Талисман удачи

Глава 1

Встреча с самим собой принадлежит к самым неприятным

Карл Густав Юнг

Дождь. Бесконечный дождь. Всего-то неделю идет, а кажется — вечность. Я стала забывать, как выглядит солнце. Преувеличиваю конечно.

Капли, то усиливая напор, то делая перерывы, барабанили по стёклам, заставляли приплясывать листья деревьев за окном офиса. Газоны точно губки напитались влагой; асфальт укрылся лужами-зеркалами, то и дело искажающимися под ногами или колесами. Отмытая от наслоений пыли и копоти зелень благоухала. Я не успела в полной мере насладиться этим запахом, выскочив утром из подъезда и тут же забравшись в служебную машину.

Захотелось выйти под дождь с ярким зонтом и долго шлёпать по лужам. Я бы непременно пошла к Неве и стояла бы, глядя в серую туманную хмарь на арки мостов. Слушала бы, как мерный шорох капель поглощает звуки города, призрачного и размытого, как акварельная картина.

Я украдкой обвела взглядом сидевших за столом людей — никто не заметил, что меня куда больше интересует погода за окном, чем деловая встреча на высшем уровне. Прислушиваться к беседе не имело смысла, но делать вид, что я само внимание вкупе с пониманием, было просто необходимо — имидж деловой женщины требовал, вернее маска. Если задуматься, как имидж может чего-то требовать? Неживой и нематериальный — просто чужеродное слово. Но ведь умудряется подчинять. И многих.

Я сделала вид, что просматриваю документы. Из рукава строгого элегантного жакета выглядывал белоснежный манжет, идеальная строчка по краю. Как такие получаются? Мои давние эксперименты со швейной машинкой все до одного оказались неудачными.

Я скользнула взглядом по кисти и остановила его на пальцах. Маникюр вызывал беспокойство — он мог запросто меня выдать, — слишком неуверенно я брала со стола авторучку из-за непривычной длины ногтей. Они были идеальны и по форме, и по размеру, но я всегда остригала их коротко. Так, должно быть, чувствует себя резидент, впервые внедрившийся в стан врага. Экзамен на профпригодность, где нельзя упустить ни одной детали. Не дай бог часы у вас окажутся не той марки или костюм с дешёвым лейблом. Встречают здесь по одёжке, по ней, к сожалению, и провожают.

Вокруг зашуршали документами, я тоже перевернула в своей папке очередной лист. На пятом пункте партнёры начали темнить, да что там — откровенно вешать лапшу. Я протянула ниточку в недалёкое будущее — сумрачно с просветами. Прогнило что-то…

Я не видела конкретных событий, ничего кроме тьмы или света в многообразии сочетаний того и другого в разных пропорциях, иногда чёрное и белое не смешивались. Мутные размытые или чёткие кляксы означали, что исход не предопределен: какой-то составляющей не хватает, значит, она появится позже, и до тех пор заглянуть дальше не получится.

С японской бесстрастностью я подцепила пальцами авторучку и поставила галочку напротив цифры пять. Почувствовала взгляд Андрея — моего работодателя. Он всё понял, и усилил нажим.

Эти переговоры длились уже третий час и грозили не закончится никогда. Я тихонько вздохнула, признавая, что снова преувеличиваю, но осознание этого факта нисколько не утешало. Под заколкой нестерпимо зачесался затылок. Желание подсунуть туда авторучку и потеребить зудящее место на несколько минут отвлекло меня от мучительной скуки.

Могла ли я предположить, что буду получать зарплату за то, что практически ничего не делаю. Великое счастье — найти применение своему таланту и достойное вознаграждение. Это я себя утешаю. Если бы не моя привычка к одиночеству и умение молчать, существовать в этой среде было бы значительно труднее.

Я покрутила на пальце кольцо, любуясь игрой света в гранях александрита. Этот камень привлекал меня способностью менять цвет от сине-зеленого при дневном освещении до розово-малинового — при искусственном. Наблюдать за его метаморфозами со множеством переходных оттенков — удовольствие. Быть может, у меня странные представления об удовольствиях, но уж какие есть.

Я снова протянула нить — будущее прояснилось. Вот и славно. Я аккуратно зачеркнула поставленную ранее галочку. Андрей быстро сумел решить дело в свою пользу. Это хорошо, потому что я ужасно проголодалась. Жаль только, что обедать придется в этом же составе. Вот бы ускользнуть. Мечты, мечты. Ведь что такое обед с деловыми партнёрами — примерно все то же самое, что и сейчас, только с едой и выпивкой. Эти люди говорят на каком-то нечеловеческом языке, иногда мне кажется — на иностранном. Язык, и правда, иной и странный.

Секретарша — девушка эталонной красоты — принесла очередную порцию чая-кофе. Я ей позавидовала. Нет, вовсе не внешности, а тому, как легко и непринужденно она улыбается, как всем видом умеет показать готовность услужить. Интересно, это врожденное или высочайший пилотаж профессионализма? Наверное, при необходимости, она с такой же лёгкостью заведет беседу. Для меня это всегда было и остается непередаваемой пыткой — разговаривать с незнакомыми людьми, интересы которых для меня более чужды, чем мировоззрение зелёных человечков с Альфы Центавра.

В детстве мне казалось, что однажды за мной прилетят и заберут на неведомую планету, с которой я родом. Но никакая Альфа Центавра меня не ждёт, меня вообще никто не ждёт, но я люблю свое одиночество. Если я тут и лукавлю, то совсем чуть-чуть.

Секретарша поставила передо мной чашку и улыбнулась:

— Зеленый с жасмином, Ольга Петровна.

Она запомнила не только то, что я предпочитаю, но и как меня зовут, чем вызвала моё искреннее восхищение. Я легко сохраняю в памяти внешность человека, но забываю имя. Никудышный из меня вышел бы резидент.

На стол села муха, невесть откуда взявшаяся в белоснежном офисе. Если у кого-то и возникло желание прихлопнуть её, то он сумел не подать вида. Муха потерла одну о другую мохнатые лапки, наверное, предвкушая возможность поживиться крошками от печенья. Но потом передумала и взмыла к потолку, куда я не решилась проводить ее взглядом. Вскоре она спикировала на макушку сидевшей напротив дамы, вернее, акулы бизнеса. Мне вспомнился анекдот — к месту, но не ко времени — о том, как на одного англичанина села муха, а другой сделал по этому поводу нелестное замечание.

Женщина улыбнулась на реплику своего коллеги. Каждый её зуб стоил, наверное, целое состояние. Улыбка не была спонтанным проявлением чувств или настроения, она лишь выполняла определенную функцию, как некий обязательный элемент, как торговая марка. У меня проклюнулись мурашки.

Судя по тому, что я видела в оболочке этой женщины, мухи, действительно, редко ошибаются. Мысли потекли дальше и вынесли меня к «Насекомому, которое поэт увидел на шляпе нарядной дамы во время церковной службы». Хоть Роберт Бёрнс писал о блохе.

Куда ты, низкое созданье?

Как ты проникло в это зданье?

Ты водишься под грубой тканью,

А высший свет —

Тебе не место: пропитанья

Тебе здесь нет…

Собравшиеся вновь перевернули страницы, а я зазевалась. Все посмотрели на меня. Возникло ощущение, что они вот-вот произнесут хором: «Чужак!», а над столом взметнутся руки, гневно указующие в мою сторону. Кошмар да и только. Надо завязывать с просмотром голливудских ужастиков. Я медленно с равнодушным видом перевернула страницу. Начнёшь суетиться, нервничать — низкопробный статус девочки/мальчика на побегушках/для битья обеспечен. Не то чтобы меня волновал статус и прочая подобная шелуха, просто с десяти до восемнадцати я — составная часть имиджа Андрея.

О, какое счастье — это последняя страница!

Через полчаса присутствующие начали подниматься со своих мест. Кресла были удобные, но я все равно умудрилась отсидеть пятую точку.

Я взяла папку с бумагами, подождала, пока высокое собрание двинется к выходу, и пошла следом. Блестящий ламинат казался мне ледяным катком, а высокие каблуки так и стремились подкоситься. Надеюсь, никто не заметил моей неловкости. Я долго тренировалась накануне ходить в этих туфлях, но особых успехов не достигла.

Лифты в этом бизнес-центре мне очень понравились — просторные с большими зеркалами. Я взглянула на отражение, поправила воротник плаща. Удивительно: каких-то двадцать-тридцать лет — и мода возвращается. У мамы был похожий плащ.

Я отметила, что макияж до сих пор не пострадал. Значит, удержалась от того, чтобы потереть глаза. Надо будет поблагодарить визажиста, он подобрал для меня идеальный образ. Парикмахер тоже постарался, хоть мне и пришлось кое-что переделать. Ну и стилисту спасибо, до кучи. Я достала из сумки ежедневник и записала памятку: «ВПС», что означало визажист, парикмахер, стилист. Надеюсь, это выглядело очень по-деловому. Перехватила взгляд высокого брюнета в костюме от Армани, что стоял рядом. То, что он коммерческий директор, я запомнила, а вот имя-отчество, увы. Какой не в меру любопытный тип, заглядывает в чужие записи.

Мне было неприятно находиться рядом с ним, но в лифт мы вошли группой почти в полном составе, поэтому деваться оказалось некуда. Он источал напряжение и нервозность, хоть внешне выглядел спокойным. То же болезненное состояние легко просматривалось в окружавшей его оболочке. От людей с подобным фоном я стараюсь держаться подальше, они угнетающе на меня действуют.

Лифт остановился и распахнул двери в холл первого этажа. Два десятка ног протопали к выходу. Глоток свежего, напоённого влагой, воздуха и в машину. Отчего-то я почувствовала себя заключенной, которую перевозят из одной тюрьмы в другую.

Водитель остановил машину рядом с японским рестораном. «Якитория» прочла я вывеску над входом. О-хо-хо. Суши я несколько раз пробовала. Вкусно. Плохо то, что дружбы с деревянными палочками я так и не завела. Эта утварь неизменно складывалась у меня в пальцах крестиком. Но более всего меня беспокоили размеры суши — никак они у меня во рту целиком не помещались. Позорище. Единственный выход — заказать роллы, они маленькие.

Нас проводили к столу, как и полагается, массивному. Я прикоснулась к нему, провела кончиками пальцев по дереву и присела на тяжеловесный стул. Рядом, как назло, устроился коммерческий директор в костюме от Армани.

Что меня удручает в японских ресторанах — европейская музыка. В дизайне и обстановке воспроизведены этнические мотивы, но музыкальное сопровождение разрушает всю атмосферу.

Я не сразу поняла, что обратились ко мне. Наверное, «господин Армани» тоже плохо запоминает имена.— Вам нравится японская кухня? — прозвучало над ухом.

— Да, люблю такую еду, — честно призналась я и принялась изучать меню в переплёте из натуральной кожи.

«Акула» снова оказалась напротив, безупречная и шикарная, алчная и хладнокровная. То, как она время от времени посматривала на меня, выдавало, что до конца определить мою роль в переговорах ей так и не удалось. Кто такая помощница? Круг моих обязанностей может быть довольно широк или, наоборот, узок. Мы не симпатичны друг другу, это очевидно. Возможно, эта бизнес-леди интуитивно чувствует угрозу краха выгодных для нее планов и перспектив. Она — карандаш, я — ластик. Можем ли мы любить друг друга? Очевидно — нет.

Мне нельзя расслабляться: перекроить будущее возможно в любой момент, и важно его не упустить. Я сделала заказ, теперь предстояло набраться терпения, но желудок давно играл Марсельезу и был настроен революционно.

Андрей о чем-то беседовал с той самой красоткой-секретаршей. Девушка была в его вкусе. О таких вещах в деловых кругах всё известно, иначе, что делать на этом обеде низшему звену. Я скользнула по нити нашей сделки и снова обнаружила «кляксы». Андрей такой опытный бизнесмен, а ведется на трюк, древний как мир. Или он так безрассуден потому, что полагается на меня? Как же его предупредить?

Официант принёс горячие влажные салфетки для вытирания рук. Острый запах ментола ударил в нос, покорёжив мое восприятие: оболочки окружающих померкли, почти пропали.

Андрей отвлёкся от секретарши и перехватил мой взгляд. Кажется, всё понял. Я ведь не вмешиваюсь в его личную жизнь и не стану отвлекать по пустякам или изображать поборницу нравственности. Меня всё это не касается. Я налила себе зеленого чая, с удовольствием ощутила кончиками пальцев шершавую поверхность глиняной чашки. Хорошая посуда никогда не обожжёт вам руки, каким бы горячим ни был напиток. Потягивая чай, я делала вид, что слушаю разговоры, иногда уместно кивала.

Мужчины пили саке, женщины — сливовое вино и только мы с «акулой» — чай. Видимо, у нее были причины сохранять голову трезвой.

Наконец официант принёс мои роллы, красиво уложенные на деревянной подставке. Эстетическая составляющая — один из элементов японских блюд, сначала ими нужно любоваться. Я налила соевого соуса в маленькую прямоугольную мисочку, разорвав упаковку, достала и разделила палочки. Пристроив их между пальцев, постучала о подставку, чтобы выровнять кончики. Осторожно подхватила щепотку светло-зелёной горчицы васаби, уложенной розочкой, и размешала ее в соусе. Все эти приготовления сродни священнодейству, которое стоило бы проводить в глубочайшей тишине, как чайную церемонию. На мой взгляд, обсуждать за едой дела — просто варварство, а уж курить за столом...

Так, теперь самое трудное: я зажала ролл между палочками, кажется успешно — не вывернулся. Та-дам! Хоть праздновать победу ещё рановато. Окунула ролл в соевый соус и благополучно донесла до рта. Вот теперь: Та-дам!

В такие минуты я выгляжу настоящей чревоугодницей, разве что не жмурюсь от удовольствия, как кошка, лежащая на солнце. Да здравствует гармония вкуса! Воздавая мысленную хвалу повару и всем японцам, знающим толк в еде, я подняла глаза к потолку. Стилизация навеса из бамбуковых жердей дизайнеру определенно удалась. Взгляд вернулся к подставке с роллами. Я подцепила бледно-розовый полупрозрачный кусочек маринованного имбиря, чтобы проводить вкус предыдущего ролла и насладиться следующим.

— У тела есть определенные преимущества, — сказал кто-то у меня за спиной. — Оно позволяет ощущать этот мир во всей полноте. Но недостатки тоже имеются.

Незнакомец поставил ногу на стул рядом со мной и легко вскочил на столешницу. Я замерла. Никто не обратил на него внимания. «Акула» потянулась за соевым соусом, её рука беспрепятственно прошла сквозь ногу незнакомца туда и обратно вместе с соусницей.

— Как еда, нравится? — спросил он у меня, не обратив ни малейшего внимания на случившееся.

Я едва заметно кивнула и, стиснула палочками очередной ролл.

— Я бы хлебнул саке, а ещё лучше водки, обыкновенной водочки. Всё ещё помню, какое тепло разливается от этого по телу. Но тела у меня больше нет. — Он захохотал, согнулся и хлопнул себя по коленям.

Я смотрела на его босые грязные ноги с жесткими темными волосками на пальцах, утвердившиеся между изысканных блюд. Оболочка у этого наглеца отсутствовала напрочь, а сам он был точно соткан из темной субстанции, которая то там, то сям проступала сквозь бледную кожу.

Я обмакнула ролл в соевый соус и отправила в рот, на сей раз не ощутив праздника вкуса.

— Ладненько, бывай, — сказал он. — Работа — прежде всего.

Я мельком глянула ему в лицо. Видимо, заметив моё удивление, он пояснил:

— Меня нельзя нанять, как тебя, но можно призвать. — С этими словами он беззвучно спрыгнул со стола и ушёл.

Я едва не поперхнулась, проглотила не дожёванный ролл и механически сунула в рот имбирь. Меня так и подмывало оглянуться. Я отложила палочки и выпила чая. Мне всё виделись его тёмные глаза в обрамлении светлых ресниц. Они напоминали торфяные заводи, по берегам заросшие травой, которая пожухла в преддверии зимы. Стало неуютно и холодно.

Я сосредоточилась на тепле чашки с чаем, которую поставила на ладонь левой руки и, придерживая за край пальцами правой, потихоньку цедила напиток.

— Как вы себя чувствуете?

Меня удивил не сам вопрос, а то, что задала его «акула».

— Спасибо, хорошо.

Так я добавила к сегодняшней беседе ещё два слова, помимо того, что поздоровалась и солгала, что мне приятно со всеми познакомиться. Слава богам, разговаривать не входит в мои служебные обязанности.

Смех Андрея стал громче, лицо раскраснелось от выпитого, карие глаза подернулись поволокой. Мама дала бы такому взгляду чёткое и грубое определение, повторить которое у меня язык не поворачивался. Из идеально уложенной причёски Андрея выбилась прядка волос. Красавица-секретарша — подсадная утка — прижалась к его боку и скалилась не хуже акулы. Андрей приобнял её за плечи, распетушился.

Я со вздохом поставила чашку на стол. Какая вопиющая безответственность! На мой гипнотизирующий взгляд Андрей больше не реагировал. Внезапно позади него материализовался босоногий с глазами-заводями, таящими бездонный мрак.

— Да ты просто профан в нашем деле, — укоризненно покачал он головой, уставившись на меня. — Приглядись как следует, изменить ситуацию — раз плюнуть. Ещё и навар будет.

Я присмотрелась к паутинкам, что связывали присутствующих. Ах, вот оно что! Между «акулой» и секретаршей пульсировала золотистая нить — два перекрученных между собой волокна. Чёрные ершистые, точно распушённая пряжа, волокна тянулись навстречу друг другу от секретарши и заместителя «акулы», сближаясь, они искрили.

— Учись, недотёпа, — сказал темноокий и расплел золотистые нити.

Я едва не вскрикнула. Он же обмотал сверкающей нитью чёрные и связал их воедино, сотворив тяжелейшую зависимость любви-ненависти между секретаршей и замом. «Акула» в единый миг осталась обездоленной, её золотая нить съёжилась и опала, лишённая поддержки и подпитки, как у человека, привыкшего исключительно брать.

— Полнейший разлад в компании обеспечен, — усмехнулся темноокий. — Осуждаешь? Брось! В ненависти заложено сильное желание, союз этих двоих будет феерическим, взрывным и ярким. И до тех пор, пока они не поубивают друг друга или не расстанутся, я буду сыт и пьян от их эмоций. Знаю, знаю, — замахал он руками, — вы — птицы высокого полёта — этим не питаетесь, вас от всеобщей любви торкает. Да только не бывает ее, ВСЕОБЩЕЙ-то. И летаешь ты не так высоко, как хотелось бы. Вина непрощенная, да? — Он склонился над столом и вперился в меня взглядом, как иглой прошил. — Да-а-а, — выдохнул темноокий, будто удовольствие получил от увиденного. — Ну бывай, детка, ещё свидимся, — сказал он и пропал.

Глава 2

Из ресторана я вышла в седьмом часу. Дождь по-прежнему накрапывал. Пройтись бы, подышать воздухом, проветриться от запаха сигаретного дыма, но водитель, — молодой парень, двадцать с небольшим, — едва завидев меня, вышел из машины и открыл дверь. Ничего не оставалось, как благодарно кивнуть и забраться внутрь. Ему, наверное, давно домой хочется, поваляться на диване перед телевизором или к девушке пойти. Никогда не расспрашивала его о личной жизни.

Я устроилась поудобнее. На самом деле просто безвольно оползла по спинке сидения и представила себя растением-вьюном.

— На Ленинский, Ольга Петровна? — уточнил водитель, вырулив со стоянки.

Я села прямо.

— Сегодня четверг?

Виктор кивнул:

— Он самый.

Совершенно вылетело из головы, что я записана к психоаналитику. Взглянула на часы. Нет, не успеем.

— Домой, Витя.

Я выудила из сумки мобильный, позвонила.

— Анна Михайловна, добрый вечер. Простите, не могу сегодня приехать. Да, задание помню, в следующий четверг принесу. До встречи. Всего доброго.

Я отключила телефон и снова откинулась на спинку сидения. Был повод уйти с этих безумных посиделок, а я — склеротик! — не воспользовалась. Но могла ли я оставить Андрея? Нет, не могла. Быть может, уйди я, темноокий не вмешался бы, не натворил непоправимого. Быть может, быть может!.. — разозлилась я на себя. — Не может! Всё так, как оно есть, и никто не в силах что-либо изменить: ни сам плетельщик, ни тем более я. Само разойдется со временем, проносится, как ветхая ткань.

Машина тем временем вырулила на Невский.

Я ладонями растёрла лицо, уже не беспокоясь о макияже. Расстегнула заколку, освобождая волосы, да так и замерла с поднятыми руками. Мы неслись прямо на пешехода, который топтался посреди проезжей части. Я глянула на Витино отражение в центральном зеркале заднего вида — совершенно спокоен. Значит, никто, кроме меня, этого человека не видит. Я зажмурилась, а когда открыла глаза и оглянулась, позади по-прежнему топтался пешеход, сквозь которого мы только что проехали. Теперь, когда испуг прошел, я увидела, что у него нет оболочки.

В квартиру на улице Дыбенко я въехала недавно. Жить в гостевом коттедже Андрея мне больше не хотелось. За городом конечно хорошо, но тратить, пусть и не ежедневно, по несколько часов на стояние в пробках, чтобы добраться до Питера, это не для меня. В машинах меня всю жизнь укачивало.

Дом, в котором я купила жильё, был старым — шестидесятых годов постройки. Квартирка махонькая, но для меня одной места вполне достаточно, тем более что в плане обстановки я минималистка. Было здесь то, что я люблю: все помещения квадратные, а это значит — даже на такой мизерной площади можно создать видимость простора. Планировка меня удивила: вход на кухню из комнаты, я такого раньше не встречала. К чести архитектора надо сказать, это решение оказалось удачным — никаких узких коридоров, сжирающих полезное пространство.

Первым делом я скинула туфли. Испанский сапог в эту минуту казался мне более милосердным орудием пыток по сравнению с ними. Постояла на коврике, зажмурившись, пока стопы издавали свой беззвучный вопль, обретя свободу. Повесила плащ на крючок вешалки и по старому скрипучему паркету дошла до неубранного дивана. Это ровно четыре шага. Хотелось упасть пластом, но по отношению к костюму это было бы форменным варварством.

Я переоделась в домашнее: футболку и спортивные брюки, взглянула на часы — около восьми вечера. Поваляться ещё успею, надо бы сделать хоть что-то полезное по дому. Или не надо? Как советовал психоаналитик: «Следуйте за своими желаниями, не отказывайте себе в маленьких радостях». Так или иначе, спать ещё рано, ужинать — преступно, да и не хочется после ресторана. Может, показывают что-то интересное? Нет, не хочу слушать бубнёж телевизора и смотреть на бесконечное мелькание картинок. Почитать? Вот и Харуки Мураками лежит на комоде, поблескивает глянцевым корешком.

Если бы кто-то спросил, что меня привлекает в его произведениях, я бы затруднилась ответить. Завораживает нечто прячущееся между строк, сама атмосфера. При этом главный герой — обычно интроверт-индивидуалист — мне очень близок. Некто удачно выразился: «Он живёт лишь для того, чтобы совершать бесплодные попытки заполнить внутреннюю пустоту, существуя в пустоте наружной. Своего рода стоицизм, почти религиозность — выживать только на одержимости». А религиозность подразумевает веру без вопросов, подлинную веру в то, что надо жить, несмотря на потери, неся в сердце боль утраты близких, себя самого, смысла бытия.

Что-то я сегодня не в меру пафосна. Кстати, о потерях, утратах и бытии, определяющем сознание. На моей совести дело, которое я день за днем откладывала в долгий ящик: задание психоаналитика. Мне следовало выполнить его к сегодняшнему дню. Не потому ли на меня так удачно снизошел склероз?

На Анну Михайловну Андрей возложил ответственную миссию, в успех которой я не особенно верила. Ей предстояло помочь мне стать более коммуникабельной и менее депрессивной. Все мы родом из детства — не помню, чьи слова, — с этого розового периода Анна Михайловна и начала мой разбор по косточкам.

Я вернулась в прихожую, вытащила из сумки ежедневник и ручку. О чем писать? Понятия не имею. Прошла по скрипучим половицам в комнату, взяла с полки альбом с чёрно-белыми фотографиями. Может, они натолкнут меня на какие-то мысли, хоть я не очень-то люблю вспоминать.

Стол у меня был только на кухне, туда я и направилась. Вот он приют холостяка и маргинала во всей красе — один-единственный стул на всю квартиру. Задумываться над обстановкой мне было недосуг, просто поехала в IKEA, благо недалеко, и решила эту проблему. А что? Дёшево и сердито, а главное — удобно. Всякий там вычурный ампир не для моего склада характера.

Я уселась и некоторое время смотрела на бесчисленные огни города за окном. Они всегда меня завораживали. Сделав над собой усилие, я оторвалась от этого приятного и необременительного занятия и открыла фотоальбом.

Бывает, люди так меняются с возрастом, что невозможно представить их детьми. Я отношусь к другой категории. Мои детские фотографии, начиная лет с пяти и далее, отображают те же черты, что и теперь. Конечно, я взрослею на них год за годом, взгляд все серьёзнее, щёки все менее пухлые. Худая, сероглазая, русоволосая — таких миллионы. Не красавица и не уродина. Мне бы в разведке работать — не запоминающаяся и неприметная — идеальная внешность. Зато я отношусь к тем счастливицам, определить возраст которых бывает затруднительно. Как говорится, маленькая собачка до старости щенок, а мне всего-то... Одним словом, до старости мне ещё далеко и, хвала генотипу, выгляжу я значительно моложе своих лет.

О чем же написать? Я погрызла колпачок ручки. С чего начать? Я прикрыла глаза, давая прошлому возможность воскреснуть. Что первое вспомнится, с того и начну. Я подперла щёку ладонью и задумалась. Хочется ли мне маленькой что-то рассказывать мне большой? И более того — хочется ли мне делиться с кем-то воспоминаниями?

***

Жёлтые одуванчики слегка покачиваются от дуновений лёгкого ветерка. По бледно-зелёному стеблю одного цветка ползёт божья коровка, медленно перебирая лапками. Раскинув руки в стороны, я лежу среди травы и смотрю в небо, где скользят белоснежные облака. Высоко-высоко они двигаются торопливее, а ниже — медленнее. Очертания облаков изменяются: в них угадываются то животные, то птицы, то рыбы, порой люди. От этого медленного танца изображений, перетекающих из одного в другое, невозможно оторваться. Кажется, так и лежала бы целый век в ожидании чудесных превращений этих огромных скоплений пара.

Вот честное слово, лучше об этом не знать. Ну о том, что это всего лишь пар — волшебство рассеивается. Но если смотреть долго и ни о чем таком не думать, то становится очевидным, что облака наделены разумом. И между прочим, нет на свете никого честнее. Облака показывают всё, что когда-либо видели, ни о чем не умалчивают и ничего не обещают. Они не говорят: сейчас я превращусь в слона. А на деле выходит крыса.

Неподалеку одна за другой проносятся машины, их привычный шум ничуть не отвлекает меня от размышлений. Окна квартиры, где я живу с мамой и прабабушкой, выходят на Рыбацкий проспект, по нему круглосуточно что-то едет. Ночью поток машин почти иссякает, но время от времени проезжают грузовики, от этого в серванте звенит и дребезжит посуда. Редкие гости удивляются, как мы умудряемся спать в таком шуме. На что мама только плечами пожимает: привыкли. Прабабушка, которую я называю просто бабой Машей, в таких случаях говорит: «Старость не радость — ни в тишине, ни в шуме не спится». Ей даже тиканье старинных часов мешает. Мало того, они еще и бьют: бом, бом, бом… Отзвук последнего удара долго не угасает, как будто висит в воздухе и тает потихоньку, словно пар дыхания на морозе. Между прочим, первым словом, которое я произнесла, было не мама, не баба, а тяти, что неудивительно — всякий раз как они били, я поворачивала голову, а бабушка говорила: «Часы».

Наш дом очень старый, его построили ещё девятнадцатом веке. Стены такие толстые, что даже разведи я руки в стороны, и то не обхвачу. Уверена, что кирпичи, из которых они сложены, с надписью "Громовъ". Был когда-то в наших местах завод, где их делали, и хозяйское клеймо ставили, вроде знака качества по современным понятиям. На берегу до сих пор такие попадаются. Помню, колотила я по одному, колотила, а ему хоть бы что. Те, что сейчас делают, на раз бы рассыпались. Зачем колотила? Клад хотела найти, разумеется, вдруг его прямо в кирпич вмуровали. Уж и не помню, кто мне сказал, что в стены домов некоторые хозяева золото прятали. Я даже у себя над кроватью дырку проковырять пыталась. Попало мне конечно за то, что стену испортила, обои разорвала. Представить невозможно, сколько там слоёв этих самых обоев, но толщиной они сантиметра два. Кстати, между оконных рам, куда мы яблоки на хранение складываем, я преспокойно помещаюсь.

Вон то облако на крокодила похоже, правда? Он медленно-премедленно разевает пасть, хочет проглотить… Хм. Что-то неопределенное. Облака живые. И дом тоже. Только он все время спит, точнее, дремлет. Он всегда точно знает, что в нём происходит, но никогда ни во что не вмешивается. А этот сквер когда-то был кладбищем. На нижних полянах до сих пор проглядывают едва заметные могильные холмики. Это может быть и страшно, но не настолько, чтобы заставить бояться по-настоящему.

В центре сквера круглая площадка с клумбой посередине. Да-да вон там справа от меня. Здесь каждый год высаживают рыжие бархатцы. Поляны разделены дорожками и похожи на треугольники, они расходятся от сердцевины, как лепестки. Только не одинаковые по размеру. Те, что примыкают к проспекту, помельче и поухоженнее. Тут деревья моложе и всяких цветущих кустов полно. А на склоне место для тех, кто любит сумрак под густыми кронами вековых деревьев. Там даже в жару прохладно и сыро. Хоть поблизости от воды всегда влажно. Там же до реки два шага.

А помнишь, чем примечателен вон тот молодой дуб? Я бы не назвала полвека молодостью, но мама уверяет, что для деревьев это детство. У него ветви низко растут. Как это: ну и что? Представляешь, как удобно забираться! Не веришь?

Я решительно поднялась и подошла к дереву. Шероховатости коры защекотали ладони. Мне нравится дотрагиваться до стволов. Они все такие разные на ощупь. По берёзе рука легко скользит на белых участках, а за чёрные — цепляется, у липы такие глубокие борозды, точно колеи, ладошка подпрыгивает, у сосен кора замечательная: потрёшь, и рыжая шелуха посыплется. Правда, сосен здесь нет, но мне они очень нравятся, а тополя не люблю. Не знаю почему, вроде бы такой от них пух летит, словно зима пришла в начале долгожданного лета. Ходишь, пинаешь его, в комки слепляешь. Нос от этого пуха ужасно чешется.

Тополя стоят шеренгой на границе между сквером и домом, как стражи. А может они сами — граница. Нет, скорее, граница — это тёмный тоннель между тополями, боковой стороной дома и тылами дровяных сараев. Более мрачного места не отыскать. А какой там ужасный запах! Это потому, что на стене дома закреплены ящики с газовыми баллонами, восемь штук — по числу квартир. А за сараями пахнет поганками, в некоторых местах лишайники на стенах поселились.

Я подпрыгнула, уцепилась за сук, ноги прошагали по стволу вверх. Все движения многократно повторены и отработаны до автоматизма. Вот я уже оседлала сук, теперь полезем выше, еще выше. Эта узкая развилка между сучьев очень удобная, чтобы сидеть в ней как в кресле. Глядеть на мир сверху совсем не то, что снизу. Отсюда хорошо видно, что сквер похож на цветок, в точности как я рассказывала.

Внутренние края полян-лепестков засажены кустами жасмина высокими и густыми. Они хорошо скрывают круглую площадку-цветоложе. Перед кустами стоят массивные скамьи. На одной сидит соседка тётя Лена, читает книгу и покачивает коляску с малышкой. Когда жасмин цветёт, в воздухе разливается такой сладко-дурманный запах, что иной раз голова кружится.

Аромат сирени, которой почти на каждой поляне по несколько кустов, мне больше нравится. Но самое лучшее — ожидание чуда: вдруг найдёшь цветок с пятью лепестками, исполняющий желания. Те, что с четырьмя лепестками, точно не волшебные — сколько их ни съешь, ничего не происходит. Только однажды я отыскала тот самый цветок, но желание так и не исполнилось. Наверное, не надо было загадывать волшебную палочку.

«Оля! Оля-я! Где ты?» — донеслось со двора.

Пришлось по-быстрому спускаться вниз. Почему-то взрослым ужасно не нравится, когда дети лазают по деревьям. Неужели они боятся, что мы снова станем обезьянами? Было бы здорово. Тогда бы я точно смогла забраться на ту огромную липу.

Я спрыгнула на землю и побежала к дому, но спохватилась, похлопала по карманам: где же спичечный коробок с жуками? Вот растяпа! Выронила. Где, когда — разве такое вспомнишь. Жалость-то какая. Майские жуки были просто великолепны.

Я вприпрыжку побежала во двор. Бабушка покачала головой, увидев позеленевшие от сочной травы колготки. Хорошо, что она не заметила, как я с дуба слезала, а то бы как всегда завела: «Девочки не должны вести себя как мальчишки...» И еще бы добавила с укоризной: «Оля, ты ведь уже большая, почти взрослая». Да, я не маленькая, так что понимаю — «почти» ничего не значит. Нельзя, например, почти спасти человека.

В тени дома, которая в это время дня накрывала половину двора — Т-образно заасфальтированного участка — было прохладно. На лавочках у почерневших от времени дощатых дровяных сараев сидели старухи-соседки, грелись на солнце. Тень перемещалась, перемещались и они.

— Ты здоровалась с бабой Катей и бабой Таней? — спросила бабушка.

Я кивнула и выдохнула. Получился и ответ и вроде как тяжелый вздох. Будь это настоящий вздох, появилась бы причина меня распекать, а так вышло нечто неопределенное.

Каждый раз, когда бабушка выпускала меня гулять, она приоткрывала дверь квартиры, а потом тут же захлопывала прямо перед носом и произносила традиционную фразу: «Не забудь со всеми поздороваться». От этого сразу же возникало желание не то чтобы сделать наоборот, а избежать этой повинности.

Вон у этой бабы Кати цвета оболочки какие грязные, от них просто мурашки по коже. А баба Таня зыркает по сторонам так, словно грязь разбрасывает. У нее в цветном коконе тёмных дыр как в головке сыра, да и не особенно-то он цветной. Такие пятна появляются, когда у человека со здоровьем плохо и с мыслями непорядок. Здоровается такая бабушка с кем-нибудь, а на деле-то никакого здоровья она никому не желает, скорее наоборот. То, что в такие минуты плещется вокруг нее, на человеческий язык даже переводить страшно.

Обычно я спускалась на один лестничный пролёт к окну, выходившему во двор, и выглядывала в него. Была во дворе пара «удобных» лавочек, с которых завсегдатаи не могли увидеть того, кто спустился по лестнице и мелькнул в дверном проеме. Благо подъезд был сквозной, и со стороны фасада, выходившего на проспект, никогда никто не сидел. Оттуда я бежала в сквер.

Тыльная сторона дома смотрела своими двадцатью окнами на север, поэтому в щелях фундамента селился мох. Вообще-то, окон было чуть больше, но чердачные я не считала и не знала, следует ли учитывать одно из цокольных, закрытое ставнями. В полуподвальных помещениях справа была прачечная, вернее, пункт сдачи белья в стирку. Это один из тех случаев, когда название не соответствует действительности. На самом деле, бельё стирали не здесь, но все называли это место прачечная, так было короче, а значит, удобнее. Слева находились отдел доставки и почта. В каждом из этих помещений пахло по-особому. В прачечной — чистым накрахмаленным бельём, там, где его выдавали такое белое и хрустящее. А там, где принимали в стирку — иначе: вроде бы и приятно, чем-то на душистое мыло похоже, да только к этому аромату примешивалось ещё что-то. Летом, когда не топили, в сыром воздухе цокольного этажа это особенно чувствовалось. В отделе доставки витал сладковатый запах, вернее, смесь: так пахли оберточная бумага, сургуч, газеты, мешковина, посылочные ящики, сбитые из фанеры. Этот тяжелый дух проникал на почту, потому что помещения сообщались. Но здесь присутствовал и свой собственный аромат, наверное, от ярких открыток.

Двери прачечной, почты и отдела доставки выходили в коридор сквозного хода. Странно звучит: «выходили», двери ведь не ходят, они открываются, закрываются, хлопают, грохают, запираются. Больше они, в общем-то, ничего не делают, ну разве что скрипят. Это бывает ужасно некстати, когда пытаешься проскользнуть незамеченной.

Я слышала, что к старости портится слух, но могу поручиться, что ни одной глухой соседки или соседа в нашем доме нет. Есть несколько человек с замутненным коконом возле ушей, но отнюдь не израненным.

Бабуля развернулась и пошла к дому. Она не из тех, кто сидит на лавочках и целый день другим кости перемывает. Следом за бабушкой я вошла в подъезд, всегда холодный и сумрачный. Зимой на стенах, выкрашенных зеленой краской, даже образуется налёт изморози. На коже выступили мурашки от одного воспоминания. Я положила руку на перила и стала подниматься медленно и степенно, как бабушка. Одна я бы взлетела на второй этаж через две, а то и три ступеньки в мгновение ока. Потом не удержалась бы и съехала по перилам на один пролёт вниз. Естественно, при бабушке этого делать не стоило.

А какое здесь эхо!

Бабушка отперла дверь, обитую черным дерматином, и с порога я почувствовала, что на обед у нас картошка, потушенная с мясом. Вкуснотища! Скинув обувь и надев тапки, я заспешила на кухню, скользя войлочными подошвами по синим и коричневым квадратам оргалита, выложенным в шахматном порядке.

— Вымой руки! — строго напомнила бабушка. — И лицо.

Я покрутила вентиль медного крана и принялась пить воду, ловя ее ртом. Никакого интереса пить из кружки, даже из сложенных лодочкой ладоней — не то, не так вкусно. Бабушкины шаги заставили меня прерваться. Я выхватила из мыльницы огрызок детского мыла и сделала вид, что ничем иным, кроме мытья рук не занималась. Грязюка закапала в раковину. Я поморщилась, отметив, что у моего обмылка бочок покоричневел: полежал впритирку со шматом хозяйственного мыла. Терпеть не могу его запах! Остается потом такое ощущение, будто не мылся, а наоборот — пачкался.

Бабушку не проведёшь. Она посмотрела на мокрый подбородок и щёку, покачала головой, но ничего не сказала. А к этой ситуации очень бы подошло что-то вроде: «Горбатого могила исправит».

Я ополоснула руки, посмотрела, какая грязная вода с них потекла, и намылила второй раз. Да! Чуть не забыла про лицо.

Что-что, а мясо с картошкой у бабушки всегда получалось отменное.

— С хлебом ешь, — велела она.

Не люблю я второе с хлебом — в горле застревает.

Ой, бабуль, только не это! Мне ведь уже почти одиннадцать. Хоть по моим собственным уверениям «почти» ничего не значит.

Бабушка разрезала кусок хлеба на кубики, накрыла их рукой с растопыренными узловатыми пальцами. В детстве мы называли эту игру «Пещера разбойников». Я естественно была Али-Бабой и воровала из нее сокровища. Бабушка закрывала глаза, а мне нужно было вытащить хлебный кубик у нее между пальцев, чтобы она не почувствовала. Весело. На какие только ухищрения не идут взрослые, чтобы заставить ребенка съесть то, что он не любит.

Нда, не очень-то я большая.

Бабушка смела остатки хлебных крошек в ладонь и закинула их в рот. «Пережитые трудности всегда накладывают свой отпечаток», — сказала она как-то. Вот я точно не стану подъедать крошки, потому что никогда не голодала.

Бабушка взялась мыть посуду. Она знает, как я не люблю хозяйственное мыло, поэтому никогда не просит меня помочь ей в этом. Сказать по секрету, бабуля неграмотная, но зато считать умеет куда лучше моего. Вместо глины она говорит гнила, вместо кувшина — кукшин, а обезьян облезьянами называет. Смешно так. Наверное, ее здорово удивляет, что я умею читать, и делаю это с удовольствием, даже о времени забываю.

Я толкнула дверь в комнату и зажмурилась от яркого солнца. Натёртый мастикой паркет сверкал, полированная мебель тоже, но занавески у нас почему-то не принято было задёргивать. Мама долго-долго копила деньги, чтобы купить стол-книжку и трёхстворчатый шкаф. Бабуля связала крючком ажурную салфетку под хрустальную вазу.

Ох уж мне эти засушенные рыжие колокольчики, так и тянет сдавить их пальцами. Я поборола это искушение, достала с полки книгу про капитана Блада. Покрутила её в руках, погладила обтрепанный корешок и поставила на место. Взяла «Классическую испанскую комедию». Там и Лопе де Вега, и Тирсо де Молина — все их лучшие произведения. Бывает, в один миг настроение портится, комедии тогда — лучшее лекарство.

Время прошло незаметно. Я даже удивилась, когда бабушка позвала меня на чай. Оказывается, она успела в магазин сходить, вкусностей принесла. Бабушка всё время в делах, даже когда присядет отдохнуть, начинает что-то вязать. Она и готовит, и убирает, а ещё за мной присматривает. Мама же работает.

Будь моя воля, уселась бы снова на диван и читала до самой ночи. Воздухом я сегодня уже дышала, но бабушка неумолима — выставила меня за дверь. Когда у неё в оболочке появляются красные всполохи раздражения, лучше не спорить.

Я съехала по перилам вниз и очень довольная выскочила во двор. С моим появлением движение воздуха будто прекратилось. Ветки деревьев качаются, листья шумят, но ощущение, что всё замерло и душно так сделалось, что на лбу испарина выступила. Я огляделась: всё те же бабки на лавочках. Вперили в меня колючие взгляды, точно ждут чего-то. Может, я с кем-то сегодня еще не здоровалась? И тут меня точно кольнуло: глянула влево — тётя Тома стоит распьяно-пьянущая, за угол дома рукой держится.

— Ты! — Голос хриплый, совсем прокуренный. — Ты убила моего сына, дрянь поганая!

Воздух становится вязким, как смола, — не вдохнуть, не выдохнуть, а ноги точно к месту приросли. Так во сне бывает — надо бежать, а тело будто свинцовое.

Кокон вокруг тёти Томы нервно пульсирует, выбрасывает протуберанцы, точно копья, но поражают они вовсе не меня — саму себя она уничтожает. Вылетел очередной коротенький хлыст в мою сторону, оторвался и растаял в пространстве, а на его месте дыра осталась.

Чувствую — слёзы катятся у меня по щекам. Едва хватило сил повернуться и уйти. Преодолела границу тополей, шагу прибавила и в кусты боярышника, из них бегом вниз по склону. Там, где сквер кончается, взобралась на дерево. Плывёт все вокруг — слёзы пеленой на глазах. Я их смахнула. Река отсюда хорошо видна. Я туда не хожу. Два года уже.

Глава 3

Проснулась я от звонка телефона. Отлепила щёку от страницы ежедневника, на которой красовалась надпись: «Жёлтые одуванчики» и больше ни единого слова.

— Ало, — произнесла я хриплым спросонья голосом. Странное и нелепое слово это «ало». Исковерканное до неузнаваемости hello?

— Ольга Петровна? — секретарша зама Андрея не узнала мой голос. Не удивительно. Я и сама бы себя не узнала, причём не только голос. В зеркале отражалась помятая физиономия с заплывшим глазом, шутка ли заснуть на ежедневнике.

— Да, это я, Леночка.

— Извините, что звоню так поздно. Вениамин Сергеевич просил передать, что завтра вам нужно приехать в офис.

Ага, значит, «сегодня» ещё не закончилось, а Леночка, как всегда забыла выполнить поручение вовремя. Я посмотрела на часы — без десяти одиннадцать. Я уже не задавалась вопросом, почему эту раздолбайку не увольняют, в конце концов, не моё дело, чья она дочь и с кем спит.

— Во сколько?

— Ой, сейчас посмотрю записи, — раздалось на том конце провода.

Я скосила глаза к переносице.

— К десяти, — сообщила наконец Леночка. — До свидания. Спокойной ночи.

— Пока, пока, — пробормотала я.

Выудила из сумочки мобильный и отправила водителю смс-ку: «В офис к десяти». Он рано поутру обязательно проверит телефон. Встают же некоторые по доброй воле в шесть часов каждый божий день.

Я вернулась на кухню. Сон, как рукой сняло, что крайне обидно — теперь часов до трёх ночи буду колобродить. Может чайку? Я поболтала чайник из стороны в сторону, прикидывая, хватит ли мне воды. Маловато будет. О! Это из мультфильма «Падал прошлогодний снег». Наполнила, щелкнула выключателем и присела к столу дожидаться, когда закипит. С немым укором со страницы ежедневника смотрели на меня «Жёлтые одуванчики». Я взяла ручку и приписала под ними слово «Нева».

***

— Я старше, поэтому буду капитаном! Вот, смотри я карту нарисовала, — тычу Серёжке в нос двойным тетрадным листком, — Это дикие земли, там живет кровожадное племя Сиги-Злая. Там, где сквер, — непроходимые джунгли. Это — город золотоискателей.

— Наш дом?

— Ага, — киваю довольная, что он догадался. — Дальше — Вилла Восьми Ветров, за ней прерия и Ущелье Мертвецов. За ним живет племя Мумба-Юмба, а у Колюшечной реки — племя Сики-Пуки.

На самом деле это просто ручей, в котором водятся маленькие совершенно несъедобные рыбки-колюшки. Но суп из них получается вполне себе ничего. Мы как-то сварганили такой в найденной тут же в ручье консервной банке. Сварили уху, как полагается, на костре. Узнай бабушка, что мы время от времени едим, мне бы точно попало. Пришлось однажды сознаться, что ела грязные яблоки-паданцы. Глисты это очень гадко.

— Мы будем торговать со всеми дикарями, кроме племени Сиги-Злая, потому что они людоеды.

— Чем тойговать? — спрашивает Серёжка.

— Да какая разница! Для дикарей все подойдет. Мы — пираты будем грабить корабли и менять сокровища на еду и воду.

— А почему мы не можем гхабить еду и воду?

Я даже растерялась, но быстро нашлась:

— Потому что у них и так ничего нет. Мы же благородные пираты! И вообще, надо говорить не еду и воду грабить, а дикарей.

Серёжка наморщил покатый лоб под выгоревшей почти белой челкой. Он еще не читал ни Джека Лондона, ни Рафаэля Саббатини, ни Луи Буссенара, поэтому всё приходилось объяснять на пальцах.

— Ну что ты задумался?

— А как мы будем гхабить коабли? — Он с беспокойством смотрит на баржи, что стоят на якоре в полукилометре от берега. Тут самое широкое место, а дальше река поворачивает.

— Видишь ту лодку? — Я показываю пальцем на обшарпанное суденышко на цепи, что болтается возле самого берега. — Это неприятельский фрегат, мы возьмём его на абордаж.

— На что возьмём?

— На абордаж. — Я устало вздыхаю — пока объясняешь, играть расхочется. — Это значит — нападём и перережем всю команду. Ладно, не будем резать. Свяжем и ограбим.

— Это благоодно, — соглашается он.

Мы спустили на воду свои пиратские суда: два куска пенопласта примерно метр на метр и толщиной сантиметров пятнадцать. Мой фрегат назывался «Акула», а Серёжкин — «Барракуда». Мы с другом были достаточно тощими, чтобы наши плоты держались на плаву. Хоть иной раз вода перехлестывала через борт: стоило неудачно наклониться, и плот опасно кренился.

Интереснее всего было качаться на волнах. Ракеты, метеоры, буксиры — любую посудину мы встречали радостными воплями. Бывало, до того накачаемся, что голова закружится и затошнит — настоящая морская болезнь. Все знали, что мы этим летом играем в пиратов — плаваем вдоль берега по мелководью. Вообще-то, правильно это называется: ходим. Не в смысле ногами по дну, это термин такой морской. Суда ходят, а плавает — дерьмо. Мне так моряк один объяснил.

Вёслами нам служила пара фанерок, была еще палка-толкалка. Хотели якоря приделать, чтобы все по правилам, но передумали. Мы не все время играли в пиратов, иногда мы становились океанологами. В некоторых местах дно было очень красивое: на песке точно застыли маленькие волны. Тут, я думаю, никто бы не удержался: снял бы сандалии, стянул носки и спустился в воду — походить. На ощупь такое дно, как стиральная доска, только мягкое. Мы набивали полные карманы осколками бутылок, превращенными водой в гладкие голыши. Красивых камушков почти не попадалось, в основном отшлифованные волнами обломки рыжих кирпичей.

Нам принадлежала узкая полоска воды протяженностью в сотню метров — границы дозволенного, — но для нас это был настоящий океан. Несуществующие паруса ловили ветер, фрегаты преодолевали штормы, а мы — настоящие морские волки — открывали новые земли. У нас даже был рифовый залив. А чем не рифы противотанковые ограждения, сваленные в воду?

В тот день ветер дул с юга, и нас так и сносило на глубину. Суда шли одно за другим, так что мы, в конце концов, даже устали вопить от восторга.

— Серёжка, не могу больше, — призналась я, — тошнит уже.

Я причалила к берегу, вытащила плот и улеглась на песке. Только бы не вырвало. Даже на твердой почве мне казалось, что меня всё ещё качает на волнах.

— Вылезай давай! — крикнула я, не поднимая головы.

— Ты смотли, что плывет! — завопил Серёжка.

Я нехотя села.

Из-за поворота показалось большое четырехпалубное судно. От него не волны — мечта. Я вздохнула и снова улеглась. Мама говорила, что у меня вес-ти-бю-ляр-ный аппарат слабый. Я долго это слово учила. В транспорте меня всегда укачивало, иногда рвало, поэтому бабушка с собой полотенце возила и полиэтиленовые пакеты.

Судно прошло мимо и стало удаляться. Я лежала, делала вид, что плевать на всё хотела. Не показывать же, как мне завидно, что Серёжке достались такие классные волны, а мне даже от звуков тошно. Вода сначала от берега отхлынула медленно, а потом набросилась, пенясь: бух, ш-ш-ш. Я сглотнула — внутренняя качка не прекращалась.

— Серёжка, вылезай быстро! — разозлилась я. Поднялась и, прихватив пенопласт, всем видом показала, если он меня не послушается — уйду.

Он только отмахнулся и показал пальцем на поворот реки. Оттуда высунул нос ещё один белоснежный теплоход.

— Как хочешь, — пробормотала я. Не ссорится же. Иногда Серёжка ходил на реку без меня и катался на своем плоту в одиночестве, а потом рассказывал, какие гигантские волны я пропустила. В его цунами я нисколечко не верила, но сейчас и правда качка была что надо. Дурацкий вестибюлярный аппарат!

Ветер мешал идти. Пенопласт — ноша лёгкая, но неудобная, меня из-за него едва не подбрасывало при каждом порыве. Я поднималась в горку и цедила сквозь зубы: «Если шёл он с тобой, как в бой, на вершине стоял хмельной…» Было в этой песне что-то героическое, хоть она и не про войну.

Вдруг внутренности у меня скрутило, будто их узлом завязали и всё затягивают и затягивают. Я упёрла пенопласт в землю, облокотилась. Хлёсткий ветер гнул к земле кусты, клонил деревья, бил мне в лицо, а я никак не могла вдохнуть. Мне показалось — кричит кто-то. Или это ветер свистит в ушах?

Я обернулась. По реке несомый течением скользил кусок пенопласта. Ветер гнал его наискосок прямо к стремнине. В следующий миг из воды показалась голова Серёжки.

Я подхватила плот и бросилась вниз. Но не успела сделать и двух шагов, как споткнулась и рухнула. Пенопласт подо мной раскололся надвое. Я подобрала оба куска и побежала к берегу.

— Держись!

Серёжка не услышал, он опять ушел под воду. Вынырнул. Вопит, брызги во все стороны.

Я только сандалии скинула и вперёд. Вода обожгла холодом. В руках по куску плота, барахтаюсь беспомощно, с места почти не двигаюсь. Я ведь тоже плавать не умею.

— Серёжка, лови! — Толкаю один кусок ему навстречу. Он почти дотягивается, но порывом ветра пенопласт отгоняет в сторону.

— Я сейчас! Сейчас!

Серёжкина голова снова исчезает под водой.

Я жду — вот-вот появится.

Что было дальше, я плохо помню. В воде я, наверное, долго пробыла, пока не вытащили. Ночью у меня температура высокая поднялась, и потом я долго болела. Бабушка сказала, что Серёжку выловили и похоронили. А я всё думала, что в воде ему было бы лучше. В земле темно, одиноко и не видно, что наверху делается.

Там, где сквер кончается, растет клён, с него река хорошо видна. Хоть бы она пересохла! Всякий раз, когда смотрю на неё, одно и то же вспоминается. Мне бы, как Марье-искуснице — забвение.

Закатное солнце уже нырнуло за крышу соседнего дома. Тени стали длинными и тёмными. Я и не заметила, сколько времени прошло. Наверное, бабушка меня искала.

Осторожно выглянув из-за куста жасмина — не сидит ли кто на скамейке, — я вышла на круглую площадку в центре сквера. Не хотелось ни с кем встречаться. Хоть по вечерам в сквере очень пустынно. Днём бывает — люди так и снуют, кто на почту, кто в прачечную, но как только рабочий день заканчивается — наступает затишье. Тогда чувствуется, что этот мир принадлежит лишь тебе, как будто ты — первый человек на Земле, первый и единственный.

Бабуля мне рассказывала про райский сад, где жили Ева с Адамом. Она у меня верующая. В школе нам объяснили, что всё это сказки. Я бабушке так и сказала, но она только улыбнулась: «Тёмная я». Бабуля в школе никогда не училась. Каждый вечер перед сном она крестилась и меня крестила. Я терпела, не хотела ее обижать. Узнали бы про это в школе — на смех бы подняли. Там часто так делают, это мне в первый же день стало понятно.

Как только исполняется семь лет, кончается розовое детство и начинается не понятно какое. Мама так и не смогла ответить, что за цвет приходит на смену розовому. Она сказала: «Начинается школьная пора».

В первый класс я пошла солнечным тёплым утром, как и полагается, первого сентября. Я этот день, наверное, всю жизнь буду помнить. Белый фартук, белые банты, воротничок, манжеты и гольфы. Без всего этого коричневое платье казалось бы унылым. Я долго крутилась перед зеркалом, любуясь праздничным нарядом ученицы. Мама и бабушка наблюдали за этим с улыбками и подразнивали меня:

— Вертихвостка.

— Вертикосичка, — поправила я, потому что у меня были заплетены косы.

Школа была недалеко — только сквер пересечь, поэтому духовой оркестр мы услышали, как только вышли во двор. Я заторопилась, хотелось поскорее увидеть, что там да как, но мама удержала меня за руку:

— Упадёшь, испачкаешься, испортишь себе весь праздник.

— Боже упаси! — Я пошла степенно и медленно, а мама с укоризной посмотрела на бабушку.

Букет гладиолусов у меня в руке колыхался из стороны в сторону и то и дело загораживал обзор. Как бы и вправду не рухнуть.

Во дворе школы меня поставили в ряд к таким же нарядным девочкам и мальчикам. Музыка вскоре стихла, и стали что-то говорить в микрофон, только я не особенно-то слушала, всё глазела по сторонам. Бабушка у меня за спиной шмыгала носом. Я оглянулась — не простудилась ли? Она вытирала слезы. Меня это не на шутку обеспокоило.

Вскоре нас построили парами и повели в школу. Я шла по коридору и всё оглядывалась — вдруг бабушка передумает отдавать меня учиться и заберёт домой. Мальчик тоже поглядывал назад и по сторонам. Он крепко сжимал мою руку — как пить дать чувствовал себя не в своей тарелке.

Наша классная комната оказалась на самом последнем этаже. Большое помещение с высоченным потолком и громадными окнами, в три ряда парты с откидными крышками. От стен, выкрашенных темно-зеленой краской, сделалось неуютно. Они выглядели в точности как на нашей лестнице. А разве лестницы бывают уютными? Никогда таких не видела. К тому же самые страшные сны у меня всегда про лестницы.

Всех рассадили за парты. Я потрогала крышку, на ней похоже столько же слоев краски, как обоев у нас дома.

— Сиди спокойно, — учительница посмотрела на меня сквозь толстые стёкла очков, за которыми ее глаза выглядели ужасно маленькими.

Я замерла, но вдруг почувствовала, что сидеть неподвижно, положив правую руку поверх левой, неудобно. Ко всему прочему нос у меня зачесался просто невыносимо. Я скосила глаза, чтобы взглянуть на его кончик. Вдруг там сидит муха и щекочет меня лапками, а двигаться-то нельзя.

— Меня зовут Светлана Степановна, — сказала учительница и объяснила, что сейчас будет с нами знакомиться. Правила простые: она зачитывает имя и фамилию, ученику нужно поднять руку и сказать: «Я».

— Алентова Маша.

— Я.

— Баринов Слава.

— Я, — сказал мой сосед.

— Барсукова Наташа.

Я не выдержала и потерла кончик носа.

— Разве ты Барсукова Наташа? — спросила Светлана Степановна, строго взглянув на меня.

— Нет, — покачала я головой.

— В таком случае, сиди тихо и не поднимай руку без дела.

— Так я же не без дела, у меня нос чешется.

— Мыться по утрам надо лучше, тогда и чесаться ничего не будет.

Все в классе уставились на меня, видно, искали грязь на лице.

— Оля Бессольцева, — прочитала учительница.

Я подняла руку, а из другого конца класса донеслось: «Я».

— Что такое? — в голосе учительницы прозвучало раздражение. Она пристально смотрела на меня.

— Я, — голос у меня дрогнул.

— Что ты хочешь?

— Я — Оля Бессольцева.

Светлана Степановна склонилась к журналу:

— Не может быть, чтобы в классе были две Оли Бессольцевы, — пробормотала она. — Тебя, девочка, как зовут? — обратилась учительница к той, что подала голос первой.

— Оля Бессонова.

Светлана Степановна кивнула и почему-то бросила в мою сторону неприязненный взгляд. «Она вообще никого не любит, — поняла я, увидев, какие цвета заклубились в ее коконе, — а меня — особенно».

Не знаю, как я дожила до конца урока. Хорошо, что в первый учебный день он был всего один. Учительница проводила нас в холл первого этажа, где я увидела бабушку.

— Эта девочка грязнуля, — услышала я. На меня показывала пальцем одноклассница. Она произнесла это очень громко. Ее мама и родители других детей оглядели меня с головы до ног. Я подбежала к бабушке, уткнулась лицом в ее мягкий живот и заплакала.

Светлана Степановна пробыла с нами полгода, а потом пришла другая учительница, чему я очень обрадовалась. Это случилось в феврале, когда стояли сильные морозы. Я вернулась домой, обняла хорошо натопленную печь и долго стояла так, согреваясь, водила пальцами по поверхности — множеству мелких округлых рёбрышек. Бабушка часто рассказывала мне про русскую печь, что была у нее в деревенском доме. Она такая громадная, что на ней можно было спать. А наша печка высокая круглая и называется голландка.

Я стояла, грелась и думала, как хорошо, что Светлана Степановна ушла. Навсегда. Впервые в жизни я радовалась расставанию. Кокон учительницы, что пришла к нам в этот день, меня порадовал, и я очень старалась вести себя примерно. Мне хотелось ей понравиться. Звали ее Мария Сергеевна. Она и вправду оказалась хорошей. А в средней школе у нас появилось много учителей, самых разных. И ещё я сделала открытие: никто кроме меня не видит коконы.

***

Дом пришлось обойти, не хотелось появляться во дворе. Я отворила дверь в подъезд, насколько могла тихо, но она всё равно скрипнула. Эхо подхватило звук и разнесло по всей лестнице до самого чердака, заставив меня поёжиться. Я ступила в тамбур. Вторую дверь закрывали только зимой, она стояла распахнутой и за нею здорово было иногда прятаться. Спустившись в полуподвальный коридор, я открыла почтовый ящик и пошарила внутри. Конечно, там ничего не было, бабушка вынула газеты ещё утром. Просто я хотела показать тому невидимому, который сидит под лестницей, что я его не боюсь. Это была наша старая с ним игра. Я уже большая для того, чтобы верить во всякую ерунду наподобие Деда Мороза и призраков, но этот под лестницей вроде как часть моей жизни. Традиция.

Первый лестничный пролёт я преодолела не торопясь, тихонько прокралась мимо квартиры тёти Томы, а дальше понеслась. Раньше мне приходилось давить на кнопку звонка палкой, потом подпрыгивать и шлёпать по нему ладошкой, а теперь уже и так достаю.

Бабуля отворила быстро: звонок у нас такой пронзительный, хочется, чтобы поскорее замолчал. На кухне горел свет, и кто-то хозяйничал. Я сняла сандалии, не надев тапки, побежала по коридору. Мама обычно приносила всякие вкусности. Но на кухне гремела кастрюлями соседка тётя Соня, собиралась кормить ужином очередного гостя.

Я остановилась на пороге, закусив от разочарования губу.

— Ну здравствуй, — сказал дядька.

Этот был темноволосый и высокий. В прошлый раз приходил почти лысый с рыжеватыми усами. Вообще друзей у тёти Сони очень много, некоторые только на одну ночь у нее задерживались, другие жили неделю, а то и пару месяцев. Все женатые, между прочим. Она их очень вкусно кормила, готовила по толстенной поваренной книге с красивыми картинками. Стирала им бельё, заботилась, делать ничего не заставляла, но они почему-то всё равно уходили и больше не появлялись.

— Что ж ты такая бука? Здравствуй, говорю.

Бабушка взяла меня сзади за плечи, развернула и увела в комнату. Идя по коридору, я услышала, как тетя Соня объяснила дядьке, что я уже два года не разговариваю. Это в нашем доме история номер один.

Бабушка плотно закрыла дверь в комнату и сказала:

— Мама у подруги заночует, так что поужинаем и спать ляжем.

Мне нравилось, когда мы ели в комнате, как будто у нас праздник, жаль только, что сегодня без мамы. Я знала — она пытается наладить личную жизнь. Иногда я всерьёз начинала бояться, что у нее это получится, ведь «личная» это только твоя и больше ничья.

Бабуля накрыла стол скатертью, чтобы мы не испортили полировку, поставила тарелки, на разделочную доску водрузила кастрюлю с гречей. Настоящая пытка эту крупу варить. Сначала бабуля высыпала её на стол и долго перебирала, там и камушки попадались, и чёрные крупинки, шелуха всякая. Потом варила не до конца, заворачивала кастрюлю в газеты и накрывала одеялом, чтобы греча «дошла». Бабуля при этом всегда про русскую печь вспоминала, в которой крупа в чугунке куда лучше готовилась.

— Чуть не забыла! — всплеснула она руками и вышла из комнаты.

Ага, точно забыла про мои грязные руки.

Бабуля принесла мокрое полотенце. Выражение лица у неё было хмурое. Это потому, что бабуля ужасно не любила, когда тётя Соня рассказывала каждому встречному поперечному историю номер один.

После ужина я села читать и не отрывалась от книги, пока за окном не стемнело. Бабуля уснула над вязанием. Закемарила, как она говорила. Я выключила верхний свет, оставила только настольную лампу и уставилась в окно. На улице в такое время всё по-другому, не то что днём. По ту сторону проспекта частные деревянные дома и сады, трамвайная линия, снова дома и сады, железная дорога, за ней промышленная зона. А что там дальше я даже не представляю. Сейчас ничего этого не видно, только силуэты, очертания и чёткие прямоугольники светящихся окон.

Я упёрлась подбородком в скрещённые на подоконнике руки. Скоро мы отсюда переедем. Все дома в нашем районе будут сносить и застраивать его высотками. Наконец-то у нас будет горячая вода и больше не придется ходить в эту дурацкую баню. Когда я была поменьше, думала, что не нужно будет кипятить чайник, просто наливай прямо из крана, заваривай и пей чай, какао, кофейный напиток. В новом доме будет паровое отопление и не придётся больше заготавливать дрова и топить печку. Только одно меня беспокоило: вдруг старые соседи опять рядом поселятся. Вот этого мне бы не хотелось. Я всё думала и думала о новой квартире, пыталась представить, какой она будет.

Проснулась я в третьем часу ночи. Бабуля по-прежнему кемарила над вязанием. Тикали часы, раскачивая маятником из стороны в сторону, за окном была кромешная темнота — дорожные фонари уже не горели. Я расстелила постель, подошла и потрясла бабулю за плечо. Мы до сих пор делили с ней кровать в алькове, а мама спала на диване. Я уже почти привыкла, что её место иногда пустует, чаще всего с пятницы до понедельника.

Обычно стоило бабулю тихонько толкнуть, она тут же просыпалась, а тут ни в какую. Я потрясла чуть сильнее, похлопала по плечу ладошкой. Ничего. И тут я поняла — дыхания не слышно, и цветной кокон пропал, его больше нет.

— Бабушка. Бабуля!

Я присела на корточки и заглянула ей в лицо. Она выглядела так, будто просто спала.

— Проснись, а. — И тут я поняла, что произнесла это вслух, и следом затараторила:

— Ты же хотела услышать, как я заговорю. Проснись, послушай! Я тут решила — не буду больше воды бояться, я в бассейн запишусь, правда-правда! Только ты проснись, пожалуйста! Слышишь?!

Наверное, я говорила очень громко, быть может, кричала, потому что дверь вдруг приоткрылась и в комнату заглянула соседка. Лицо тёти Сони было одутловатым и заспанным, выглядела она испуганной.

— Случилось чего? — спросила она.

Я тупо уставилась на неё и не смогла выдавить больше ни слова. Тётя Соня включила верхний свет, подошла. Я так и сидела на корточках напротив бабушки.

— Ох ты, господи! И Вальки дома нет, — сказала тётя Соня и быстро вышла из комнаты, забыв притворить дверь. Она выставила нового друга посреди ночи, увела меня к себе и побежала к дяде Боре звонить. Куда именно, я не поняла. Телефон в нашем доме был только у ветерана войны дяди Бори. Через некоторое время квартира превратилась, как сказала бы бабушка, в проходной двор.

Я сидела в кресле, как велела мне тётя Соня, и носа из ее прокуренной комнаты с желто-коричневым потолком не высовывала. Прислушивалась к шагам и разговорам, тупо разглядывая керамические фигурки на серванте: громадных фазана и филина.

— Представляете, заговорила! — донеслось до меня. Так родилась в нашем доме история номер два, и я поняла, что больше всего на свете людей интересуют истории про смерть.

Мама вернулась в понедельник вечером. Всё время, пока ее не было, тётя Соня обо мне заботилась. Они вроде как сёстры по несчастью: личная жизнь у обеих никак не складывалась. Только у мамы была я, а у тёти Сони вообще никого. Исчезающие друзья не в счёт.

Мама присела на корточки напротив меня. Мы с ней почти не похожи. Она брюнетка, я русоволосая, нос у нее, как у Софи Лорен, а у меня маленький, чуть курносый. Мама говорит, я на отца похожа. А вообще она у меня очень красивая и, правда, на Софи Лорен похожа немного, такую же прическу носит.

— Как ты?

Я пожала плечами. По ночам, чтобы никто не слышал, я плакала, а днём нет.

— Ты говорила? Правда говорила?

Я кивнула.

— Ты словами скажи.

— Говорила.

Мама уткнулась лицом в мои колени и заплакала. Я погладила её по голове, как маленькую. Вокруг запястья у меня была обмотана серебряная цепочка с кулоном — цветком колокольчика с маленьким камушком-росинкой на одном лепестке. Украшение запуталось в маминых волосах. Бабушка всегда говорила: «Когда я умру, это перейдет тебе по наследству». Мама вытащила кулон из прически, грустно улыбнулась.

— Я надевала его на выпускной, — сказала она и стянула цепочку с моего запястья. — Носи.

Бабушку хоронили в среду. С утра зарядил дождь и лил не переставая. Мы долго ехали на трамвае до морга, потом на автобусе до кладбища. Бабуля была верующей, поэтому мама заказала отпевание в церкви. Мы стояли со свечками у открытого гроба, а поп что-то говорил нараспев. Потом люди — знакомые и незнакомые — потянулись прощаться: целовать бумажку, что лежала у бабушки на лбу. Мама подвела меня к гробу. Мне было страшно почувствовать холод бабушкиного тела, я хотела помнить его тепло. Мама не настаивала, отпустила меня. Я вышла из церкви, вдохнула полной грудью влажный воздух. Через некоторое время вынесли гроб, и вереница людей потянулась к месту захоронения следом за ним.

Дождь не прекращался. В глинистой могильной яме скопилась вода, и мне сделалось больно оттого, что бабушкин гроб опустили в такое месиво. Мама первой бросила на него горсть земли.

Домой мы вернулись к вечеру, и меня удивило, что в нашей квартире хозяйничают соседи. Они сновали из кухни в комнату, носили какие-то блюда, накрывали стол. Мне сейчас больше всего хотелось побыть одной, поэтому нашествие чужих людей было тягостным. Я вошла в комнату и увидела тётю Тому, а на столе бутылки с водкой. Сейчас напьётся…

Тётя Тома отвела взгляд, сделала вид, что не замечает меня. Оно и к лучшему. Я вышла в коридор и присела под вешалкой. Тётя Соня выудила меня из-под навеса мокрых плащей и отвела к себе в комнату. Мама принесла мне поесть, и я наконец-то осталась одна.

— Бабуля, ты ведь ещё не совсем ушла. Хочешь, я тебе почитаю?

Я встала на цыпочки и достала с полки «Собор парижской богоматери» Виктора Гюго. Эту книгу я ещё не читала.

Утром я нашла в почтовом ящике какую-то бумажку. Это оказался ордер на квартиру. Первое, что пришло мне в голову: «Мы уедем отсюда, уедем навсегда. Перевернём последнюю страницу и уберём книгу на полку, чтобы никогда больше не перечитывать, не воскрешать умерших в конце героев и не заставлять умирать их снова». Мне хотелось позабыть, исцелиться, пойти навстречу светлому будущему. Тогда вся страна туда шла, и утверждение: «Завтра будет лучше, чем вчера» не вызывало сомнений.

Глава 4

Нудно запикал будильник. Я вслепую протянула руку и нажала кнопку отбоя. Ровно через семь минут он зазуммерит снова — хвала тому, кто это придумал. Приоткрыв один глаз, я посмотрела за окно — всё та же сырость. В такую погоду не то что из дома выходить — из постели вылезать не хочется. Я потянулась, похрустела суставами, нашарила пульт. ЖК-панель, закрепленная на стене, вспыхнула, и на меня хлынул поток новостей и рекламы.

Я считаю изобретение плоских телевизоров одним из величайших достижений человечества. Это подлинное благо для всех живущих в малогабаритных квартирах. Но памятник я бы все же поставила пульту, особо выделив на нем кнопку, отключающую звук. Мне всего-то и нужно было взглянуть на температуру воздуха. Что ж я всё забываю термометр купить да приколотить его за окном.

Тринадцать градусов! Безобразие. Ну разве это по-летнему?

Я выключила телевизор, села. Нашарила одну тапку, другую и откинулась назад, не в силах заставить себя подняться. По потолку прямо надо мной змеилась трещина. Она была неистребима, точно кровавое пятно, которое из ночи в ночь рисовало кентервильское привидение. Мои жалкие потуги зашпатлевать это безобразие окончились поражением. Ну да ничего, подзаработаю, мастеров найму… Я мысленно погрозила трещине кулаком.

В этой квартире потолок низкий, иногда мне кажется, он давит на макушку. Если задуматься, прослеживается неприятная тенденция: сначала я жила в доме с потолками высотой три с половиной метра, потом долго привыкала к двум шестидесяти пяти и вот, пожалуйста, два сорок пять. А дальше… Какие, однако, упаднические настроения с утра пораньше. Я же оптимистка, а нормальная оптимистка подумает что-то вроде: «К счастью, потолка нашего последнего пристанища мы не увидим». Я же не Ума Турман в роли невесты, никто меня живьём закапывать не станет.

Будильник запикал снова — резервные минуты исчерпаны. Я встала, отключила сигнал и добросовестно, как следует, потянулась. Утренняя зарядка это для жаворонков, а совы признают физическую нагрузку только по вечерам. Я вынула из шкафа ярко-оранжевый пушистый халат и, надевая его по пути в туалет, замурлыкала: «Пускай я никогда не встречал в Африке рассвет и не видел пум-пу-рум…»

Что и говорить, оранжевый цвет всегда меня вдохновлял. В нем, и правда, есть что-то африканское. Когда в магазине мне попалась на глаза громадная кружка: внутри, как кипящая лава, и тёмно-коричневая в огненно-рыжих орнаментах снаружи, её судьба решилась в одно мгновение. Даже непомерный вес этой посудины меня не отвратил.

Кофе, который я сварила, в кои-то веки не дав ему сбежать, получился излишне крепким. За неимением сливок, пришлось развести его молоком в чисто английской пропорции. Читала, что французы называют подобное пойло бурдой. Это когда сливок, условно говоря, больше чем кофе.

Вымыв после завтрака любимую кружку, я поставила её на полку на самое видное место. На вещи, которые любишь, хочется смотреть чаще.

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди, — наказала я своей черёпке.

Часы неумолимо отсчитывали время, а я никак не могла решить, что надеть. Стояла, как дура, перед шкафом и пялилась в его недра. Если бы с вечера обдумала наряд, сейчас бы не мучилась. Я нежно потрепала старые потёртые джинсы, дескать, придет наше время, и вытащила на свет божий тёмно-серый костюм. Он был не такой шикарный, как вчерашний, но вполне достойный, чтобы показаться в нём в офисе, а главное — брючный. Самое то, для такой погоды.

Чёрный бадлон в сочетании с таким костюмом превратил меня в госпожу унылого платья. М-м-м… Откуда это выражение? Ну конечно! Анн и Серж Голон «Маркиза ангелов». Если задуматься, то можно прийти к неутешительному выводу: все любопытные словосочетания и предложения уже кем-то придуманы. Увы. Надежда теперь только на сленг. Шучу.

Надену, пожалуй, красную эластичную блузу, хоть вырез у нее чересчур глубокий, для офиса не подходит. Но когда ты сам не особо вписываешься в окружающую обстановку, как ни маскируйся — не поможет. Честно признаться, быть на особом положении — это как раз по мне. Всё равно что иметь дополнительную степень свободы, будучи зажатым в узких рамках условностей. Это подпитывает иллюзию независимости. Нет, не того американского «индепенданса» в женщинах, а… Как бы поточнее выразиться... Ну вот, например, когда учительница литературы произнесла: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя», меня это просто ужаснуло. Оттуда у моего личного «индепенданса» ноги и растут.

Что будет радовать меня целый день, так это обувь: туфли вроде мужских. Есть в подобном стиле, несмотря на подчеркнутую элегантность, что-то хулиганское, задорное. Добавлю-ка я маленький шейный платочек. О-ля-ля, как говорят французы.

Остается признать, что Анна Михайловна была права: одежда способна поднимать настроение, главное, правильный ракурс, точка зрения. Мне захотелось добавить ещё котелок и тросточку, которых у меня конечно же не было, и начать отбивать чечётку, за что соседи непременно предали бы меня анафеме.

Я встряхнула головой, позволяя слегка влажным волосам улечься, как им нравится. Каре оно, конечно, и в Африке каре, но причёска, созданная мастером своего дела, не требует мучительного укладывания. Утренний макияж мне вполне доступен, с вечерним — сложнее, но я быстро учусь.

Когда в сумке зажужжал мобильный, мне оставалось только накинуть плащ.

С тринадцатого этажа старый лифт, весь покрытый наскальной живописью, опускался целую вечность. Каждый раз, когда к его непрерывному дребезжанию добавлялось паркенсоново подёргивание, я внутренне замирала, ожидая, что застряну.

На полпути лифт остановился и со скрежетом распахнул двери. Вошла пожилая дама, ткнула пальцем-сосиской в кнопку первого этажа и повернулась ко мне спиной. Раздражение так и сочилось из неё. Возникло ощущение, что меня душат, а деться некуда. Вот почему я не люблю замкнутые пространства.

На первом этаже дама с нарочитой степенностью покинула тесную кабину и направилась к выходу, заполнив пространство коридора так, что не обойдёшь. Я сделала вид, что у меня шнурок развязался, и отстала. Находиться в её негативном поле было просто невыносимо.

Я не всегда была такой чувствительной к окружающим. Видеть фон я умела от рождения, в юности всё изменилось. Не в лучшую сторону. Можно сказать, что это дар, потому что даровано, а можно признаться — проклятие, потому что жить мешает.

Я вышла на улицу и окунулась в туман. Если бы Витя не посигналил, долго бы пришлось разыскивать машину в этой сырой мути. У меня вообще зрение не ахти, а в такую погоду ещё и куриная слепота нападает.

Я расположилась на заднем сидении, пристроила сумку на коленях. Никак не избавлюсь от привычки держать вещи при себе, как будто еду в общественном транспорте. Машина тронулась, и я мельком глянула по сторонам. Потом-то я буду смотреть исключительно прямо перед собой, чтобы не укачало.

В тумане всё казалось иным: зыбким, ирреальным. Парк обернулся лесом, газон вдоль дороги стал полем. Я непроизвольно стиснула сумку и ощутила внутри ежедневник, в который так и напрашивалось быть записанным ещё одно слово: «Туман».

***

Выбравшись из низины, точно погружённой в молочный кисель, я увидела раскидистую черёмуху — вешку на пути к дороге. Будь туман чуть гуще, совсем бы в нем потерялись. Дорога бежала среди полей от небольшой деревеньки, пробираясь через буйное разнотравье. Я любила гулять по ней и обычно доходила до того места, где грунтовка, словно наткнувшись на преграду, обрывалась у кромки леса. Дальше она кралась потихоньку, оборотившись узкой, заросшей травой тропкой.

Винные пары ещё не окончательно выветрились. Я шла неуверенной походкой, то и дело спотыкаясь о травяные кочки, что заставляло спутника проявлять ко мне повышенное внимание. Каждый раз, когда Артём подхватывал меня под руку, спасая от неминуемого падения, я чувствовала, как замирает моё бедное сердце.

Мы шли в молчании, что тяготило, но в голову не приходило ни одной мало-мальски приличной мысли, которую стоило бы озвучить. Артём неожиданно спросил:

— Что за стихи ты читала?

Я читала стихи?! Надеюсь не лирику.

— Э-э-э...

— Про алкоголика Тэма.

Я чуть не прыснула, услышав: «про алкоголика». Хорошо, что это была не лирика. Я обожала Роберта Бёрнса и знала наизусть почти целый том его стихов, песен и баллад, но Тэма О'Шентера обожала особо. Я улыбнулась и начала читать:

Когда на город ляжет тень

И кончится базарный день,

И продавцы бегут, задвинув

Засовом двери магазинов,

И нас кивком сосед зовёт

Стряхнуть ярмо дневных забот,

– Тогда у полной бочки эля,

Вполне счастливые от хмеля,

Мы не считаем верст, канав,

Мостков, опасных переправ

До нашего родного крова,

Где ждет жена, храня сурово

Свой гнев, как пламя очага,

Чтоб мужа встретить, как врага…

Под мое не очень выразительное бормотание мы дошли до грунтовки. Джинсы промокли насквозь от обильной росы, и в кроссовках чавкало. Ко всему прочему желудок протяжно взвыл.

— Хорошая была уха, — вспомнила я и вздохнула.

— Сегодня ночью повторим, — пообещал Артём.

Это лето стало для меня самым удивительным. Начать с того, что я вела ночной образ жизни: наша компания вечером отправлялась вверх по реке, мы устраивались на берегу неподалеку от леса. Парни удили рыбу, а девушки помогали её поедать. Конечно же были песни под гитару, веселый смех и тридцать второй портвейн. На мой вкус — пакость.

Артём остановился, чтобы закурить. Я топала по дороге, глядя, как при каждом шаге на кроссовках вспучиваются капельки воды. Чвак, чвак, чвак — разносилось по округе. В деревне прокричал петух, другой ответил, третий присоединился. Я буквально засыпала на ходу и двигалась, что называется, на автопилоте.

— Срежем? — Артём подхватил меня под локоть, и мы сошли с грунтовки. Плохая была идея, потому что окраина поля густо поросла вьюнами. Я зацепилась за первую же плеть и растянулась в мокрой траве. Артём поставил меня на ноги. Я замерла, напряженно глядя на вторую пуговицу его куртки. Он продолжал придерживать меня за плечи, будто я рухну, если отпустить, что было не так далеко от истины. Сердце у меня бешено колотилось, а ноги сделались ватными.

Нет-нет со мной этот номер не пройдёт. Я высвободилась и пошла в сторону дома, высоко поднимая ноги и обрывая цепкие вьюны, что так и норовили меня остановить. Артём был еще тот ходок, ни одной юбки не пропускал, а меня устроил бы только один вариант — стать единственной. В общем, голова у меня варила, и терять её в ближайшее время я не собиралась. Но что делать с глупым сердцем и воображением, подогретым чтением рыцарских романов?

Хуже всего, что разобраться в его чувствах ко мне, я не могла — почти не видела кокона. И чем дальше, тем более и более «незрячей» я становилась. Так что высказывание «Любовь слепа» — непреложная истина.

Я преодолела дренажную канаву, служившую границей раздела между совхозным полем и частными огородами. Артём тоже перебрался. Он шел позади меня, попыхивая сигаретой. Я чувствовала запах дыма, что плохо рассеивался во влажном воздухе. Интересно, почему Артём вызвался меня проводить? Обычно эту повинность брал на себя Игорь.

Я свернула на тропинку, ведущую через огород к дому. Стоило осознать, что ещё несколько шагов, и я окажусь в сладких объятиях Морфея, как на меня напала неудержимая зевота.

— Так и уйдёшь, не попрощавшись? — Артём остановился на границе участка.

Я обернулась и, подавив очередной зевок, пробормотала:

— Спасибо, что проводил. Всех благ. — Махнула рукой напоследок и побрела к дому.

Артём догнал меня в одно мгновение, развернул к себе. Секунду у меня перед носом маячила вторая пуговица его куртки. Он приподнял мой подбородок и буквально впился в губы. Мне почудилось, их обожгло, а тело будто рассыпалось на молекулы — то ли начало, то ли конец всего сущего.

— Я тебя хочу, — прошептал он, едва поцелуй оборвался.

— Вот так сразу? — опешила я.

— А чего ждать? Твоего совершеннолетия? — усмехнулся Артём и, скользнув пальцами по моей шее, продолжил спуск, оттягивая ворот вязаной кофты. Первая пуговица сдалась, легко выскочив из разношенной петли, вторая тоже не особо сопротивлялась. Ворот футболки надавил сзади на шею. Ещё никто не касался меня так. Сердце, как лихой чечёточник, принялось выплясывать что-то безумное.

Я посмотрела Артёму в лицо. В романах явно упустили кое-какие описания. Сейчас он выглядел точно пьяный: глаза покраснели — жилки полопались, взгляд такой, что не по себе делается. Конечно, он был слегка под градусом, как и я, но это другое. Артём крепко прижал меня к себе. Наверное, я была близка к тому, чтобы потерять голову — почти перестала соображать. Хорошо, что про «почти» мне ещё в одиннадцать лет всё стало понятно.

— Пойдём, — прошептал Артем, рассчитывая, что я пущу его к себе на сеновал, и вдруг отдернул руку — на пальце набухла капля крови. — Что там у тебя? — Он потянул за цепочку, извлекая из-за ворота кулон. Странно, я никогда не царапалась о него. И вдруг подумалось: что если бабуля и вправду наблюдает за мной с небес? Было бы желание в такое верить — за знамение можно принять, что угодно, разве нет? Но согласитесь, не очень-то приятно, когда за вами подглядывают в такие моменты.

— Идём же. — Артём начал подталкивать меня.

Размечтался. Я упёрлась ладонями ему в грудь и помотала головой. Не стану врать, я представляла себе нечто подобное, но в моей картине присутствовал один очень важный элемент — любовь. Мне бы в голову не пришло пустить парня на сеновал из чистого любопытства, что из этого получится. Пусть он даже нравится мне до чёртиков, но симпатии все-таки недостаточно.

Я оттолкнула Артёма и пошла к дому. Щёки у меня пылали так, хоть яичницу на них жарь.

— Ты будешь моей! — сказал он вслед, но не в полный голос, чтобы невзначай не перебудить соседей, а приглушённо, воровато как-то. Терпеть не могу таких утверждений, они моментально пробуждают во мне ослиное упрямство.

— Как бы не так! — огрызнулась я. Меня подмывало оглянуться и показать язык, но это было бы слишком по-детски, а мне через десять месяцев стукнет восемнадцать.

К двери я подкралась на цыпочках. Наверное, никогда её петли так не купались в масле, как во время моих каникул. Дверь вела в крытый дворик, что соединял дом с пристройками. Принадлежала эта «фазенда» бабушке Тосе. Я облюбовала сеновал и спала там даже в прохладную погоду, отказываясь перебраться в дом.

Мама с папой никогда не были женаты, так что баба Тося признала меня за родню только под давлением обстоятельств. С тех пор как мы с мамой остались одни, она всё время переживала о моем отдыхе в каникулы. В пионерском лагере я не прижилась — только и делала, что болела, да строчила домой письма с просьбами забрать меня поскорее.

Об отце я знала немного. Этот человек присылал для меня кое-какие деньги, что служило доказательством его существования. До встречи с мамой он уже был женат. Брак оказался бездетным, но на редкость прочным. А я вроде как его ребёнок, но фамилия у меня мамина. Без отчества не оставил и на том спасибо. Так что по документам я — Бессольцева Ольга Петровна. В общем, отец попросил бабу Тосю — родную сестру его покойной матери — брать меня на лето, пообещал, что я буду помогать ей по хозяйству, и опять же выделил сколько-то денег на моё содержание.

Старушка оказалась не подарок. Если бы не друзья и возможность целыми днями где-то пропадать, я бы давно отказалась проводить у неё каникулы и сидела бы в пыльном душном городе. Но мама очень хотела, чтобы я дышала воздухом.

Когда на бабу Тосю накатывало, она клеймила меня без устали. Ругала на чём свет стоит по поводу и без повода. Вдруг оказывалось, что из-за меня у неё в хозяйстве все кувырком и засуха в Египте, и вообще не факт, что я — дочь Петра. Обижаться на последнее утверждение не имело смысла. Это и для меня было моментом скользким и туманным. Отец должен быть рядом, а иначе это просто чужой дядя. А чужому дяде, какая я дочь?

Работать в огороде мне порой даже нравилось, но только в одиночестве. Как только баба Тося коршуном зависала над головой и начинала тыкать крючковатыми пальцами, указывая на недочёты, я проникалась к овощам тихой ненавистью. И не только к ним, если честно.

Из крытого дворика я забралась по приставной лестнице на сеновал. Волнение ещё не улеглось, и сердце стучало как бешеное. Я скинула кроссовки, стянула мокрые носки и джинсы, скинула ветровку и, как была в кофте, нырнула под одеяло.

Да, я предпочла объятия Морфея.

Не могу сказать, что была во всем благоразумной и послушной, но ничто так не воспитывает, как наглядный пример. Мама сама рассказывала, что поддалась на уговоры отца, потеряла голову, и вот результат: мечется, едва сводит концы с концами и всё никак не встретит свою любовь. Возможно, не будь меня, у нее бы давно всё наладилось. Я подтянула одеяло повыше — так зябко вдруг сделалось.

Меньше всего на свете мне хотелось бы повторить мамину историю. Не в буквальном, конечно, смысле — я же не такой профан в контрацепции, какой была она. И вовсе я не ношусь со своей девственностью, как с писаной торбой, что бы ни говорили некоторые. Может, это и глупо, но я хочу встретить своего человека и отдать ему всю себя. Такой у меня пунктик.

У Артёма есть постоянная девушка и, несмотря на все похождения, он всегда к ней возвращается, как и она к нему. В этом отношении эти двое — идеальная пара. Прошлым летом Наташка вдруг переметнулась к Толику. Я не раз наблюдала, как Артём его дубасит прямо под окнами у этой ветреницы, благо наши дома напротив. Итог был известен заранее: Нату он вернёт.

— Ну и что тебе тут не ясно? — спросила я у себя. Эта привычка осталась у меня со времен двухлетнего молчания, когда я беседовала с вымышленными друзьями. Проделывать это вслух — особое развлечение. Сегодня разумная часть меня беседовала с неразумной строгим голосом и была весьма ядовита.

Я сунула руку под подушку и вытащила слегка помятую фотографию, сделанную во время прошлогоднего похода.

— Он такой!.. — вздохнула я, разглядывая снимок. Артём стоял в окружении ребят со здоровенной щукой в руках, щурился от яркого солнца и улыбался так, что у меня от одного взгляда бежали мурашки. Голубые глаза в сочетании с тёмными волосами казались особенно пронзительными, из них будто смотрело на тебя само небо. Чёрно-белая фотография, понятное дело, не могла отразить этого чуда, но не для того ли существует воображение, чтобы привносить в нашу жизнь яркие краски. Хоть иногда я начинаю подозревать, что воображение дано нам вовсе не во благо. Или это просто период жизни такой, когда ты только и делаешь, что выдумываешь какие-то события, пытаешься представить, что и как будет, а потом разочаровываешься оттого, что реальность оказывается совершенно не такой, как фантазии.

Я провела кончиком указательного пальца по фотографии, обрисовала упрямый подбородок Артёма, скользнула по линии губ.

— И что это добавляет к его внутренним качествам? — язвительно вопросил внутренний голос. — Где та прекрасная любовь, о которой ты мечтала? Ни слова о любви, ни полслова!

Я уткнулась лицом в подушку и закусила наволочку зубами. Воспоминание о поцелуе будоражило.

— Хочется себя обманывать? Вперед! Но потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Обманывать себя мне не хотелось, потому как это самое распоследнее дело.

Меня разбудили истошные вопли бабы Тоси:

— Спит! Сколько можно спать?!! Вставай, тунеядка, воды в доме ни капли!

Я с трудом оторвала голову от подушки и, не раскрывая глаз, попыталась отыскать джинсы. Не вышло. Я приоткрыла один глаз. В щели между досками пробивались яркие солнечные лучи.

Ага, вот мои джинсы. Да они же мокрые! И чему я собственно так удивилась?

Голова спросонья отказывалась работать. Я зевнула с подвыванием, потянулась так, что хрустнули суставы, и подтащила к себе рюкзак. Порывшись внутри, в неизменном хаосе вещей, который возникал у меня всегда и везде, извлекла шорты. Беспорядок никогда меня особо не напрягал, главное — помнить, куда я что швыр… кхм… положила. Босоножки отыскались в противоположном углу сеновала. Иногда мне казалось, что их перетаскивают с места на место здоровенные жуки, что по ночам копошатся в сене.

Я спустилась вниз, подхватила оставленные бабой Тосей вёдра и пошла к колодцу неумытая, непричёсанная, заспанная. В такой час это было не особенно важно — мои друзья вставали не раньше обеда, а до остальных мне не было дела.

Недосып грозил перейти в хронический, но вставать к завтраку было непреложным правилом. Баба Тося, как воинственная поборница режима, строго следила, чтобы я всё делала вовремя. Естественно, я не рассказывала ей о ночных похождениях. Это было моей страшной тайной. С точки зрения бабы Тоси, я ложилась в половине одиннадцатого и благополучно засыпала, а значит, подниматься должна была не позже девяти утра — большая поблажка с ее стороны.

Я принесла воду, поставила кипятиться чайник, наполнила умывальник и привела себя в порядок. Баба Тося напекла отменных оладий. Мы сели за стол друг против друга и принялись их уписывать за обе щёки. Завтрак проходил в молчании, пока мимо дома не проехал мотоцикл. Я непроизвольно замерла, прислушиваясь, вдруг это кто-то из ребят. У каждого мотоцикла свой «голос», их вполне можно различать. Баба Тося тут же отреагировала:

— Ишь ты, уши растопырила. Да, кому ты нужна вобла лупоглазая! Кормишь тебя, кормишь, да всё не впрок.

Я прожгла бабу Тосю взглядом, сгребла со стола посуду и ушла к мойке. С этой старушенцией связываться — потом не оберёшься.

— Не греми — тарелки побьёшь, — прошипела она и, что-то бубня себе под нос, вышла из дома. Я оставила недомытую посуду, чтобы проследить в окно, куда старушенция направилась. Чесать лясы к соседке. Вот, кстати, дурацкая деревенская привычка — всякий раз, приметив какое-то движение, бросаться к окну. Ну ладно бы просто выглянул, так ведь нужно непременно все кости прошедшему мимо человеку перемыть.

Я подошла к зеркалу и критически себя осмотрела. Ну да, худая, но никакая не лупоглазая. Вот уж увольте. Я перевела взгляд на старые фотографии на стене. Баба Тося, что в молодости, что в старости отличалась пышными формами. Судя по неизменному выражению самодовольства на её лице, именно таким был для неё идеал женской красоты. И есть у меня подозрение, что на свет баба Тося появилась с характерным прищуром, какой бывает у людей, для которых существует лишь одно мнение — их собственное, а все остальные — неправильные. Её никакой логикой не возьмёшь, никакими доводами и доказательствами. Самое верное — помалкивать. Я к этому заключению три года назад пришла, благоприобретенное количество шишек помогло. Думаю, что так и становятся мизантропами. А может, и нет. Я ещё мало знаю о жизни, и мне всё время кажется, что счастье где-то впереди, быть может, за следующей дверью. Наверное, это и есть оптимизм.

Глава 5

Витя высадил меня перед офисом и крикнул вслед:

— Сегодня за продуктами. — Прозвучало скорее как утверждение, а не вопрос.

— Как скажешь, — кивнула я, оглянувшись.

— Да нет, Ольга Петровна, это как вы скажете, — просиял водитель, — и куда скажете.

— На Луну, — усмехнулась я.

— Будет исполнено! — Витя изобразил старика Хоттабыча, вырывающего из несуществующей бороды волосок.

Вот ведь лицедей.

Я перепрыгнула через лужу и поднялась по ступеням к двери-вертушке.

С позволения Андрея, я выбрала водителя сама. Витя мне сразу приглянулся, точнее не он сам, а его удивительно благожелательный фон. Ориентироваться на внешность можно, только если веришь в чеховское: «В человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Но это, увы, не работает.

Вениамин Сергеевич ждал меня в своем кабинете. Всякий раз, когда мы встречались, он чувствовал неловкость. Наверное, ему казалось — я умею читать мысли.

— Доброе утро, Вениамин Сергеевич. Как ваше здоровье?

А вот не надо было этого спрашивать. Бедняга побледнел, пошёл пятнами, а на глубоких залысинах выступили капельки пота.

— Здравствуйте, Ольга Петровна. Я в полном порядке, — сказал он и даже улыбнулся. Стоик, да и только. Представляю, что бы стряслось, брякни я, например: «Не была бы в этом так уверена». Слёг бы и помер, как пить дать. Люблю я преувеличивать, что тут поделаешь. Хоть могущество того, во что человек верит удивительно. Жили когда-то племена, где считали, что душу надо хранить отдельно в специальном сосуде рядом с душами предков, чтобы продолжался круговорот жизни. Если какое-нибудь стихийное бедствие разрушало эти потаённые святилища, люди вымирали естественным образом. А как жить, если души погибли?

Конечно, я не думаю, что Вениамин Сергеевич приписывает мне… Даже не знаю что, но его оболочка настоящий карнавал опасений. Ужасно неприятно, когда тебя боятся, причём совершенно безосновательно. От этого возникают нелепые, даже абсурдные желания, например, нарядиться в шаманский костюм и начать прыгать вокруг стола с документами, колотя в бубен. Картина маслом.

Я скрыла нервный смех за покашливанием, уселась в кресло и начала сортировать бумаги, раскладывая их в две стопки. Справа — перспективные проекты, слева — убыточные.

Вениамин Сергеевич сидел в напряженной позе и неотрывно следил за моими руками. Он всегда так делал. Думаю, причина в известном выражении: «Человек может бесконечно смотреть на две вещи: на огонь и на руки бухгалтера, отсчитывающего для него зарплату». А я сейчас приносила компании прибыль и накачивала стероидами его собственные комиссионные.

Один раз Вениамин Сергеевич поинтересовался, как я это делаю: как узнаю, с чем выгодно работать, а с чем лучше не связываться. «Секрет фирмы», — последовал ответ, приправленный смешком а ля Маргарита, именно тем, что появился у булгаковской героини, когда она оседлала метлу. Больше я себе таких выходок не позволяла. Разве что в мыслях. Не все понимают юмор, особенно мой.

Хорошо, что современники никого не сжигают на костре. Если бы меня угораздило родиться в средневековой Европе, пиши — пропало. Уверена, что первым к вязанкам хвороста у моих ног поднес бы факел именно Веня. С этой оптимистической мыслью я закончила перекладывание бумажек и поднялась из-за стола. Чтобы Вениамин Сергеевич ничего не перепутал, прихватила пачку, которой присвоила гриф «Уничтожить» и бросила её в мусорную корзину.

— Если это всё…

— Да-да! — Вениамин Сергеевич закивал головой. — Благодарю вас.

Я прикинула, что больше подойдет: «Не за что», «Всегда, пожалуйста», «Рада стараться», «К вашим услугам», «Спасибо в кармане не звенит и в горле не булькает». Ой, а это откуда? Понятно, от соседа-слесаря. Нда-а-а, сколько ерунды в моей черепушке.

В итоге, я просто чинно кивнула и вместо покалывавшего язык «Честь имею» с прищелкиванием каблуками, сказала: «До свидания» и мирно вышла за дверь.

В машине я постаралась припомнить, где оставила себя юную, полную надежд и мечтаний.

***

Стук в окно раздался как раз, когда я поставила на сушилку последнюю тарелку. Кто бы это мог быть? Сердце предательски пропустило удар. Глупое сердце. Это всего лишь Вика.

Она хорошенькая, как куколка, но все портит расходящееся косоглазие. Вика от этого очень страдает, хоть старается не показывать. Я всегда неловко себя чувствую при общении с ней, как-то теряюсь оттого, что непонятно, куда она смотрит. Взгляд невольно начинает метаться с одного её глаза на другой, и выглядит это не очень хорошо.

— Привет, — поздоровалась я, спустившись с крыльца. — Чего в такую рань поднялась?

— Ты только стой не падай, — затараторила Вика. — Планы поменялись: в поход идем не на следующей неделе, а завтра утром, в шесть, как всегда. Так что, начинай собирать вещи, закупай, что тебе поручено, а я побежала остальных предупрежу.

— Хорошо, — пробормотала я, когда Вика уже выскочила за калитку. С чего это ребята всё переиграли?

Каждое лето наша дружная компания отправлялась на неделю в глухомань. Загружали две, а то и три лодки и уходили в леса. Готовились всегда заранее. По традиции каждый закупал определённые продукты. Свой список я знала наизусть. Нужно было поторапливаться, а на меня будто оцепенение нашло. Не могу я так с бухты-барахты взять и собраться, непременно что-то забуду. Я потопталась у крыльца в растерянности. Нужно было с чего-то начать.

«Соберу вещи», — наконец решила я и полезла на сеновал, где наткнулась на мокрые джинсы и кроссовки. И что бы им самим не повесить себя на просушку?! Так, быстренько на солнышко!

С бабой Тосей я столкнулась у калитки. Приметив у меня в руке авоську, она сделала удивлённое лицо.

— В кои-то веки ты сама вспомнила, что хлеба надо купить.

— Случаются иногда чудеса, — усмехнулась я.

Баба Тося посторонилась, окинула меня подозрительным взглядом, в котором, как мне показалось, мелькнула тень беспокойства. С чего бы?

По обочине шоссе я бодро зашагала к магазину. Впереди маячила соседка баба Сима. Обгонять её желания у меня не было, и я пошла медленнее. Мимо проносились машины, водители не снижали скорости в маленьком населенном пункте — много чести. Меня обдавало песчаной пылью и выхлопами. Я глазела по сторонам на покосившиеся, потемневшие от времени и новые свежевыкрашенные заборы, на унылые дома и жизнерадостные, украшенные резными деталями и безликие, старые бревенчатые и недавно построенные кирпичные. Заглядывалась на ухоженные участки и сворачивала к каждому цветущему кусту, чтобы вдохнуть его аромат. На обратном пути с тяжелой авоськой мне будет не до того.

Я вошла в тамбур магазина и услышала, как соседка рассказывает кому-то:

— Ничёго путнего тебя не ждёть. Так и казала.

Ее прервал мужской голос:

— Чушь всякую слушаешь!

— Ну как же-ш, а у том годе, когда Катина внучка дитятко потеряла, Тоська-то…

Я перешагнула порог, и разговор захлебнулся. Соседка баба Сима зыркнула в мою сторону с опаской.

Угу, вот прямо сейчас побегу докладывать бабе Тосе, что она поминала её всуе.

На мое приветствие баба Сима ответила торопливо, точно хотела поскорее отделаться. В её коконе клубился туман испуга. Она вообще походила на затравленного зайца. Страх питал её какой-то особой энергией, позволяя влачить существование уже долее девяноста лет. Баба Сима боялась всего: грозы, воров, голода, программы новостей, особенно впечатляли её «600 секунд», где рассказывали исключительно ужасные истории. Я не могла понять, какая непреодолимая сила тянет её смотреть на разгул криминала, в то время как она могла бы вообще не включать телевизор. Сидела бы на лавочке, грела старые кости, лущила семечки. Хоть про семечки это я погорячилась, зубов-то у бабы Симы раз, два и обчёлся. Сама сухонькая маленькая, в чем только дух держится, лицо, что печёное яблоко, все сморщенное. Нацепит очки с толстенными стеклами, от чего глаза кажутся раз в пять больше, чем есть на самом деле, и с такими вот зенками рассказывает об убийствах, ограблениях, изнасилованиях. Мрак.

Я встала за бабой Симой в очередь. Полки магазина выглядели пустыми, ассортимент оставлял желать лучшего, но для похода разносолы и не требовались — только самое необходимое.

Назад я вернулась с полной авоськой, едва её дотащила. Баба Тося ждала меня, сидя на лавочке у крыльца.

— В поход завтра, — выдохнула я, не дожидаясь ее расспросов.

— Не нужно тебе идти. Дома останешься.

Это еще, что за новости?! Столько лет подряд ходила, а тут вдруг — нельзя!

— И не подумаю! — ответила я.

— А я говорю: сиди дома! — Баба Тося поднялась и, хоть роста мы с ней были одинакового, у меня возникло ощущение, что она надо мной нависает.

— Мне будильник нужен, — заявила я, проигнорировав маразматические требования.

— Дома останешься и точка! — Баба Тося повернулась ко мне спиной и ушла в дом.

— Не останусь! Ни за что! — крикнула я вслед и даже ногой притопнула, чего за мной вообще-то не водилось, но тут я дошла до точки кипения.

На мое бойкотирование обеда баба Тося никак не отреагировала. К ужину я решила, что голодать бессмысленно и даже глупо. Я сидела с мрачным видом и ковырялась в тарелке с кашей, изредка поглядывая исподлобья на злобную сатрапку. Что за блажь на нее нашла?

— Почему мне в этом году нельзя идти в поход? — не выдержала я.

— Нельзя и всё тут.

Я взвесила последствия непослушания и удовольствие от похода, выбор был очевиден. Ну, откажется баба Тося от меня, подумаешь. Да мне следующим летом уже восемнадцать будет — вольная птица. Возьму и на юг уеду, теплого моря ни разу в жизни не видела. Учиться в техникуме буду изо всех сил, заработаю повышенную стипендию — вот и деньги на поездку.

О будильнике я больше не заикалась, потихоньку прихватила с комода свои наручные часы. Гори всё синим пламенем — не буду я слушать эту самодурку. Я целый год похода ждала. Мне мама всегда разрешала с ребятами ездить.

На сеновал я забралась, как только сообщили прогноз погоды на завтра. Чёрно-белый телевизор хандрил, изображение шло полосами, поэтому я скорее слушала его, как радио, чем смотрела. Будет солнечно. Что ещё нужно для хорошей дороги? Я проснусь вовремя, не опоздаю. Может, вообще спать не буду. Мне не привыкать.

Я завалилась в одежде поверх одеяла, заложила руки за голову и мечтательно уставилась на кривые жерди скатов крыши. Целую неделю буду жить в лесу на берегу реки, спать в палатке, собирать грибы и ягоды, купаться, кататься на лодке, готовить на костре. Конечно, всё то же самое можно проделать и рядом с деревней, но атмосфера не та. Нужно забраться в такие места, чтобы до ближайшего человеческого жилья было не меньше десяти километров.

Я долго лежала и слушала, как в сене шуршат жуки. По крыше вдруг забарабанил дождь — вот и верь после этого прогнозам, — и я не заметила, как провалилась в сон. Проснулась я неожиданно, как от толчка, торопливо нащупала фонарик и посветила на часы. Половина седьмого! Проспала!

Я вскочила, надела кроссовки, подхватила рюкзак и едва кубарем не скатилась в крытый двор. Дождь видно старался целую ночь: лужи затопили тропинку до самой калитки. Я на мгновение замерла на пороге. Потрошить рюкзак в поисках резиновых сапог не было времени. Я шагнула в лужу с таким видом, как это делают кошки. В доме неожиданно хлопнула дверь, и раздались шаги бабы Тоси. Я заторопилась, не хотелось препираться. Мой поход — дело решённое, и ничто меня не остановит.

— Тебе, что было сказано?! Из дома ни ногой! — возглас застал меня на полпути к калитке прямо посреди лужи. Баба Тося была настроена решительно. Я тоже.

— Не останусь! — крикнула я не оборачиваясь.

— Беду вижу, не ходи, — пробормотала баба Тося.

— Сказками запугать решила? — Я остановилась и скептически посмотрела на старуху. — Пускай деревенские тебя ведьмой считают, а я за четыре года никаких чудес не видела.

— Моё дело предупредить, твоё — решать. И так уже много сказано.

— А я всё решила!

— Понесла нелёгкая в палатках с парнями тискаться. Шлюха! Вся в мать, — разозлилась баба Тося.

Меня словно ударили. Я на мгновение застыла — такая обида и злость накатили, хоть кричи. Промолчала. Просто ушла, но калиткой так хлопнула, что та едва не развалилась.

Всю дорогу до реки бежала — опаздывала катастрофически. У нас ведь правило: семеро одного не ждут.

— Привет! — закричала, как только увидела ребят. Они заканчивали загружать лодки.

Успела! Успела!

Ребята мне помахали, призывая поторапливаться.

— Я уж думала — не придёшь, — сказала Вика, как только я спустилась к реке. — Если бы одна лодка не перевернулась, давно бы уехали. А так пока вещи вылавливали…

— Когда только успели столько натворить? — удивилась я и взглянула на часы. — Шесть сорок пять всего.

Вика округлила глаза:

— Оль, у тебя со зрением проблемы или с часами? Уже восемь с копейками.

Я поднесла часы к уху — тикают. Не могли же они так отстать. Поймала за рукав идущего мимо Игоря, взглянула на его часы. И правда, восемь с лишним. Игорь был смурной какой-то, даже не улыбнулся мне, что на него совсем не похоже. Не выспался что ли.

«Неужели баба Тося часы перевела? — мелькнула догадка. — Ну, не безумие ли?» Если бы ребята лодку не перегрузили, если бы она из-за этого не перевернулась, точно никуда бы я не поехала.

— Привет, — раздалось у меня за спиной. Я обернулась и увидела Наташку, шоколадную от южного загара.

— Удивлена? — засмеялась она. — Я приехала вчера вечером. Ну, как тут у вас дела?

Пока я соображала, что ответить, Ната перекочевала дальше и повисла на плече Артёма.

«Хорошо, что я не пустила его на сеновал», — мелькнула утешительная мысль.

— Отчаливаем! — крикнул Толик.

Я передала рюкзак Олегу — худощавому загорелому как головешка парню — и забралась в лодку. Никогда я не видела таких темных глаз, как у него. В деревне поговаривали, что мать Олега согрешила с каким-то гостем из южных республик или с цыганом. Меня это не удивляло и не ужасало. Я сама была плодом греха, о чём чесали бы языками куда больше, если бы не баба Тося. Подумать только, двадцатый век заканчивается, а люди верят в колдовство.

Я устроилась на носу — мне всегда нравилось изображать лоцмана. Ни Саша, ни Вера на это место не претендовали. Наверное, потому что оно для одного. Этих двоих мы иногда называли сиамскими близнецами, такими неразлучными они были. Казалось, Вера и Шурик даже внешне похожи. Ребята над ними подтрунивали, но втайне завидовали. Я так уж точно. Они для меня были символом, доказательством существования любви и преданности друг другу, надеждой на то, что где-то живёт человек, созданный для меня.

Олег, оттолкнув лодку от берега, завёл мотор, и мы пристроились в кильватер плоскодонке, отчалившей первой. Возле деревни речка была узкой, но достаточно глубокой, поэтому я могла расслабиться и не выискать торчащие из воды камни. Обжитые берега Равани с огородами и баньками сменились дремучими зарослями ивняка, а воду укрыли целые поля кувшинок. Я то и дело опускала руку вниз и касалась пальцами тёмно-зелёных листьев. Они раскачивались на волнах, поднятых первой лодкой. Вода чайного цвета вдруг навела на мысли о завтраке.

Я обернулась, чтобы поделиться идеей, и обнаружила у себя перед носом кусок хлеба с салом и перьями лука. Его протягивал мне Саша. Вера уже уплетала свой бутерброд, жмурясь, как довольная кошка.

— Спасибо, — выдохнула я и расплылась в улыбке. Белый кусок сала с розовыми прожилками и «слезой» на срезе. О чем еще мечтать? Ну, разве что о таком парне, как Саша. Я не подразумевала внешность, в этом отношении он абсолютно не мой тип: низкорослый, коренастый и весь в конопушках, ну буквально весь, хоть и не рыжий.

Пока я жевала бутерброд, вспомнила, что хотела спросить.

— Ребята, — промямлила я, — а почему вдруг поход перенесли?

— Из-за Наташки, — ответила Вера. Она дунула на выбившуюся из причёски прядь волос, та взмыла вверх и снова упала на нос. Саша взял у Веры бутерброд и сунул ей в руки салфетку. Это понимание, не требующее слов, меня всегда восхищало. Вера вытерла руки, ополоснула их за бортом для большей надежности и перевязала хвост. Покрутила головой туда-сюда перед Сашкой, он кивнул, дескать, хорошо и вернул ей бутерброд.

Олег доел свой завтрак и вытер пальцы о штаны, не обратив никакого внимания на пачку салфеток, настолько он был поглощен управлением лодкой.

— Натка вернулась раньше, потому что ее отца срочно вызвали на работу, а через две недели они с матерью снова уедут, — объяснила Вера.

— А-а-а, — протянула я и принялась за бутерброд. Может быть, семеро одного и не ждут, а вот поход почему-то переносят. Запив бутерброд морсом, я вернулась к своим обязанностям лоцмана.

На первой лодке тоже перекусывали. Толик при этом правил, Игорь, как и я, устроился на носу, а Вика, разинув рот, слушала россказни Натки, сидевшей в обнимку с Артёмом. Из-за рычания двух моторов не было слышно ни слова, но по тому, как загорелая примадонна жестикулировала рукой с бутербродом, можно было понять, что на юге она пережила нечто бурное и впечатляющее. У Натки была особенность: одно и то же она могла пересказывать десятки раз, не обращая внимания на то, что большинство уже слышали её историю. Самое удивительное, что рассказ она повторяла теми же словами, нисколько не убавляя накала эмоций. Это было похоже на игру профессиональной актрисы: ни одного испорченного дубля.

Игорь вскинул руку, что означало: «Камни». Я замешкалась, но Олег и сам заметил предупреждающий жест и заглушил мотор. Мы подошли к самому узкому и мелкому участку Равани.

— Высаживайтесь! — велел Толик и поднял мотор. Сетка, что защищала винт, оказалась буквально увита водорослями и стеблями кувшинок.

Я сняла обувь и, закатав джинсы, перемахнула через борт. Песчано-глинистое дно всё было в лунках от копыт. Здесь через брод гоняли коров, а дальше вниз по течению громоздились камни. Их верхушки то там, то сям выглядывали из воды.

Артём выпрыгнул за борт и подхватил на руки Наташку. Идиллия, любо-дорого смотреть. У них всегда так: первый день надышаться друг другом не могут, а на второй — начинают собачиться. Я смотрела на них с поразительным равнодушием. Если мне и было обидно, то совсем чуть-чуть, ровно настолько, насколько я позволила себе увлечься Артёмом. Бывают наваждения, которые быстро проходят. У меня вообще склонность влюбляться в парней, которые поют под гитару. В такие моменты они обретают особую привлекательность, ассоциируются у меня с романтическим образом из песни. Вот и получается, что я увлекаюсь кем-то несуществующим в действительности. Хоть целовалась я вчера вовсе не с призрачным видением. Вспомнилось вдруг это самонадеянное и вороватое: «Ты будешь моей». Я фыркнула и зашагала вдоль берега.

В каждой лодке остались только два человека: один на корме, другой на носу. Они взялись за шесты, чтобы преодолеть мелководье. Я шла и смотрела, как ловко Игорь, стоя на носу первой лодки, ведёт её среди камней. Он вообще бросался в глаза в ярко-жёлтой рубашке. На миг наши взгляды встретились, и он тут же отвернулся. Игорь всегда был немногословен, но его лицо обладало удивительной выразительностью. Мне показалось, он пытается от меня что-то скрыть. Друг тоже мне! Ну погоди!..

Меня догнала Вика и зашагала рядом.

— Игорёк явно не с той ноги встал, — сказала она, отметив, куда я смотрю. — Я ему помочь хотела вещи в лодку складывать, а он говорит: «Обойдусь, не путайся под ногами».

— Так и сказал? — удивилась я. — На него не похоже.

— Во-во!

Лодки преодолели мелководье и причалили к берегу, чтобы подобрать пассажиров. В этом году лоцманам нечего было делать, лето выдалось дождливое и все камни скрылись достаточно глубоко под водой. Лишь изредка мы скользили днищем по их округлым верхушкам.

Я улеглась поверх рюкзаков, наваленных вдоль борта, и наблюдала за стайками мальков, что шныряли среди водорослей. Время от времени поблизости от лодки выскакивала крупная рыба и, мелькнув серебристой чешуей, исчезала, оставив после себя круги разбегающихся волн.

Мы проплыли мимо трёх деревень и долго петляли среди лугов, исчерченных перелесками, пока Равань не влилась в Тигоду — более крупную и глубокую реку. Здесь мы пошли с ветерком. Сразу вспомнилось гоголевское: «И какой же русский не любит быстрой езды? … Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь, и всё летит…» Именно такое чувство полёта над водой охватило меня и захотелось завопить во всё горло. Я вдохнула бьющий в лицо ветер, но так и не произнесла ни звука — внутренняя тишина вспучилась восторгом и разлилась блаженством по всему телу.

Глава 6

Хляби небесные разверзлись окончательно и бесповоротно, не иначе как желая напомнить нам грешным о потопе. Дворники сновали по лобовому стеклу, пытаясь разогнать потоки воды, но безуспешно. Мне вдруг показалось, что я нахожусь не в машине, а в батискафе, жаль только, спальный район, который мы пересекали, мало напоминал затонувшую Атлантиду.

Движение замедлилось, водители со здоровым чувством самосохранения прилепились к поребрику, точно мидии к камню, и включили аварийку, чтобы хоть как-то обозначить своё присутствие. Витя продолжал сосредоточенно вести машину.

К тому времени как мы добрались до выезда из города, дождь начал стихать. Его капли теперь ползли по стеклу вверх, гонимые потоками воздуха, и напоминали торопливых сперматозоидов.

У комплекса Мега Витя свернул на развязку.

— Ольга Петровна, вы не против, если я забегу в магазин электроники, пока вы за продуктами ходите?

— Конечно-конечно, — торопливо ответила я, мечтая только об одном: поскорее выбраться из машины. Ох уж мне это вхождение в повороты, голова закружилась.

Он высадил меня у входа в Ашан и сказал:

— Встретимся у кафе «Шоколадница».

Я согласно кивнула.

Мне нравятся большие магазины, даже не просто большие, а громадные. Если подумать, весь мир — один сплошной магазин под открытым небом. Но в такую погоду крытые павильоны более привлекательны.

Я взяла тележку и покатила её вперёд на ловлю маленького женского счастья. Временами приятно бродить между стеллажей, перебирая товары, даже если не собираешься их покупать. Если бы речь шла только о продуктах, я бы выбралась из магазина через полчаса. Но мне нравилось гулять по отделам с книгами, музыкой, фильмами, посудой, одеждой и особенно обувью. Главное, чтобы никто не кидался, желая непременно что-нибудь мне всучить. Ненавижу такой навязчивый сервис. Вообще не люблю общаться с продавцами, наверное, поэтому и предпочитаю большие магазины, где практически все товары можно взять с полок самостоятельно.

Я закупила продукты на целую неделю и направилась к месту встречи. Тележку всё время заносило вправо, приходилось везти её очень сосредоточенно, чтобы кого-нибудь случайно не задеть. Была первая половина буднего дня, но людей в Меге роилось множество.

Я присела за столик. Разговоры, музыка, шарканье ног, дребезжание тележек, цоканье чашек о блюдца — всё это создавало непрерывное и очень характерное гудение, своеобразный фон большого торгового центра. Здесь я чувствовала себя невидимкой, и мне это нравилось. Я наблюдала за окружающими, которым не было до меня никакого дела, а значит, их отрицательные эмоции, если таковые вдруг возникали, не имели ко мне отношения. Они обтекали меня, как вода лежачий камень, скользили мимо, не причиняя ни малейшего беспокойства. В большинстве, люди были настроены получать удовольствие, рассматривая, покупая, общаясь, и я чувствовала себя среди этого круговорота, как в центре большого циклона, где все тихо и недвижно.

Минут через пять подошел Витя, неся пакет с какой-то коробкой.

— С приобретением тебя, — улыбнулась я.

Он поблагодарил, положил покупку ко мне в тележку и покатил её к выходу, с энтузиазмом рассказывая о преимуществах новых игровых приставок. Я слушала, не особенно вникая в суть. Так полагается внимать, когда мужчина повествует о запчастях к автомобилю, о лошадиных силах и прочей, с точки зрения женщины, ерунде. Неплохо бывает ознакомиться с техническими характеристиками предмета его страсти, тогда уместное замечание сделает тебя своей в доску и самой желанной слушательницей.

Витя довёз меня до дома, помог донести пакеты, и мы распрощались. Каждый раз, когда он заходил, я чувствовала себя обязанной предложить чая. Но Витя всегда отказывался. И правильно. Мы ведь не друзья. Хоть у одного из нас хватает ума соблюдать субординацию.

Я отнесла продукты на кухню, разложила по полкам холодильника. Со вчерашнего дня осталась недоеденная картошка с тушёнкой. Иногда меня охватывает ностальгия по этой походной пище. Я разогрела картошку в микроволновке и принялась лениво ковырять её вилкой, размышляя в стариковской манере о том, что тушёнка раньше была гораздо лучше, а небо — голубее. И как-то само собой мысленно вернулась в далёкое прошлое.

***

Иной раз приезжаешь куда-то, где часто бывал, и место кажется другим — что-то в нём почти неуловимо изменилось. Те же деревья, те же кусты, разве что подросли немного, та же проплешина от костра. Там, где стояли палатки трава не такая густая. Я огляделась ещё раз. Ощущение будто знакомишься заново, и колкая мыслишка: «А помнит ли меня этот уголок?»

Я скинула с плеча рюкзак на переплетение корней сосны, одиноко стоявшей на крутом склоне, украдкой провела по стволу рукой. Немного найдется хороших стоянок вдоль берегов Тигоды. Каждый раз едем и беспокоимся, как бы кто не обосновался на нашем месте.

Ребята, как муравьи, выстроились в цепочку, взбираясь на поляну. Гора вещей под сосной быстро выросла.

Солнце едва коснулось верхушек деревьев, а парни уже развели костер, чтобы девушки приготовили ужин, а сами занялись установкой палаток.

Я уселась чистить картошку. Вообще я люблю пюре с тушенкой, но после двух недель такого рациона, могу целый год не вспоминать об этом блюде, вплоть до следующего похода. Когда котелок наполнился, его повесили над костром рядом со вторым таким же, где варился компот из сухофруктов. Его аромат уже разносился по округе, и я присела у огня, пуская слюнки.

Вскоре вся компания собралась у костра. Толик принёс гитару и тренькал что-то незамысловатое, котелки булькали, животы подвывали. Артём закурил, с громким щелчком захлопнул зажигалку, а после нарочито медленно положил её в карман. Я вопросительно посмотрела на Игоря. Это была его зажигалка. Старая, кажется даже серебряная. Игорь ворошил уголья в костре и ни на кого не смотрел. Так вот, почему он такой мрачный — зажигалку Артёму проспорил.

Картошка сварилась, ее смешали с домашней тушёнкой и разложили по мискам. Наконец-то. Я усердно дула на ложку и безуспешно пыталась перехватить взгляд Игоря. В налёте сумерек, подсвеченное костром, его лицо выглядело изможденным: резко проступили скулы, а нос будто бы заострился. Игорь словно не находил предмета, достойного того, чтобы задержать на нём взгляд. Из-за сильно расширенных зрачков серые глаза казались черными, лихорадочными. Губы, сжатые в ниточку, намекали на тяжкие раздумья. Я так и не смогла припомнить, где прочла об этом.

Над рекой появились первые клочья тумана. В сыром воздухе чёлка Игоря свилась колечками. Меня всегда тянуло прикоснуться к забавным пружинкам его пепельных волос, но это было бы слишком… интимно что ли. Мы же просто друзья.

Ни за кем другим не замечала такого непреодолимого желания всё проверить на ощупь. Дурацкая привычка и особое удовольствие, в котором так трудно себе отказать. Иной раз в толчее метро я не могла удержаться, чтобы не притронуться к чьей-то шубе или замшевой куртке. В такие моменты на ум приходило ленинское: «Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении». Субъективная она. Видели в жаркий день старушек в тёплых чулках и шерстяных кофтах? Им всегда холодно, говорят — кровь не греет. А молодые люди пóтом обливаются и готовы кожу стянуть.

Мне хотелось поговорить с Игорем, но он меня избегал. Наверняка знал — я ему все по поводу его глупости выскажу. Разве можно спорить на памятную для тебя вещь, особенно фамильную? Это всё равно что я бы продула свой кулон. Мне даже нехорошо сделалось, как подумала об этом. Я сунула руку за ворот, скользнула пальцами по цепочке, коснулась бутона колокольчика со щекочущим камушком-росинкой на лепестке.

С дороги все устали, поэтому надеяться, что кто-то добровольно вызовется мыть посуду, было глупо — тянули жребий. Не могу сказать, что я обрадовалась, когда у меня в руке оказалась короткая соломинка, но такую же вытянул Игорь. При подобном раскладе трудовую повинность можно было рассматривать, как удачу.

Я набрала в свою миску золы для мытья посуды и, прихватив клок ветоши, спустилась к воде. Прокопанные на склоне берега в прошлом году ступени поросли травой и почти сгладились. Я забралась в лодку и принялась за работу. Игорь не торопился ко мне присоединиться.

Пусть не рассчитывает, что я все вымою за него!

К тому времени, как он соизволил явиться, я уже пребывала в состоянии тихого бешенства, по второму разу ополаскивая миски. Как только Игорь забрался в лодку, меня прорвало:

— Как ты мог поспорить на зажигалку?! Это же реликвия, ещё прадеду твоему принадлежала.

— Как я мог? — переспросил он. — Как я мог?! Просто был уверен, что не проиграю!

В его голосе было столько раздражения, казалось, Игорь кричит, хоть он почти шептал.

Когда он сделал шаг в мою сторону, лодка накренилась. Мне пришлось вцепиться в борт и застыть жертвой медузы Горгоны. Никогда в жизни он так со мной не разговаривал. Игорь тоже замер напротив меня, слегка наклонившись вперёд и стиснув кулаки. Выглядело это угрожающе.

— Ещё вопросы будут?! — Это прозвучало уже громче, даже эхо откликнулось, а ребята оглянулись.

— Почему ты на меня орёшь? — Я постаралась, чтобы голос прозвучал спокойно.

— Да потому, что цена тебе — зажигалка, — зло прошептал он, развернулся и ушел, оставив меня сидеть в качающейся лодке с тревожным ощущением: привычный мир потерял устойчивость, развалился на бесформенные уродливые куски.

«Ничего не понимаю», — пробормотала я. У меня просто не было сил принять свою догадку, позволить ей оформиться окончательно.

Откуда-то неожиданно появилась Вика, забралась в лодку и взялась за мытьё посуды, оставленной для Игоря.

— Никто тебя не осуждает, — сказала она. — А Игорёк сам виноват — не надо было спорить.

— За что не осуждает?

— Артёму трудно отказать, — произнесла Вика со вздохом. — Расскажешь, как было?

— Что было?

— Ну что ты, Олька, тупой-то прикидываешься? Натке никто ничего не скажет, не бойся. А то бы она точно тебе волосы повыдергала.

Внезапно мне сделалось нехорошо. Я сжалась в комок, обхватив колени руками.

— Какая же сволочь… — слова застревали, язык еле ворочался.

— Ты чего? Плохо тебе, да? — забеспокоилась Вика. — Вы хоть предохранялись?

— Не мели чушь! — разозлилась я и вдруг поняла, что моё слово против слова Артема не имеет веса: ему уже поверили, и свой приз — антикварную зажигалку — он получил. У него была неделя на то, чтобы выиграть спор. Неожиданное возвращение Натки смешало все карты, но предсказание: «Ты будешь моей» всё равно исполнилось, потому что проигрыш не был предусмотрен.

— Зачем, Игорь, зачем?.. — прошептала я.

— Да потому что дурак, — сказала Вика.

Мне вдруг захотелось послать эту косоглазую, куда подальше. Промолчала. Собрала волю в кулак и со стопкой мисок пошла на стоянку. Наверное, именно так себя чувствуют приговоренные к смерти, идя на казнь. Я поставила посуду недалеко от костра и привалилась к стволу березы. Во мне теплилась надежда, что Артём поднимется и объявит, что розыгрыш затянулся, и всё вернется на круги своя.

«Изгиб гитары желтой…» — пел Толик, не очень уверенно беря аккорды, остальные подпевали. Я отломила веточку и принялась ожесточенно отмахиваться от комаров. У меня не хватало духа подойти к Артёму и вмазать по наглой физиономии, как он того заслуживал. Как же я ненавидела его! Ненавидела за подлость, за то, что низвел меня до уровня дешёвки, за безнаказанность и самодовольство. Но как бы я сейчас ни поступила, в этом увидят лишь ревность и обиду. Меня даже замутило — внутренний катаклизм не находил выхода.

Вернулся Игорь, где-то пропадавший всё это время, вытащил из рюкзака три бутылки водки. Дружное «О-о-о-о!» разнеслось по лесу.

Давай-давай, Игорёк, — подумала я, — упейся до полной анестезии. Ты же так пострадал.

— Оль, что ты там дерево подпираешь, иди сюда, отмечать будем, — позвала Вера.

— Я не буду. Тошнит.

— Вечно тебя укачивает, — усмехнулась Натка.

Наши с Артёмом взгляды на миг пересеклись. Мне действительно было нехорошо, но брякнула я это не подумав. Глупость конечно несусветная — на второй день токсикоз не начинается, но кого это волнует. Несколько секунд заговорщического переглядывания, и все потянулись чокаться металлическими, видавшими виды кружками. Пикантная история, о которой нельзя говорить, достигла в этот момент своей наивысшей точки. Если в завязке сюжета я сыграла пассивную роль, то развязка целиком в моей власти. Смогу ли я написать достойное окончание? Или понадеяться, что правда сама выйдет наружу? Мне нужна была холодная голова.

В палатку я забралась первой и сделала вид, что уснула, не донеся голову до свернутой куртки, заменявшей мне подушку. Может, кому-то и хотелось посекретничать, но присутствие Натки спасло меня от бессмысленных оправданий. Время шло, а я всё лежала, пялясь в непроглядную темноту. Даже Морфей от меня отвернулся, поверив глупым наветам. Слёзы, вопреки всем утверждениям, не принесли ни малейшего облегчения, наоборот, к душевным страданиям добавились еще и физические — заложило нос.

Я представила жизнь как трубу, разделенную на ячейки стеклянными перегородками. Вот он ушедший день. Я мысленно взяла ведро с густой тёмно-зелёной краской, кисть на длинной ручке, и начала закрашивать стекло. Ты не коснёшься меня, ушедший день: тени прошлого живут в иной реальности. Мертвому нельзя позволять вытягивать соки из живого.

Быть может, подобные мысли чистейший абсурд и глупость, но щупальца боли начали ослабевать. Я глубоко вздохнула и рубанула по ним закалённым в таких битвах оружием: «Не важно, что подумают обо мне другие, главное, чтобы я сама не утратила к себе уважение».

Снаружи раздались шаги, потом тихий свист. В палатке кто-то заворочался и стал пробираться к выходу. Зашуршала молния и наружу выскользнула Наташка. Если кто-то и проснулся, то не подал вида.

«Эй! — мысленно возмутилась я. — А молнию застегнуть?! Комарьё же налетит!»

Я полежала какое-то время, слушая нарастающий писк мерзких кровососов, и вдруг мне в голову пришло незамысловатое решение проблемы. Нет никакой необходимости торчать здесь неделю. Остаться — всё равно что раз за разом плюхаться на стул, из которого торчит гвоздь. Тут никакой зелёной краски не хватит.

Я осторожно пробралась к выходу и выглянула. Артём и Наташка самозабвенно целовались на краю поляны. Я отпрянула назад в темноту палатки. Нашли место! Хоть с эстетической точки зрения — самое то. В тёмном небе рог месяца, в кустах светлячки мерцают. Два силуэта слились в один, и в разноцветье коконов вспыхнуло и затмило всё остальное золотистое сияние. Ещё немного и я бы узнала, насколько развита во мне склонность к подглядыванию, но Артём с Наткой спустились к реке.

Я тихонько выбралась наружу, втиснула ноги в разношенные кроссовки. Умирающий костер едва теплился. В его неверном свете я с трудом разыскала в куче вещей свой рюкзак и углубилась в лес. Главное держаться близ реки.

Я не собиралась ненавидеть Артёма весь остаток жизни, не только потому, что знала — ненависть вредит лишь её носителю, а по той простой причине, что решила оставить этого человека в прошлом. Он исчезнет, растворится в небытии, как и остальные. После моей выходки баба Тося больше не позволит мне приезжать, а это значит, что прямо сейчас я ухожу навсегда. Бегу? Нет. Просто иду вперед. В темноту.

Я словно попала в нарисованную гуашью картину. Росчерки и мазки от чёрных до светло-серых окружали меня, заползали в душу мутным сумраком, поселяя в ней беспокойство. В детстве я до одури боялась темноты. Этот страх возник благодаря стараниям бабушки защитить меня от опасности, рассказать о которой прямым текстом она из-за предрассудков не могла. Многих девочек пугали пьяными дяденьками, но в сознании всё претерпевает удивительные метаморфозы, и я начала бояться темноты, в которой могут прятаться любые чудовища.

Бывало, вечером оставшись дома одна, я не могла заставить себя выйти из комнаты в туалет. За дверью меня ждал длинный и очень тёмный коридор. Приходилось долго себя уговаривать, убеждать, что в квартире нет никого, кроме меня, и чудовищ не бывает. Конечно, девочка выросла, конечно, победила свою фобию, но до сих пор, когда я вхожу в освещенное помещение, оставляя за спиной темноту, меня слегка передергивает от ощущения, что кто-то смотрит в спину.

Местами дорога была просто непролазной, несколько раз я падала, споткнувшись о коряги и корни, но упорно продолжала идти. Окрестности нашего лагеря были мне хорошо знакомы, потому что несколько лет кряду, мы тут бродили в поисках грибов и ягод. Через два часа я набрела на старую военную дорогу. Каждый год лес отвоевывал у дороги по клочку земли, и если бы изредка этим почти исчезнувшим трактом не пользовались, он бы давно исчез.

С обеих сторон по обочинам сидели тысячи, нет, миллионы светлячков, а сверху деревья почти закрывали небо, образуя живую арку. Я замерла, очарованная сказочным зрелищем пути в прекрасное царство, на минуту позабыв причину, которая гнала меня сквозь ночь. Я наклонилась, взяла нескольких светлячков и посадила их на плечо. Красивая получилась брошь.

Вскоре дорога свернула, уходя от реки, и мне пришлось её покинуть. Я вдруг почувствовала себя невероятно усталой. Споткнувшись в очередной раз, поняла, что никакое разбитое сердце уже не помешает мозгу вырубиться. Вылив на себя изрядное количество средства от комаров, каковым считался одеколон «Гвоздика», я устроилась в густом раскидистом кустарнике, как в кресле. Множество тонких веточек образовали пружинистую основу прекрасного ложа.

Когда солнце взошло и стало подсушивать росу, я разлепила глаза и некоторое время не понимала, где нахожусь. С пробуждением вернулся горький ком, накрепко засевший в груди, наверное, это и есть душа, которая сейчас мучительно болит. Ничего. Мне известно средство против боли: утомить, уморить себя до полусмерти и тогда ни о чем, кроме еды и отдыха уже не думается. Ободрённая этой мыслью, я спустилась к реке умыться. То, что день будет жарким, чувствовалось даже под густой сенью деревьев, склонявшихся к самой воде.

Переодевшись и небрежно затолкав вещи в рюкзак, я закинула его за спину и бодрым шагом пустилась в путь. Внезапно меня посетило ощущение неизъяснимой прелести этого путешествия, свободы дикого зверя, гуляющего по лесу.

И не подумаю больше плакать из-за этого козла, — решила я. — Двух козлов!

Через некоторое время лес поредел, и мне преградил дорогу небольшой приток, впадавший в Тигоду.

Ага, помню это место, в нескольких километрах отсюда деревня, там автобус ходит, — сориентировалась я. — Уф, ну и жарища.

Я скинула рюкзак и принялась раздеваться, чтобы совместить приятное с полезным: перенести вещи на другой берег и освежиться. Подумав, сняла всё. Никого же нет.

Приток был метра три шириной, мутный, так что дна не разглядишь. Я обхватила рюкзак, чтобы в случае чего поднять его над головой, и ступила в воду. Водоросли оплели ногу, к поверхности поднялась илистая взвесь. Ещё шаг, и я провалилась во впадину, сразу погрузившись по колено. Чертыхнулась, едва не упав от неожиданности. Как только рюкзак не выронила. Дальше вроде бы ровно. Я осторожно пошарила ногой в воде и наткнулась на крупный камень. Ледник приволок в эти места множество гранитных валунов.

Ещё несколько шагов, и я резко погрузилась в воду с головой. Правую ногу, попавшую в расселину между камней, пронзила боль. Я распахнула глаза и выпустила немного воздуха в беззвучном крике. Пузыри взметнулись вверх, коричнево-желтая муть, пропитанная солнечным светом, затанцевала. Я проводила взглядом рюкзак, падающий на дно как в замедленной съемке, и задёргалась, пытаясь освободиться.

Только без паники, — убеждала я себя, а воздуха уже не хватало.

Наконец мне удалось выдернуть ногу, изрядно ободрав кожу. До чего же больно! Вынырнув, я сипло вдохнула и ошалело огляделась по сторонам. Если бы не получилось освободиться из каменного капкана, моё тело никогда бы не нашли. От этой мысли сделалось так плохо, что я всхлипнула. Выбравшись на мелкое место, ощупала пострадавшую ногу, повертела ею так и сяк — перелома нет, да и кровит не так уж сильно. Выживу.

Меня слегка потряхивало, и не было ни малейшего желания доставать рюкзак, но не могла же я идти голой. Видимо, настал момент проверить силу воли. Я осторожно заплыла на глубину и задышала полной грудью, чтобы насытить лёгкие кислородом и, преодолев дурноту и нежелание погружаться в воду, нырнула. Видимость была нулевая, особенно после того, как я тут побарахталась. Я шарила по камням, опускаясь ниже и ниже. Где этот чёртов рюкзак?! Пришлось вынырнуть, чтобы отдышаться и повторить попытку.

Неожиданно я услышала скрип уключин. Ой, мамочки! Я ж голышом! Можно было предположить, что ребята, не обнаружив меня поутру, отправятся на поиски. Но они бы наверняка на моторе пошли. Нет, это не ребята, — вдруг поняла я. Лодка приближалась по притоку, вот-вот покажется из-за поворота.

Я быстро доплыла до берега, на который так стремилась перебраться, и вылезла, цепляясь за траву.

— Бля!.. — донесся до меня возглас.

Заметили! — с ужасом поняла я и, сильно прихрамывая, припустила в лес. Кулон-колокольчик подпрыгивал на груди, как будто выбивая нервную дрожь. Я взобралась по склону и устремилась в чащу, в густой подлесок, заросший кустами и папоротником. Сердце ухало в груди отбойным молотом, в ушах неистово шумела кровь, и пилило мозг нытье уключин — в лодке активнее заработали вёслами. Я выиграла пару минут, а что дальше?

Уключины замолчали, но послышался топот двух человек.

— Стой, сука! Стрелять буду! — донеслось до меня и хохот.

Я оглянулась. Их пока не было видно. Спрятаться! Я легла на землю среди больших раскидистых папоротников, доходивших мне до пояса. Тут же налетели полчища комаров и принялись вгрызаться в обнажённое тело.

Не шевелись, терпи, — увещевала я себя. Комары неистовствовали, но страх был сильнее боли.

— Не прячься, найдем, хуже будет! — раздался тот же голос.

Шаги приближались. Эти двое были уже рядом, так близко, что, наверное, могли услышать бешеный стук моего сердца.

Омерзительная ругань выплеснулась почти над самым ухом справа от меня, и шаги одного из преследователей стали удаляться. Другой стоял где-то поблизости, наверняка внимательно вглядываясь в окружающий лес, хотел отыскать, где я прячусь. Потом прошёл мимо, держась левее.

Меня затрясло, заколотило, как от лютого холода. К своему ужасу, я никак не могла совладать с нервной дрожью. Стоило представить, что от этого начинают шевелиться папоротники, среди которых я притаилась, как приступ усиливался. Начали стучать зубы, пришлось открыть рот.

Спустя некоторое время я услышала, как те двое возвращаются, о чем-то тихо переговариваясь. Напряжение росло и мне всё труднее становилось дышать.

— Вот, где ты прячешься! — раздалось вдруг.

Меня словно током пронзило. Я вскочила, и парни обернулись в мою сторону. Не видели они меня. Купилась на дешёвый трюк.

Вооружённый вскинул охотничью двустволку. Я бросилась бежать. Грянул выстрел и надо мной просвистела пуля.

— Ты чё?!.. — заорал невооружённый.

— Да оно само!..

Я ударилась головой о камень и провалилась в темноту.

Глава 7

Не люблю ворошить старое и давно забытое, надо сказать, забытое с трудом. Анну Михайловну я сейчас почти ненавидела. Зачем? Для чего Андрею понадобилось отправлять меня к ней? Никакой пользы в этом самокопании — расстройство одно.

Я положила на стол вилку, которую сжимала в руке, будто желая задушить. Со дна, из глубин памяти поднялась муть, осадок нечистот и горечи. Тому, что случилось много лет назад, не существовало объяснения, во всяком случае, у меня его не было. И меньше всего я нуждалась в чужих предположениях на этот счёт. Передо мной явственно проступило лицо Анны Михайловны, ее профессионально-участливый взгляд. «Видите ли, Ольга Петровна, психика инструмент очень тонкий, — произнёс фантом. — Иногда включаются защитные механизмы, позволяющие нам забыть некоторые фрагменты и даже подменить их». Тут не возразишь, я сама перелопатила всю доступную литературу на эту тему, в попытке отыскать объяснение. И не только на эту тему, ведь было ещё кое-что, куда более странное.

Я вымыла тарелку, поставила ее на сушилку и некоторое время держала руки под струёй воды, глядя в одну точку. Иногда, замерев, позабыв о суете, мне удавалось расслышать древние напевы и неразборчивый шёпот.

***

Какая-то былинка настойчиво щекотала лицо. Я разомкнула веки. Свет ослепил, всколыхнул тупую боль в голове. Я поморгала. Сначала мир обрел контуры, затем чёрно-белая картинка начала наливаться красками.

У меня возникло ощущение, что я плыву в бесконечном пространстве, а внизу подо мной бездонное небо. Именно внизу. Голова закружилась, тут же сделалось муторно, и я почувствовала тяжесть собственного тела, распластанного на земле.

Всё вспомнилось в единый миг!

Я резко села и скорчилась в мучительном рвотном спазме. Отпустило меня не сразу, показалось — вечность прошла. Отплевавшись от жёлчной горечи, я размазала по щекам проступившие слезы и огляделась. Что за место? Какое-то смутное воспоминание всколыхнулось, но не смогло оформиться. Я сидела в центре округлой площадки на вершине холма, на его плеши. Рядом еще чадило теплом продолговатое, примерно в человеческий рост пепелище, а с другой стороны пригревало закатное солнце.

Тело было сплошь изрисовано углём, исчерчено какими-то непонятными знаками и символами. На животе, прямо в центре солнечного сплетения из-под черного знака проступила краснота ожога и запекшаяся корка. Это ж какие редкостные извращенцы: тавро поставили, а девственность моя никому не понадобилась! Кроме отпечатанного калёным железом странного символа, похожего на перечеркнутый рыболовный крючок, на теле не было ни синяков, ни царапин. Я ощупала ногу, ободранную о камни. Будто и не было ничего: ни единого шрама не осталось. Сколько же времени прошло? Я провела рукой по бедру, желая стереть непонятные знаки, но только развезла сажу по телу — чернота въелась в каждую пору.

Сзади в шею впился комар. Я прихлопнула его. Рука соскользнула на грудь и замерла.

Кулон спёрли! Сволочи!

Всколыхнувшиеся было горечь и досада вмиг отступили, как накатившая и отхлынувшая волна. Я равнодушно подумала: «Чем-то опоили» и поднялась. Ноги меня едва держали.

Вокруг плеши угадывались два подковообразных вала. Их симметричность выдавала рукотворное происхождение. Склоны холма, поросшие редкими деревьями, полого сбегали вниз, в густых зарослях пряталось подножие. Со всех сторон лес, но на северо-западе почти у самого горизонта я разглядела вышки линии электропередач. Возникло желание немедленно бежать к ним, поскорее добраться до человеческого жилья, хоть было страшно заблудиться ночью в лесу.

Я вернулась к выгоревшей прогалине и поворошила головешки, чадящие теплом. В самой глубине нашелся красный уголёк. Пока я собирала сучья да ветки, носилась вверх-вниз по холму, разогрелась так, что щёки запылали. Чувствовала я себя всё лучше и лучше, словно воздух тут какой-то особенный.

Ни страха, ни боли, ни горечи — одна лишь лёгкость, неизвестно откуда нахлынувшая. Вокруг никого, ни единой души. Откуда я это знала? Просто знала. Чувствовала. Этот холм стал для меня вершиной мира и точкой абсолютного покоя одновременно. Чем сильнее разгорался огонь, тем больше я растворялась в этом странном единении с окружающим, до полной потери себя как части и обретения целого. Так песчинка, обладай она разумом, осознавала бы себя огромной пустыней, или капля ощущала бы себя океаном. Если я повредилась рассудком, то это было самое прекрасное безумие. Вот бы навсегда остаться на этом холме.

Солнце нырнуло за горизонт, и костёр стал моим светилом. Я смотрела, как пляшут языки пламени, подбрасывала в огонь ветки и могла поклясться, что угольные знаки на коже то и дело вспыхивали золотом. Голова ни с того, ни с сего начала кружиться, и мне почудилось, будто вокруг моего костра водят хороводы призраки в древних одеждах. Они кивали мне, приветствуя, распадались дымными завихрениями и вновь образовывались, точно знаменуя круговорот жизни и смерти.

Их мир такой близкий и понятный моему сердцу, бьющемуся в унисон пляске у огня, совсем не страшил. Я была его частью в той же степени, в какой принадлежала миру живых. Стоило мне присоединиться к танцу — сделать выбор, и я бы покинула зыбкую границу, разделявшую эти миры. Со мной никто не делился тайным знанием, оно всегда было во мне, древнее, как звёзды над головой. Я подпевала потусторонней мелодии, она проникала внутрь, заполняла меня, как река омывала каждую клеточку, вибрировала, и я сама была рекой, я текла сквозь пространство и время, вбирая в себя вечность.

Утро застало меня разметавшейся на траве. Не знаю точно, когда сон взял надо мной верх, и много ли было яви в том, что я видела. Ночью казалось, будто во мне поселилась неисчерпаемая сила, и больше не нужно ни есть, ни пить, ни спать.

Глухое ворчание заставило меня вздрогнуть и пробудиться окончательно. На меня смотрел матёрый волчище, расстояние в один его прыжок отделяло нас друг от друга. Не похоже, чтобы он собирался напасть, но демонстрация клыков произвела на меня должное впечатление. Я медленно поднялась. Волк продолжал внимательно за мной следить. Я попятилась, в душе отчаянно паникуя. Зверь тоже сделал несколько шагов, сохраняя прежнюю дистанцию. Стоило мне остановиться, остановился и он, тихим ворчанием показав, что не доволен задержкой.

Да он же прогоняет меня с холма!

Я отступила за контуры первого вала, медленно преодолела пространство до второго, угадав каким-то странным чутьём, что дальше волк за мной не пойдёт. Он, и правда, остановился на рубеже плеши холма, точно едва различимый горбик земли служил границей его территории.

Моё время истекло, мне следовало уйти, но заноза горького сожаления и чувство утраты чего-то важного поселились в моём сердце. Словно я узнала нечто и тут же позабыла об этом, сделала выбор, не осознавая, что именно выбираю. Лишь состояние лёгкого транса, в котором я по-прежнему находилась, не позволяло в должной мере прочувствовать и осмыслить произошедшее.

У подножия холма я обнаружила странную композицию: на гранитном валуне, похожем на толстую ножку боровика, наподобие столешницы был прилажен плоский камень, а на нём кружком стояли маленькие каменные «снеговики», точно водили хоровод. Я обошла это место стороной, от греха подальше, мне волка хватило.

Густые кроны деревьев скрыли от меня холм. Я изредка посматривала на стволы, поросшие мхом с северной стороны, чтобы не потерять направление. Ковёр прошлогодней хвои покалывал босые ступни. Нагота не заботила меня, и я не думала о дальнейшем, точно упавший на воду лист, доверившись течению, двигалась в потоке жизни. Всё кругом было полно ею: деревья пили соки земли, грибы проталкивали твердые шляпки сквозь мох, листья дышали, танцуя в потоках воздуха и солнечного света, с ветки на ветку порхали птицы. И я была пьяна бытием: воздухом, светом, звуками; находилась на одной волне со всем многообразием жизни, окружавшей меня, существовала в гармонии с миром.

Корявый сук преградил дорогу, ветки, точно пальцы с пораженными артритом суставами, указали мне другое направление. Я прикрыла глаза и прислушалась к чему-то внутри себя. Серая пелена покрылась паутиной тёмных прожилок, вспучилась чёрными кляксами. Внутри похолодело. Нельзя идти прямо на северо-запад, нужно свернуть. Не открывая глаз, я шагнула в сторону, куда мне указывала ветка. Чернота поблекла, рассосалась, и тут же вернулось приятное состояние покоя и безмятежности.

Как сомнамбула я двинулась в безопасном направлении, так и не открыв глаз, уверенная, что не наскочу на преграду. Некоторое время это удавалось, пока я не споткнулась о полусгнивший ствол ели, утопленный во мху. Ощущение мнимого всемогущества рассыпалось, и я слегка отрезвела: упала с небес на землю.

Да что это со мной? Что за блажь?

Ответа никто не дал. Высоко над головой пересвистывались птицы, по стволу соседней ели вереницей шествовали муравьи. Подлесок, испещрённый солнечными пятнами, жил своей жизнью. Я даже не заметила, в какой миг перестала ощущать себя её частью. Волокно за волокном обрывались нити, связывавшие меня с душой леса, истончалась пуповина.

Сделав небольшой крюк, я вновь двинулась на северо-запад и через несколько часов добралась до линии электропередач. Вдоль нее шла грунтовая дорога с глубокими колеями, в которых почти никогда не высыхала глинистая каша. Идти по крошащимся под ногами комкам было немного болезненно, и в то же время бодрило.

Запыленные чернобыльник и малина, что росли по обочине, то и дело касались кожи, оставляя серые следы. Солнце припекало макушку, жгло плечи, но в душной атмосфере, наполненной травяными и хвойными ароматами, уже угадывалось приближение грозы. Раскаты грома не заставили себя ждать. И вот всё затихло, замерло, смолкло, и чернота, поглотив небо, пролилась хлёсткими струями дождя.

Безудержное веселье овладело мною: я скакала в приступе залихватского безумия по лужам, взметая брызги, пока не поскользнулась на раскисшей глине. Но даже купание в грязи не остудило моей радости. Я всегда любила грозу. Она заставляла меня вопить во всё горло и носиться до полного изнеможения, счастливой, не понятно отчего. Всё мое существо ликовало. Угольные знаки размылись и потекли. Только память вольна была теперь или сохранить, или стереть, запрятать в своих лабиринтах всё случившееся. Но забвению противостоял след ожога на солнечном сплетении.

Лес оборвался, и передо мной простёрлось поле, на границе которого виднелись дома. Звук машин уже давно долетал до меня. Где-то там за домами проходило скоростное шоссе.

Я замерла, пораженная открытием: в каком-то часе ходьбы находилась родная деревня. Во всяком случае, в этот миг она показалась мне родной. И тут же я вспомнила, что холм, на котором я очнулась, местные называют Лысой горой. Сама я ни разу там не бывала раньше, мне про него ребята рассказывали, как про место, где когда-то праздновали Ивана Купалу. Но как я могла вернуться домой с юго-востока, а не с северо-запада, куда мы направились в поход?

В животе протяжно взвыло. Странно, что чувство голода проклюнулось у меня только сейчас, обычно я с ним просыпаюсь. А ведь придется дожидаться темноты, не могу же я идти голышом. Ничего не оставалось, как устроиться на стволе поваленной ветром сосны и коротать время. Это занятие не составило для меня труда. Я прикрыла глаза и начала вслушиваться в окружающие звуки, пока не возникло ощущение, что меня нет вовсе: ветер и солнце проникали насквозь, не встречая преграды — так мне казалось. Наступление сумерек пробудило меня от грёзы, пришло время продолжить путь.

Чем ближе я подходила к дому, тем больше терзало меня ощущение вины. Хоть, казалось бы, что плохого я сделала? Ослушалась? Так времена домостроя давно позади. Я не поверила в способности бабы Тоси, в её дар предвидения. Её правота — вот, что по-настоящему угнетало. Она пыталась предостеречь, остановить меня. И только то, что я цела и невредима, служило некоторым оправданием глупости вкупе с упрямством. Слабым, надо сказать, оправданием, иначе бы на душе не было так тоскливо и тяжело.

Ворота внутреннего двора оказались запертыми, но я вытащила из поленницы ржавый серп, просунула лезвие в щель и подняла щеколду.

Дом встретил меня тишиной. По ступенькам я поднялась из крытого двора в прихожую. Со скрипом отворила дверь в дом и, переступив порог, замерла. Небольшое зеркало над столом, было завешено тряпкой. Я знала, что это означает — я опоздала, не у кого просить прощения.

Ну почему? Почему было не сказать, что она плохо себя чувствует? Я бы осталась без лишних разговоров, но мы никогда не находили общего языка.

Опустевший дом еще хранил тепло, не успев пропитаться сиротливым одиночеством и сыростью нежилых помещений. В нём еще теплилась какая-то жизнь: и в пузырящихся у потолка выцветших обоях, и в холодной печи с чёрным языком копоти над самой дверцей, и даже в стопке газет и журналов на табурете, приговоренных к сожжению. Видимо, жизнь уходит не сразу, она просто не в состоянии поверить в существование смерти. Но даже когда верит, притворяется, что просто засыпает, не более того.

Дом ожидал возвращения хозяйки. Для него не имел никакого значения вынос бездыханного тела. Вот же стоит её кружка на сушилке, значит, баба Тося вернется и заварит в ней, как сама любила шутить, чифирь. Она будет ворчать, жалуясь на боль в суставах, и раздражаться оттого, что старые шаркающие ноги зацепляют и сталкивают с места половики, и приходится наклоняться и поправлять их.

Я судорожно вздохнула и, запрокинув голову, часто заморгала, будто это могло остановить слёзы. На трубе, как раз там, где она ныряла в потолок, чернел выведенный углём значок, один из тех, что я обнаружила у себя на теле, когда очнулась. Тот самый, что багровел ожогом на солнечном сплетении.

Я придвинула к печи табуретку и, встав на неё, оглядела заваленное всяким хламом пространство под потолком. Пакет с надписью: «Для Оли» я заметила сразу. Баба Тося знала, что я вернусь — вот, что это означало, и от сердца отлегло, перестало ныть внутри. Она вообще много чего знала, иными словами — ведала. Я осторожно вынула пакет из-под валенка с залатанной пяткой и вернулась к столу.

Зажигать свет не хотелось, и я распаковала своё наследство у окна, за которым уже занимался рассвет. Внутри оказались две вещи: бархатный альбом со старинными монетами и металлическая, поеденная ржой, маленькая шкатулка. Всё та же странная символика на крышке. Я попыталась ее открыть, но помимо того, что шкатулка была заперта, а ключ отсутствовал, крышка намертво припеклась ржавчиной, прикипела к основанию.

Что там внутри?

Я потрясла шкатулку, прислушиваясь. Что-то в ней определенно было. Но что?

Я отложила странный подарок и, как следует, перетряхнула упаковку. Из вороха бумаги выпорхнул сложенный вчетверо тетрадный листок.

«Ольга, прими дар, чтобы владеть им, и распорядись по своему усмотрению. Никогда не открывай шкатулку и никому её не показывай. Такова моя последняя воля».

Я опустилась на табурет, озадаченно взлохматила чёлку. Что бы всё это значило? Я повертела в руках шкатулку. Смешно, право слово. Да ее открыть можно разве что фрезой. Ещё раз потрясла таинственную вещицу возле уха — внутри тишина, ничто не шуршит, не гремит. Странно, а в первый раз показалось — что-то есть. Оно и хорошо, наверное, — меньше буду страдать от неудовлетворенного любопытства. Но даже если бы там звякало и грохотало, последнюю волю нарушать нельзя.

Я прихватила альбом со шкатулкой и прошла в большую комнату. Черно-белые фотографии уставились на меня со стены. На комоде перевитый черной лентой стоял портрет бабы Тоси, который прежде висел у нее в спальне. С него она глядела особенно строго, даже колко. От этого зачесался ожог, и подумалось, что надо убираться из опустевшего дома, как можно скорее.

Я положила на диван тетрадный листок с последней волей и негаданное наследство, открыла дверки шкафа. Мои вещи были на своих местах, лежали никем не тронутые. Я оделась, пошарила в карманах. Ключи, деньги — все на месте. Здорово отощала, кулак за пояс джинсов протискивается, даже два кулака. Оглянувшись на завешенный покрывалом трельяж, я несколько секунд поразмышляла на тему суеверий, подошла и приподняла ткань.

Зеркало было старым, как и все в этом доме. В его изъеденной пятнами помутневшей амальгаме отразилась бледная и тощая девица — в первый момент я себя даже не узнала. Загара, как не бывало.

Я ли это? Да в гроб краше кладут!

Рядом будто хихикнули. Я вздрогнула и отпустила покрывало. Оно упало, неровными складками задрапировав зеркальную поверхность. Оглянулась. Портрет смотрел уже не так строго, но его саркастический прищур огорчал не меньше укора.

Ни минуты здесь не останусь!

Я сунула альбом со шкатулкой в сумку и опрометью бросилась к выходу. На пороге задержалась, взглянув на обёрточную бумагу на столе, где я распотрошила пакет. Не дело оставлять беспорядок. Я сгребла бумагу в кучу и засунула в печь. Еще раз окинула дом взглядом. Ходики на стене застыли на одиннадцати часах неизвестно какого дня или вечера, как будто время в этом доме остановилось.

Прощай, баба Тося, и прости, если что не так.

За подарок благодарить не стала. Вышла, как и вошла, через крытый двор. Притворила ворота, серпом опустила щеколду.

Я решила идти к платформе по краю деревни, где ходят дачники, а не местные жители. Не хотела с кем-то случайно встретиться. Меня будто подгоняли: «Скорей, скорей беги отсюда, нельзя оставаться!» Я не задавалась вопросом: «Почему нельзя?» В голове было пусто, какой-то животный страх гнал меня вперёд, но чем дальше я уходила от дома, тем легче мне становилось. А значит, и правда нельзя оставаться, задерживаться нельзя.

С тех пор как ближний лесок выкорчевали под участки, между деревенскими и садоводами возникло ни на чем не основанное противостояние. Платформа теперь была поделена: с одной стороны — ближе к хвосту состава — на ней томились в ожидании электрички городские, а ближе к электровозу — местные. Теперь у деревенских старожилов появилась уникальная возможность время от времени произносить: «Понаехали тут!»

Я вышла к станции, надвинула кепку еще ниже на глаза и потопала к деревянному строению за билетами. В зале ожидания — небольшом помещении с лавками вдоль стен — никого не было. Я сунула деньги в зарешеченное окно кассы и буркнула:

— До города.

Выудив билет из металлической плошки, взглянула на дату. Выходило, что девять дней просто выпали из моей жизни. Ноги у меня сделались ватными, я буквально упала на ближайшую скамейку. Одновременно дверь открылась, и вошли несколько человек, на моё счастье — не местных.

Я сунула билет в боковой карман сумки, взглянула на часы на стене, но не смогла вспомнить, во сколько будет электричка. А ведь знала все наперечет, не так много их тут ходит. Пришлось подойти к расписанию. Попутно я прикинула в уме, что за день недели сегодня. Оказалось — выходной, так что зря я опасалась встретить кого-то из местных, едущих на работу в город. Но предосторожности ради, я всё же выбрала для ожидания конец платформы.

Народу было мало, и никого, слава богу, не интересовала моя персона. Я облокотилась на белёный парапет и принялась бездумно разглядывать наслоения бумажного сора под платформой: папиросы, фантики, сигареты. Кусты ольшаника, как могли, затеняли это безобразие.

За моей спиной с басовитым гудком прогрохотал товарняк. Я повернула голову, чтобы посмотреть ему вслед и заметила в начале платформы Артёма с Наткой. От моей обиды на них не осталось и следа, все переживания, как я вдруг отчётливо поняла, яйца выеденного не стоили. Есть беды куда более серьезные.

Артём курил, глядя куда-то за горизонт, Ната стояла так же как я, облокотившись на парапет, и так же смотрела вниз. И тут я сообразила, что меня считают без вести пропавшей, для всех в деревне я — не живее бабы Тоси. Страшно подумать, что пережили ребята.

Разве можно вот так уезжать? Да что же это у меня с головой?!

Наверняка в деревне судачат, что именно я свела старуху в могилу, потерявшись в лесу. Одно дело, когда виновник и сам погиб — осуждать мёртвых себе дороже, другое дело — живых. Но я не дам сплетникам такой возможности. Мне домой надо. Срочно. Но к ребятам я подойду, извинюсь. Это будет правильно.

Я оттолкнулась от парапета, намереваясь немедленно раскрыть своё инкогнито, и налетела на кого-то. Пожилая дама в вычурной шляпке всплеснула руками:

— Да что ж ты натворила-то?!

Ее сумка, доверху набитая пузатыми кабачками, опрокинулась, и урожай раскатился по платформе. Я была слишком погружена в свои мысли, чтобы заметить, что позади меня кто-то остановился, вот и налетела на дачницу.

— Извините, — пробормотала я и принялась подбирать кабачки.

Гудок приближающейся электрички заставил пассажиров засуетиться, подхватить вещи и сгрудиться у края платформы. Когда электровоз поравнялся с концом платформы, я передала последний кабачок владелице, и заметалась, решая, то ли бежать к ребятам, то ли сесть в вагон, а потом преспокойно дойти до них в электричке. Выбрала последнее. Я запрыгнула в тамбур и тут же направилась к началу состава.

Электричка тронулась. Я шла мимо рядов сидений, досадуя на нерасторопность пассажиров, то и дело преграждавших мне дорогу: «Да рассаживайтесь вы скорее!» В открытые окна врывались потоки воздуха, состав набирал скорость. Я почти дошла до конца вагона, когда заметила, что Артём и Ната остались на проносящейся мимо платформе. Они просто кого-то встречали. Я успела разглядеть согбенную спину старушки, у которой Артем взял сумки.

Как же так?!

Я бросилась к открытому окну и высунула голову наружу.

— Артём! Ната!

Не услышали.

Электричка плавно вошла в дугу поворота. Я сморгнула слёзы и разглядела коконы ребят, пронизанные золотистыми нитями светлых чувств. Мне вдруг нестерпимо захотелось, чтобы эти двое были счастливы, чтобы они всегда-всегда были вместе. Я мысленно переплела их нити, связала крепко-накрепко. Силуэты друзей становились меньше и меньше, пока я не потеряла их из виду окончательно, дав себе слово написать письмо.

Через два часа я окунулась в суету Московского вокзала, в его гул и нескончаемую сутолоку. Хорошо вернуться домой. В такие минуты дом — целый город, твой город. Я купила пирожок с капустой и съела его на ходу, пересекая площадь Восстания. Денег у меня осталось только на проезд в метро.

Я перешла со станции Площадь Восстания на Маяковскую. Подъехал поезд. Я села. «Осторожно, двери закрываются», — включилась трансляция. Я скривилась — в голове тут же закрутилась привязчивая глупая песня: «Осторожно, двери закрываются, слышен голос металлический, он зовёт нас в мир космический…» До чего дурацкая! «Следующая станция Площадь Александра Невского», — уведомили меня, и двери вагона захлопнулись, а следом за ними загрохотали двери станции.

Я намеренно старалась не думать о бабе Тосе и о предстоящем разговоре с мамой. Получалось плохо. Но, в самом деле, разве я виновата в её смерти?

— Виновата ли я, виновата ли, виновата ли я, что люблю? — неожиданно заголосила какая-то женщина в конце вагона. Её тут же одернули, на что она ответила пьяным смехом.

Лучше бы я чувствовала вину за то, что люблю или ненавижу, за что угодно, не столь страшное и мучительное, как смерть. У меня перед глазами снова тонул маленький мальчик. Я встряхнула головой, прогоняя видение. Моей последней надеждой было, что мама обнимет меня и скажет: «Ты ни в чём не виновата», и я поверю. Ведь она это скажет, правда? Бледное отражение смотрело на меня со стекла вагона, не отрицая и не подтверждая моих чаяний.

— Виновата ли я… — вновь завопила та женщина.

Я вышла на своей станции.

Мама должна быть дома, выходной же.

Через пятнадцать минут я уже стояла у дверей квартиры, не решаясь ни позвонить, ни отпереть своим ключом. Я ковыряла ногтем краску на стене возле дверного косяка, но собраться с мыслями никак не удавалось. Что я скажу? Что она скажет?

Лифт успел несколько раз проехать вверх-вниз, прежде чем я тихонько вставила ключ в замочную скважину и отперла дверь. В нос ударил спёртый воздух и тяжелый запах перегара. Я замерла в дверном проеме, не веря своему носу. Такого просто не могло быть. Я включила свет. Пол в прихожей был заляпан чем-то липким, усеян песком и комочками глины, а посреди — валялись мужские сандалии.

Не снимая обуви, я прошла в комнату. Позади с тихим скрипом притворилась дверь, щёлкнул язычок замка. Поперёк маминого дивана развалился мужик в семейных трусах. Живот, заросший темной порослью волос, мерно вздымался. На полу стояла недопитая бутылка водки. Я подошла ближе. Лицо спящего было повёрнуто к окну, из приоткрытого рта стекала нитка слюны. Незнакомый, чужой, омерзительный.

Я на цыпочках вышла из комнаты, заглянула в кухню, в туалет, в ванную.

Где мама? Пусть объяснит, что этот алкаш делает в нашей квартире! Остановившись в коридоре, я с удивлением воззрилась на красный телефонный аппарат на тумбочке, которого сразу не заметила.

Неужели подключили? Я подняла трубку, приложила к уху. Гудит!

Мама не поленилась и записала в специальном окошке номер, простой, я сразу запомнила.

Мужик всхрапнул и заворочался, заставив меня вздрогнуть. Только бы не проснулся. Я подкралась и заглянула в комнату. Алкаш окинул меня мутным взглядом, махнул рукой в попытке рассеять видение. А поскольку я и не подумала исчезнуть, спросил:

— Ты кто?

— Оля.

— Какая Оля?

Нда, никогда бы не подумала, что мамины требования к спутнику жизни опустятся до такого уровня. Ниже плинтуса.

— Дочь Валентины, — пояснила я.

Мужик звучно икнул, пробормотал что-то неразборчивое и потянулся за бутылкой.

— Э-э-э, погоди-ка!..

Мамин хахаль опорожнил бутылку и, повалившись на спину, тут же захрапел.

Во мне поднялась волна негодования.

— А ну проснись! Ты!.. — Я, что было сил, тряхнула его. — Где мама?! Когда вернется?

Он уставился на меня бессмысленным взглядом, часто моргая, но через секунду закатил глаза и вырубился.

Чтоб тебя!.. Бесполезно.

Я растерянно огляделась. На спинке стула висел его пиджак, брюки валялись на моём диване рядом с комочками вонючих носков. Вот, что за запах примешивался к перегару. Преодолевая отвращение, я сбросила носки на пол, а брюки перекочевали на стул. Повинуясь внезапному порыву, я обыскала карманы пиджака. Во внутреннем — обнаружился паспорт, принадлежащий Выготскому Ивану Михайловичу. Я пролистнула его и с ужасом уставилась на штамп о бракосочетании этого самого Выготского с моей матерью. Окончательно добила меня прописка. Невозможно! Как?! Как она могла прописать его в нашу однокомнатную квартиру?! Этого омерзительного бугая, который швырнул грязные носки на мой диван.

Я положила паспорт обратно в карман пиджака и выскочила в коридор. На антресолях нашлись две сумки, в них поместился весь мой нехитрый скарб. Но прежде чем уйти, я решила перекусить, всё ещё надеясь, что мама вернётся и нам удастся поговорить.

Единственное, что было в холодильнике, десяток яиц и кусок докторской колбасы. Я пожарила глазунью, проглотила её, не чувствуя вкуса, и запила чаем с сушками, мрачно созерцая окружающее. В раковине высилась гора грязных тарелок, ощерившаяся на мир черенками ложек и вилок. Пол залит и затоптан, стол отвратительно грязен. Во что превратился мой дом.

Раскатистый храп заставил меня вздрогнуть. Квартира, наполненная посторонними запахами, казалась чужой. Решение пришло само собой. Вырвав из блокнота листок, я написала: «Мама, я намерена жить отдельно. Желаю тебе счастья. Оля. PS Со мной все в порядке. Я позвоню» и, прикрепив записку магнитом на холодильник, ушла.

Глава 8

Пятница. Вечер. Дождь. Я разыскала в ноутбуке папку с надписью Джо Дассен, и запустила запись. Мама очень любила его песни. И вот моя маленькая квартирка уже превратилась в мансарду парижского дома, а я… — в парижанку, конечно. На диван из шкафа полетели наряды. Что же надеть?

Я вторила Джо Дассену: «Па-ба, па-ба-ба-ба, па-ба, па-ба-ба-ба…», азартно перебирая платья, в поисках подходящего к настроению, которое хотела создать. Ведь всё в наших руках, поэтому, как говорила Коко Шанель, их нельзя опускать.

Тёмно-синее платье, того глубокого оттенка, что сразу вызывает в памяти образ бархатной южной ночи, оказалось именно тем, чего просила душа. К нему лаковые лодочки — плевать на дождь! Несколько штрихов и готов макияж в стиле ретро. Куда-то меня сегодня ветер занесёт? Есть особая прелесть в том, чтобы ничего не планировать, но ресторан будет... Да! Поеду на Московский проспект, там, в небольшом уютном заведении «На Елисейских полях» играет французская музыка прошлых лет, готовят французские блюда и подают французские вина.

Когда подъехало такси, мне перезвонили, и я, накинув плащ, прихватив зонт и сумочку, вышла из квартиры. В лифте я насвистывала все то же «Па-ба, па-ба-ба-ба…», не тревожась о потере денег. Бабушка всегда говорила: «Не свисти в доме — денег не будет».

В такси играло «Дорожное радио», и оно тут же сбило меня с французской волны, потому что советское ретро мне нравилось ничуть не меньше. Бит-квартет «Секрет» исполнял знаменитое «Привет! А дождь все не проходит, а я с утра не по погоде одет…». И я вдруг поняла, что песня Джо Дассена тоже называлась «Привет» — Салю. Удивительно, будто бы обещание встречи, предзнаменование. Но меня, понятное дело, никто не ждёт.

Машина влилась в транспортный поток и понеслась, шурша колёсами по лужам.

В городе дождей и песни про дождь, — подумала я. — Пожалуй, «Ночь» нравилась мне больше, чем «Привет», несмотря на его гераклитовский оттенок: нельзя войти в одну реку дважды. Хоть в молодости ни о каком Гераклите я не думала, как, наверное, и сам квартет.

Летом пятничными вечерами Питер пустеет. Ясное дело, что «пустеет» — понятие относительное, но дачников у нас очень и очень много, и сейчас они стоят в пробках на всех выездах из города. А в сторону центра едут, в основном, завсегдатаи ресторанов и клубов. К таковым я себя не отношу, но иногда выбираюсь из дома, чтобы отведать чего-нибудь вкусного.

До Московского проспекта мы добрались быстро. Столик в ресторане никогда не был для меня проблемой, не из-за каких-то умопомрачительных связей, просто звёзды благоволили. Никак иначе этого не объяснишь. Для меня всегда находилось место в силу тех или иных обстоятельств, которые складывались в мою пользу. Тот редкий случай, когда немного везения перепадало мне самой, а то ведь известное дело — сапожник всегда без сапог.

Меня проводили к маленькому столу на двоих в уютном уголке. Официант принес меню, зажёг свечу. Голос Эдит Пиаф создавал ту чарующую атмосферу, в которую мне так хотелось окунуться. И почему русских так тянет в Париж? Хоть, что касается меня, я отношусь к той категории людей, для которых очень подходит анекдотическое: «Опять хочу в Париж. — Вы там уже бывали? — Уже неоднократно хотела». Вот если бы Андрей заключил какую-нибудь сделку с французами…

— Привет.

Я оторвалась от изучения меню. За моим столом устроился мужчина. В первые мгновения я его даже не узнала — так преобразил темноокого элегантный костюм.

— А дождь всё не проходит, — сказал он, глянув за окно.

Я невольно усмехнулась.

— Прохлаждаешься? А я вот работаю. — Он оглянулся на шумную компанию в другом конце зала и вновь уставился на меня. — Хоть бы поздоровалась.

— Не хочу я с тобой здороваться, — прошептала я, склонившись над меню и подперев пальцами лоб, чтобы никто не заметил, как я разговариваю сама с собой, сидя в гордом одиночестве.

— Дуешься?! — оживился он.

— Много чести.

— А вот это ты зря-я, — сказал и пропал, как и не было, только холодом дохнуло.

Мелькнула грустная мысль, что этот злобный дух ниспослан специально, чтобы портить мне аппетит, но я стоически заказала салат из овощей и жюльен, предоставив официанту выбрать подходящее вино, и даже от десерта не отказалась — мороженое со сливками и фруктами. Ну как от такого отказаться?

Мороженое всегда было моей слабостью. В студенческие годы дня не проходило, чтобы я не заглянула в кафе «Лотос» полакомиться им. Полутемное помещение цокольного этажа с несколькими столиками было пристанищем всего фармацевтического колледжа, и крупные, прямо-таки отборные тараканы, что там обитали, нас почти не смущали.

***

Я сняла жильё неподалеку от нового места учёбы. Старинные монеты, что оставила мне в наследство баба Тося, оказались на редкость ценными. В конце концов, она не просила хранить их, как память, поэтому я распорядилась подарком по собственному усмотрению, и чувствовала себя независимой и вполне обеспеченной. Стипендия опять же.

Комната в коммуналке была узкой, как вагон, зато с высоченным потолком, украшенным лепниной. Узор варварски обрезала стена: некогда большое помещение раздробили перегородками на несколько мелких. Мебели мне вполне хватало: имелись письменный стол, стул, кровать — скрипучая, терзающая рёбра торчащими из матраца пружинами, — шкаф, поставленный поперёк помещения в метре от двери. Сначала я удивилась такому решению не то хозяев, не то предыдущих жильцов, поднатужилась и поставила, как полагается: к стене. А потом вернула, как было: соседи по коммуналке не родственники, а чужие люди, и не очень уютно себя чувствуешь, когда они к тебе заглядывают, и ты сразу весь как на ладони. Да, стучат, но некоторые после этого не ждут магического "Войдите", порой в силу тугоухости, а порой — невоспитанности. Восемь комнат, все люди разные, некоторые — приезжие... Так я обнаружила в себе снобизм.

Последним предметом скудного интерьера было высокое зеркало в резной, некогда очень красивой раме. Каждое утро, вставая с постели, я видела в нём свое отражение в полный рост. И ни разу не удалось мне преодолеть искушение взглянуть на клеймо. Я задирала футболку и подолгу рассматривала изуродованный живот.

Спустя неделю после того, как устроилась на новом месте, я позвонила домой. Мама взяла трубку, от её строго сухого "Ало" заныло в груди.

— Мама!

— Ало, — с нажимом повторила она.

— Мам, привет! Слышишь меня?

Она положила трубку. Тогда я подумала — связь плохая, но сколько бы раз я ни пыталась дозвониться и откуда бы ни звонила: из автомата, от приятелей — итог был один. Никогда прежде я не замечала за ней такой категоричности, такой холодной отчуждённости. Мама славилась вспыльчивым характером, если что не по ней, реагировала как порох на искру. Отругать должна была сто процентов. И она, действительно, взорвалась однажды: "Не смей больше сюда звонить!" Спустя некоторое время я набралась храбрости и приехала, чтобы выяснить отношения лицом к лицу.

Я стояла в проходной завода, ожидая её, но мама посмотрела сквозь меня и просто прошла мимо. Бледная, осунувшаяся, в каких-то нелепых чёрных шмотках — вообще не её цвет, никогда она такое не носила. Полноватый мужчина, что стоял у противоположной стены, помахал ей рукой и пошёл навстречу. Я его в пижонском костюмчике и не узнала, да и он меня — тоже. Видел же всего раз, да и тот — в пьяном угаре. А сейчас трезвый и даже как-будто приличный мужичонка. Видать, не алкоголик, а просто запойный, здесь таких целый завод. Правильно, что я ушла. Теперь нужно отпустить.

До начала занятий в колледже еще оставалось время, его я посвятила благоустройству нового жилья и прогулкам по окрестностям. Дворы-колодцы Петроградской стороны поначалу производили на меня гнетущее впечатление. Гуляя по узким улочкам, я несколько раз натыкалась на букинистическую лавку. Бывает, судьба настойчиво пытается что-то подсказать, а ты все никак не расслышишь. Но когда я оказалась перед лавкой раз эдак в пятый, что-то внутри щёлкнуло, и я зашла.

Внутри витал сладковатый дух старых книг, пропитанных пылью веков. В носу тут же зачесалось, и я чихнула, чем привлекла внимание продавца.

— Чем могу помочь? — штатно поинтересовался он.

— Да вот, хотела узнать кое-что, — сказала я и показала рисунок в блокноте: своё клеймо, похожее на перечеркнутый рыболовный крючок. — Не подскажете, что это?

Букинист близоруко сощурился, поправил на переносице очки.

— Похоже на древнеславянский символ, — сказал он. — Минуточку.

Порывшись в залежах потрёпанных фолиантов, он разыскал нужный.

— Вот, взгляните. — Он положил на прилавок раскрытую книгу и ткнул пальцем в изображение, в точности как мое. Я разволновалась. Ещё немного и тайна знака будет раскрыта.

Букинист отошел к другому посетителю, а я углубилась в чтение.

«Руна Берегиня. Берегиня в славянской традиции — женский мифологический образ, ассоциирующийся с защитой и материнским началом; в архаической древности под именем Берегини выступала Макошь — Богиня-Мать, породившая всё сущее. По традиционным представлениям, она дает жизнь душам, приходящим, чтобы воплотиться на Земле, и она же отнимает жизнь, когда приходит время. Таким образом, руна Берегиня это руна Жизни и Смерти, ибо и Небесная Мать, спрядающая нити судеб, и Подземная Мать, правящая царством мёртвых, — суть ипостаси одной и той же богини.

Учитывая глyбокyю индоевpопейскyю дpевность слова Ма — мать и древнерусского «кош», «къшь», имеющего значение «случайного», «неверного», «непостоянного», «непредвиденного», т.е. жребия, Ма-кошь — «мать хорошего урожая», «мать счастья». Таким образом, эта же руна является руной Судьбы, как она понимается в нордической традиции. И ещё руной богатства и блага, поскольку богиня Макошь — супруга (читай: женская ипостась) бога Велеса.

Постепенно наши предки уверовали, что берегинь живёт на свете множество. Культ упырей и берегинь — это первобытный анимизм с ярко выраженным дуализмом, возник, по-видимому, в глубинах охотничьего хозяйства, может быть, уже в палеолите или мезолите. В этом аpхаичном пласте пpиpода диффеpенциpовалась по пpинципy отношения к человекy: злые вампиpы, котоpых нyжно отгонять и задабpивать жеpтвами, и добpые беpегини, котоpым тоже нyжно «класть тpебы», и не только в качестве благодаpности, но и для того, чтобы они пpоявили свою добpожелательность к человекy. Из двух половин первобытного дуалистического мировоззрения — духов добра и духов зла — уцелела в своём виде лишь вторая, тогда как первая (духи добра) почти целиком христианизировалась. Заклинание, сопровождавшее языческие действия, превратилось в христианскую молитву, где отголоском первобытности была лишь обязательная множественность защитников человека: десятки и сотни святых и “тьмы тем” безымянных ангелов.

Согласно народным поверьям, в берегинь обращались просватанные невесты, умершие до свадьбы. Например, те девушки, которые покончили с собой из-за измены коварного жениха. Этим они отличались от русалок-водяний, что всегда живут в воде, там и рождаются. На Русальной или Троицкой неделе, в пору цветения ржи берегини появлялись с того света и заманивали к себе молодых красавцев. Каждый парень был для берегини утраченным женихом, и многих они свели с ума своей красотой и жестокостью. Это утверждение соответствует более поздним представлениям, изначально берегини считались добрыми, не творящими никакого зла.

Но вот заканчивалась неделя плясок, хороводов, и они покидали землю, чтобы опять вернуться на тот свет. В день Ивана Купалы люди устраивали им проводы: веселились, надевали маски животных, играли на гуслях, прыгали через костры. Само имя Купала относится и к празднику, приходящемуся на 24 июня (старого стиля), и к ритуальному предмету: кукле-чучелу, деревцу или ветке — символу посланника на тот свет, а также обозначает как мифологический персонаж, так и девушку, раздающую цветы во время гадания, и наконец, всех участников обряда; кроме того, купала (белорус.) — костер в ночь этого праздника» [1].

Дальше я читать не стала. Если раньше мне было попросту неизвестно, что за символ выжжен у меня на теле, то теперь информации стало с избытком: руна жизни и смерти, богатства и блага, силы и судьбы. Солидное такое клеймо, с которым я очнулась без малейшего понятия, кто и зачем его поставил. Быть может, секрет хранился в угольных надписях, которые смыло дождём, но этого я уже никогда не узнаю — они утрачены безвозвратно.

Не ругательство какое-нибудь и ладно, — решила я и поскребла через футболку живот — время от времени клеймо начинало зудеть.

[1] О.А. Платонов «Славянские руны»; Н.М. Гальковский «Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси»; Б.А. Рыбаков «Язычество древних славян»; Н.Н. Велецкая «Языческая символика славянских архаических ритуалов».

Глава 9

Звонок домофона заставил меня вздрогнуть. Мне доводилось его слышать не так часто, в основном, когда люди ошибались квартирой или рассчитывали, что их пустят погреться в подъезд, невзирая на… Я включила в прихожей свет и уставилась в экран маленького монитора. На улице топтался какой-то парень. Он упорно смотрел под ноги, с мокрых от дождя волос то и дело срывались капли воды.

Пошел вон, Очередной Наркоман, — подумала я почти без раздражения, и тут парень поднял голову. — Витя? Ну да, мой водитель.

Я сняла трубку, ничего не говоря, нажала кнопку. Не стала дожидаться, пока он позвонит в дверь квартиры, открыла и тут же нарвалась на соседку, та возвращалась от мусоропровода. Как бишь ее?..

— Здравствуйте, — сказала я.

Она кивнула, но не удосужилась произнести ни звука и при этом оглядела меня с головы до ног и обратно так, что мороз продрал по коже. Да, я конечно излишне впечатлительная, но когда ты человеку несимпатичен, это чувствуется. Хоть, казалось бы, с чего такое отношение? А все примитивно — причины абсолютно не важны, ты несимпатичен в принципе. Это как у Булгакова шариковское: «Мы в университетах не обучались». Такая особая классовая неприязнь к тем, кто покупает квартиры. Можно повздыхать: соседей не выбирают. Ещё как выбирают, просто у меня для этого оказалось недостаточно денег. Добавить к этому странное противостояние между замужней и одинокой, между толстой и худышкой, между… Короче, взаимоотношения женщин — подлинный гордиев узел. Одним словом, я ей не нравилась. И если до последней минуты, было не совсем понятно за что конкретно, стоило Виктору выйти из лифта и направиться к моей квартире, неприязнь соседки обрела законченную форму. Тут бы ей воскликнуть: Эврика! И проклясть меня как растлительницу малолетних. Про малолетних я, конечно, загнула чисто из любви к преувеличениям.

Виктор пробубнил: «Добрый вечер, Ольга Петровна» и долго шебуршал подошвами кроссовок о коврик у двери, а я боролась с настойчивым желанием схватить его за руку и заволочь в квартиру, с любопытных глаз долой. Конечно, соседка и не подумала уйти к себе, стояла и пялилась на моего гостя так, словно решила изучить все лейблы на его одежде. Она, понятное дело, женщина несчастная: муж алкоголик со всеми вытекающими отсюда последствиями, любовник — тоже алкоголик. Один под правый глаз фонарь поставит, другой — левый украсит. Так и живут. Хорошо, стены в доме толстые кирпичные, буйные разборки неплохо приглушают.

Наконец я закрыла дверь, надежно ее заперла, и чёрт меня дернул посмотреть в глазок. Соседка по-прежнему торчала на лестничной площадке, гипнотизируя вход в мое жилище. Брррр! Теперь непременно приснится мне в первом же кошмаре. Я прикрыла вторую дверь.

— Чай, кофе, коньяк, молоко, кефир? — бездумно перечислила я всё, что имелось у меня в загашнике. Какая заразная штука — растерянность, передается мимолетным взглядом, как говорят тинейджеры, выносит мозг, и ты начинаешь пороть всякую чушь.

Витя снял кроссовки и топтался в прихожей, раздумывая над моим предложением и оставляя мокрые следы.

— Коньяк, — решил наконец. Подумав еще немного, стянул носки и засунул их в насквозь промокшую обувь.

— Ты своим ходом добирался? — поинтересовалась я.

— Не-а, на машине.

Странно, — подумала я и, припомнив метод дедукции Шерлока Холмса, сделала вывод, что он долго торчал у подъезда, не решаясь позвонить.

— Ты проходи, присаживайся на диван, — пригласила я, — сейчас полотенце выдам, голову подсушить.

Вид у парня был до того потерянный, что мне показалось неуместным спрашивать о причине визита в неурочное время, без приглашения и предупреждения. Я открыла дверку шкафа и задумалась, глядя на стопку полотенец. Не о чём-то серьезном, о полнейшей ерунде: какое полотенце выдать, они же все девчачьих расцветок: с бабочками и ромашками всякими. Не потому, что я неравнодушна к барби-стилю, просто люблю распродажи, ничего тут не попишешь. Это какой-то постсоветский синдром — набирать про запас, особенно если скидки, ну и грех мшелоимства наличествует как пить дать.

О! С птичками, пожалуй, подойдет.

Пока Витя вытирал голову, я принесла с кухни бутылку коньяка и небольшие пузатые бокалы, запоздало сообразив, что сначала следовало вытащить из-за шкафа раскладной столик. Бредовая какая-то ситуация, — мелькнуло в мозгу, — на ночь глядя ко мне завалился водитель — молодой симпатичный в сыновья годится, — и я вознамерилась напоить его спиртным. Как он после этого от меня уедет, спрашивается. Уносить уже предложенный коньяк обратно мне показалось некрасивым поступком.

Мда, ситуация.

И о какой красоте, скажи на милость, ты заботишься? — вмешалось Альтер-эго, которому давненько не выпадало случая выступить.

— Вить, столик достань из-за шкафа, — попросила я, игнорируя внутренний голос. Когда человек приходит к вам среди ночи…

Это в девять-то вечера?!

Заткнись, язва!

Я поставила на разобранный Витей стол бутылку, бокалы и пошла за лимоном.

— Ты ужинал? — Я выглянула из кухни. — Понятно. Не ужинал. Я бутерброды сделаю.

— Не беспокойтесь.

— Помилуй, какое беспокойство.

Стоило мне поставить на стол тарелку с бутербродами и присесть на диван, вырубилось электричество. Всё, что нашлось на этот случай у меня в хозяйстве, огарок свечи сантиметра полтора высотой, с выеденной огнём серединой. Язычок пламени затеплился, разгорелся, объединив нас в круге света.

Витя разлил по бокалам коньяк.

— За электриков! — провозгласила я, по-прежнему избегая расспросов. — Надеюсь, они устранят поломку прежде, чем догорит свеча.

— Да, за электриков!

Когда мы последовательно выпили за всех работников коммунальных служб, Витя решился:

— Ольга Петровна, вы ведь знаете, почему я пришел.

— Понятия не имею, — честно призналась я.

— Не скромничайте, — отмахнулся Витя.

— Будет лучше, если ты сам расскажешь.

— Вы человека вернуть можете?

— С того света? — уточнила я и щедро плеснула себе коньяка — рука дрогнула.

— Нет, я не про то. Девушка меня бросила. Ушла к другому.

Я прикусила язык, чтобы не ляпнуть: неизвестно, кому из вас больше повезло. Глотнула коньяка и закусила долькой лимона, щедро посыпанной сахаром.

— Нет, Витя, этого я не могу.

— То есть — не хотите? Я заплачу! — Он полез в задний карман джинсов.

— Витя! — одернула я его. — Нельзя этого делать, пойми. Нельзя.

— Значит, не хотите помочь. — Лихорадочный блеск в глазах, во взгляде решимость на всё, что угодно.

— Послушай меня, парень. Ты вот можешь человека убить? Гипотетически. Можешь. Но не станешь. А ведь приворот убивает что-то внутри. Нужна тебе кукла безжизненная?

— Люблю я ее!

— Ну и люби себе! — Я начала злиться, но сквозь коньячный дурман возмущалась как-то вяло. А хотелось бы убедительно и эффективно.

Я опрокинула в рот остатки коньяка и откинулась на спинку дивана. То, что отправлять Витю куда-то в таком состоянии нельзя, было очевидно. Более того, подобное сродни предательству, он ведь ко мне за помощью пришёл и волей-неволей придется что-то для него сделать, чтобы глупостей не натворил. Только что?

Ох, не по адресу, Витя, ты пришел, не по адресу.

— Это первая настоящая любовь?

Витя помотал головой, потом покивал. Так что осталось не понятно, какая это по счёту волна прекрасного чувства, ведь всегда кажется, что вот именно эта, вот именно она — девятый вал. “Настоящая” довольно странный термин, но без него никак, потому что любовь бывает и в пять лет, и в десять. Так что вряд ли эта — первая. А вот на настоящую — общество предоставляет нам право только с восемнадцати лет, хоть всё это не более чем демагогия. А далее следуют вторая настоящая, третья настоящая, ну и так далее. Вот оно! Такое очевидное для всех переживших крах первого пылкого чувства и такое непредставимое для Виктора.

— Видишь ли, «они полюбили друг друга, поженились, а потом жили долго и счастливо и умерли в один день» (в страшных конвульсиях. Кхм… Где я это вычитала? Не помню.) это редчайшее исключение из общего правила. Не имеет значения, что положило конец отношениям. Это всегда тяжело, но в первый раз — особенно. Кажется, этот ужас останется с тобой навсегда, боль не пройдёт, и ты никогда никого так не полюбишь или вообще больше не полюбишь. И тебя — никто. И что бы ни говорили, не верится, что это пройдёт (тоже ведь где-то вычитала). — Я поднялась, подошла к окну, слегка неверной походкой, и поманила Виктора пальцем.

— Взгляни туда. Что ты видишь?

Он подошел, пожал плечами, не понимая, к чему я клоню.

— Тысячи тысяч светящихся окон в домах вокруг. Что там за ними, как думаешь? — спросила я и сама же ответила: — Миллионы человеческих судеб, и я уверена, что несчастная первая любовь расписалась почти на каждой.

Витя молча стоял рядом, глядя вместе со мной в окно. Не знаю произвели мои софизмы хоть какое-то впечатление или нет. О чём он думал сейчас — без разницы, лишь бы не о самоубийстве и не о походе к какой-нибудь колдунье.

— Я хочу быть с ней, — пробубнил он тихо, но для меня это прозвучало воплем: «Банзай!», с которым камикадзе бросаются на цель.

— Ты хочешь быть с ней, — эхом повторила я и продолжила, — она хочет быть с другим. Если ты ее любишь, должен отпустить.

Какое невероятное количество банальностей я произнесла за этот вечер, оно явно превышает ПДД[1], но чувствуется — без толку.

Я ощутила себя воздушным шариком, у которого размотали нитку. Мы вернулись к тому, с чего начали, а значит, прогресса ноль. У попа была собака, поп её любил, она съела кусок мяса, поп её убил, в землю закопал и надпись написал: «У попа была собака…».

— Всё у тебя будет хорошо. Это я тебе как профессионал говорю. — Картина его будущего и правда прояснилась, как небо после дождя. Не знаю, что и где произошло, да это и не важно. Может, в эту минуту его девушка обнаружила, что новый избранник импотент. Кто знает. Очевидным для меня сейчас было только одно: я смертельно хотела спать. Эгоистично и бессовестно. И нет у меня никакой эмпатии, отродясь не было. С эмоциями тоже не густо, про эти депрессивные выверты мне Анна Михайловна всё подробно разъяснила.

Догорела свеча. Теперь мы стояли у окна в темноте, пародируя кадр из фильма «Приключения Шурика»: так же смотрели друг на друга, с той лишь разницей, что вслед за этими гляделками не планировался поцелуй. И слава богу. Такого рода терапия не по моей части.

— Давай разложим диван, — предложила я. — Утро вечера мудренее. И не спорь! — Пресекла я на корню попытку возразить. — В таком состоянии ты никуда не поедешь. Где-то у меня было второе одеяло.

Утром я обнаружила, что дождь прекратился, и выглянуло солнце. Пасмурная погода отучила меня опускать жалюзи, и теперь поток яркого света бил прямо в лицо. Я потёрла глаза, потянулась — все как полагается по утрам, хоть время приближалось к полудню. Рядом сопел Витя, от чего сразу подумалось о помятости собственного лица и сделалось неудобно за вчерашнее, хоть вроде особо-то и не за что.

Я осторожно поднялась, чтобы не разбудить гостя, и направилась в душ, по пути зашуршав тихонько молнией спортивного костюма. Спали-то мы по-пионерски — не раздеваясь. Это ж кому рассказать! Нет, лучше никому не рассказывать, не позориться.

Когда я вышла из душа, Витя уже проснулся и смотрел телевизор.

— Доброе утро, — сказал он, явно чувствуя неловкость.

— Да, будем игнорировать, что на часах почти полдень, и позавтракаем, в то время как другие уже подумывают об обеде. Пойду варить кофе. Или тебе чай?

— Кофе.

— Чуть не забыла! Вот банное полотенце. — Я вытащила из шкафа очередной шедевр лёгкой промышленности. — Приводи себя в порядок и за стол.

Витя вернулся из ванной с растрепанной влажной головой и с благодарностью принял из моих рук чашку крепкого кофе.

— Вы чудесно выглядите без косметики, — сказал он, посмотрев на меня сверху, с подоконника, на котором пристроился завтракать. Стул-то у меня всего один.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Колдовские секреты помогают. — Лицо при этом сделала очень серьёзное. Угу, купился. — Я рано-рано встаю, выхожу на улицу и произношу:

Пойду из дверей дверьми, из ворот воротами.

Выйду в чистое поле, погляжу в подвосточную сторону.

С подвосточной стороны встает заря утренняя, выкатается красно солнышко.

А и пусть я буду краше красного солнышка, белей светлого месяца,

румяней зари утренней и зари вечерней, краше всего света белого!

Как глядят все на красное солнышко, на белый свет, так смотрели бы все добрые молодцы на меня, и почитали бы меня, и возносили бы, и не могли бы все добрые молодцы без меня ни жить, ни быть, ни игры заводить.

Будьте мои слова крепки и прочны. Ключ-Замок[2].

Я отхлебнула кофе, всё еще успешно сохраняя серьезную мину, но вскоре не выдержала и расхохоталась.

— Так вы меня разыграли, Ольга Петровна!

— А ты думал! Кстати, какие у тебя планы?

— Да, в общем-то, никаких. — Вите тут же взгрустнулось.

— А пойдём в зоопарк!

— Это вы серьезно или опять разыгрываете?

— Абсолютно серьезно. Сто лет не была в зоопарке.

И что мне приспичило туда тащиться? Но слово сказано, и оно побуждало к действию. Я оделась в джинсы, футболку, свитер и кроссовки — на моей улице праздник, — лихо закинула сумку за плечо и вышла из квартиры, памятуя о том, что несказанно хороша без косметики. Но солнечные очки предусмотрительно всё же нацепила. Вите ничего не оставалось кроме как следовать за мной и везти, куда скажу.

Запах вольеров и клеток с животными всегда возвращает меня в тот, самый первый раз. Мне пять лет, я с нетерпением жду поездки в зоопарк, вся переполненная восторгом и ожиданием чуда. Помню теплое летнее утро, мы с мамой идём по скверу к трамвайной остановке. На мне светлое платье и белые банты в волосах. Помню, больше всего мне понравилась птица во-о-от с таким носом — пеликан. Такое ожидание чуда возможно только в пять лет, отголоском того состояния мне служила лёгкая взбудораженность.

Мы с Виктором бродили по дорожкам зоопарка, я не останавливалась, чтобы поглазеть на животных, он плёлся за мной. Все, что нужно — довериться потоку, следовать ему, ни о чём не думая, мысли только мешают, из-за них легко пропустить что-то действительно важное. Что? Не знаю, ведь я всего лишь проводник, точно провод между генератором и лампочкой.

Лишь когда мы добрались до обезьяньих клеток, я прислонилась к барьеру.

— Да будет свет! — ляпнула я ни с того ни с сего.

Виктор с удивлением посмотрел на меня. Я пожала плечами и уставилась на мартышек, что весело скакали по клетке.

— Витя?

Мы одновременно повернули головы. Приятная молодая девушка смотрела на моего водителя. — Витя Смирнов?

— Да, — отозвался он. По голосу чувствовалось, Виктор не узнаёт её.

— Мы учились вместе до седьмого класса, — пояснила девушка и обернулась на звонкое: «Мам! Мам, сатли, как пыгает!»

— Да, Валерка, эти обезьянки здорово умеют прыгать. — Она вернулась к сыну, чтобы взять его за руку и привести к нам.

— Вера Синицына, — пробормотал Витя.

— Иди, — тихо сказала я, — погуляй с ними, а потом отвезёшь домой. Ребёнок маленький, быстро устанет. А мужа у неё нет.

— Откуда вы знаете? — удивился Витя.

Я усмехнулась:

— А ещё я знаю, что они решили пойти в зоопарк вчера около десяти вечера. А еще, — улыбка у меня стала до ушей, что называется, хоть завязочки пришей, — я знаю, что ты был влюблён в эту миловидную Веру классе эдак в шестом.

Последнее было догадкой вкупе с импровизацией, но из тех, что пальцем в небо.

Витя посмотрел на меня с оттенком суеверного ужаса и на плохо гнущихся ногах побрёл навстречу Вере и Валерке. Обернулся. Я замахала на него руками, дескать «Проваливай, болван, чтоб глаза мои!..» ну и так далее. Известное же дело, что лучшим лекарством от несчастной любви для мужчины является любовь хорошенькой девушки. И если я хоть что-то понимаю в этой жизни… На душе у меня стало легко, и я отправилась есть мороженое — необходимый элемент программы посещения зоопарка.

[1] Предельно допустимая доза

[2] Текст заговора слегка видоизменен. Исходный вариант: Виноградов Н. «Заговоры, обереги».

Глава 10

На площади Бастилии, куда меня занесло почти случайно — так и не решила для себя воспринимать ли подобное как указание перста судьбы или вообще не париться по поводу энтропии всего сущего, — я столкнулась с бывшей сокурсницей. Представляете, в Париже! Да, моя мечта сбылась, но, увы, этот город оказался не тем, каким представлялся мне по старым французским фильмам, а совершенно чужеродным, эдаким арабо-негритянским базаром. В общем, полнейший «пари сё ко гун». Это у японцев такое специальное выражение появилось, обозначает разочарование от несоответствия реального Парижа их представлению о нём.

Я как с деловой встречи выбралась, отправилась бродить в гордом одиночестве и страдать этим самым сёкогуном. Даже не переоделась, чтобы времени зря не терять. Пожалела уже в первые полчаса — из-за обуви; и устала — просто смерть.

Интересно был ли у Андрея такой же культурный шок в первый раз. Впрочем, он сюда по правильным амурным делам летал, в отличие от меня: первая в жизни поездка в город любви и романтики — деловая. И обычная программа у Андрея — не достопримечательности, а рестораны, магазины, отели. Ну, или в каком-то другом порядке. Не расспрашивать же в самом деле. Он уже бог знает какую по счёту пассию по Парижу выгуливает, но нынешний приезд — прежде всего бизнес. Вышли-таки на международный уровень. А пассия — вне рабочей программы, но конечно же правильное и полезное к ней дополнение, нервное напряжение снять. Цинично? Можете считать, что я завидую, мне-то по роду деятельности любовь противопоказана — видеть перестаю.

И только я затосковала от экзистенциального одиночества, — Камю и Сартра мне в помощь, — как лицом к лицу столкнулась с Наташкой. Парижанка, ей-богу! Обнялись. Что да как — интересно. Оказывается, уже три года как эмигрировала. Она меня в ресторан пригласила, морских гадов отведать, я же их страсть как люблю. Должна же у меня быть хоть какая-то в жизни страсть.

— "Леон" тут совсем рядом, хороший ресторан, недорогой, — Наталья будто извинялась, таким тоном это произнесла.

— Отлично! — подбодрила я.

Её, наверное, мой деловой костюм смутил. Андрей вообще настаивал на варианте лайт: взять лишь загран паспорт, деньги, билеты и телефон с зарядкой. У него, правда, еще документы по сделке были, а я могла бы попробовать минимализм, но не решилась, а в итоге прогулочный комплект остался в номере отеля.

Устроились мы за столиком, за соседним — две крупных… э-э-э… Афрофранцуженки? Куда катиться мир?! Сидят, беседуют, на меня — дикарку — внимания не обращают. Раньше я за собой ксенофобии не замечала, и — уж простите за неполиткорректность! — негров жалела. Нет, я не про «Хижину дяди Тома», я жалела тех, что приезжали в Россию учиться, особенно — в Питер. Холодно, чужеродно, солнца мало. Они бедняги даже кожей светлели со временем, выцветали. Эти считанные единицы чернокожих, разбавленные миллионами аборигенов, вызывали скорее умиление. Как в фильме "Цирк" от сцены, в которой советские люди без предубеждений принимают негритёнка-бастарда. У меня от неё до сих пор слёзы наворачиваются.

А тут, в Париже, в метро как спустишься… Ох, ма!.. Я даже почувствовала искреннюю симпатию к родным азиатам-гастарбайтерам. Правда-правда. Они ж исконно свои, из советского прошлого, которое союз нерушимый республик свободных.

В общем, я с удивлением обнаружила, что… Кхм… Как в той шутке: больше всего ненавижу расизм и негров. А французы к ним давно привыкли, как мы к своим братьям-азиатам.

— Очень рекомендую взять мидий, — посоветовала Натка. — Принесут большую такую кастрюлю, доверху. Честно-честно!

Видимо, скепсис из меня так и сквозил. Меню, и правда, впечатляло фотографиями блюд, но зачастую то, что выглядит значительным на снимке, на поверку оказывается не таким уж большим. Но не во Франции, где настоящий культ еды. Я даже на минуту задумалась о жор-туре, разглядывая большой жёлтый прямоугольник на стене с прибитыми табличками-дощечками: «Moules Escargot», «Moules Curry», «Moules Phalenҫale», «Moules Meunière»… Мульки на любой вкус!

— А что за работа? — уточнила Натка.

Мы по дороге до ресторана немного поболтать успели, я сказала, что по работе приехала, она — что замужем тут за эмигрантом и без работы сидит. Муж вид на жительство давно получил, он тут уже больше десяти лет. Квартира у них муниципальная однокомнатная в пригороде. Название местечка у меня тут же вылетело из головы. Хоть определить, где кончается Париж и начинается этот самый пригород или предместья сложно: выглядит как единый массив.

Принесли похожие на чугунные кастрюльки, мы дали блюдам немного остыть, насладились пивом.

— Покажу французский способ поедания мидий, — Наталья профессионально взяла по мидии в каждую руку, я повторила за ней. Полуоткрытые раковины показались мне похожими на кастаньеты, захотелось ими пощелкать. Створками одной моя сотрапезница как щипчиками захватила мидию во второй раковине и вытащила наружу.

— Как ловко! — вырвался у меня изумленный возглас.

Наталья рассмеялась.

Она всегда улыбалась так солнечно, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Я не знаю человека, что подходил бы для создания в доме тепла и уюта больше неё. И мне жаль, что будущее к ней так неблагосклонно. Не знаю почему, когда, где и как все сломается. Не знаю, куда соломку стелить. И смогу ли? Заставляю себя радоваться встрече, вернее, радуюсь — без оглядки. Наши судьбы конечны, смерть может прийти за нами в любое мгновение, именно поэтому нужно радоваться каждой минуте. Банально, знаю, но это правда.

— Прилетели с Андреем документы по торговой сделке подписывать, — отвечаю на ее вопрос о работе.

— С тем самым Андреем?! Да быть не может!

К сожалению, может. Но этого я не произнесу.

— Вы что же — партнеры теперь? А бизнес-то разросся! Ну, рада за тебя. За вас.

Ага, эдакий крючок забросила — насколько и в каких смыслах мы партнеры. Ишь, любопытная.

— Спасибо. — Лихорадочно соображаю — стоит ли уточнять, что мы лишь деловые партнеры или оставить приятельницу в заблуждении. Оставлю. Иначе выльется в традиционное: вот сволочь! все мужики — козлы! А тут всё сложнее. Но таки да — сволочь. Жаль — нельзя отмотать назад и переписать события того ветреного дня.

***

Ветер всю ночь гремел створками окон, гнул к земле деревья, обламывал сухие сучья. На стоянке хором завывали машины. К утру всё стихло — погода поменялась. Но мне мерещилось, что в окно вот-вот ударит очередной шквальный порыв и разнесёт стёкла, всю ночь дребезжавшие в рамах то сердито, то жалобно. В такую погоду во мне пробуждалось противное беспокойство: хотелось уподобиться Мэри Поппинс и, раскрыв большой черный зонт, улететь. Куда? Кто бы знал.

После бессонной ночи я чувствовала себя размытой в пространстве. Выйдя в длинную узкую кишку коридора, поняла: и день тоже не задался. Клавдия Васильевна — одна из моих соседок по квартире, насчитывающей восемь комнат, — уже открывала дверь туалета. Но будь она даже на полпути к этому стратегическому помещению — совместному санузлу, это ничего не меняло. Клавдия Васильевна последние десять лет своей семидесятилетней жизни страдала запорами, поэтому каждое утро начинала с клизмы. Она выходила в коридор, в одной руке неся пластиковое детское ведёрко, а в другой солидных размеров клистир, и обгонять себя ни в коем случае не позволяла, считая это неуважением к её персоне. При этом не имело никакого значения, что к моменту её приближения к двери туалета, я бы из него уже вышла. Ко времени торжественного шествия Клавдии Васильевны все трудоспособные жильцы успевали уйти, а я часто попадала впросак, на работу мне было к девяти, и жила я в двух шагах.

Ну и ладно, — решила я, вернувшись в комнату, — не больно-то и хотелось. В некоторых случаях обмануть себя не такая уж проблема, но этот — не из их числа. Я быстро оделась, покопалась в холодильнике, решив, что завтрак прихвачу с собой и быстро глотну чая на работе.

Съехала по истертым рёбрам ступеней, как на лыжах, быстро перехватывая перила. На лестнице воняло кошачьей мочой и плесенью, хотелось быстрее выскочить на свежий воздух. На улице, и правда, было очень свежо, у меня тут же проклюнулись мурашки. Я заспешила вдоль сросшихся боками домов и сумрачных зевов подворотен, откуда вырывался хлёсткий северный ветер и облизывал меня леденящим языком. Он уже не буйствовал, как ночью, но ещё не утратил задора.

От бодрящей прохлады еще сильнее захотелось в туалет, и я решила срезать путь, забор из бетонных блоков не был серьёзной преградой, местами он раскрошился, и в отверстиях торчала металлическая арматура. Возможно, кто-то специально расколотил его именно так, чтобы образовалось подобие лестницы. Я глянула по сторонам — не хотелось проделывать акробатические трюки на глазах у прохожих. Казалось бы, что такого, а вот живёт в подкорке или в генах некий запрет, наверное, очень древний, с тех времен, когда начали ставить городища, огораживать, значит. Ощутив себя в душе печенегом, я втиснула нос кроссовка в дыру, утвердилась на металлических прутиках и полезла вверх.

По ту сторону была детская площадка маленькая и унылая, заточённая между стен окружавших ее домов. Качели, песочница, скамейка да чахлое деревце — вот и всё. Хоть нет: справа у стены приютились мусорные баки. Ну и как водится, детская площадка и площадка для выгула собак — одно и то же место. Я угодила ногой в дерьмо и едва не матюгнулась в полный голос. Эхо долго носило бы этот крик исконно русской души, играя им в пинг-понг, перебрасывая от стены к стене двора-колодца.

В то, что день у меня будет не ахти, я уверовала ещё до выхода из дома, но неприятности через каждые пять минут, это чересчур. Остервенело потыкав ногой в песок, я огляделась в поисках травяной кочки. Несколько пучков травы проросли у бортиков песочницы. Но там же дети играют. Нет, это не вариант. Мое внимание привлёк орнамент на песочнице: вертикальная загогулина, кружок, снова загогулина… Да это же многократное SOS! Ох, не люблю я такие намёки, да еще в дни, когда ничего не ладится.

Я бодрым шагом выскочила из подворотни в переулок. От визга тормозов сердце в пятки ушло. Водитель замер с перекошенным лицом, а потом выскочил из видавшей виды волги и давай меня костерить, грубо и витиевато. Молодой парень, а уже нервы ни к чёрту. А я смотрю и вижу — беспросветную темноту прошивают ниточки света, яркие пятнышки поначалу медленно, а потом все активнее расплываются, как бензиновые пятна в луже, — меняется мрачное будущее.

— Что ж ты орёшь как резаный, — говорю спокойно и улыбаюсь, — я тебе, между прочим, жизнь спасла.

Оторопел парень, за чокнутую меня принял не иначе. Я обернулась на странный звук — с фасада здания отвалился крупный кусок лепнины, рухнул на перила балкона, раздробился, осколки полетели в разные стороны. Если бы не я, этот камнепад прошелся бы аккурат по машине, и водитель с перепуга мог въехать в фонарный столб или в стену, улицы тут узкие. Я точно видела смерть.

Парень в лице переменился.

— Ты это… ясновидящая, что ли?

— Ну… — замялась я. — Это просто удача. Удачу я приношу! А ты меня такими матюгами обложил. Но жив — и ладушки. Бывай!

Пока я эту пургу несла, потихоньку переходила улицу, опаздываю же.

— Могу подвезти!

— Спасибо, не нужно. Я тут рядом работаю.

— Меня Андрей зовут.

— Бывай, Андрей! — Я нырнула в подворотню. Некогда мне шуры-муры с ним разводить, да и не нравятся мне парни, способные так на девушку орать. Я тоже чуть не описалась — и что? Кстати, об этом…

Работать я устроилась на кафедру фармацевтической химии лаборантом сразу после окончания колледжа. Не лучшие условия труда: в лаборантской комнате даже вытяжного шкафа не было, а приходилось титровать не только в водных, но и в органических средах.

Я прошла по скрипучему изъеденному временем и химикатами паркету, распахнула форточку. Никогда не привыкну, что оба окна выходят на глухую кирпичную стену, и никогда ни лучика солнца не проникает в этот колодец. Волей-неволей вспомнишь Раскольникова.

Сегодня у меня было всего две лабораторные пары. Посуду выдала, посуду приняла — и свободна. Растворов ещё на несколько групп студентов хватит, пускай анализируют на здоровье. Реактивов на столах маловато, надо бы долить. Главные расхитители — младшекурсники, они под шумок сливают вместе всё что ни попадя, разноцветными осадками в пробирках любуются. Развлечением это становится от недостатка знаний, на старших курсах все прекрасно помнят, что получится если слить вон то вот с этим, и уже неинтересно. По себе знаю, такая же была. Но всё равно молодняк этот бесит, хоть бы вымыли за собой! Валандайся теперь с их радугой, никаких ёршиков не напасёшься! Засранцы!

Чёрт меня дернул пойти домой тем же путём. Я к подворотням Петроградки уже достаточно привыкла, а поначалу они очень пугали. По темноте я и теперь по ним не шныряю, а тут — солнце ещё не село, вроде как и не страшно, да вот неуютно и муторно. Не очень-то я умела к себе прислушиваться.

Там, где тень была гуще всего, кто-то стоял у стены. Я его не сразу увидела, со света в сумрак войдя. Сердце ёкнуло, надо было развернуться — и дёру, а я — тормоз перестройки — решила, что проскочу без проблем, не ночь же в конце концов. Вон и люди по улице ходят, закричу, если что. И вякнуть не успела.

Я этого парня уже миновала, он и не шевельнулся, когда я вдоль противоположной стены шаг чеканила, метнулся следом, рот зажал. Первая мысль была невероятно глупой: кто-то знакомый решил подшутить. Нет у меня таких знакомых!

— Не бойся, — шепнул он мне в ухо, — мне помощь твоя нужна. Только тихо, не шуми, а то засекут. Мы с тобой утром познакомились. Андрей. Помнишь? Ты мне жизнь спасла. Теперь, вроде как, в ответе...

Это он пошутил, но я не сразу поняла.

— Моя контора денег задолжала. В общем, поймают, убьют.

Буднично так сказал.

Я знала, что время сейчас такое, бандитский Петербург и все прочее, но никогда с подобным не сталкивалась и далее свой статус-кво предпочитала сохранять. Вся эта пакость для меня как в параллельной реальности существовала, а в моей была низкая зарплата, пустые полки магазинов и работа от звонка до звонка, что сгонял студентов на лекции и практикумы, а потом отпускал с них. И сейчас, как никогда прежде, я понимала, что хорошо жила, несмотря ни на что — хорошо.

— Да не трясись ты, — прошептал он, — всё путём. Перекантоваться мне надо где-то. Полдня как заяц круги наматываю, следы путаю. Машину забрали, суки! Я это — руку сейчас уберу, ты не кричи, пожалуйста.

Он медленно отнял руку от моего лица и отступил на полшага.

— Ты что же, — голос дрогнул, — меня ждал?

Он помотал головой.

— Случайность. А может — судьба.

К едрене-фене такую судьбу!

— Помоги, а?

В глаза мне заглядывает со щенячьей тоской, а сам в локоть вцепился крепко-накрепко — нет у тебя выбора, детка. Шелуха весь этот политес, мигом слетит — стоит лишь вякнуть.

Я не рыпалась, провела его тайными тропами до своего дома, дверь в квартиру открыла с шумом, но никто из соседей не выглянул в коридор. Я Андрея в комнату втолкнула, а сама на кухню метнулась под благовидным предлогом: чайник поставить. Посреди коридора телефон, в милицию надо звонить, но глупо как-то: сама парня в дом привела. Каша в голове, просто каша — невозможно ясно мыслить и до сих пор трясёт. Не хотела я его спасать-выручать, никто он мне, принудил. И только я шаг замедлила у тумбочки с телефоном, Андрей следом за мной из комнаты вышел, точно почувствовал неладное, догнал.

— Я позвоню?

Не дождавшись моего ответа, он поднял трубку и принялся крутить диск, тот стрекотал как пулемёт, но соседи и на этот раз не выглянули. Может, пропёрли бы этого проходимца всем миром, а может, и дома-то никого нет.

Андрей жестом послал меня в сторону кухни, так что, с кем и о чём он разговаривал, я не расслышала. Понадеялась — найдёт он себе... Как там в "Бриллиантовой руке" на жаргоне жуликов говорили: хазу? Я подсунула горящую спичку под закопчёное дно чайника, включила газ и уселась на подоконнике. Большое, в полтора человеческих роста по высоте, и широченное окно кухни выходило во двор-колодец, коих на Петроградской стороне великое множество. Напротив, за такими же большими окнами, виднелась лестница соседнего подъезда. По ней поднимались двое мужчин массивного телосложения, одетых в кожанки. Словно двое из ларца, только с лица неодинаковые, а в остальном почти идентичные. В кухню вошёл Андрей, я взглянула на него и обмерла — гибель неминучая ему на роду написана. И с каждым его шагом тьма проступала всё явственнее. Меня захлестнуло немое небытие, парализовало, в лицо дохнуло холодом.

— Тебе плохо? — спросил он. — Бледная как смерть.

— Смерть, — эхом повторила я.

— Ты это... Опять предсказываешь? — Он тряхнул меня за плечи.

Мне стало муторно от его близости. Я упёрлась ему в грудь ладонями, силясь оттолкнуть. Он отступил.

— Делать-то чего?

Он ждал спасения, каких-то инструкций. До него никто не воспринимал меня всерьёз, но это ничуть не радовало.

— Беги, беги отсюда, — выдавила я с трудом, до того обморочно-паршиво сделалось.

Это решало и его проблемы, и мои. Тихая гаденькая радость затеплилась в груди. Не нанималась я к нему в телохранители, не надо мне этого. Я отвернулась от Андрея, давая понять, что разговор окончен. "Двое из ларца" уже спускались вниз, они как раз поравнялись с окном нашей кухни, один бросил на меня короткий взгляд и что-то выкрикнул. Нет, не я его заинтересовала — Андрей.

— Валим! — Он тоже заметил тех двоих и сдёрнул меня с подоконника.

На плите засвистел чайник. Андрей, проходя мимо, выключил газ и поволок меня дальше по коридору.

— Пусти! Пусти!

— Хочешь их тут подождать?! — зло прошипел он. — Жить надоело?

Он втолкнул меня в комнату.

— Быстро хватай самое необходимое!

— Убирайся! — наконец хватило сил выкрикнуть. — Я не имею к тебе никакого отношения.

— Да. Только они так не думают. А мне выкупать тебя не на что, ни целиком, ни в нарезке.

А я-то думала, изнасилование в подворотне — самое страшное, что может со мной произойти.

Андрей распахнул шкаф, выхватил спортивную сумку. Из бокового кармана вывалилась металлическая шкатулка, та самая, загремела по истёртому паркету. Он механически за ней наклонился и поднял. Мой предостерегающий вопль: "Не трогай!" он проигнорировал. В этот миг я поняла начертанное: «... Никогда не открывай шкатулку и никому ее не показывай», ощутила на собственной шкуре. И он ощутил. Не понял, не осознал умом, но обрёл и не отпустит.

— У себя подержу. — Он сунул шкатулку в карман куртки.

Мне осталось только следовать за ним, безропотно, всегда и везде.

Глава 11

Я бы с удовольствием провела в Париже неделю, а то и месяц. Остаться навсегда — это вряд ли, я вообще не люблю мегаполисы. Какое-нибудь французское захолустье с хорошим обеспечением я бы еще рассмотрела. Теоретически. Ну просто, помечтать. Потому как самые лучшие захолустья — это у нас, но второй необходимый и чрезвычайно важный элемент в них отсутствует напрочь. Да-да, то самое обеспечение.

У меня ещё оставалось время до отъезда, и мы с Натальей спустились в метро, чтобы добраться до сада Тюильри и немного там погулять. Я сегодня уже имела удовольствие побывать во французской подземке, где с удивлением обнаружила, что метро из моих ночных кошмаров — парижское: станции, похожие одна на другую, какие-то немыслимые переходы, в одном даже лифт имелся.

Но погулять мы толком не успели, позвонил Андрей, сказал, что вызвал такси и вскоре меня заберёт. Мне захотелось опустить мобильный в ближайшую урну, тогда бы он забрал только его. Все эти маячки так унизительны, я столько лет не давала повода в себе сомневаться, я соблюдала договорённости.

— Что, уже пора? — Наталья посмотрела на меня с затаённой грустью.

Нам обеим не хотелось расставаться так быстро. Но мною двигала не только сентиментальность, я видела, что беда приближается. Спасти жизнь хорошему человеку — стоит всех последующих неприятностей! Я присела возле клумбы и засунула телефон поглубже в цветочные заросли.

— Нет, ещё есть время! — Я взяла подругу за руку и увлекла за собой сквозь толпу праздношатающихся туристов и парижан. Дорогу нам заступил мим и приветливо мне помахал, такой типично французский уличный персонаж: с белой физиономией в тельняшке и берете.

— Оставь её, — прошептал он, приблизив ко мне лицо.

— Упырь?! — ужаснулась я, узнав темноокого.

— Ты что-то сказала? — спросила Наталья. — Ой, извини, муж звонит.

Я выпустила её руку.

— Ты дважды спасала жизнь, — сказал невидимый для окружающих мим, — третий раз будет последним.

— О чём ты? Как ты вообще тут оказался? Преследуешь меня?

— Приятно жить как tabula rasa[1]? Ничего не помнишь, ничего не знаешь… Связаны мы, голубушка! Когда ты по мелочи добром соришь, оно как бы и ничего, а вот по-крупному — и тебе, и мне во вред.

— Твоя польза меня не заботит!

— Кааак эгоистично. А собственная жизнь — заботит?

— Я умру?

— Да тебя это никак обрадовало, мой депрессивный ангел?! Тело профукаешь и будешь, как я. — Он широко улыбнулся, обнажив гнилые зубы.

На миг я ощутила зловоние, хоть это просто игра воображения.

— Тебе-то не всё ли равно есть у меня тело или нет?

— У бестелесных срок пребывания в этом мире ограничен, можно приходить ненадолго — по делам, так сказать. Но когда имеется вполне себе материальный партнёр…

— Я поняла — это как вид на жительство.

— Если не дорожишь тельцем, завсегда рад поменяться.

— На-ка выкуси! — я из-под сумочки показала ему кукиш. — Смешно тебе?!

— Не кипишуй, детка. Пойдём с местной достопримечательностью пообщаемся, — он указал на кого-то в красном. — Жаном Живодёром, красным призраком. Этот молодчик служил тайным агентом при Екатерине Медичи. Она в этом саду, кстати, травы ядовитые выращивала. Но собственноручно всех не перетравишь, вот и приходилось прибегать к услугам таких специалистов как Жан. Поначалу он мясником на скотобойне работал, так что, крови не чурался. Неугодных королеве он предпочитал убивать под покровом ночи именно здесь — в тихом безлюдном саду Тюильри. А потом Екатерина Медичи решила убрать самого Жана Живодёра: много знал. По иронии судьбы он принял смерть в этом же саду от рук некоего шевалье Невилля. Истекая кровью, Жан успел проклясть убийцу и неблагодарную жестокую хозяйку и напророчить всяких пакостей.

Сад Тюильри заиграл для меня иными красками и, понятное дело, желания общаться с его знаменитым обитателем не возникло. Я отступила на несколько шагов, хруст мелких камешков под ногами навёл на мысли о костях, обратившихся в прах. К реальности меня вернула Наталья.

— Олечка, прости, мне нужно бежать.

— Нет, пожалуйста, останься!

Я поступлю, как должно. Если за это полагается расплата, что ж, так тому и быть.

Меня схватили за локоть и дёрнули в сторону.

— Что это значит?! — В нос почти уткнулась блестящая плитка айфона, которую держал Андрей. — Решила сбежать?

Тон был шутливый, но я видела, как сочится наружу гнев. Меня накрыло ощущением дежавю.

***

Андрей волок меня за собой вниз по лестнице. Я поневоле оказалась втянутой в игру со смертью. На чьей стороне окажется удача? Едва мы выскочили на улицу, аккурат перед нами притормозил жигулёнок. Андрей, распахнув заднюю дверь, втолкнул меня внутрь и сел сам. Водитель рванул с места как очумелый и уверенно влился в автомобильный поток.

— Пригнись! — велел Андрей, и сам сделал то же самое.

У тех двоих амбалов тоже наверняка была машина, и лучше им не знать, за кем гнаться.

— Куда мы? — спросила я, когда Андрей меня отпустил и вольготно развалился на сидении.

— В надёжное место, — ответил он коротко и бросил водителю:

— Спасибо, Палыч, вовремя ты.

— Выходил как раз, в дверях уже был. А тут звонок.

— Выручил, век не забуду.

— Все планы мне порушил.

— Сочтёмся!

Водитель крякнул и провёл пятернёй по ёжику волос, тронутому сединой. Он был старше Андрея и… жёстче, что ли. Я с перепугу не то что оболочек, света белого не видела, но водитель меня беспокоил. Он крутанул руль, и я увидела на пальцах наколки: «ПАЛЫЧ».

Вскоре стало понятно — едем загород.

— Можете остановить? — обратилась я к водителю. — Мы уже долго едем, и никто за нами не гонится. Я выйду.

Тот посмотрел на меня в зеркало заднего вида, взглянул на Андрея и следом за ним помотал головой.

— Мне на работу завтра! — голос дрожал, я ощутила, как накатывает истерика. — Выпустите!

Андрей стиснул мне запястья и придавил телом, чтобы не рыпалась.

— Жизнь поважнее работы будет, а?! Сопли не разводи. Не реви, сказал!

— Она что-то знает? — спросил Палыч.

— Ничего. Сегодня встретились.

— Дык, и нафига?!..

— Удачу приносит, — усмехнулся Андрей.

Палыч ответил матерной тирадой.

— Что ж себе-то не пособила? — он покосился на меня, остановившись перед светофором. Колкий взгляд, нехороший.

— Сапожник без сапог, — нашла я в себе силы ответить.

— Забавная, — ухмыльнулся Палыч и покрутил ус. — Нескучно будет.

А меня от предполагаемого веселья мороз по позвоночнику продрал.

В дачный посёлок мы въехали уже затемно, долго петляли по узким улочкам. Дом, возле которого машина остановилась, ничем не выделялся: типичная конца шестидесятых деревянная постройка. Многие ставили такие на своих шести сотках.

Палыч пошёл отпирать ворота, а я предприняла отчаянную попытку уговорить Андрея отпустить меня с миром.

— Пожалуйста, я к подруге поеду, у неё поживу. Просто не сообразила сразу, в панике была.

— Теперь, когда ты мой схрон увидела, никак не могу, уж прости.

— Да я представления не имею, где мы!

— И как думала отсюда выбраться в таком случае? Всё, закрыли тему!

Палыч сел за руль и завёл машину во двор — мышеловка захлопнулась.

В доме пахло сыростью, это первое, на что я обратила внимание, когда мы вошли. Палыч, подсвечивая себе фонариком, отпер дверь, ведущую из коридора в недра жилища, и, судя по звуку, повернул тумблер на электрическом щитке. В коридоре вспыхнул свет, и я зажмурилась на мгновение. Андрей придерживал меня за локоть, хоть бежать было уже некуда: по периметру участка я разглядела забор, не то чтобы непреодолимый, но…

Не разуваясь мы прошли внутрь. Царивший в комнате беспорядок поражал воображение. Если тут и бывали женщины, то вовсе не для наведения чистоты. На подоконниках пролегали дорожки давно засохшего мышиного помёта, по углам высились башни из ящиков и коробок. Одинокую тусклую лампочку без абажура оплела паутина. Диван и стулья — не пойми чем завалены, тряпьё какое-то на полу, на столе грязная посуда. Отвратительно пахло из ведра, спрятанного в тумбочке под раковиной. Я приподняла крышку умывальника, внутри ожидаемо не оказалось воды, а желание вымыть руки терзало всё сильнее. Терапевтическое действие оказал обмылок, покрытый трещинами со скопившейся в них грязью.

Относительно свободное пространство имелось возле печки — не иначе как из соображений безопасности. На верёвке, натянутой вдоль стены справа от входа, тоже болталось какое-то тряпьё, вряд ли после стирки. Я даже не сразу поняла, что за ним скрываются ещё две двери. По планировке дом напоминал самую неудачную в этом отношении трёхкомнатную квартиру, в народе называемую штанишками: большая проходная комната и две маленьких по одну сторону. В такую клетушку меня и затолкнули, а дверь заперли. Похоже, все двери в этом доме запирались на ключ, и я подумала — хозяину привычны тюремные порядки.

До сегодняшнего дня и не подозревала, что страдаю мизофобией. Я замерла на свободном пятачке пространства. Спать на этом?! Вы серьёзно? Мне представились клопы, вши, чесоточные клещи, от чего по коже растёкся зуд.

Наверное, первое, что делает узник, оценивает вид из окна, если это возможно, и проверяет крепость решётки. Не знаю, так ли это, но окно, показалось мне единственным путём для побега. Решёток на нём не было, но намертво закрашенные масляной краской шпингалеты не открывались, а в форточку даже голова не протискивалась. «Подумать только, даже голова не пролезает», — вспомнилась мне фраза из кэрролловской Алисы. Ничего, краску можно расковырять, и я даже поискала — чем, но оказалось, шпингалеты — сущая ерунда по сравнению с оконными створками, наглухо приколоченными гвоздями к раме, чего я не заметила при первом осмотре. Окна не открыть, стёкла бить — не вариант, как и орать в форточку: спасите-помогите! Я ведь не хочу, чтобы меня связали и заткнули рот кляпом. Очень грязным кляпом… Я так ярко это себе представила, что подкатила тошнота.

Андрей принёс мне чай и сухари, единственное, что могло храниться в доме с отключённым электричеством, да и то — в жестяных банках. Он уже был подшофе, как видно алкоголь тоже неплохо тут сохранялся. Или Палыч с собой возит? Боже, почему в голову лезут всякие нелепости?

— Не переживай, завтра в сельмаге затаримся. Конфеты любишь? Я куплю.

От выпивки он подобрел.

Я поблагодарила, взяла кружку и тарелку.

— Может, выпьешь с нами чего покрепче? Нет? Ну, ладно.

— Послушай, — остановила я его, — если для тебя важен мой дар, я должна оставаться девственницей.

Так ли это на самом деле — волновало меня в последнюю очередь. Одиночество бабы Тоси, которую односельчане считали ведьмой, легко можно было списать на скверный характер. К тому же отсутствие мужа вовсе не означало, что с ней никогда ничего такого не происходило. Но это подбросило мне идею, как выбраться из дерьма с минимальными потерями, хоть неудобно было о таком говорить — я почувствовала, как запылали щёки.

Андрей посмотрел на меня изучающе. Вероятность успеха — пятьдесят на пятьдесят. В том, что я способна видеть, он уже убедился, в это он верил безоговорочно. Значит, поостережётся лишиться козыря в своей игре. Впрочем, от него я подобных неприятностей не ждала, меня беспокоил Палыч.

Когда за Андреем закрылась дверь и в замочной скважине повернулся ключ, я брезгливо принюхалась к пайку. Мышами вроде не пахнет. Чай заварился до черноты, но не от большого количества заварки или её качества, просто местная вода — карбонатная. Вкус такой же мерзкий, как у чая в столовой на работе, а всё из-за того, что соду кладут. Заварки жалкие крохи, зато цвет, как у южной ночи.

Мы всем лаборантским коллективом как-то пришли, не добавляйте, говорим, соду в чай. Повариха вызверилась: «Ничего я не добавляю!». Наташка, Ленка и я — бывшие студентки одного года выпуска, лаборантки-первогодки — аж за спинами старших спрятались. С Натальей мы ещё во время учёбы сдружились: из одной группы были, а с Леной — уже во время работы.

Наши старшие коллеги при поварихе в кружку с чаем соляной кислоты накапали, углекислый газ так и попёр, чай запузырился. А той хоть кол на голове теши: она ж в химии ни бум-бум, для неё эта реакция — не аргумент. К тому же, сознаться, что добавляет соду, равносильно признанию в воровстве. И не только заварки. В общем, как был чай в нашей столовой дрянью, так и остался.

Пожалуй, этот даже ничего на вкус, хоть и специфический. Я размочила в кружке сухарь, откусила. Нормально, съедобный. О работе вспомнила, и кошки заскребли на душе: не дали позвонить, отпроситься. Что стоило притормозить у таксофона? Ну да, я бы вырываться начала, звать на помощь.

В соседней комнате разговоры становились всё громче и бессвязней. Я к ним не прислушивалась, сидела на краешке кровати и рассматривала настенную прессу. В этой комнате хозяин так и не удосужился поклеить обои, и стены украшали старые газеты, судя по всему, начала семидесятых. Я долго изучала заметку о киноленте «Всадник без головы» и фото: лошадь с обезглавленным трупом в седле остановилась на краю утёса. Неописуемо жуткий момент, особенно когда тебе лет двенадцать-тринадцать, и ты впервые смотришь такую картину. Да, потом я была влюблена в Мориса Джеральда и долгое время рисовала его, скачущим на лошади по прериям. А до него — в Теодоро из фильма «Собака на сене», его образ получился таким романтичным. А вот когда значительно позже прочла книгу, подумала: «Какая гнусная сволочь!»

Но думать на отвлечённые темы не очень-то получалось, а тут ещё выпитый чай дорожку на выход протоптал. И как теперь? Кружка и форточка?

Я потерпела ещё немного и постучала в дверь. Как и ожидалось, пришёл Андрей: я правильно разыграла партию, но бдительности лучше не терять.

— Мне в туалет надо.

— Чо там? Сюда иди! — Палыч уставился на меня как удав на кролика и похлопал себя по коленям, приглашая присесть.

— В туалет ей надо, — ответил за меня Андрей, заслоняя от собутыльника.

— Вон, парашу из-под умывальника ей поставь.

Андрей пошатываясь принёс мне то самое вонючее ведро. Лучше бы никуда не просилась. Это уже из разряда пыток, честное слово. Уходя он забыл повернуть в замке ключ, сердце у меня ёкнуло. Но Палыч бдел:

— Дверь запри!

План побега через окно оказался несостоятельным, и я принялась фантазировать на тему добывания ключа. И первое, что пришло в голову — эпизод из фильма «Как украсть миллион», где героев заперли в кладовке. А там даже замочная скважина была не сквозная, не то что у меня. Оставалось дождаться, пока надсмотрщики заснут.

Некоторое время спустя, Палыч попытался наведаться ко мне в комнату, но Андрей остановил его на полпути. Едва не дошло до драки, но как-то улеглось. Что Андрей пообещал за мою неприкосновенность — никогда не спрашивала и благодарности не чувствовала: не меня защищал, а свои будущие перспективы.

Полночи я провела в тревожном ожидании, но даже когда пьяные разговоры стихли и послышался храп, долго не решалась провернуть задуманное. Я просунула под дверь картонку, оторванную от коробки, коих во всём доме хватало в избытке, и выпихнула наружу ключ из замочной скважины стержнем шариковой ручки, найденной среди залежей барахла. Повезло: ключ не соскочил с картонки, и мне удалось втащить его в комнату.

Дверь открылась не так бесшумно, как хотелось бы, в нос ударил тяжёлый запах перегара. Я замерла на пороге, оценивая обстановку. Палыч храпел, повалившись на стол, Андрей спал на диване, смахнув на пол барахло, что там лежало. Его куртка висела на спинке стула, оставалось только надеяться, что шкатулка по-прежнему там, куда попала по моей вине.

Я прокралась через комнату, аккуратно вынула из чужого кармана то, что принадлежало мне и только мне, что ни при каких условиях не должно было попасть в чьи-то руки, но попало.

Я даже с места сойти не успела, Андрей порывисто сел и сцапал меня за руку.

— Решила сбежать?! — Он выхватил шкатулку.

Его громкий шёпот показался мне громом среди ясного неба.

— Отдай, — попросила я. — В сумке старинные монеты, их возьми.

Он поднялся, отволок меня назад в комнатушку и притворил за нами дверь: не хотел разбудить Палыча.

— А здесь — что? — Он потряс шкатулку возле уха, так же, как я когда-то. — Пусто вроде.

Я облизала губы. Что придумать на этот раз?

— Сила Кощеева? — пошутил он. — Значит так, слушай сюда! Это, — он сунул мне под нос шкатулку, — останется у меня. Тебе прикасаться к ней запрещено. Всё ясно?

— Ясно, — ответила я, и мы оба в это мгновение осознали, что так с этих пор и будет.

Ах, если бы у этой треклятой вещицы изначально была инструкция по использованию, чёткая и понятная. Хоть меня предупреждали. Mea culpa, mea maxima culpa[2]. Где я это вычитала, не помню.

Андрей оказался человеком разумным. В том плане, что предпочёл долгосрочную выгоду и хорошие отношения. На монеты не покусился, мне оставил, хоть остро нуждался в деньгах. И деньги к нему пришли.

[1] tabula rasa — чистый лист

[2] Mea culpa, mea maxima culpa – «Моя вина, моя величайшая вина» - формула покаяния и исповеди в религиозном обряде католиков с XI века.

Глава 12

— Боже мой! Выронила! — всплеснула я руками и взяла у Андрея свой айфон. Благодарить не стала, мы же делаем вид, что я совершенно свободна, и он за мной не следит. Ещё и в сумку, небось, жучка всобачил! Интересно, удержится ли он от запрета на побег? Я ведь наплела, что у него только три подобных желания. Два он уже израсходовал: запретил прикасаться к шкатулке, а чуть позже велел свято блюсти мою девственность. Соломки подстелил на случай, если взбунтуюсь и на дар наплюю. Прикажет не сбегать, а я возьму и суициднусь. Вот будет форс-мажор. Тут сто раз подумаешь — расходовать ли последнее желание. И стыдно мне за эту ложь не было — самозащита. Правда, предыдущая такая самозащита мне боком вышла, хоть убеждена, что наказание я получила несимметричное проступку.

Подошла Наталья. Андрей её не узнал, пришлось напомнить. Она большая умелица мужчин расхваливать. Так его успехами восторгалась, что Андрей расфуфырился как павлин и заигрывать с ней начал. Я под его хорошее настроение и ввернула:

— Могу я задержаться? Хотя бы на день!

— Завтра ещё одна сделка, не можешь, — отрезал он.

Когда с Натальей обнимались на прощанье, она заметила, что я серёжку посеяла.

— Жалко-то как, такие необычные.

— Авторская работа, единственный экземпляр, — сказал Андрей, — мой подарок. Ольге что угодно продолбать — раз плюнуть. Ничего, новые куплю.

— Не нужно, просто позволь остаться, — попросила я.

— Нет.

Наталья почуяла, что пахнет жареным и быстро откланялась.

— Будь осторожна, пожалуйста, — попросила я её, — смотри по сторонам, в сомнительные места не ходи.

— Я — что, ребёнок? — засмеялась Наталья и помахала на прощанье.

Тяжёлая аура Андрея пронизывала пространство, как спрут обвивала меня и вытягивала силы: и те, что позволяют видеть, и физические. Я никогда не говорила ему об этом феномене, просто малодушно старалась не раздражать, чтобы не ощущать, как он довлеет надо мною.

— Пожалуйста! Не убудет же! Ты заработал более чем достаточно, — попыталась я снова. — Наталья в опасности!

— Не выдумывай! — отрезал он. — По Парижу не нагулялась?

Я отступила на шаг, возникло чувство, что невидимый поводок, наброшенный петлёй на шею, натянулся и душит.

Андрей сцапал меня за руку и повёл к выходу из сада.

Я беспомощно оглянулась, ища Наталью в толпе, но увидела только упыря.

— Ты не можешь забрать шкатулку: уговор есть уговор; но он может её потерять при благоприятном стечении обстоятельств, — осклабился он. — Вам, светленьким, не то ума не достаёт, не то фантазии не хватает. Знаешь, как твоё поведение называют психопрактики всякие? Выученная беспомощность. А! Не нравится такое слышать?

Сейчас, когда я так ослабла, упырь накинулся на меня падальщиком, чтобы всласть попировать. В ушах стоял шум и казалось — кругом одни призраки: я не видела оболочек. В таком состоянии я бесполезна и никому не смогла бы помочь.

— Мда, нелегко ломать себя под желания другого, — упырь продолжал нести околесицу. — Ты как подопытная псина в клетке, её бьют током через металлический пол, она сначала мечется, а потом ложится и тупо терпит, и даже когда отворяют дверь узилища — не выходит: уверовала, что нет избавления от страданий. Хочешь, освобожу? Согласна?

Визг тормозов поодаль и глухой удар. Неужели?!..

Андрей не успел меня подхватить. Я рухнула на колени, завалилась на бок в корчах от сбивающегося дыхания.

— Чёрт! — Андрей присел рядом, сграбастал меня. — Опять?!

Он вытряхнул на землю содержимое моей сумки в надежде отыскать пакет, но его не было.

— Help me please, give me a package, my colleague suffers from hyperventilation[1], — обратился он за помощью к окружающим на английском и повторил на французском:

— Aidez-moi s'il vous plaît, donnez-moi un sac, ma collègue presente un syndrome d'hyperventilation[2].

Это было последнее, что я услышала.

Очнулась я в такси на заднем сидении. Голова покоилась на плече у Андрея, захотелось немедленно отстраниться, но слабость и разбитость не позволили шевельнуться. Рядом с водителем кто-то сидел. Ох, нет! Упырь.

Он точно почуял моё возвращение к реальности, обернулся и растянул губы в мерзкой улыбочке.

— Утречка, беспомощное анемичное добро во плоти! Мы не договорили. Ты так красочно ускользнула в беспамятство.

Формально мы не разговаривали: я ведь не отвечала, и слушать его монолог не имела ни малейшего желания, но куда деваться.

— Не передумала насчёт апгрейда своего жалкого существования? Тогда скажи — согласна.

У Андрея зазвонил мобильник, я села ровно и кивнула ему, дескать, всё в порядке, жива, умирать не собираюсь. Прежде чем ответить на звонок, он протянул мне бутылку воды.

— У тебя такой добрый и заботливый… Э-э-э-э…

Упырь явно хотел сказать — тюремщик, но произнёс: «работодатель» и засмеялся так сипло, будто всю жизнь курил и после смерти не бросил.

— И какой путь прошёл: от ларёчника до крутого бизнесмена, спикать да парлекать научился. Я прям горжусь! А ты, что чувствуешь? — Он развернулся ко мне лицом, встав на сидение коленями, похожий в этой согбенной позе на Горлума. — Я знаю — ничего, вот прям капсом: НИ-ЧЕ-ГО. Как пресловутая Марья-искусница. Как там она говорила? Что воля, что неволя — всё равно. Да-да, этаким заунывным тоном. Ты просто плывёшь по течению, либо полагая, что блажен совершающий недеяние, либо в гаденькой надежде, что однажды увидишь, как на берегу мокнет под дождём твой враг. А чтобы не чувствовать боли, предпочла вообще не чувствовать. Нет, не так! Это не было твоим выбором, просто защитный механизм психики сработал. Ты сама не делаешь вообще ничего, потому с тобой и обращаются как с вещью! Талисман, блин, удачи! И не надо корчить из себя жертву!

От того, что он говорил, мне должно было сделаться больно, любому бы сделалось, но против правды не попрёшь: я не чувствовала ничего, даже боли от потери дорогого мне человека. Накатит, но позже, а сейчас только опустошённость и слабость.

Упырю не то надоело играть роль плохого полицейского, не то он понял, что это не работает, и сменил тактику.

— Я, правда, могу помочь. Безвозмездно, то есть даром, — он изобразил Сову из Винни-Пуха с её характерным говорком в нос. — Нет нужды оставаться с этим рабовладельцем.

Я проигнорировала его предложение и повернулась к Андрею. Он закончил телефонный разговор и теперь проверял динамику роста цен на акции.

— Во сколько мы прилетим? Вите напишу, чтобы забрал.

— Я его уволил, — не отводя взгляда от экрана, ответил Андрей.

— Что? Почему? Он — мой водитель.

— Он провёл у тебя ночь. Да, я понимаю твоё возмущение и знаю, что сексом занимаются не только ночью. Нет, я в тебе не сомневаюсь, но кто знает, что взбредёт в голову молодому горячему парню. — Андрей по-прежнему скролил новости, но при этом умудрился ответить и мне, и за меня.

— А знаешь, ты прав. — Я уставилась в бездонную тьму глаз упыря и закивала как китайский болванчик. Кстати, никогда не видела этих самых китайских болванчиков, но механизм действия представляю.

— Я всегда прав, — пробормотал Андрей.

— Чудненько, — улыбнулся упырь, верно истолковав, что мой ответ адресован ему.

Мне, действительно, нет нужды оставаться с Андреем, если можно освободиться. Чужими руками, да. И я могу пожалеть об этой сделке. Безвозмездно — вряд ли такое возможно в упыриной-то среде.

— Забыл сказать, — Андрей бросил на меня короткий взгляд, — звонила твоя приятельница, пока ты была в отключке. Я ответил. Сказала, серёжку твою нашла. Возвращалась тем же путём и наткнулась. Хотела вернуть, но мы уже уехали.

Точно, мы же номерами обменялись ещё в ресторане. Всё же уберегла Натку. Погоди-ка, упырь же говорил — тело профукаю. Врал!

— Ну да, врал, — словно прочитав мои мысли, ответил он. — Хотел взглянуть, на какие жертвы ты готова пойти. Но согласись, моя психическая атака возымела эффект.

О чём он? Я всё ещё плохо соображала после приступа.

— Ты меня призвала! — Он принялся размахивать руками, будто дирижировал. — Да-да, это победный марш. Где-то там на донышке твоей постиранной в отбеливателе души, нашлось тёмное пятнышко. Ладно-ладно, это была просто глупость, и я застал тебя в момент слабости. Какой я молодец! Довёл до срыва и воспользовался. Гадко звучит, а?

— Плюс пятьдесят тебе в карму, — не выдержала я.

— Что? — переспросил Андрей.

— Говорю, плюс пятьдесят в карму Наталье за то, что серёжку нашла.

Что ж я натворила-то — упыря призвала. Идиотка! Хоть он и без того давно за мной таскается. Опять дурит?

— Скажи: «Согласна» и договор подпиши. Кровью. — Передо мной развернулся виртуальный свиток с нечитаемыми каракулями, и в эту минуту машина резко затормозила.

Я влетела физиономией в подголовник переднего сидения сквозь упыриную грамотку и разбила нос. На мгновение картина мира изменилась: я увидела белый потолок, стойку с капельницей, и мамино лицо, склонившееся ко мне. Видение развеялось, передо мною вновь был упырь, изучающий кровавую кляксу на договоре.

— Высокохудожественно, я бы сказал. Что думаешь? — он показал мне пятно. — На тест Роршаха похоже. Наверное, больно. Перелома нет, не переживай. Теперь скажи: «Согласна».

— Изыди! — рявкнула я в носовой платок Андрея, поднесённый к моему кровоточащему носу, и упырь исчез.

— Кукушкой поехала от удара? — удивился Андрей.

Аэропорт Шарль-де-Голль, похожий на город, со своими гостиницами и ресторанами, я впервые рассмотрела только теперь: перед отлётом. Прибыли-то мы впотьмах, и при посадке меня так укачало, что не до любования было. Мои первые шаги по французской земле вспоминались как муторный сон, равно как и деловая встреча. Я отработала свою часть, что называется, не приходя в сознание.

Свою нынешнюю фифу Андрей уже отослал на Родину, его зам тоже улетел вместе со своим секретарём. Андрей секретаршу не взял и теперь суетился за нас обоих, точно это он работает на меня, а не наоборот. На рейс мы, кстати, опоздали. По дороге в аэропорт случилась крупная авария и образовалась пробка. Наше такси тоже чуть переднего бампера не лишилось, но водитель сумел вовремя затормозить.

Мест в бизнес-классе на следующий рейс не оказалось, но два места в разных концах салона для простых смертных нашлись. Мы встали в хвост очереди за толпой китайцев, их отставшие по пути собратья втиснулись в общий рой перед нами, будто нас не существовало.

— Хамы! — резюмировал упырь, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

Опять объявился. Он точно паук, сидящий в центре паутины, ловил колебания никому, кроме нас, не видимых нитей, прошивающих пространство. Что-то разыскивал.

До этой поездки я с Андреем никуда не летала и не задавалась вопросом, где он держит мою шкатулку, отправляясь на отдых: в сейфе или возит с собой. Сейчас она точно была с ним, иначе упырь бы не суетился. Вещей немного — только ручная кладь, а значит, при досмотре в интроскопе, можно изловчиться и увидеть на мониторе, что же лежит внутри шкатулки.

Андрей пропустил меня вперёд. Передо мною оказалась китаянка, совершенно растерянная: работник аэропорта пытался объяснить, что от неё требуется. Она беспомощно вертела в руках бахилы и не понимала, что делать, потому что при попытках натянуть их поверх обуви, её останавливали. Китаянка обернулась ко мне уже почти на грани отчаяния. Как она вообще сюда попала, не телепортом же. Видно, откололась от основной группы и от стресса перестала соображать, оказавшись без коллективной поддержки.

Я изобразила пантомиму, как снимаю обувь, кладу в пластиковую коробку на ленте транспортёра и надеваю бахилы. Язык жестов — единственный общедоступный, и китаянка просияла, она всё поняла. Работник аэропорта был мне благодарен и солнечно улыбался, пока я проходила контроль. Рамка-металлоискатель не запищала, в моих сумках рентген также не высветил ничего предосудительного. Я подхватила вещи и, шурша по полу бахилами, направилась к свободному креслу, чтобы снова надеть туфли. Но не удержалась и сделала небольшой крюк, поглазеть на внутренности портфеля своего босса.

У меня были предположения относительно содержимого шкатулки, не даром я перелопатила кучу литературы. Действительно, сучок! Но проверяющий увидел что-то другое. Андрея задержали и, судя по всему, велели сдать “металлолом” в багаж. Продемонстрировали ему на мониторе какое-то недопустимое для провоза в ручной клади содержимое. И он пошёл обратно, сдавать дорожную сумку вместе со шкатулкой в багаж, зло на меня глянув. А что я — все претензии к упырю, это он морок навёл.

— И что дальше? — Я посмотрела на злыдня.

— Улетит к чёрту на кулички другим самолётом.

— Вернут.

— Не-а, потеряют. Да так, что никто не найдёт и никогда не прикоснётся. Зуб даю!

Гнусный лжец. Свалился же на мою голову.

Вернулся Андрей, раздражённый и мрачный.

— Отыгрываешься? — бросил мне упрёк.

— Помилуй, как можно. Я ведь поклялась не прикасаться, а это значит — ни коим образом.

— Тогда что это было?!

Я пожала плечами. Говорить про злые силы — только нарываться на грубость, решит, что издеваюсь.

«Под крылом самолёта о чём-то поёт зелёное море тайги», — напевал упырь.

Он развалился в кресле, довольный, как кот, нализавшийся сметаны.

Мы прошли в зону ожидания посадки, и большинство пассажиров тут же устремилось в магазин Дьюти Фри. Андрей фонил раздражением, как жёсткой радиацией, и я тоже предпочла ретироваться якобы за покупками. Повезло, что места в самолёте в разных концах салона.

Упырь как на привязи последовал за мной.

— Я показал, что могу, но ты так и не произнесла заветное: «Согласна». Сделка отменяется? Значит, шкатулка туда-сюда полетает и в цепкие лапы твоего господина вернётся.

— А где гарантия, что её не в наш самолёт загрузили?

— Не доверяешь?! — театрально оскорбился упырь и указал куда-то за окно. — Там она, в самолёте с гуманитарной помощью. Он только что взлетел.

Через минуту раздался грохот отдалённого взрыва.

— Упал, — пробормотал упырь.

— Твоя работа?!

— С ума сошла?! Я тело хотел получить! Сама поносила, дай другим, собака ты на сене. Могла бы ещё там, в саду согласиться. А теперь вот оба…

Что он хотел сказать, я не поняла, но тут сквозь меня торопливо прошла какая-то дама с пакетами, набитыми всякой всячиной.

Мне бы задохнуться от ужаса, но я отнеслась к обращению в ничто с преступным равнодушием. Ведь ничто — это было для меня вовсе не об отсутствии тела, скорее о самоощущении. Им я была сыта по горло, столько лет чувствуя себя живым мертвецом и полагая невозможным что-либо изменить. Смирилась. Но такое смирение нельзя считать добродетелью, от него нужно лечить.

Моя бессмысленная плотская жизнь подошла к финалу, теперь предстояло осваивать новый формат.

[1] Help me please, give me a package, my colleague suffers from hyperventilation (англ.) — Пожалуйста, помогите, дайте пакет, моя коллега страдает от гипервентиляции.

[2] Aidez-moi s'il vous plaît, donnez-moi un sac, ma collègue presente un syndrome d'hyperventilation (фр.) — Пожалуйста, помогите, дайте пакет, у моей коллеги гипервентиляция.

Глава 13

Я даже не поняла, как переместилась, а главное — куда. Не мудрено: столько лет прошло с тех пор. Я стояла посреди комнаты нашей с мамой квартиры и смотрела на собственную фотографию в чёрной рамке. На пороге совершеннолетия я выглядела хрупкой и взгляд… Не подозревала, что у меня был такой полный надежды взгляд.

— Милашка, — проворковал упырь.

Я даже не удивилась его присутствию, ошарашило меня другое: как?

— Что — от когнитивного диссонанса плющит?

Я подалась к упырю, но он только замахал на меня руками, точно отгонял докучливых мух.

— Знаю не больше твоего и не советую париться по этому поводу.

Только сейчас я расслышала, что на кухне разговаривают, и оказалась там.

— На годовщину к Олюшке поеду, — сказала мама. — А ты снова работаешь?

Её муж кивнул, продолжая мерно двигать челюстями.

Мясо с картошкой. Моё любимое. Я только теперь осознала, что не ощущаю запахов.

В углу затарахтел холодильник, зазвенели стоящие на нём банки, что соприкасались боками. Мама подошла и раздвинула их. Заметила что-то на дверце и протёрла это место влажной тряпкой. Её рука несколько раз прошла сквозь прикреплённую магнитом к дверце записку: «Мама, я намерена жить отдельно. Желаю тебе счастья. Оля. PS Со мной все в порядке. Я позвоню».

В следующее мгновение я очутилась у околицы рядом с кладбищем, как раз у поворота на дорогу, что к нему вела. От станции шли несколько человек, среди них был тот, кто думал обо мне в эту минуту. Игорёк?! Я не сразу его узнала. Не только возраст наложил на него свой отпечаток, но и какая-то трагедия: следы ожогов на щеке и шее справа.

Он свернул к погосту, я даже знала, чью могилу он идёт навестить, но не чувствовала связи с этим местом.

— Похоронили пустой гроб, — отозвался на мои мысли упырь, — тело так и не нашли.

— Откуда знаешь?

— Я знаю и помню то, чего не знаешь и не помнишь ты. Я же говорил — мы связаны.

Последовать за Игорем, покинувшим кладбище, получилось как-то само собой, мы с упырём плыли невидимыми облачками над его макушкой.

Когда тебя притягивает чьё-то воспоминание, это обескураживает, но только в первый раз. Во второй — это просто реалии бестелесного существования, странным образом переплетённые с обманчивым представлением о себе как о человеке и одновременно как о чём-то ином. И этого иного становилось всё больше и больше.

— Мы скоро уйдём из этого мира?

— Скоро, — отозвался упырь.

Игорь свернул на добротные дощатые мостки через канаву, отпер калитку.

Место показалось мне знакомым и незнакомым одновременно.

— Ну, что зависла? Да, раньше тут стоял дом бабы Тоси. Сгорел. Помогли. А Игорёк участок выкупил, новый дом поставил.

Я не стала интересоваться, откуда упырь это знает и почему мои способности так ущербны. Всё это уже не имело никакого значения.

— Рано поутру он отправится в ежегодный поход, — упырь пристально поглядел на Игоря, отпирающего дверь в дом. — Пунктик у него такой. Пока женат был, не всегда удавалось выбраться порыбачить, а как развёлся…

Я поймала себя на полном отсутствии интереса к перипетиям личной жизни давнишнего друга — человеческое становилось мне всё более чуждым, даже время и пространство не являлись более моей системой координат. Я закрыла на мгновение глаза, а когда открыла — уже наступило утро нового дня.

Игорь загружал в плоскодонку свой скарб.

Я уселась, как любила в далёкой юности — на носу. Реки этим летом чудовищно обмелели из-за аномальной жары. Игорь оттолкнул плоскодонку от берега и, забравшись в неё, сел на вёсла. Я некоторое время наблюдала за его размеренными движениями, а потом переключилась на пейзаж. Столько лет прошло с тех пор, как я точно также рассматривала это растительное буйство, сидя на носу лодки. Я поняла, что хотела снова оказаться тут и произнести что-то вроде: «Как здорово, ничего не изменилось». Это как желание вновь очутиться в детстве, вернее, прикоснуться к нему, будучи взрослым. Для этого очень подходят места, в которых жизнь течёт медленно и однообразно, и ничего не меняется, только деревья становятся выше. На самом деле, даже в такой глуши происходили изменения: многие деревеньки почти вымерли, отовсюду веяло упадком. Всякий раз, глядя на покосившиеся заброшенные дома, я словно ощущала запах тлена, что пробивался через благоухание разнотравья, доносимого тёплым ветерком, и обожаемый мною пресноводный дух. На самом деле, я просто помнила эти запахи, но не ощущала. Эти места будили во мне человеческое, что медленно впадало в летаргический сон.

Я оглянулась на Игоря, незнакомого мне мужчину, мрачного и замкнутого. Вряд ли я бы узнала его в толпе. Должно быть, он единственный из нашей компании, у кого сохранился интерес к рыбалке. А что — хорошее занятие, медитативное, только ты и природа.

Он вынул вёсла из уключин, уложил на дно лодки и перебрался к мотору. Сейчас пойдём с ветерком! Как бы не так. Игорь просто уселся на корме и снял с пояса флягу.

— Так себе коньяк, средненький, — сказал упырь.

Я почти не замечала его присутствия, оно стало чем-то само собой разумеющимся.

— Откуда знаешь?

— Чувствую через… э-э-э… донора.

— Тоже мне — реципиент, — усмехнулась я.

Упырь он и есть упырь, чтобы тянуть из людей всё возможное для собственного блага.

Коньяк от мрачных мыслей не помогал, кокон Игоря так и сквозил червоточинами. Он капнул немного в крышку фляги и выплеснул пойло в воду. Внезапно я ощутила вкус. Похоже, «Старейшина», трёхлетний — жестковат. Я так долго существовала, не удивляясь происходившему, что начинать — не имело смысла. Видимо, произошло то, что называется «класть тpебы». Что ж, я приняла твоё подношение, осталось понять, чего тебе надобно, старче. Золотую рыбку?

Так странно, что помнит обо мне именно Игорь, помянул вот. Хоть, если подумать, он был в меня влюблён. Тогда я этого не понимала и не замечала — не присматривалась, но сейчас мой большой теоретический опыт познания мира, подсказывал именно такой расклад. Юношеская неразделённая любовь, обида, горькая правда — она должна была всплыть, как мне кажется, — а следом зародилась вина. Кто-то способен от неё откреститься, запустить защитный механизм психики и забыть, а кто-то вспоминает. А ведь я его даже другом не считала, так… приятелем. Как настоящий книжный червь, я полагалась на высказывания великих и метила в недосягаемую конфуцианскую высь: «Влечение душ превращается в дружбу, влечение ума превращается в уважение, влечение тел превращается в страсть. И только всё вместе может превратиться в любовь». Мне хотелось обрести эту невероятную редкость, это потрясающее воображение триединство, иногда порождающее любовь. Но люди слишком изменчивы и ограничены, ангелы же не занимаются сексом. Снова шучу. Я не пробовала, это раз, и не уверена, кем являюсь, это два. Наверняка существует и что-то третье, о чём я не знаю. Так ведь интереснее.

Пообедать Игорь высадился на берег, набрал воды из реки в котелок и поставил его на туристическую газовую горелку. Не нужно собирать хворост, не нужно разжигать костёр. Эх, не то это, совсем не то. Но удобно, не поспоришь.

Как там упырь говорил? У тела есть определенные преимущества. Так вот, у отсутствия тела — тоже. Мне больше не нужно ни есть, ни спать, ни мучиться от жары, ни страдать от холода. Комары не кусают.

Темноокий сидел на другом берегу реки и, задумчиво глядя на меня, жевал соломинку, такую же виртуальную, как и он сам. Впрочем, кто бы говорил.

Наверняка этот паршивец что-то знает, но ни за что не расскажет в силу гнусности своей природы.

Через час мы отчалили, но на моторе шли недолго. Никогда прежде не видела, чтобы река настолько обмелела, почти превратилась в ручей. Игорь заделался бурлаком. Он шёл по берегу, а я неотрывно разглядывала следы ожогов на его лице, гадая, как это случилось.

Многие притоки настолько пересохли, что почти полностью открылось дно.

Ближе к вечеру, когда до места стоянки добираться оставалось уже недолго, Игорь зачем-то повёл плоскодонку к берегу, туда, где такой вот приток впадал в Тигоду. Он до того обмелел, что обнажилась горка обмётанных илом костей. Упырь уже восседал на валуне, задумчиво разглядывая останки утопленницы.

Игорь выпрыгнул из лодки на берег, обмотал швартовочный трос вокруг ствола близстоящей берёзы и поспешил к устью притока. Я следовала за ним. Как видно, рыбалка была не единственным, ради чего он сюда приезжал, иначе бы не обратил внимания на эти кости.

Воды обмелевшего притока струились в щелях между валунов, их макушки и бока иссушило солнцем. Скелет уже давно распался, но большая берцовая кость покосившимся флагштоком торчала из узкой расщелины между камней, малая, видимо, давно провалилась вниз. Я разглядела и цепочку с кулоном-колокольчиком, зацепившуюся за вырост шейного позвонка. Игорь тоже её увидел. Сел на берегу и закурил, нервно затягиваясь. Сигарету зажёг той самой серебряной зажигалкой. Потом позвонил в МЧС.

От моего рюкзака вообще ничего не осталось. Почему я о нём вспомнила? Послышался скрип уключин. Я огляделась — никого. Ну да, в моих искажённых воспоминаниях я высвободила ногу из каменного плена, вынырнула и услышала скрип уключин. Выбралась на берег, побежала в лес.

Я заскользила над морем папоротников, не понимая, что разыскиваю. Тот камень, о который приложилась головой в несуществующем воспоминании несуществующей меня?

Порваная цепочка с кулоном-колокольчиком лежала на узловатом корне молодой берёзки. Деревце проросло значительно позже тех печальных событий и приподняло из наслоений лесного покрова утерянное украшение.

На мой вопросительный взгляд упырь мотнул головой в сторону притока и пробормотал:

— Точка бифуркации.

Хотелось бы мне погуглить, чтобы уточнить значение термина, хоть и так понятно, в общем и целом.

— А кости зверьё порастаскало? Или те двое прикопали?

— Ни то, ни другое.

— Бесишь.

— Знаю, — расплылся упырь в довольной улыбке.

— Ну!..

Он протянул мне руку ладонью вверх и для пущего эффекта опустился на одно колено.

— Ты же хочешь узнать?.. Считай, что флэшку подключаешь, — он покачал рукой, дескать, бери скорее. — Всё равно уходить. И всё из-за тебя! Могла бы тельцем поделиться.

Я на него притворно замахнулась и мягко шлёпнула по ладони. Думала, рука пройдёт насквозь, но мы оказались друг для друга осязаемыми. Он стиснул мою руку, и мы, как отдельные сущности, пропали, и всё остальное тоже исчезло на несколько мгновений.

Я осознала, что сижу в центре округлой площадки на вершине холма, на самой его плеши. Передо мною потихоньку разгорался костёр необычной формы: продолговатый, примерно в человеческий рост. Над головой — бездонное звёздное небо. Я не одна и одна одновременно. Светлая ли часть поглотила тёмную, тёмная ли светлую — не имело значения, это всего лишь этап вечного круговорота.

Я смотрела, как пляшут языки пламени, как зыбким маревом поднимается наверх жар. За этой прозрачной завесой было видно, как девушка выбралась из палатки, втиснула ноги в разношенные кроссовки и, разыскав свой рюкзак в куче вещей, накрытых от дождя плёнкой, на цыпочках пошла прочь от стоянки. Но у самой кромки леса наткнулась в темноте на канистру и едва не уронила. Это навело её на мысль, как пресечь возможную погоню и заодно отомстить — вылить всё топливо, пусть себе течёт с крутого берега, впитывается во влажную землю, расползается плёнкой по воде. Вот теперь можно уходить навсегда. Ей не пришло в голову, что кто-то может бросить туда окурок. И будет большой удачей, что Игорь не умрёт от ожогов и что, возвращаясь домой, ребята по чистой случайности — в кустики захотелось — обнаружат её саму.

Из окрестных лесов появились призраки в древних одеждах, собрались на холме и принялись водить хороводы вокруг ярко пылавшего костра. Они кивали мне, приветствуя, распадались дымными завихрениями и появлялись вновь, знаменуя круговорот жизни и смерти. Я была полноправной частью их мира и, когда настало время, вслед за другими прыгнула через пламя костра.

Белый потолок, стойка капельницы и мамино лицо — первое, что я увидела, выйдя из комы. Несколько дней спустя заглянул Игорь. Ему недавно сняли повязки, и места ожогов выглядели пугающе. Он сильно смущался из-за этого. Как и я, представляя, в каком виде ребята нашли меня в лесу.

— Прости, — сказала я, когда мама вышла из палаты.

— Нет, это ты меня прости. — Он вытащил из кармана старинную серебряную зажигалку, повертел в пальцах и вложил мне в руку.

Я не хотела говорить о случившемся, он тоже, и после минутной заминки мы принялись обсуждать, куда поступим. Я твёрдо была уверена, что стану фармацевтом: хотелось помогать людям, но опосредовано, прямой контакт — это для меня тяжело, я ведь интроверт. Хорошо, хоть оболочек больше не вижу.