выдали, мало ли, как тут у них всё работает. Поэтому просто достаю плотный прямоугольник и под внимательным, даже будто жадным взглядом охранника прохожу, прикладывая карточку к турникету.

— Направо.

— Спасибо, — покорно соглашаюсь я и тяну на себя очередную дверь, в этот раз тугую и тяжёлую. В конце концов она поддаётся, ровно настолько, чтобы в приоткрывшуюся щель мог протиснуться я, и я сразу же ныряю в проём, невежливо не попрощавшись. Когда дверь закрывается, ещё некоторое время мне кажется, будто я физически ощущаю на себе пристальный взгляд.

За этой дверью скрывается лестница вниз. На ней, только что вымытой кем-то до блеска, я поскальзываюсь, с трудом удержав равновесие. Странности на этом не заканчиваются. Внизу, где тёмные ступени исчезают в мозаике из разноцветных кусочков плитки, я нахожу всего один коридор, длинный и узкий, и другие, новые двери гнездятся по обеим его стенам, как ласточки. Которая из них мне нужна, узнать не представляется возможным: в коридоре, по которому я бесцельно брожу добрых десять минут, нет ни одной таблички или надписи, а идея вернуться обратно и спросить об этом охранника выглядит хуже смерти.

Но стоит мне бросить быстрый взгляд на часы, громко тикающие на стене над моей головой, все сразу становится понятно. Стрелки едва подбираются к восьми, до начала рабочего дня здесь ещё целый час, и, наверное, если я буду ждать достаточно долго, однажды появится тот, кому можно будет задать дурацкий вопрос. Это быстро поднимает мне настроение на несколько пунктов сразу. Я снимаю с плеча сумку, сажусь прямо на ступени из чёрного гранита, на удивление тёплые, и жду. Ждать — это то, что я умею лучше всего на свете.

Правда, проверять себя на прочность сегодня не приходится. Едва я устраиваюсь поудобнее, приткнувшись спиной в символический угол, раздаются лёгкие быстрые шаги, и по лестнице проносится ветер, от которого я сбежал было некоторое время назад. Это уже потом я понимаю, что у ветра не бывает ни ног, ни яркой вязаной накидки.

— Ты чего тут?

— Жду, — я ещё толком не сообразил, как это произошло, и потому в пространных объяснениях запутался бы ещё сильнее. — А что?

— Кого ждёшь?

— Максима Егоровича. А…

— Если ещё раз спросишь «а что», я тебя укушу, честное слово, — перебивает девчонка, едва ли старше меня, и всё-таки уверенности ей не занимать. — Горыныча сегодня не будет. Отгул взял. А зачем он тебе был нужен?

— Практика, — только и могу промямлить я, пока голова идёт кругом от происходящего. Какой ещё Горыныч, хотелось бы спросить, но что-то подсказывает: ответ на этот вопрос мне по каким-то причинам не понравится. Поэтому я собираюсь, как могу, и продолжаю: — Меня к нему от универа направили, вроде как по знакомству. А без него, понятное дело, странно пытаться начинать работу. Вот и ждал. Но я могу завтра прийти, если что.

— Ну ещё чего, — не соглашается моя собеседница, у которой явно другие взгляды на мои дальнейшие планы и действия. — Пошли. Посидишь с нами сегодня, раз уж так вышло, не идти же тебе обратно домой.

— С нами — это с кем?

Конечно, я иду следом за ней по узкому прямому коридору. Оставаться на лестнице было бы как минимум невежливо, а ещё — скучно, и потому я бы выбрал сейчас что угодно другое. Но вообще-то выбора у меня особенно и не было: девчонка взяла меня под локоть и теперь тянет вперёд, с силой, сопротивляться каковой было бы достаточно нелегко.

— Увидишь. Когда все придут. В конце концов, — она улыбается, и от этого жеста меня пробирает то же неясное ощущение паники, какое было испытано некоторое время назад при встрече с охранником, — тебе с нами ещё работать. Целый месяц! Успеешь насмотреться, я уверена.

Не знаю точно, что именно затормозило сегодня скорость моего мышления: то ли ранний подъём, то ли дурацкая погода, то ли цепочка странностей, — но лишь теперь до меня доходит то, о чём она говорила с самого начала.

— Так ты с ним работаешь?

— Ага, — кивает девчонка, останавливаясь у самой приметной двери в коридоре: чёрной и высокой, напоминающей больше ворота или вход в какой-нибудь бальный зал, чем дверь офиса. — Нас о тебе, конечно, не предупреждали, но к Горынычу часто практиканты ходят. Добрый он. Правда, месяц никто ещё не продержался, ну так что ж мы можем с этим поделать…

Ключ с громким щелчком поворачивается в замке в третий раз, и за дверью я, к некоторому облегчению, вижу самое обычное офисное помещение: несколько столов, простой линолеум, горшки на подоконнике, кофемашину и холодильник в дальнем углу. Увиденное расслабляет меня настолько, что, занятый облегчённым вздохом, я не сразу замечаю протянутую мне руку.

— Энже, — говорит она и сжимает мою ладонь сама, когда надоедает ждать. — А тебя как?

— Родион. Что у тебя за имя такое?

— Да уж не страннее, чем у тебя, — обижается Энже, отпускает руку и резким жестом указывает мне на кресло у ближайшего стола, на котором не видно ни следа какой-либо работы, а только стоит разноцветный бумажный стаканчик, монитор и коробка с горсткой стикеров. Я послушно сажусь, пока она продолжает что-то делать, и что именно — уследить непросто. — Вообще-то говоря, это крайне невежливо. Горыныч бы не одобрил, сразу говорю.

— Ну я же не знал правил. Знал бы — не спрашивал. Предполагаю, не стоит сейчас пытаться выяснять, почему Горыныч? — рискую оправдаться я, прикрыв глаза — от скорости её движений даже голова как будто немного кружится. — Огнём небось дышит и покрыт чешуёй с головы до ног?

— Вот сам завтра у него и спросишь, договорились? Только не начинай диалог с вопроса про имя, будь добр. У нас, мягко скажем, такое не принято.

— А обязательно завтра?

— Ну если сможешь терпеть несколько дней, кто же тебе запретит. Правда, что-то мне подсказывает — не сможешь.

— Да нет, дело не в терпении, просто у меня же диплом. И поэтому практика только в понедельник, среду и пятницу… У вас так нельзя?

— Всё у нас можно. Если не боишься.

Пока я настороженно замолкаю, стараясь придумать, как быстро и плавно сменить острую тему, чтобы в первый же день не ухудшить отношения с коллективом, Энже хихикает:

— Ну вот, сразу нормальный человек. Стоит только переборщить с напряжением.

— А что…

— Ты всегда такой? — с сочувствием спрашивает она, вручая мне кружку с чёрной жижей внутри. Я не переношу кофе даже на запах, но из кружки отпиваю на автомате, возможно, надеясь, что от неприятного вкуса наконец проснусь. Но проснуться, ожидаемо, не получается.

— Не всегда. Просто сегодня день такой… странный немного.

— Просто ты вскружила мальчику голову, — укоризненно поправляют откуда-то сзади.

Я сижу у самой двери и не помню, чтобы она хоть раз открывалась, поэтому вздрагиваю и быстро оборачиваюсь, чтобы увидеть за самым дальним от входа столом потрясающую девушку: длинные волосы, зеленоватая блузка и непередаваемая улыбка, кажется, выражающая только искреннее сочувствие. Я в плане внешности и без того не эталон, но уже начинаю смутно подозревать, что от удивления вытянутое на метр по вертикали лицо вряд ли меня украсит.

— А, это Ева, — спокойно поясняет мне Энже, устраиваясь с другой кружкой на соседнем стуле. — Гений бумажной работы, наша спасительница. Я не шучу, мы бы тут без неё под завалами задохнулись.

Ева снова незабываемо улыбается, и вопрос о том, как и когда она вошла, я благоразумно оставляю при себе. Ясно же, что ничего хорошего в ответ не получу: это окажется либо несусветная полувыдуманная ерунда, либо дурацкая шутка, и это мне ещё повезёт, если не всё сразу.

— Но если серьёзно, что насчёт…

— …на соседней улице буквально, — тем временем говорит Ева, и Энже, конечно, меня не слышит. — Ничего страшного, можно даже не ждать Ключника. Если хочешь, выгуляй мальчика, а то он, кажется, скоро перейдёт в число наших пациентов.

Приходится снова обернуться, чтобы посмотреть на Еву, Энже подмигивает — или это вовремя моргнул свет? — и я, оставив полупустую кружку прямо на столе, поднимаюсь и иду за ней почти обречённо. И какая же ещё чушь ждёт меня сегодня?..

***

— Ну что, как тебе первое впечатление?

— Я даже боюсь представить, чем вы тут вообще занимаетесь, — признаюсь я, пока мы с Энже переходим дорогу, сворачиваем в переулок, а затем в другой, и это продолжается уже добрых полчаса. — У меня не слишком популярная специальность, так что примеров в целом немного, но и с настоящей работой в этой сфере я как будто никогда не сталкивался…

— Настоящей, конечно, а то вся остальная выдуманная. Боишься, что ли? — лукаво подмигивает она, снова шагая с бордюра. — Скажем так: не знаю насчёт работы и впечатлений о ней, но пока никто не жаловался — ну, кроме тех, кто уходил, понимая, что это не его. И то жалоб от них не поступало, насколько я помню. Короче, вряд ли ты станешь первым, честно говоря.

— Они не жаловались почему — потому что уже некому было жаловаться? И если учесть слово «пока», ты меня совсем не утешила.

Мои слова нравятся ей, как хорошая шутка, и она хохочет, запрокинув голову. Её серьги, маленькие крылышки из прозрачного цветного стекла, на мгновение отражают уже по-летнему тёплое солнце, которое успело прийти на смену утреннему дождю. Почему-то это моментально сдвигает планку моего настроения на несколько делений вверх, и ответная улыбка проявляется на лице без моего участия.

— Я бы не стала заниматься такими глупостями. И потом, есть правило — запугивать всегда гораздо интереснее, чем утешать.

Действительно. Спорить с этим утверждением и трудно, и не хочется, несмотря на то, что такими методами лично мне пользоваться ещё никогда не приходилось.

— Так, может, всё же расскажешь мне хоть что-нибудь? Ну, просто для общего развития хотя бы, безо всяких там страшных внутренних секретов.

Мы останавливаемся на перекрёстке, около здоровенной вывески магазина — узкие тротуары отсюда расходятся цветком, и, хоть сперва мне и кажется, будто здесь находится конечный пункт нашего пути, Энже ныряет в очередной переулок. Эта игра начинает мне нравиться, хотя я по-прежнему не знаю ровным счётом ни одного её правила. Честно говоря, бесцельные прогулки — лучшее из моих хобби, и потому я совсем не против долгой дороги почти куда угодно.

— Давай ты лучше сначала своими глазами посмотришь. Делать выводы намного проще и полезнее, чем слушать чужое мнение, тебе и сам Горыныч это скажет, когда повод найдётся. А если что-нибудь будет непонятно… ну или, скажем, если у тебя останутся какие-нибудь вопросы, мы это потом обязательно обсудим. Как тебе такой вариант?

— А то я имею возможность не согласиться, — ворчу я, но это ворчание исключительно притворное: она попала в самое яблочко, я действительно намного больше люблю узнавать сам, чем спрашивать. — Ты ведь в любом случае уже приняла решение.

— Да, но знал бы ты, как редко это мешает людям сопротивляться, — Энже пожимает плечами и затем без перехода продолжает: — Расскажи лучше ты, как тебя к нам занесло. И будь готов повторить потом этот рассказ как минимум пять раз. Это предупреждение, а не угроза, если что.

Чувство юмора моей новой коллеги, кажется, начинает мне нравиться. Во всяком случае, оно оказывается в разы лучше, чем мне сперва показалось. Более того: с ней легко настолько, что мне уже кажется, будто мы знакомы больше, чем час. Намного больше.

— Пять — это потому что для всего коллектива?

— Не считая меня. Понимаешь, Горынычу иногда лучше рассказать дважды… С ним такое бывает.

— Это хорошо или плохо?

— Это нормально. У всех свои достоинства и всё такое. И вообще, не переводи тему.

Раскусила.

— Да нечего особо рассказать. Я обычный практикант, — пожимаю плечами, подтверждая сказанное. — Руководитель практики решил, что я слишком долго тяну с выбором места, поэтому посоветовал вас. В смысле, Максима Егоровича. Сказал, это его старинный друг, чуть ли не с самого детства. А мне и выбирать не приходится, и, честно говоря, незачем отказываться, хороший преподаватель плохого не посоветует. Наш уж точно.

Эта информация неожиданно вызывает у Энже намного больше энтузиазма, чем я мог бы предположить.

— А что это за преподаватель? Как его зовут?

Я послушно называю фамилию — и, по привычке, уточняю, что не помню, как именно его зовут: то ли Владимир Георгиевич, то ли Владислав Григорьевич, один только авраамический бог разберёт, и вся остальная группа тоже не помнит или не знает, и потому все зовут его Бородой -– из-за выдающейся растительности на лице. Кажется, Энже ждала совсем не этот ответ. Она хмурится на мгновение, настолько короткое, что я не заметил бы, если бы не смотрел прямо на неё.

— Что не так?

— Да нет, ничего, — моментально отвечают мне с самой светлой из существующих на земле улыбок, но слишком быстро, чтобы я мог поверить. — Просто показалось, что имя знакомое. Мы, кстати, пришли уже.

Конечно, мне очень хочется остановиться на этом диалоге подробнее. Уточнить, что она имела в виду, даже попытаться выведать, если это вообще возможно, откуда они могут быть знакомы или, может, где она училась, а ещё — что за загадка с Горынычем и почему ему надо рассказывать дважды. Но если мне и нужно было переспросить, я упускаю момент: эти мысли вылетают из головы, стоит нам остановиться посреди улицы, где в потрясающей позе, полной ужаса и непонимания, замерла живая статуя — парень с забавной шляпой в правой руке и с розой, зажатой между пальцами левой. Мне требуется время, чтобы обдумать смысл его образа, и даже спустя несколько минут не появляется ни единой идеи, а потому приходится спросить об этом у Энже.

— Конечно, ты не знаешь, — усмехается она, но как-то по-учительски, без следа иронии. — Потому что это не персонаж, а наш, в данном случае наш с тобой, пациент. И с ним надо что-то делать.

— Какой же это пациент? — полушутливо возражаю я, заглядывая живой статуе прямо в глаза. — Ему даже денег в шляпу набросали. И что-то мне подсказывает: ты зря не рассказала, чем вы занимаетесь, потому что пока я не понимаю, как со всем этим может быть связано коммунальное хозяйство.

— Да никак, забудь об этом, — отмахивается Энже. — Просто надо было отнести себя к какой-то сфере, а эта удачно и вовремя оказалась под рукой. Ты лучше включись наконец и погляди на него как следует. Как полагаешь, что случилось?

— Полагаю, что ты разыгрываешь новичка. И ещё — что мы мешаем уличному артисту зарабатывать свой хлеб. Вот и всё. Безумно страшное преступление, но, кажется, это мы с тобой здесь на самом деле преступники.

Ответный взгляд, который в меня вонзают как кинжал, нельзя назвать ни укоризненным, ни злым. Больше всего это похоже на сочувствие или недоумение, а может, всё сразу, как если бы я признался, что не знаю, как сложить два и два.

— Я не просила шутку, — наконец говорит моя будущая коллега, так, кажется, и не справившись с эмоциями. — Посмотри и скажи, что ты об этом думаешь. О нём, сейчас — и ничего лишнего. Твоя практика, не моя.

— И что будет, если не скажу, выгоните меня?

— Может, и выгоним, — равнодушно соглашается она. — А может, наоборот, насовсем оставим себе, чтобы как следует проникся и не задавал больше глупых вопросов. Так что ты видишь?

— Статую, — послушно озвучиваю я то, что вертится на языке. Ужасно хочется съязвить, поскольку любые запреты всегда вызывали во мне исключительно желание их нарушить. — Живую статую. Отличного актёра, не реагирующего даже на этого дурацкого комара у него на ухе. Пять баллов и выход на бис, пожалуйста.

Скепсис не помогает мне. Произнося слова вслух со всей уверенностью, я, тем не менее, чувствую, что просто не могу быть прав. Но и сдаваться так быстро не планирую — в конце концов, она ведь спросила, что я об этом думаю, а думаю я ровно то, что сказал, пока кем-нибудь здесь не доказано что-нибудь другое. Успокаивать себя таким образом мне приходилось не раз и даже не десять, но в данном случае убеждения совсем не срабатывают. Просто ни капельки.

— Ага, видишь, — с удовольствием констатирует Энже. — Вот ты и понимаешь. И никаких вопросов не надо, правда?

— Если честно, не очень-то понимаю. Что с ним случилось?

— А это не так важно. Суть в том, что ты уже знаешь: это не может быть то, чем кажется на первый взгляд. И чем на второй — тоже. А что из этого следует?

— Что? — повторяю почти обречённо. — Что следует?

Энже не собирается отвечать. Вместо этого она подносит сложенные лодочкой ладони ко рту, как если бы собралась шепнуть в них что-то тайное; и действительно шепчет, только трёт при этом ладони, будто замёрзла. Я наблюдаю за ней во все глаза, уже думая, что, может, надо было проходить практику в ЖКХ у дома. Но отступать поздно — и, наверное, чуть более чем бесполезно.

Энже тем временем трясёт ладонями, а затем быстрым движением прикладывает их к груди живой статуи. Это напоминает дефибриллятор, если бы чьи-нибудь руки могли испускать электрические заряды. Впрочем, меньше всего меня удивляет, что от её прикосновений статуя вздрагивает, как в самом деле током ударили, роняет шляпу, и мелкие легкие монетки дождём рассыпаются по тротуару. Я разглядываю эту сцену без эмоций, но если бы кто-то спросил меня, я бы признался, что это состояние больше напоминает легкий шок, чем равнодушие. Дайте только добраться до офиса, где я по глупости забыл свой рюкзак, и ноги моей здесь больше никогда не будет…

— Извините, — говорит Энже, неуловимо поменяв тон, как если бы в самом деле была напугана или сбита с толку. — Я вас не заметила, боже, простите, вам не больно?

И парень, который мгновение назад не дышал даже, вдруг рассыпается в извинениях в ответ, и даже мне зачем-то кивает, хотя я стою столбом и ничего не говорю. Энже говорит за нас обоих. Она болтает без умолку, и бедняга, атакованный её напором, вынужден отвечать, потому что она крепко держит его за локоть, совсем как меня сегодня утром. Длится это не вечно. В конце концов она открывает рот, чтобы задать очередной вопрос, вглядывается в глаза парня, да так и замолкает на полуслове, разжимая пальцы. Наш «пациент», сочтя это концом аудиенции, натягивает шляпу, коротко прощается и исчезает в толпе — так быстро, будто сбегает. Я его отлично понимаю. Больше всего на свете мне хочется повторить его действия, и потому приходится в очередной раз отругать себя за забытый в офисе рюкзак. Впрочем, там нет ни документов, ни денег, только пачка печенья и шнур зарядки, поэтому, может быть…

— Вот теперь можно и к страшным секретам перейти, — оборачиваясь ко мне, жизнерадостно сообщает Энже, явно не подозревающая даже о направлении моих мыслей. — Если тебе ещё хочется. По твоему лицу, скажем так, не очень понятно.

Я вяло мотаю головой. Перед глазами всё плывёт. Честное слово, сейчас я абсолютно уверен: лучше уж завалить к чертям собачьим практику, да хоть всю учёбу целиком, пусть и на самом финише, лишь бы только никогда больше не видеть эту ерунду и тем более в ней не участвовать.

— Пойдём сначала обратно в офис? — прошу я, надеясь, что в моем голосе не звучит истинная причина этого предложения. — Поговорить ведь и там можно, правда?

***

К счастью, Энже, кажется, понимает, что я чувствую, потому что ни с вопросами, ни с рассказами больше не пристаёт. Просто идёт чуть впереди, молча, но напряжённо и нетерпеливо — будто только и ждёт момента, чтобы броситься рысью. От этого ощущения мне не удаётся отделаться всю обратную дорогу, такую же длинную, и даже когда мы уже спускаемся вниз по лестнице из чёрного гранита, я всё ещё готов увидеть, как она за мгновение превратится в быстроногую тень.

Этого не случается. По длинному коридору до уже знакомой двери мы доходим спокойным шагом, и лишь у входа в офис возникает заминка, да и то по другому поводу: Энже привычным движением хватает ручку, но вовремя вспоминает про меня и жестом приглашает войти; я качаю головой, повторяя её жест, и она только усмехается, переступая порог. Мне кажется, она поняла, что я не хочу оставлять её у себя за спиной ни на минуту, хотя, возможно, я и сам до конца этого не понимаю. Может быть, понимание хоть чего-нибудь сегодня и здесь в принципе не доступно для меня.

В любом случае, помещение, в которое мы входим, никак не изменилось с утра. Это должно было меня обрадовать, но настораживает в итоге ещё сильнее: теперь, когда я коснулся паутины тайн и она оставила на моей коже неприятные липкие нити, становится понятно, что офис был не таким уж нормальным ещё задолго до того, как я впервые переступил его порог. Но сделать с этим ничего не вышло бы, и потому остаётся только смириться — хотя бы на время.

— А вы опять со всеми разминулись, — сообщает тем временем Ева, не поднимая головы от стопки бумаг. — Ключник только что ушёл.

От фразы вроде «и хорошо, что разминулись» удержаться довольно легко: все мои силы уходят на то, чтобы не показывать, насколько я хочу побыстрее покинуть это место. И в то же время мне отчего-то здесь так спокойно, как не всегда бывает даже дома. Наверное, это и есть единственная причина, почему я молча сажусь на уже знакомый с утра стул.

— Ну, ничего страшного, — отмахивается Энже. — Ключника здесь и так чаще всего не дождёшься, а с остальными его знакомить пока рановато.

— Не хочу прибегать к клише, но я вообще-то всё ещё здесь, — мрачно отзываюсь я. — Почему это рановато?

— Просто такие вещи на неподготовленных людей вообще лучше всего не вываливать сразу, они после этого почему-то сбегают, сверкая пятками. И я это не от балды говорю, у нас за один только этот год уже двое решили, что им у нас не нравится. Ты ведь ещё не хочешь сбежать?

Я вздрагиваю. Конечно, она не читает мысли, просто так совпало. И всё-таки попадание было в яблочко.

— Думаю об этом, — признаюсь я так открыто, чтобы это можно было принять за шутку. — Но потом понимаю, что в случае побега ты мне точно ничего больше не расскажешь, а мне жутко интересно. Считай, я в безвыходной ловушке собственного неуёмного любопытства.

Ева смеётся. Её смех приятно слушать — как шум дождя или шёпот быстрой реки, на мгновение я замираю, заворожённый этой непривычной ассоциацией. На лице Энже я вижу довольную полуулыбку, что, кажется, означает довольно высокую оценку глупостей, сорвавшихся с моего языка.

— Ты мне нравишься, — отмечает Ева, отсмеявшись. — Нет, правда. У нас здесь чувство юмора, можно считать, последняя защитная стена, потому что работа бывает довольно тяжёлая и решения иногда приходится принимать… Ну, ты и сам всё поймёшь. Если вернёшься.

— Куда вернусь? — переспрашиваю я, хотя ответ уже, кажется, не имеет никакого значения. Её «если» зажигает во мне дурацкий огонёк упорства, каковой всегда появляется вслед за чем угодно, что я считаю для себя вызовом или испытанием. Обычно это означает, что теперь я сверну горы, просто чтобы доказать, что могу это сделать.

Энже только кивает. Она смотрит на меня почти в упор, так близко мы сидим, и потому наверняка всё поняла. Но затем она разрывает зрительный контакт, коротко покачав головой, и иллюзия понимания исчезает, так что я даже не могу понять, показалось ли мне.

— На этом могу только предложить тебе пойти домой сейчас, — заканчивает Ева. — В смысле, для первого раза действительно хватит. И учти, отказываться не стоит, мы тебя не выгоняем и не хотим избавиться, просто заботимся как можем. Потом как-нибудь сможешь оценить по достоинству это предложение, это я тебе обещаю.

Напряжение, ушедшее было на задний план, снова возвращается, занимая моё сердце, и стук в груди заглушает всё остальное. Вместе с тем пространство принадлежит звенящей тишине, даже шума машин с улицы сейчас не слышно. На ногах, которые будто не принадлежат мне, я в четыре шага добираюсь до порога и поворачиваю ручку, изо всех сил стараясь не думать, кто всё-таки сейчас сверлит взглядами мою спину. Вслед мне не произносят ни одного слова, а потому хлопок двери в полной тишине всё-таки заставляет меня вздрогнуть.

Охранник не поднимает головы, когда я прохожу мимо, и даже на писк турникета не обращает никакого внимания. Честно говоря, это будто слегка упрощает задачу уйти: я толкаю дверь со стойким ощущением, что не смог бы переступить порог под его пристальным взглядом. Уже почти летнее солнце гладит мои щёки, но я не чувствую ни тепла, ни мягкого ветра, ни послеполуденного облегчения от того, что на сегодня больше нет никаких планов.

Домой я иду пешком — мог бы доехать на автобусе, это сэкономило бы мне как минимум полчаса, но сейчас очень нужно прогуляться. Хотя в этот раз прогулка совсем не помогает: голова гудит как сломанный чайник, и любая попытка разобраться в собственных мыслях заканчивается уже на том, что я понятия не имею, с какой стороны к ним подступиться. В знакомый с детства подъезд я захожу как раз к обеду, мама сегодня дома, а потому остаться в одиночестве у меня сейчас никак не выйдет. Наверное, это спасёт мне если и не жизнь, то рассудок точно.

— Как первый день? — спрашивает мама. Её голос звучит так непривычно, будто я не слышал его никогда раньше или очень давно. — Понравилось?

Сестра мастерит что-то прямо за обеденным столом. Ей шесть через неделю, поэтому мама пока ещё разрешает ей некоторые вещи. Я бездумно поправляю листы цветной бумаги, съехавшие на край стола, и надеваю колпачок на клей.

— Пока ещё толком не понял, — наконец отвечаю я, отчего-то безо всякого восторга глядя на любимый суп. — В любом случае, всегда могло быть хуже, правда?

Часть вторая

День оказался сумасшедше долгим — настолько, что, кажется, тянулся с начала года и хорошо если не захватывал ещё и прошлогоднюю осень. В середине весны света уже было достаточно много, и всё-таки с работы она пока ещё выходила под самый конец заката, в оранжевые всполохи, быстро гаснущие затем за облаками. В этом было что-то ценное, радующее сердце до появления на лице дурацкой счастливой улыбки; но нельзя было игнорировать и то, как темнота, приходящая за закатом, приносила с собой чувство бесконечной усталости — от зимы, от холода, будто от всего мира сразу.

Поддаваться этой усталости никогда не приходило ей в голову. Да и прийти не могло бы, поскольку, считала, никакие проблемы не навсегда, и уж зима-то точно закончится -– причём можно было с уверенностью предположить, когда именно, если допускать к этой дате плюс или минус пару недель. В любом случае, календарь ясно говорил, что зима кончилась уже довольно давно, а он никогда не умел как следует врать.

Вместе с весной и светом, правда, появлялась проблема, которая не беспокоила ни в какое другое время года. Стоило на деревьях набухнуть почкам, как каждое утро, день, вечер, да что там -– каждую минуту времени, во сне и наяву, хотелось домой. Тянуло так невыносимо, что любой транспорт казался слишком медленным, а птицы, не зависящие от расписания, начинали вызывать почти чёрную зависть. Домой, по её соображениям, стоило добираться мгновенно, не теряя ни минуты на дурацкие турникеты метро, зависающие в самый неподходящий момент, и вечерние очереди на маршрутку. Дом ничего не требовал, в том числе скорости, и именно потому хотелось отдать ему всё.

Впрочем, отдавать было нечему и некому. Квартира, где она провела всю жизнь, была, безусловно, дорога сердцу, но не настолько. Ни один из городов, о которых после поездок ещё долго рассказывала с восторгом, не создавал ощущения, что в нём хотелось бы остаться насовсем. Лишь иногда, очень редко, этот несуществующий дом включал для неё какой-то маяк — как, например, сегодня, в совершенно неподходящее для того время. Утром всё было как всегда, и даже горчинка в кофе из единственного работающего в такую рань ларька не показалась странной; до полудня работа не клеилась, но здесь так бывало чаще, чем хотелось бы. А затем, безо всяких предупреждений, сердце будто испарилось, оставив вместо себя крючок с ниткой, на другом конце которой неспешно и неумолимо ждал её дом. Сегодня это было совершенно некстати. Но ощущение не прошло ни через пять минут, ни через час, и даже к семи вечера оставалось таким же ярким. Дом, как и прежде, не требовал скорости, но более невыносимого путешествия, чем получасовая поездка, у неё раньше не случалось. Слава богам, что дом сегодня звал из родного подъезда. Ключи она начала доставать ещё задолго до своей остановки, и руки почему-то дрожали -– то ли от предвкушения, то ли от страха. В конце концов, что-то сегодня точно пошло не по плану.

Ужасно хотелось домой. Сейчас дом был так близко, как ни разу ранее -– и потому, когда дверь наконец открылась, шагнула внутрь уверенно, не глядя.

***

Будильник заставляет меня подскочить на кровати, чего обычно не бывает; чаще всего я просыпаюсь сам, за несколько минут до нужного времени. Справедливости ради, сны мне тоже обычно не снятся, поэтому день сегодня уже по этому признаку можно считать выходящим из ряда вон. Честно говоря, я не смог бы даже частично вспомнить этот сон — кроме того, что он был очень светлый и спокойный, так что даже немного жаль, что в голове не осталось ни одной чёткой картинки. Не желая отпускать это ощущение, я лежу в кровати так долго, что мне начинает казаться, будто это чревато опозданием. Поэтому время на утренние сборы приходится сократить вдвое, и даже завтрак остаётся в той части дел, от которых тревога вынуждает меня отказаться.

Позже, конечно, выходит, что ощущения подвели меня. Часы, висящие в длинном пустом коридоре уже немножко знакомого подвала, недвусмысленно намекают: десять минут девятого, что значит — мне снова придётся сидеть на лестнице какое-то время. И это не говоря уже о том, что я, кажется, вообще не был уверен, что собирался сюда возвращаться. Конечно, есть ещё много времени, чтобы развернуться и уйти, но гордость теперь не даст мне этого сделать — зачем, спрашивается, ехал через половину города в сумасшедшей спешке, если затем сразу же начинаешь планировать побег? Поэтому я сажусь на вторую снизу ступеньку и бездумно смотрю в коридор, стараясь успокоить отчего-то бешено колотящееся сердце. Будь что будет.

Ждать, уверен, я умею очень хорошо. Правда, лишний раз убеждаться в этом не приходится: едва я надеваю наушники, чёрная дверь приоткрывается. Ничего лучше, чем пойти на свет, не приходит в голову, и потому приходится претворять в жизнь именно этот вариант.

— Я же говорила, что он здесь, — с искренним удовольствием констатирует Энже, внимательно наблюдая, как я неловко поднимаюсь со ступенек. — Даже обидно немного: всегда считала, что уж мой-то рекорд прибытия на работу никому не побить, потому что кто ещё согласен торчать здесь лишний час по утрам. Но в ближайшее время, видимо, придётся подвинуться на второе место и быстро с этим смириться.

— А я просто не могу иначе, — в тон ей парирую я, изо всех сил надеясь, что по мне не видно, как отчаянно я хотел сбежать ещё только пять минут назад. — Так уж сложилась жизнь: либо я прихожу раньше всех, либо — самым последним, третьего не дано. Согласись, в моём нынешнем положении новичка первый вариант лучше.

С этими словами я делаю последний шаг вплотную к порогу, за которым меня ждут, и переступаю его. Вместо ответа Энже обнимает меня порывисто и так крепко, как если бы мы были знакомы уже добрую сотню лет, а не второй день — и то кое-как. Этого достаточно, чтобы я растаял и расслабился, а сомнения, если и не исчезли совсем, отошли глубоко в тень. Может быть, ещё пару дней я и готов потерпеть странности, если меня будут так встречать — даже при условии, что в объятиях этой девушки и дышать непросто.

— Немедленно отпусти мальчика, — говорят из-за её спины строго, но в шутку. — Ты и его задушишь такими темпами. Должен же хоть один студент в истории конторы закончить практику, иначе к нам скоро появятся закономерные вопросы.

Дождавшись, пока Энже нехотя разожмет руки, я выразительно отряхиваюсь — для поддержания шутки, конечно же. Того, кто спас меня от перспективы удушения, парня высокого и худого, я мельком видел вчера, когда выходил на улицу, и по его внешнему виду трудно было сказать, что он тоже из этих. Зато теперь, зная это, я отмечаю для себя: чувство юмора у него ровно такое же, какое я всегда предпочитаю в собеседниках — на грани фола, но при этом в качестве сомневаться не приходится. Если, конечно, он вообще пошутил…

— А я, может, для того и пришёл. Вы вообще представляете, что такое вручение дипломов? Если для того, чтобы его избежать, придётся быть задушенным, я, пожалуй, даже готов на это пойти. Ну, может, разве что не прямо сегодня, но…

Незнакомый парень улыбается краем рта, оценив мою дурацкую шутку по достоинству, и одновременно с этим я по непонятной причине чувствую, как начинает гудеть голова. Энже тоже хихикает и легко подталкивает меня вперёд, поближе к новому собеседнику.

— Это Ключник. Он всегда такой, не беспокойся, не кусается. Пока не попросишь.

Головную боль приходится на время проигнорировать. Предупреждение меня не пугает, и даже уместный, в принципе, вопрос об имени в этот раз я благоразумно решаю оставить при себе — так что в итоге не придумываю ничего лучше, чем просто протянуть ему руку. Не слишком люблю формальную вежливость, но сейчас этот жест полностью искренний: мы ещё толком не знакомы, но Ключник уже нравится мне, как мог бы нравиться учитель в школе или тренер на секции. Эти эмоции кажутся мне забавными. Обычно со мной не случается ничего подобного, но теперь будто какая-то часть меня узнала в нем старого друга и сразу же отключила защитные барьеры. Впрочем, ладно, это наверняка не смертельно, а с причинами можно разобраться и потом.

Но жест остаётся без ответа. Просто на мою ладонь Ключник смотрит с удивлением и даже каким-то недоумением. Это неожиданно неприятно, и я убираю руку, с трудом подавив вздох разочарования, хотя настроение уже упало ниже плинтуса и вряд ли его можно будет быстро оттуда выковырять. Ужасно не люблю признавать, что кому-то не нравлюсь, особенно с первого взгляда.

— Родя, ты кофе вообще пьёшь? В понедельник забыла спросить, — Энже либо не заметила напряжённой паузы, либо просто решила игнорировать. Это у неё получилось просто отлично: Ключник перестаёт буравить меня взглядом и переключает внимание.

— Я пью. Если не жалко.

— Отдай тогда ему мою порцию, — ворчу я. От душевого подъёма, цветущего во мне буквально пять минут назад, не осталось ни капли, и даже попытки отшутиться сейчас наверняка выглядят как претензии. — Я кофе даже на запах не переношу…

— Да ты что? — с явной жалостью уточняет Энже, разливая из кофейника тёмную жидкость в две больших матовых чашки. — Тебе тогда с нами тяжело придётся. Мы его хлещем, как те тараканы из Людей в чёрном.

Ключник делает осторожный глоток напитка, в который Энже только что влила едва ли не половину бутылки какого-то тёмно-красного сиропа.

— Не переставая, — подтверждает он всё с той же ироничной полуулыбкой, будто ничего не произошло. — Так уж вышло. Мы раньше, когда к нам ещё приходили новые сотрудники чуть чаще, чем никогда, даже делали ставки, подбирает ли Горыныч коллектив по этому признаку или случайно получается.

— И что в итоге?

— Ну, Горыныч не из тех, у кого можно просто спросить такие вещи. К тому же, я ставил на то, что подбирает, потому что очень уж много было изящных совпадений.

Энже смеется. Даже отсюда мне видно, что кофе в её чашке уже закончился.

— А в итоге нет никаких тайных замыслов, поэтому он только что проиграл. Но это потом можно обсудить, у нас дело есть.

— Снова странное?

— А какое же ещё, — подмигивает она, совершенно не заботясь о моей реакции. — Более того, будь оно обычным, я бы тебя с собой не взяла, но сейчас мы пойдём вместе. Надеюсь, тебя это отвлечёт, а то ты что-то помрачнел. Зуб заболел, что ли?

Я молча качаю головой, стараясь не смотреть на Ключника. Всё-таки иметь лицо, на котором добуквенно написана каждая возникающая в голове мысль, гораздо большая проблема, чем может показаться на первый взгляд.

— Да нет, всё хорошо, со мной такое бывает. И куда мы сегодня пойдём?

***

И на обычный подъезд пятиэтажки, и на то, как Энже проделывает какие-то таинственные манипуляции с домофоном, я смотрю не столько без интереса, сколько, наверное, без осознания вообще. В голове будто гудит белый шум: это не больно, даже не неприятно, но соображать с ним не особенно получается, почти как в дни, когда толком не выспался. Не могу сказать, связано ли моё состояние с новым знакомством, с дурацким пробуждением или ещё с чем угодно другим, но избавиться от него хотелось бы побыстрее.

Идей, как это сделать, у меня нет, и поэтому я молча смотрю по сторонам. Энже и Ключник не обращают на меня никакого внимания, разворачивая прямо на пыльном бетонном крыльце подъезда какую-то конструкцию из верёвочек, бусин и звенящих трубок. Мысль о том, что это похоже на музыку ветра, проносится в голове так быстро, что я едва успеваю её разглядеть. Спрашивать у них об этом сейчас вряд ли стоит, но наблюдать мне точно никто не может запретить.

А посмотреть есть на что: когда палочки и бусины занимают на бетоне места в соответствии с каким-то особенным порядком, начинается настоящее шоу — даже лучше того, с живой статуей, которое Энже показывала мне в прошлый раз. Быстрота движений Энже и Ключника восхищает: они перебирают палочки, передают их друг другу и кладут на бетон, а затем снова, и снова, и снова… Короткие перестуки сплетаются в мелодию, не похожую абсолютно ни на что, и вместе с тем мне кажется, что я помню этот мотив с детства. Но это неважно. Больше всего мне теперь хочется, чтобы процесс не останавливался никогда.

— Подержи, — вдруг говорит мне Ключник, не глядя ни на меня, ни на вещь, которую протягивает в пространство. Разумеется, я беру её — тоже не глядя, заворожённый, и лишь каким-то краем сознания отмечаю: это плотный холщовый мешочек, в котором пересыпается крупный песок, только и всего. Никаких странностей. Не могу сказать, чтобы это меня как-либо утешило.

Конечно же, они заканчивают. Не могу точно сказать, быстро ли, зато отмечаю для себя другую удивительную перемену: голова больше не болит, да и во всём остальном теле ощущается удивительная лёгкость. Ну, вроде того, когда хорошо выспался и проснулся сам по себе, без будильника. Поглощённый попытками хоть что-нибудь сформулировать, я едва не пропускаю момент, когда из подъезда выходит девушка — держась за косяк двери, будто закружилась голова, и с абсолютно потерянным выражением лица. Я собираюсь было помочь ей — но смотрю на своих спутников, и, если судить по лицу Энже, всё именно так и должно было сложиться.

— А…

— Она в порядке, — коротко и негромко поясняет Энже, провожая девушку, тем не менее, таким обеспокоенным взглядом, что верится с трудом. — Ключник, собирай, пожалуйста, сам свои палки. У меня руки замёрзли, пойду кофе возьму.

Тот, с кем я меньше всего хотел бы оставаться наедине, никак не реагирует на это заявление. Он осторожно собирает паутину из палочек и бусин, назначение которой я до сих пор не понял, сматывает её одному ему понятными методами. В мешочек, который я кладу ему на ладонь, вся эта ерунда при всём желании не может поместиться, поскольку больше его раза в три, но всё-таки Ключник каким-то образом умудряется уложить внутрь всё без остатка.

— Уже можно дышать, Родион.

Мог бы возмутиться, но вдруг понимаю, что он прав — затаить дыхание так надолго и не заметить этого может быть чревато. Я послушно делаю вдох, и вдруг становится так смешно, что сдерживаться получается с большим трудом: подумать только, чем я занимаюсь вместо практики — то ли Борода большой шутник, то ли он понятия не имел, что так будет, но оба варианта привлекательны по-своему.

— Догадываюсь, о чём ты сейчас хочешь спросить. Если нужно разрешение — считай, оно у тебя есть.

Удобно, конечно. Но хотелось бы всё-таки без подколов. Впрочем, возможно, они так просто не умеют?..

— А что именно произошло?

— Разочарование, — веско отвечает Ключник, тщательно пристраивая мешочек в каком-то специальном отделе рюкзака. — Многие думают, что если их заветное желание вдруг начинает исполняться, не стоит размышлять, безопасно ли это. Не могу осуждать. Предположительно, я и сам бы попался в подобную ловушку, будь она расставлена специально для меня.

— Я бы не стала.

Не заметил, когда Энже вернулась. Уверенности ей явно не занимать, но Ключник бросает на неё быстрый взгляд и она сразу же отводит глаза. То, как они без слов поддерживают диалоги, даже порой довольно длинные, начинает утомлять: любопытство, из которого я состою на девяносто девять процентов, попросту не терпит таких вещей. Но спрашивать пока рано. Поэтому-то я и плетусь за ними по улице молча.

Мы возвращаемся назад гораздо быстрее, чем должны были — или, может, я задумался и время прошло незаметно. В офисе по-прежнему тихо, только Ева что-то сосредоточенно пишет за своим столом. Она как будто вообще не встаёт из-за него, по крайней мере, я ещё ни разу этого не видел.

— Мы можем отпустить тебя домой на сегодня, — говорит мне Ева, не поднимая головы. — Если ты очень хочешь, конечно. Если нет — посиди ещё. У нас редко бывает кто-то незнакомый, так что мы рады всему, о чём ещё не знаем.

Ключник занимает кресло у одного из столов и кивком головы подтверждает её слова. Энже не подтверждает никак, но, возможно, она просто не слышала — снова возится с кофемашинкой, издающей порой просто кошмарные звуки. Начинаю подозревать, что кофеин здесь используют вместо премии и заменяют кофепитием отпуска и корпоративы, но это уже совершенно не моё дело. Мне нужно только продержаться месяц, получить подписанную практику и забыть эту контору как страшный сон. Уж это я точно могу.

— Да, — твёрдо соглашаюсь я, устраиваясь сразу же на ближайшем ко мне стуле. — Могу и посидеть. Но вряд ли сумею рассказать вам то, чего вы не знаете, я всё-таки далеко не светоч разума.

— Ничего страшного, можем начать со сплетен, — весело отмахивается Ева. — Например, расскажи, откуда ты? А то я нас знаю, если не получим более-менее правдоподобную версию, придётся придумывать варианты самим. Тебе не понравится числиться внебрачным сыном Горыныча, а мы и такое можем изобрести, даже не сомневайся.

Остальные кивают почти одновременно. Их непринуждённость ставит меня в тупик уже раз в десятый — и это при условии, что я не провёл в офисе и пяти часов в сумме. Впрочем, не всё так плохо: до появления здесь я искренне полагал, что совсем разучился удивляться, и теперь с огромным удовольствием осознаю, что это вовсе не так.

— Отсюда, — скромно поясняю я. — Отсюда и ещё немного из маленького южного города, о котором, мне кажется, даже никто не слышал. Хотя, технически, начинать перечислять надо было бы как раз с него. Но, в целом, ничего особенного, ни родословных с королями, ни невероятных семейных историй…

Энже с Ключником переглядываются. Я отмечаю это, но вникать не собираюсь: во-первых, не моё это дело, а во-вторых, ни за что в жизни ведь не угадаю, о чём эти двое подумали — слишком уж мало мы знакомы, такие трюки мне удаются только с друзьями.

— И хорошо. Невероятные семейные истории всегда оставляют ненужный след. Не веришь — спроси у Ключника, он-то это точно знает…

Тот, о ком идёт речь, смотрит так укоризненно, что будь адресатом взгляда я — меня бы совесть съела с потрохами. Ева же на этот взгляд абсолютно никак не реагирует.

— Ну, он своеобразный, да. Но далеко не так плох, как можно подумать.

Кроме того, что не здоровается, думаю я. Забавно, как крошечный эпизод может задеть и надолго остаться в памяти, хотя явно не имеет значения. Энже, уже сидящая напротив меня, цепко отслеживает мои эмоции.

— Так ты на Ключника обиделся, что ли?

— Ты что, мысли читаешь?

— Иногда. Если очень надо для дела. Не уходи от темы, пожалуйста.

— Да не обиделся я. Просто не понял, почему… Ну, знаешь… Я ведь поздоровался и всё такое…

— Действительно, — говорит Энже после того, как надолго задумывается — минут на пять, не меньше, мне даже в какой-то момент кажется, будто я снова сделал что-нибудь не так. — Ты же не можешь заранее знать таких вещей, а мы в курсе, да и Ключник достаточно давно живёт на свете, чтобы заранее предполагать, как на него отреагируют… Забавно, остальные ни разу нам об этом не говорили.

— Я слишком любопытный, чтобы не попытаться получить ответ.

— И наглый. Это тебе не всегда будет идти на пользу, ты знаешь? — уточняет Энже и без перехода берёт меня за руку: — А, впрочем, ты прав, на этот вопрос я вполне могу тебе ответить. Ключник, иди сюда.

На лице этого непонятного парня ничего не написано, зато, наверное, на моём снова можно прочитать всё добуквенно. И всё же начать сопротивляться я почему-то не могу, хотя тело напрягается против воли, почти каменеет.

— Я не в восторге от этой идеи, сразу говорю, — уточняет Ключник. — Всё-таки есть у тебя определённая тяга к насилию.

— Ничего страшного, — отмахивается Энже, которую сейчас, кажется, отговорить от эксперимента не способен даже конец света. — Буквально на одну секунду, ничего с ним не случится, зато, может, перестанет считать, что ты его презираешь…

— Да ничего такого я не подумал, — вставляю я, хотя мне, конечно, никто не верит. — Просто отметил странность, не имею никаких претензий, честное слово. Может, не надо?

Может быть, Энже и собиралась мне ответить. Но на моё плечо уже опускается тонкая изящная ладонь с длинными пальцами, такие ещё зовутся музыкальными, и я сразу же перестаю слышать окружающие звуки: такая тяжесть давит на меня сверху, что стук крови в ушах заглушает абсолютно всё, и даже закричать, если бы и захотел, я почему-то не могу. Раньше мне казалось, что самым тяжёлым, в прямом и в переносном смысле, испытанием в моей жизни был старый диван, который мы с отцом когда-то, решив сэкономить на грузчиках, донесли до помойки. Сейчас я вспоминаю этот диван почти с нежностью. То, что легло на мои плечи, вполне можно было бы назвать весом целого мира, и в этой компании я бы не поставил на то, что моя метафора не близка к истине. Каждый следующий вдох будто даётся мне тяжелее, хоть я и не смог бы вспомнить, сколько раз вдохнул. С ума сойти.

Что происходит в следующий момент, я тоже не сразу осознаю. Подобного ощущения счастья я не испытывал даже в детстве — и уж совсем невозможно поверить, что оно зацвело в моей груди всего лишь после того, как с моего плеча убрали ладонь. Желание сбежать, отступившее утром, не просто возвращается в мою голову, а бьётся и свистит там напуганной птицей: прочь! Прямо сейчас, и всё равно, что обо мне подумают! И в то же время удовольствие, которое я получил, узнав эту тайну, вряд ли можно сравнить с чем-то, что случалось со мной раньше. Под этими волнами разных чувств, наслаивающихся друг на друга, я замираю, оглушённый. Ребята что-то говорят, и мне требуется очень много времени, чтобы вспомнить, что вообще такое слова.

— Эй, Родя, у тебя всё нормально? — Энже надоедает ждать, и она легко встряхивает меня, схватив за плечи. К счастью, от её рук не возникает совсем никаких эффектов, я только вздрагиваю от неожиданности.

— Да, всё хорошо. Уже.

— И стоило ли оно того? — с явным упрёком спрашивает кто-то, чей голос я ещё не слышал. Резко оборачиваться я не рискую, чтобы не закружилась голова, поэтому осторожно поворачиваю голову на звук. Конечно, и Энже, и Ключник делают это намного быстрее.

— Привет, Горыныч, — ровным тоном говорит Ключник. — Понимаю, понедельник -– день тяжёлый. Спасибо вселенной, хотя бы в среду ты решил заглянуть на работу. Твой практикант болтается здесь без дела уже несколько дней, поэтому нам пришлось ставить на нём эксперименты, чтобы он приносил хоть какую-то пользу. Ты не можешь осуждать нас за то, как сильно мы хотим работать.

Я не вижу его лица, но готов поспорить, что он улыбается.

— Хотели бы работать — вас бы здесь не было. Лучше меня знаешь, сколько у Евы на столе лежит открытых дел.

Горыныч очень высокий, и даже сквозь остаточный шум в ушах я слышу в его голосе хриплые нотки. Они не несут в себе угрозы. Не знаю, кого я ожидал увидеть начальником этих ребят, но выглядит он вполне обычно: мужик средних лет, свитер растянулся от долгого ношения, щетина, чёрная сумка, телефон — ни одна деталь не кажется мне необычной. Но подвох где-то точно есть, просто пока, не отойдя толком от новых ощущений, я не могу его найти.

— Тогда мы бы не смогли проверить на деле уровень твоей лояльности к практикантам. Ходят слухи, что ты ешь их на завтрак, пока никто не видит.

Горыныч возмущённо кашляет. Энже демонстративно вытягивается в струнку, хотя широкая улыбка выдаёт её с головой.

— Знаешь что, Родя, иди-ка лучше домой. Этим двоим я сейчас из принципа выдам что-нибудь, связанное с канализацией, они непременно захотят взять с собой тебя, а тебе туда пока рановато. Придёшь в пятницу — найдём в залежах что-нибудь интересное. Серьёзно, уйди с глаз моих, на тебе лица нет. Приводи себя в порядок и возвращайся, двух дней должно для этого хватить.

Теперь, после всех этих фокусов, сопротивляться просто глупо, да и воспринимаю я это почти как подарок; вежливо прощаюсь со всеми причастными и выскальзываю за дверь, изо всех сил стараясь не потерять равновесие. Всё кажется таким нереальным, что, преодолев порог замка и оказавшись наконец в обычном, нормальном мире, я долго ещё испытываю ощущение, что сплю.