Талисман Гарсии

Глава 1 Серенада солнечной долины

Старый Арсенал в конце октября располагал к философии — во всяком случае, тех, кто задерживался здесь после закрытия сезона. Когда-то здесь пахло дёгтем и пенькой; в его каменных корпусах хранили бочки с порохом, на деревянных стеллажах покоились ящики, ядра были сложены аккуратными пирамидами.

Теперь в яхтенной гавани у бывших складов морского ведомства пахло жареным сибасом, дизелем и пластиком, разогретым на солнце. Два пирса, ряды бонов, помещение яхт-клуба, рыбный ресторан и несколько старых каменных корпусов, переустроенных под лавки и мастерские, сохранили название, но давно лишились военного назначения.

Роберт стоял за стойкой ресторана и протирал фужеры, поднимая каждый к свету и придирчиво разглядывая со всех сторон. Марко убирал стулья с улицы, Ханна пересчитывала выручку, у дальнего края террасы двое стариков в одинаковых кофтах искали ключи от своей яхты.

Интерьер ресторана не был красив в том смысле, в каком красивыми бывают места, придуманные дизайнером. Он скорее походил на портовую таверну, которой позволили состариться без унизительного ремонта и стилизации: барная стойка, дубовые столы, латунные лампы, потёртые скамьи, фотографии старых регат, барометр на стене у входа.

Музыканты всегда заканчивали вечер «Серенадой солнечной долины». Это был коронный номер Стивенсона. Прозвучали последние аккорды. Музыканты получили свои короткие аплодисменты и без поклонов стали разбирать инструменты. Стивенсон, прихватив свой стакан, подошёл к стойке.

— Закрытие навигации через неделю, — сказал он, ставя пиво на стойку.

Роберт кивнул, не переставая смотреть сквозь фужер на лампу.

— Тоже мне новость.

— Гонка будет?

— Не будет, — сказал Роберт.

Стивенсон поднял брови.

— Почему?

— Некому.

— Всегда было некому. На то она и местная регата.

— В этот раз даже для приличной драки народу не набралось.

Стивенсон отпил пива. На полированном дереве остался мокрый круг, Роберт недовольно посмотрел на него и молча швырнул бумажный декель.

— Жаль, — сказал Стивенсон, ставя стакан на картонку. — Я любил этот день.

Над бухтой прошёл вертолёт, медленно сместился к рейду и завис над громадной моторной яхтой. На корме мигали огни посадочной площадки; несколько человек в белом выстроились шеренгой, будто готовились принять не пассажира, а небесное явление с багажом.

Стивенсон повернулся к окну.

— С каждым годом их становится всё больше.

— Кого?

— Яхт. Идиотов. Вертолётов. Выбирай сам.

— Это уже давно не яхты, — сказал Роберт.

— Вон та сколько?

Роберт прищурился, оценивая размер.

— Двести футов. «Астерион III». Голландская постройка.

— Говорящее имя.

— Для судна?

— Для владельца, — сказал Стивенсон. — И ради таких Ле Куш хочет перекопать гавань?

Роберт взял полотенце и недовольно стёр мокрый круг от стакана.

— Он хочет не просто перекопать. Он хочет, чтобы всё, что он видит из окна, однажды оказалось его собственностью.

— Но здесь же базальт. Под молом скала.

— Тем хуже для скалы.

— Гавань нельзя углубить.

— Нельзя — слово для бедняков. Вроде нас с тобой.

Стивенсон посмотрел на Роберта.

— Ты сегодня не особенно любезен.

— Я сегодня особенно трезв.

— Говорят, Ле Куш ищет инвесторов, — сказал Стивенсон.

— Он всегда их ищет, — раздражённо ответил Роберт. — Вон там, например, будет дом престарелых.

Он кивнул в сторону холма, где за грязным забором торчали два крана. Стивенсон не сразу понял.

— Что?

— Пятизвёздочный.

— Здесь? Для кого?

— Для богатых стариков. Бедные старики, как известно, портят береговую линию. Вид на море, медицинское сопровождение, индивидуальные террасы, меню по назначению врача и смерть с парковочным местом.

— Ты шутишь.

— Я бы рад.

Стивенсон помолчал. Внизу у понтона кто-то возился со швартовыми; моторка, проходя вдоль мола, оставила за собой короткую неровную волну; стаканы в подвесной полке едва слышно звякнули.

— И как он это всё назовёт?

— «Старый Арсенал». Как же ещё?

Стивенсон покачал головой. Неожиданно к стойке подошёл человек в тёмной форменной жилетке и в фуражке с мягким козырьком.

— Поздновато для почты, Пьер, — сказал Роберт, отрываясь от фужеров. — Я ничего не заказывал.

Пьер Латур, почтовый служащий, положил на стойку объёмистый пакет.

— Что ты мне принес, кирпич?

— Не знаю, — сказал Пьер. — И знать не хочу.

Он достал платок и вытер со лба испарину. Роберт повернул пакет к свету, на пакете стоял адрес Старого Арсенала, получателем значилась мадам Вивьен Ламбер.

— Где ты это взял? — спросил Роберт.

— Где я должен был взять почту? Под камнем? У себя в машине.

— Когда пришло?

— Сегодня. Я пошёл к ней в мастерскую, там закрыто. Пошёл сюда. Видишь, какая насыщенная жизнь у государственных служащих.

— Верни отправителю.

Пьер посмотрел на Роберта с жалостью.

— Не буду.

— Почему?

— Потому что не хочу иметь с этой дамой никаких дел.

— Каких дел?

— Я с ней один раз три недели разбирался из-за посылки с ржавыми гвоздями. Гвозди пришли, она не открыла, бумажка пропала, виноват, конечно, я. С тех пор, когда на посылке написано “мадам Ламбер”, я предпочитаю не искать себе лишних приключений.

— Она, по всей видимости, не вернётся.

Пьер коротко хмыкнул.

— Ты на это надеешься?

— Что?

— Я говорю: смелое предположение. У почтальонов, Боби, есть особая интуиция. Мы по весу посылки понимаем, что будут неприятности.

Он постучал пальцем по пакету.

— Отправлю обратно, а завтра твоя мадмуазель явится и спустит с меня три шкуры. Нет уж.

Стивенсон тихо засмеялся.

— Человек службы.

— Именно, — сказал Пьер. — Расписывайся, и я пошёл.

— Я не Вивьен.

— Мне это не важно.

Роберт ещё раз посмотрел на пакет. Пять месяцев Вивьен не было в городе, не было в мастерской и полиция не могла ответить на вопрос, где она. Роберт расписался. Пьер захлопнул планшет.

— Если там что-нибудь незаконное, меня здесь не было.

— Ты был, — сказал Стивенсон.

— Музыкантишке никто не поверит.

Пьер вышел, дверь за ним захлопнулась, коротко звякнув. Стивенсон посмотрел на пакет.

— Откроешь?

Роберт провёл рукой по пакету. Книга, стопка бумаг или несколько плоских увесистых предметов, уложенных один на другой.

— Не знаю, — сказал Роберт.

Стивенсон хотел что-то добавить, но передумал.

— Ок, Боби, тогда до следующей субботы.

Стивенсон встал, бросил взгляд на своих ребят и пошел помогать им скручивать кабели.

Когда Стивенсон ушёл, Роберт убрал пустой стакан, протер еще раз насухо стойку, снял и повесил на крючок длинный черный фартук. Где-то за молом проходил паром; море, недавно ещё синее, густело, собирая в себя огни гавани, длинные косые тени от мачт ложились на воду. Он постоял ещё несколько секунд, глядя на пакет.

На кухне Ханна что-то сказала Марко, Марко ответил, хлопнула дверца холодильника. Жизнь, упрямая и глупая, продолжала идти вокруг, будто пять месяцев назад ничего не случилось, и мёртвые или пропавшие имеют обыкновение всё ещё получать почту.

Мадам Ламбер, Старый Арсенал, Арсенальная площадь 3, 1220 Вальмон-сюр-Мер.

Под адресом, у самого края, стоял обратный штемпель, расплывшийся от влаги. Лиссабон. Архивный отдел. Дата читалась плохо: двадцать третье сентября. Он передвинул пакет ближе к свету. Двадцать третье сентября.

— Боби? — крикнула Ханна из кухни. — Закрывать кассу?

— Закрывай.

— Тебе оставить отчёт?

— Завтра.

Ханна появилась в дверях, увидела пакет на стойке, но ничего не спросила.

— Я погашу свет на террасе.

— Погаси.

Вивьен ненавидела, когда трогали её вещи. В её мастерской нельзя было «просто убрать», нельзя было «переложить», нельзя было «выбросить этот мусор», потому что мусор, как правило, оказывался недостающим фрагментом XVII века, образцом выцветшего лака или единственным гвоздём правильной формы во всей Франции.

Если бы она узнала, что кто-то чужой читает её почту, она пришла бы в бешенство. Но Роберт чужим не был. Они не были расписаны, и всё же он часто принимал её письма, расписывался за посылки, заносил счета в мастерскую и закрывал дверь своим ключом. После её исчезновения это незаметное право превратилось в обязанность: он платил по её счетам, отвечал на редкие запросы и считал, что всего лишь доводит до конца дела своей жены, хотя ни один нотариус во Франции не признал бы за ним этого права.

Роберт достал нож для устриц, протер его полотенцем и осторожно вскрыл пакет. Внутри лежал плотный серый конверт с гербом, несколько листов на официальной бумаге и толстая бордовая папка, перевязанная хлопковой тесьмой. На конверте значилось по-французски:

Национальный морской архив Португалии

Отдел колониальных фондов и частных собраний

Ответ на запрос госпожи Вивьен Ламбер

Роберт достал очки, надел их и сел на высокий табурет за стойкой. Письмо было адресовано Вивьен, но отвечать за него предстояло ему.

Глава 2 Старая тетрадь

6 сентября 1407 года, Лиссабон

Сегодня повелел начать сборы на моих двух судах. Слова эти легко написать, но рука моя всё же медлит над страницей. Я решил идти на запад: не вдоль знакомых берегов на юг, не на север, а туда, где линии сходятся у горизонта. Многие считают, что море к западу бесконечно. Если так, то почему есть земли к востоку, югу и северу, но нет к западу? Вода должна упираться в край, по разумению; вопрос лишь в том, насколько далеко этот край.

Я велел снаряжать суда с расчетом на год. Расчёт мой прост: если через полгода Бог не даст нам милости достигнуть края земли, мы повернём наши суда обратно и счастливо вернёмся домой, не достигнув намеченного, но и не потеряв многого. Если же достигнем земли, и она окажется бесплодной или огненной, как считают многие, у нас хватит сил, чтобы вернуться. Но если новые земли откроют нам путь дальше или дадут гавань, воду и пищу, тогда мы сможем переждать там, осмотреться и решить, что делать после.

В порту знают, что мы готовимся не к обычному ходу, и уже спорят о моей душе. Они считают мой план дерзостью, глупостью и искушением. Но разве всякое большое дело не похоже сперва на дерзость и искушение?

Я долго думал, где проходит граница между верой и гордыней. Верующий человек идёт туда, куда его ведёт Господь. Гордый — туда, где хочет прославить своё имя. А что делать тому, кто сам не знает, какая сила толкает его вперёд? И если нет ответа, может быть, в молчании и есть Его воля?

Решение принято и сказано. Я больше не могу отступить.

18 февраля 1408 года, Лиссабон

Люди набраны разные. Есть хорошие руки, есть жадные глаза, есть тихие и есть шумные. Есть такие, кто пошёл бы хоть и в преисподнюю. Не все они знают, куда идут, не все хотят знать, и им довольно платы. Сегодня долго смотрел на них, пока они таскали бочки и мешки. В человеке многое видно до того, как он скажет слово. В море эти различия становятся важнее знатности, языка и прежних заслуг.

Среди людей прошёл слух о несметных богатствах, кои вознаградят смельчаков. И не только простой люд, но и знатные имеют огонь в глазах, когда разговор заходит о далёких землях. Не скрою, что и царственные особы принимали меня и высказывались в подобном роде о землях и вере, которую мы понесём с собой.

Под вечер пришлось убрать одного из команды «Клары». Он сцепился с другим из-за платы, и я велел вычеркнуть его имя. В дальнем пути лучше недобор, чем дурной человек на палубе. Море терпит многое: слабость, страх, незнание, усталость, но оно не любит скверного нрава. Скверный человек — как гнилая доска в борту. С виду хорош, а на проверку пробоина.

24 февраля 1408 года, Лиссабон

Проверяли бочки с водой и солониной. На «Барке» пришлось переложить часть груза ближе к миделю: нос сидел низко. На «Кларе» сменили две изношенные снасти и заменили бочку, у которой потёк бок. Дальний путь начинается с бочки, которая не течёт, с каната, который не рвётся, с человека, который понимает с первого раза.

У причала весь день толпились праздные, спрашивали, правда ли мы идём на запад, и крестились, глядя на снаряжённые суда. В их взглядах было и любопытство, и страх, и желание увидеть чужую погибель.

Люди охотно верят в дальние пути, пока о них говорят в таверне, но когда они видят готовые паруса и закреплённый груз, они сразу начинают именовать свой страх мудростью.

3 марта 1408 года, Лиссабон

Сегодня грузили последние ящики. В порту любят тайну: всякий ящик кажется им обещанием богатства. Но если ящик плохо закреплён, то убить может вернее, чем враг.

День прошёл в тяжести. Ночью долго не спал. Когда корабль строят, человек может менять мысли. Когда груз на борту и люди ждут приказа, сомнение становится бесполезно. Поздно спрашивать, прав ты был или глуп. Поздно искать иной путь. Надо идти.

10 марта 1408 года, Лиссабон

Сегодня сверяли имена и назначали вахты. На берегу человек принадлежит себе, в море он принадлежит судну. Кто этого не понимает, не знает моря.

Страх ходил между людьми открыто: в лишних словах и в громком смехе. Многие крестились перед пустяком. В море страх будет жить своей жизнью, и его можно разогнать работой. Потому порядок на судне важнее храбрости. Храбрый без порядка погибает первым и тянет за собой других. Я видел это своими глазами.

Всё готово к отходу. Я обошёл суда и не нашёл плохого. Сухопутная часть нашего пути завершена. Завтра начнётся морская.

19 марта 1408 года, Лиссабон

Перед отходом сверили вахты. Двое перепутали места, один явился без ножа. Мелочи, из которых выходит беда.

Снялись с якоря до полудня. Ветер был с берега, достаточный для выхода. На «Кларе» якорь выбрали быстро. На «Барке» задержались: канат пошёл тяжело, пришлось дать людей на помощь. Один сказал, что это дурной знак. Велел дать ему плетей, чтобы впредь дурные знаки он искал молча.

На берегу было много народу. Провожали не только своих. Пришли смотреть, как уходят суда. Я велел не отвечать на крики с пристани. Кто хочет попрощаться, должен был сделать это раньше. На судне во время отхода нет родственников и друзей. Есть только люди при деле.

Подняли верхние паруса, оба судна пошли ровно. Груз закреплён хорошо и не дал крена. Это важнее благословений.

Некоторые матросы всё же смотрели назад. Боцману пришлось дважды прикрикнуть. Я не стал наказывать. Человек имеет право один раз увидеть, как уходит земля.

У выхода из Тежу стало просторнее. Берег ещё виден, но мы уже в море. Если сломается снасть, будем чинить сами; если кто заболеет, будем лечить тем, что есть. Если начнётся ссора, её нельзя будет вытолкнуть на пристань. Через час Лиссабон стал линией за кормой. Башни ещё различимы, домов уже не видно. Люди стали тише. Хорошо. Тишина на судне лучше лишних слов, если каждый помнит своё место.

После полудня проверил сигналы. На «Кларе» ответили с задержкой. Записал это и накажу вахту, как только сойдём на берег.

Я думал, что при отходе почувствую больше. Когда дело начато, душе остаётся меньше места. Мой спор окончен. Теперь начинается счёт воды и человеческого нрава.

Глава 3 Пакет

Роберт читал медленно, возвращаясь к началу каждого абзаца. Официальный язык не сообщал дурных новостей сразу, по-человечески, а сперва обсыпал адресата канцелярской крошкой — благодарностями, выражениями почтительного сожаления, номерами по описи — и только потом, когда глаз уже начинал скользить по строкам без сопротивления, подсовывал неприятное и по существу, спрятанное между двумя безобидными оборотами, как финский нож между листами бумаги.

После двух ничего не значащих абзацев архив наконец подтверждал, что в Лиссабоне действительно сохранилось несколько разрозненных упоминаний о арматоре Самюэле Гарсии, снаряжавшим португальские экспедиции у западного побережья Африки и позднее исчезнувшем при обстоятельствах, которые в документах именовались «делом Гарсии», а в частных письмах — «сумасшедшим фидалгу».

Дальше следовало, что часть материалов погибла при пожаре, часть была украдена, сохранились копии позднейших прошений, свидетельства сомнительного происхождения, два инвентарных фрагмента и одно упоминание о дневнике, существование которого архив не мог подтвердить, но и не считал возможным отрицать.

Роберт поднял глаза. На рейде, как рождественская ёлка, всеми огнями радуги светился «Астерион». От него отделился разъездной катер, сделал круг и, выйдя на глиссаду и оставляя за собой белую дорожку, пошёл в открытое море. Роберт снова взялся за письмо.

Дальше говорилось, что за последние полтора столетия к делу Гарсии обращались частные исследователи, представители знатных семей, коллекционеры и авантюристы. В частных архивах имели хождения копии дневников, оказавшеися более поздними имитациями. Архив считал и продолжает считать большую часть этих сведений мистификацией, не располагает документами, подтверждающими историческую подлинность капитана Самюэля Гарсии как реально существовавшего исторического лица, как и какими либо сведениями о принадлежавших ему артефактов и просит воздержаться от дальнейших запросов по этому делу.

Роберт поправил очки. Муха села на край стола.

Последние два абзаца были составлены с иезуитской учтивостью. В них говорилось, что представленные материалы, в связи с вышеизложенным, не могут представлять научного интереса; приложенная рукопись возвращается заявительнице без научной экспертизы и регистрации в фондах. В заключение архив, сохраняя уважение к усердию заявительницы, считал возможным рекомендовать ей обратиться не в уважаемое научное учреждение, а в одно из издательств, занимающихся приключенческой или псевдоисторической литературой, где подобного рода материалы, вероятно, встретят более живой отклик.

Роберт задумчиво почесал затылок. Он отодвинул письмо и развязал тесьму на папке. Внутри лежали пожелтевшие листы, отпечатанные на печатной машинке. На титульном листе значилось «Фрагменты дневников С. Гарсии». Предварительный перевод на французский. А. А. 1973. Роберт с интересом открыл рукопись на середине.

Расплывшиеся, почти нечитаемые буквы, это был третий или даже четвертый экземпляр, напечатанный под копирку. Поля были забиты убористым карандашными пометками, значками, стрелочками.

«…темнота, что море и небо сливаются воедино. Светил нет, возможно это и есть ворота загробного мира. Если эти страницы уцелеют, пусть по ним не ищут след новой земли, но путь в бездну.»

Роберт раскрыл страницы наугад в другом месте.

«…двое просили идти ближе к земле. Я выслушал. Я сам уже не так уверен в корабле, как месяц назад. Дерево отвечает на волну чужим голосом…»

Ещё страница.

«…нет той цены на свете, которую не заплатил бы простой смертный что-бы обладать даром и почитать за великое благо лишь прикоснуться к нему. Я же счастливчик познавший, что не может принадлежать ни королю, ни церкви, ни человеку, который держит его в руке…»

На полях в этом месте стоял странный квадратный значок, скорее случайный рисунок, чем что-то осмысленное и коротко, карандашом «46/12».

Вивьен не была женщиной, которую можно было увлечь дешёвой легендой. Она смеялась над туристическими байками, презирала антикваров с их историями, с закрытыми глазами отличала французский медяк от римского денария. Она не тратила время на поздние имитации. Если она занималась этим, значит была уверена, она нашла что-то настоящее.

Роберт снял очки. Он вспомнил, как впервые увидел Вивьен ранней весной. В конце марта погода на побережье менялась каждые двадцать минут. Проходя вдоль мола Роберт заметил, что ставни старого склада открыты, а внутри горит свет. В Старом Арсенале новое лицо всегда сперва воспринималось настороженно; тем более лицо, арендовавшее склад, который до этого годами сдавался случайным людям со странными представлениями.

Роберт постучал, приоткрыл дверь и вошёл.

Помещение было почти пустым. У входа стоял стол с наваленными на него вещами, рядом несколько коробок, будто грузчики только-что занесли все это и ушли. У стола женщина в синем рабочем комбинезоне красила деревянный ящик.

— Если вы спросите, что это будет, я сама не знаю, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я только посмотрю.

Она повернулась. Первым ему бросалась в глаза не ее красота, хотя лицо было правильное, а редкое спокойствие человека, который не торгуется с миром. Люди в городке слишком привыкли подбирать выражение лица к обстоятельствам; у неё лицо оставалось своим, и оттого показалось почти невежливым. Серые глаза, тёмные волосы, собранные кое-как, мазок синей краски на щеке.

— Смотреть можно, — сказала она. — Трогать пока не советую.

— Я и не собирался.

— И это правильно.

На длинном столе лежали кусок корабельной обшивки, латунный фонарь, две стеклянные бутылки, дверные петли. Роберт поднял одну петлю с завитками и сразу понял, откуда она.

— Это с «Маргариты».

Вивьен с интересом посмотрела на него.

— Возможно.

— Не возможно. Я помню это судно.

— Возможно, — повторила она.

— Оно затонуло в девяносто втором, в паре миль отсюда. Это был буксир еще довоенной постройки. Разбирать его никто не разрешал.

— А вы инспектор гавани?

— Нет.

— Тогда какое вам дело?

Роберт почувствовал, как в нём поднимается раздражение.

— Потому что это не просто хлам, — сказал он.

— Именно поэтому я его и спасла.

— Украли.

Вивьен медленно положила кисть на ящик.

— Осторожнее.

— Это вы мне?

— Вам. И вашим словам.

— Я говорю про вещи с утонувших судов.

— А я их оттуда доставала.

— Сами?

— Сама.

Роберт посмотрел на ящик.

— И называете это спасением?

— А как это называется, когда их оставляют гнить?

— Закон.

— Тогда отойдите. Мне надо подсушить дерево.

Она сказала это так спокойно, что Роберт вдруг почувствовал, как злость отступает на полшага. Он посмотрел на неё внимательнее.

— Вы, я вижу, не отсюда, — сказал он.

— Это так заметно?

— Очень.

— Вот и хорошо.

Некоторое время они молчали. Потом Роберт взял со стола табличку с названием судна.

— Если вы собираетесь здесь торговать этим, — сказал он, — то выбрали не лучшее место.

— Я не торгую.

— Тогда зачем вам это всё?

Она посмотрела на ящик, недокрашенный с одного боку.

— Потому что вещи не любят, когда их забывают.

Роберт покачал головой.

— Странная философия.

— У вас тоже своя философия, и ничего.

Он хотел ответить, но вдруг понял, что спор с ним её забавляет. Роберт вздохнул.

— Ладно.

Он уже повернулся пошел к выходу, когда Вивьен вдруг сказала:

— А это так принято в ваших местах, не представляться?

Он остановился.

— Роберт.

— Вивьен.

— А вы занятная дамочка, — сказал он.

Она улыбнулась и ничего не ответила. Фраза была глупая, Вивьен потом часто вспоминала ее, когда ей хотелось позлить Роберта. Он всегда смущался и сердился, как ребенок, говорил что он ничего не имел ввиду, но «занятная дамочка» так и осталась у них домашним словечком, понятным только им двоим.

Роберт снова надел очки. Он прочёл последний абзац письма ещё раз. Лиссабонский архив, старый, вежливый и, вероятно, не без причины уставший от Гарсии, ставил на деле точку и не требовал ответа.

Роберт сложил письмо, вложил его в папку и завязал тесёмки. Пакет был адресован Вивьен, хоть и пришёл с опозданием в полгода, а вещи всегда следовало класть на место. Роберта не касалась вся эта история, ему достаточно было ресторана и в чужие тайны он лезть не собирался. Он снял очки, достал ключи, проверил на месте-ли ключ от мастерской Вивьен, взял пакет под мышку и вышел на улицу.

Глава 4 Длинная история

Мастерская находилась всего в нескольких минутах ходьбы от ресторана Роберта. В следующие недели после их знакомства он стал заходить сюда чаще. Сначала — по делу, которого, в принципе, не было. Потом — чтобы принести какую-нибудь старую вещь, найденную на лодке или на складе. Потом — потому что начинал чувствовать странное беспокойство, если несколько дней не видел её.

Они разговаривали о кораблях, о людях, о погоде, о музыке, о том, почему современные яхты похожи на утюги и почему не бывает старых чаек.

— Ты заметил, — спросила она однажды, — что богатые люди всегда хотят жить у моря?

— Потому что у моря дорого, — ответил Роберт.

— Не все в жизни можно объяснить деньгами.

В другой раз она показала ему металлическую фигурку птицы, потемневшую от времени.

— Это откуда? — спросил он.

— Со дна.

— В смысле?

— В буквальном.

Роберт неободрительно посмотрел на неё.

— Ты снова ныряла?

— Ну и что?

— Одна?

— Конечно.

— Это глупо.

— Ты так говоришь, потому что мужчина.

— Нет. Потому что я повидал многое на своем веку.

Она погладила его щеку.

— Когда ныряешь одна, можешь рассчитывать только на себя. И никто не будет оплакивать тебя до конца жизни, если с тобой сто-то случится.

К началу лета в гавани все знали, что Роберт и Вивьен вместе. Никто не мог сказать, когда именно это началось, потому что в маленьких приморских городках события вообще редко имеют точную дату.

— Поздравляю, — сказал Стивенсон однажды Роберту, — ты всё-таки доказал, что старые моряки годятся не только травить байки о якорях.

— Иди к чёрту, — ответил Роберт.

— Уже иду.

Вивьен смеялась, когда он пересказывал ей такие разговоры.

— Публика всегда хочет романов, — говорила она. — И обязательно с драматическим концом.

Они жили не вместе, он занимал квартиру в глубине квартала, она жила в мансарде над мастерской с видом на море, но почти всё свободное время они проводили вдвоём. Роберт приходил, иногда приносил готовую рыбу из ресторана, иногда бутылку вина, иногда старую вещь, которую, как ему казалось, она сумеет спасти от забвения. Она работала, он читал или молчал и в этом было больше доверия, чем в большинстве браков, которые Роберт наблюдал вокруг.

Прошлое Вивьен всегда висело между ними как неоконченный разговор. Роберт давно уже понял, что она не француженка, хотя говорила по-французски без акцента. В ней вообще было что-то неевропейское — не экзотическое, как любят выражаться некоторые, а другое. Как-то вечером, когда они сидели в мастерской, он неожиданно спросил:

— Откуда ты?

Она долго молчала. Потом сказала:

— Это длинная история.

— Я не тороплюсь.

Вивьен усмехнулась.

— Ты один из немногих мужчин, которые умеют ждать ответа, не превращая ожидание в допрос.

Она принесла из глубины мастерской старую коробку. Внутри лежали фотографии, несколько писем, потемневшая от времени тканая лента и маленький золотой предмет, похожий на фигурку ангела.

— Моя мать была перуанкой, — сказала Вивьен. — Отец француз. Мама была не из Лимы, не из богатых кварталов и не из тех семей, которые всю жизнь делали вид, будто они и есть настоящая Испания. Она была из Куско. В нашей семье говорили, что мы потомки людей, служивших Инке.

— Красивая легенда, — осторожно сказал Роберт.

— Нет, — ответила Вивьен. — Это плохая история, которую потом превратили в красивую легенду, чтобы легче было с ней жить.

Она села напротив него, положив золотого ангела на ладонь.

— В нашем роду было имя, которое произносили шёпотом, как дурное предзнаменование. Один из предков моей матери был среди тех, кто пережил приход испанцев и потом служил им. В семье считали, что он помог найти и вывезти часть священных вещей. Большая их часть их исчезла вместе с ним.

— Сокровища? — спросил Роберт.

— Ты слишком европеец. У вас при слове «инки» сразу начинают блестеть глаза.

— Это влияние литературы.

— И жадности.

Она слабо улыбнулась.

— Не всё, что было у инков, измерялось золотом. Но золото, конечно, было тоже. И память о нём испортила слишком много людей.

Роберт взял в пальцы маленького ангела.

— И это из тех вещей?

— Возможно. Возможно, подделка. Возможно, семейный талисман, придуманный сам. В таких историях правда почти никогда не бывает единственной.

— Почему ты рассказываешь мне это сейчас?

— Потому что ты начал о многом догадываться.

После этого разговора Роберт стал смотреть на всё иначе. Не потому, что верил в клады и тени исчезнувших империй — в его возрасте человек верит главным образом верит в погоду и цены на бензин. Но он почувствовал, что Вивьен становилась всё беспокойнее. Сначала Роберт заметил, что она стала оборачиваться на чужие шаги. Потом — что она начала запирать днём двери мастерской.

Однажды он спросил её:

— Ты от кого-то скрываешься? Тебя кто-то ищет?

Вивьен ответила не сразу. Она отвела взгляд к окну, за которым медленно плыли облака.

— Время от времени появляются люди, которые интересуются моей историей. Обычное человеческое безумие.

— И ты им нужна?

— Скорее то, что я знаю.

— А что ты знаешь?

— Достаточно, чтобы никому не рассказывать.

Потом однажды ночью он увидел свет внутри и пришёл, решив, что она работает. Она сидела за столом, не двигаясь. Перед ней лежало письмо.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего нового, — сказала Вивьен.

— А именно?

Она протянула ему конверт. На нём не было обратного адреса. Внутри — только лист бумаги с короткой фразой по-испански: La historia favorece a quien paga sus deudas — «История благоволит тому, кто платит по своим долгам».

— Что это значит? — спросил Роберт.

— То, что человек, написавший это, слишком много о себе думает.

— Ты знаешь, кто это?

— Догадываюсь.

— И?

Она покачала головой.

— Ничего страшного.

Роберт был недоволен. Мужчинам его возраста вообще трудно признать, что им чего-то не говорят не потому, что им не доверяют, а потому, что беспокоятся об их кардиограмме. Вивьен подошла и коснулась его лица ладонью.

— Не смотри так, — сказала она. — Я не из тех женщин, которые устраивают мужчине загадку ради самооценки.

— Это обнадёживает.

Она обняла его, и разговор закончился так же, как заканчивались многие их разговоры: без победителя, но с ощущением, что поражение отменяется до утра.

Глава 5 Проект

Когда Роберт днем пришел в ресторан, Франческо уже стоял у задней двери кухни в белом фартуке, тряся в воздухе мертвой рыбиной и с выражением презрения на лице.

— Это не окунь, — говорил он негромко, что было у него последней стадией бешенства. — Таких маленьких рыб не бывает в природе. Ей должно быть стыдно лежать в твоем ящике.

Поставщик, невысокий плотный человек с загорелыми руками, держал пластиковый ящик перед собой, как щит.

— Как всегда привез, Франческо.

— Как всегда? — Франческо поднял рыбину выше, будто хотел предъявить ее небу. — Ты своей бабушке так скажи. Бабушка, вот тебе привез как всегда. Мама, вот тебе как всегда. А мне что с этим делать? Что здесь жарить? Или ты смерти моей хочешь?

Роберт прошел мимо них к стойке, не останавливаясь.

— Возьми половину, — сказал он.

Франческо повернулся к нему всем корпусом, держа рыбину на весу.

— Половину чего?

— Того что он привез.

— Шеф, ты видел, что он привез?

— Видел.

— Ты не мог это видеть. Я сам стою рядом и не вижу.

— Франческо.

Повар, умел расслышать в одном слове всё, что ему не сказали и поэтому опустил рыбину обратно в ящик.

— Что-то случилось, шеф?

Роберт не ответил. Он достал из ящика блокнот заказов, открыл его на странице с прошедшей субботой, закрыл, снова открыл, теперь уже на среде, где чьей-то рукой были записаны восемь килограммов лимонов, и только тогда заметил Ханну, стоявшую у прохода с кипой накрахмаленных белых скатертей, бережно прижатых к груди.

— Роберт, у нас Леру на семь тридцать, всего восемь человек, четверо англичан на восемь, мадам Грин просит столик у окна, но не у этого окна, где ей в прошлый раз дуло, а у другого окна, где она сидела два года назад.

— Посади ее к стене.

— Она просит к окну.

— Посади к окну.

— Но ей будет дуть.

Роберт поднял на нее глаза.

— Ханна, meine Güte, посади ее к стене.

— Но она закатит истерику.

— Ну посади к окну.

— Значит, к окну.

— К окну, к стене, Делай как хочешь, только не спрашивай меня.

Ханна, поджав губы кивнула и ушла в зал. Франческо, уже повернувшись к поставщику, сказал с ненавистью:

— Давай половину. Но если хоть один гость спросит, что это, я приведу его к тебе домой.

С террасы донесся удар: Марко протаскивал через дверной проем стопку складных стульев.

— Аккуратнее, — раздраженно сказал Роберт.

— Я аккуратно.

— Тогда попробуй еще аккуратнее.

Потом Роберт услышал, как Ханна на террасе поздоровалась со Стивенсоном, который незамедлительно появился в своей кепке, которую Роберт считал идиотской.

— Я принес хорошую новость.

— Унеси обратно.

— Хорошие новости, Роберт, тем и отличаются от устриц, что обратно их уже не примут.

— Что случилось?

— Нашел басиста.

— Дик умер?

— Жив. И, что особенно печально, собирается жить дальше. Но новый играет как бог и до концерта не пьет.

— А после?

— После пьет. Но после он и играет еще лучше, так что в известном смысле это win-win.

Роберт налил Стивенсону кофе и поставил перед ним; тот принял чашку с видом человека, которому давно и небезосновательно казалось, что в Роберте, при всех его недостатках, ещё уцелели некоторые достоинства.

— Что с тобой сегодня?

— Плохо спал.

— С кем?

Роберт с ненавистью посмотрел на него через стойку. Стивенсон, обладавший даром вовремя закрывать рот, сделал глоток. Он посмотрел на афишу у входа.

— Мое имя мелковато напечатали, ты не находишь?

Ресторан медленно раскручивался, как огромный механизм. Ханна и Марко двигали столики на террасе; Франческо в кухне разговаривал с кастрюлями; Роберт проверял счета и в третий раз смотрел на строчку «лимоны — 8 кг», не находя в ней смысла.

— Восемь килограммов лимонов, — сказал он.

Ханна остановилась рядом.

— И что?

— Какой идиот заказал вчера восемь килограммов лимонов?

— Ты.

— Зачем?

— Для рыбы, коктейлей, воды, маринада.

Роберт нехотя подписал счет.

— Значит, вчера я был болен.

— Скорее сегодня.

Роберт хотел ответить что-то про лимоны, но увидел нескольких людей, двигавшихся через террасу ко входу. Первым шел Ле Куш; на нем был светло-серебристый костюм, как у конферансье, в руке — кожаная папка. За ним шел молодой помощник с планшетом. Следом за помощником — человек с огромной черной сумкой, последним — неприметный мужчина в светлом летнем костюме.

Ле Куша и его помощника Роберт отлично знал; третьим был риелтор Ле Куша, на четвертом Роберт даже не задержал взгляда. Таких людей в гавани за сезон проходило множество: аккуратная стрижка, лицо без примет, руки свободные, походка неторопливая, ни попытки понравиться, ни желания выделиться. Роберту показалось его лицо знакомым. Все четверо вошли в зал.

Риелтор поставил сумку на пол, незнакомец лениво огляделся по сторонам. Ле Куш снял очки и шагнул к Роберту, лучезарно улыбаясь, уже готовый демонстративно разобниматься.

— Ах, Роберт.

— Ле Куш.

— Ты занят?

— Да.

— Прекрасно, тогда мы быстро.

— Кто «мы»?

Ле Куш чуть повернулся, помощник поднял глаза от планшета.

— Мой ассистент, Анри, ты его, кажется, видел. Господин Бертран, специалист по коммерческой недвижимости. И сеньор Мигель Сан-Карлос, наш потенциальный партнер.

Мужчина в светлом пиджаке едва заметно наклонил голову.

— Партнер, — повторил Роберт.

— В самом широком смысле, — сказал Ле Куш.

— Это когда у человека есть деньги и он не знает куда их деть?

Бертран тихо хмыкнул. Незнакомец посмотрел на Роберта с вежливым вниманием, без обиды.

— Нет, — произнес он по-французски, с мягким акцентом, — это когда он не считает нужным объясняться с каждым встречным.

— Понятно, — сказал Роберт. — Значит, денег не много.

На лице незнакомца не отразилось каких либо эмоций, Ле Куш поморщился, Бертран сделал вид, что не расслышал. Ле Куш положил папку на ближайший столик и сел.

— Роберт, я хотел бы избежать театра. Мы пришли посмотреть помещение, снять несколько предварительных размеров и обсудить с тобой вещи, о которых лучше говорить до того, как по городу поползут слухи.

— Мое помещение смотреть не надо.

— Оно муниципальное.

— А ресторан мой.

— Именно поэтому я не прислал людей утром, когда тебя не было.

Это было сказано ровно и даже доброжелательно. Роберт подумал, вытер руки полотенцем, положил полотенце рядом с кассой и вышел из-за стойки.

— Что будете пить?

— Ничего, спасибо.

— Все четверо?

— Мы ненадолго. Ты позволишь?

Ле Куш улыбнулся незнакомцу, давая понять что все сложности улажены. Бертран в это время уже достал из своей сумки черную папку с планами и дальномер. План, огромное синюшное полотно он расстелил на столе и принялся за работу. Он шел вдоль стены, удерживая прибор в руке, красная точка, перескочив со стены на оконную раму, потом на край полки с бутылками, производила впечатление маленького дерзкого насекомого. Марко, вошедший с террасы за очередной стопкой стульев, увидел эту точку на стене и остановился.

— Что он делает?

— Меряет, — сказал Роберт.

— Зачем?

Роберт пожал плечами. Бертран обернулся.

— Я могу начать с террасы, если вам так удобнее.

— Мне удобнее, чтобы вы закончили у входа.

Ле Куш поднял ладонь.

— Роберт.

— Что?

— Мы не враги.

— Тогда почему вы пришли вчетвером?

— Потому что втроем было страшно, — отозвался Стивенсон со своего места.

Ханна, проходившая мимо, кашлянула, теперь Ле Куш сделал вид, что не услышал.

— Господин Бертран, — сказал Ле Куш, — сначала зал, потом служебный проход, кухню пока не трогаем. Анри, отметь: текущая расстановка столов условная, исторический интерьер желательно сохранить в виде цитаты.

— В виде чего? — спросил Роберт.

— Цитаты, — повторил помощник, уже записывая. — Это когда элементы прежней среды интегрируются в обновленную концепцию.

Стивенсон поставил кофе на стойку и, явно решив остаться, устроился рядом с кассовым аппаратом, как свидетель неприятного, но многообещающего представления.

Бертран, не вмешиваясь, прошел вдоль ряда столиков, присел у колонны, достал рулетку, затем попросил Марко подержать конец, и Марко, не понимая, помогает ли он врагу или мешает, вопросительно посмотрел на Роберта.

— Держи, — сказал Роберт. — Без тебя он не справится.

— От стены до колонны три семьдесят два, — произнес Бертран.

Мигель тем временем отошел в дальний угол зала, где с интересом разглядывал вышивку по краю наперона, лежавшего на крайнем столике.

— Сеньор Сан-Карлос, — сказал Ле Куш, — здесь, как вы видите, сохранилась некоторая аутентичность. Не музейная, конечно, рабочая. Это важно.

Мигель, пропустив мимо ушей реплику Ле Куша, обратился к Роберту.

— Любопытная вещь.

— Скатерть.

Он провёл пальцами по узору.

— Хорошая работа. Откуда она у вас?

— Подарок.

— Чей?

— Вас это не касается.

Ле Куш вмешался быстрее, чем Мигель успел ответить.

— Роберт, не начинай. Сеньор Сан-Карлос имеет опыт с объектами, где важно сохранить… как это называется…

— Континуитет, — подсказал помощник.

— Вот именно, — кивнул Ле Куш. — Континуитет.

Стивенсон изумленно посмотрел на помощника. Бертран щелкнул рулеткой.

— Если проем расширять, несущая под вопросом. Нужно смотреть чертежи. И по террасе: старое основание, вероятно, придется убирать полностью.

— Вероятно? — спросил Роберт.

— Я пока смотрю.

— Смотрите осторожнее. У нас от ваших «вероятно» потом приходится чинить двери.

Ле Куш положил ладонь на папку.

— Присядь.

— Я постою.

— Тогда я тоже встану. Разговор не длинный. Ты знаешь, что гавань входит в новый этап реконструкции.

— Я знаю, что ты готовишь новый способ поднять арендную плату.

— Если бы всё сводилось к арендной плате, было бы проще. Речь идет о комплексном обновлении: причалы, электрика, водоснабжение, безопасность, пешеходные зоны, благоустройство. Город не может бесконечно держаться на старых досках.

— Город держится не на досках.

— Согласен. Но доски иногда гниют.

Роберт услышал за спиной, как Франческо из кухни спросил у кого-то, почему в проходе стоит человек с рулеткой, и тут же сам себе ответил, что это, вероятно, санитарная инспекция нового типа.

Ле Куш раскрыл папку. На верхнем листе была схема набережной: цветные прямоугольники и ресторан Роберта, уменьшенный до бледного пятна, выглядел препятствием между двумя другими ровными линиями.

— Это предварительный вариант, — сказал Ле Куш.

— Тогда зачем показываешь?

— Потому что твой ресторан попадает в первую фазу.

— Мой ресторан никуда не попадает.

— Терраса, служебный проход, старая пристройка у кухни и участок газона. Зал, возможно, останется в существующих границах, если экспертиза подтвердит, что его выгоднее интегрировать.

— Выгоднее кому?

— Всем.

— Ле Куш, когда человек говорит «всем», он обычно имеет в виду себя и двух своих сыновей.

Помощник сделал вид, что записывает. Бертран, стоя на колене у плинтуса, поднял глаза к потолку.

— Роберт, — Ле Куш говорил мягко, но мягкость становилась все более поддельной, — ты можешь сколько угодно изображать осажденную крепость, однако гавань меняется. Вопрос не в том, будет ли проект, а в том, какое место в нем займешь ты.

— Я уже занимаю здесь место.

— Пока.

Слово выскочило само, Ле Куш это понял, Роберт приподнял брови.

— Повтори.

— Я сказал не то. Вернее, не так. Я хотел сказать: пока у нас есть возможность обсудить твое участие без конфликта.

— Участие в чем?

Ле Куш вынул из папки тонкую брошюру, на обложке которой, среди нарисованных людей, нарисованного солнца и нарисованной воды, было что-то напоминающее «Старый Арсенал», только с огромными, от пола до потолка окнами.

— Обновленная ресторанная зона, единый стандарт обслуживания, бесплатный вай-фай, премиальный сегмент, долгосрочный договор. Твой бренд можно сохранить.

— Мой что?

— Название. Историю и некоторые элементы интерьера.

Стивенсон тихо сказал:

— Континуитет.

— Именно, — подтвердил помощник.

Роберт взял брошюру, открыл на середине и увидел зал, выложенный серой плиткой, с одинаковыми пластиковыми столиками, безликими лампами, аляпистой мазней по стенам и огромным экраном в углу, где шел футбольный матч.

— А где бар? Где кухня?

Бертран, не вставая, ответил:

— По проекту кухня уходит в общий технический блок. Это рациональнее.

Франческо, появившийся в дверях кухни с полотенцем на плече, спросил:

— Куда уходит кухня?

Все повернулись к нему.

— Никуда, — сказал Роберт, — иди работай.

— Тогда почему этот человек говорит, что моя кухня уходит?

— Он бредит.

Франческо внимательно посмотрел на Бертрана, потом на Ле Куша, потом на Мигеля.

— В общий технический блок, — повторил он. — Это как?

Ле Куш с дипломатической улыбкой сказал:

— Господин Франческо, никто не собирается принимать решения без учета операционных требований.

— Роберт, — сказал Франческо, не глядя на Ле Куша, — если моя кухня уйдет в технический блок, я уйду вместе с ней и уже не вернусь.

— Иди чисти окуня.

— Я предупредил.

Франческо исчез. Ле Куш снял очки, протер их салфеткой и снова одел.

— Я принес предложение, — сказал он.

— Забирай его и уходи.

Мигель Сан-Карлос, всё еще стоявший в глубине зала, подошел к столу.

— А что, по-вашему здесь нельзя трогать?

Роберт несколько секунд молчал. В вопросе не было ни напора Ле Куша, ни пустоты помощника, ни враждебных намерений Бертрана. Ле Куш быстро ввернул:

— Сеньор Сан-Карлос хочет понять, насколько место пригодно для сохранения основной идентичности.

— Я не с вами, разговариваю, месье Ле Куш, — и Мигель одарил Ле Куша полуулыбкой.

— Сюда приходят не только есть, — сказал Роберт, подумав. — Слушать музыку. Смотреть на воду. Иногда молчать. Иногда ругаться. Старики здесь знают, какой стол им нужен, Стивенсон играет со своими парнями по субботам уже двадцать лет хорошую музыку и каждый раз ругает их за халтуру.

Роберт псмотрел в сторону Стивенсона, тот в знак благодарности чуть приподнял кепку.

— Это одно из немногих мест, где люди могут смотреть друг другу в глаза, играет живая музыка и готовят не из полуфабриктов. А вы хотите, что бы все пялились в ящик с футболом на стене, или в свои ладошки, как умолишенные.

Ле Куш вздохнул.

— Но посмотри вокруг, Роберт, ты безнадежно отстал от жизни. Этих людей, со смартфонами, большинство, а с большинством надо считаться.

— Это с меньшинством надо считаться, — сказал роберт. — Или вы все ополоумели? Всегда были и будут люди которые читают книги, слушают музыку и за ужином разговаривают, а не едят не уткнувшись носом в телефон!

— Роберт, — Ле Куш скрестил руки на груди. — Ты ничего не понимаешь в бизнесе. Просто смотреть в глаза не может быть бизнес-моделью. Более того, это убыточно. Ты мыслишь залом, а надо мыслить гаванью. На первой линии не может стоять помещение, которое работает оффлайн, у которого даже нет странички в интернете.

— На первой линии? — медленно повторил Роберт.

Ле Куш снова понял, что сказал лишнее.

— Да. Это участок на первой линии. И он должен соответствовать.

— Чему?

— Уровню.

— Уровень — это когда кухня уходит в технический блок, а на стене висит ящик с футболом?

— Уровень — это когда место приносит столько, сколько может приносить.

Помощник Ле Куша цакнул ногтем по планшету. Бертран, пользуясь тем, что разговор перешел в стадию, где ему лучше быть невидимым, шагнул к выходу на террасу.

— Террасу можно?

— Нет, — сказал Роберт.

— Да, — сказал Ле Куш.

Оба посмотрели друг на друга. Мигель Сан-Карлос тихо произнес:

— Может быть, сначала спросить у хозяина, где не мешать работе?

— На террасе Марко ставит стулья, — сказал Роберт. — Если вашему специалисту надо что-нибудь мерить, пусть идет туда. Только пусть смотрит под ноги.

Бертран, решив, что разрешение получено, вышел. Ле Куш подвинул к Роберту папку.

— Компенсация за временные неудобства. Опция на участие в обновленной ресторанной зоне. Новый договор. Возможность продажи названия и части нематериальных активов, если ты решишь выйти из дела достойно.

— Выйти из своего ресторана достойно?

— Иногда достойный выход лучше недостойной борьбы.

— Это ты где вычитал?

— В жизни.

— У тебя дрянная библиотека.

Ле Куш уже не улыбался. Его лицо, гладкое, ухоженное, привычное к переговорам, стало тверже. Роберт вдруг увидел в нем мальчика из богатой семьи, которому однажды объяснили, что все что он видит вокруг когда-нибудь станет его.

— Послушай, — сказал Ле Куш. — Я правда не хочу воевать. Я помню это место двадцать лет назад. Но город не обязан сохранять каждую щель только потому, что кто-то успел состариться вместе с ней.

— Я не состарился.

— Ресторан состарился.

Бертран вернулся с террасы.

— Основание плохое. Перила тоже. Но вид отличный.

— Спасибо, — сказал Роберт. — Без вас мы думали, что все наоборот.

Ле Куш резко захлопнул папку.

— Роберт, я оставлю предложение. Прочти его, когда закончишь изображать оскорбленную добродетель.

— Забери.

— Не заберу.

— Тогда я выброшу.

— Твое право. Но процесс это не остановит.

— Какой процесс? Называй проще: ты хочешь снести всё, что мешает твоей картинке.

Ле Куш побледнел так, что Ханна, наблюдавшая из-за стойки, перестала перекладывать вилки.

— Если ты будешь упрямиться, — сказал он тише, чем прежде, — я перестану тратить время на разговоры. Есть договор аренды, есть муниципальная программа, есть техническое заключение, которое, уверяю тебя, будет не в твою пользу, если здание начнут смотреть внимательно. Я могу оставить тебе имя, могу оставить фасад, могу дать тебе место в новой схеме. Но если ты решишь играть в героев, я снесу здесь всё, понимаешь, снесу все и здесь камня на камне не останется!

Последние слова он почти прокричал. Стивенсон осторожно поставил чашку. Роберт усмехнулся.

— Вот теперь я тебя узнаю.

Ле Куш тоже как будто немного успокоился: произнесенное вслух разом сняло с него необходимость быть лучше самого себя.

— А что ты хотел? Чтобы я уговаривал тебя до пенсии? Упрямство дорожает, Роберт. Раньше оно стоило мне нервов, теперь — денег. А деньги принято считать.

— Считай в другом месте.

— На этом месте можно заработать в десять раз больше.

— Убирайся.

Ле Куш побагровел. Он хотел было что-то выкрикнуть Роберту в лицо, но натолкнулся на широкую спину Мигеля, неожиданно вставшего между ними.

— Я благодарю вас, — мягко сказал Мигель, оттесняя Ле Куша.

— За что?

— За приятную беседу.

— Беседа не была приятной.

— И тем не менее примите мою благодарность.

— Сеньор Сан-Карлос, сеньор Сан-Карлос, — подал голос из за спины опомнившийся Ле Куш, — мы сейчас пойдем смотреть старую пристройку снаружи, здесь душно!

— Да, да, конечно пойдем.

Мигель повернулся, тесня Ле Куша к выходу, за ним последовал помощник, Бертран задержался на секунду, чтобы убрать чертежи и застегнуть сумку. Последним вышел Мигель, на пороге он обернулся, как будто хотел унести какую-то свою, снятую без рулетки, мерку.

— У вас по вечерам музыка?

— По субботам, — сказал Стивенсон вместо Роберта. — А сегодня среда.

— Будет любопытно.

Мигель кивнул и за посетителями закрылась дверь. Франческо выглянул из кухни.

— Ушли?

Роберт стоял посреди зала в задумчивости. Он взял папку Ле Куша двумя пальцами, перенес за стойку и положил рядом со счетом за лимоны.

— Ханна, — позвал он.

— Да?

— Мадам Грин посади к стене.

Хана посмотрела на Роберта.

— Будет скандал.

— Да, и это будет скандал мадам Грин у стены.

Глава 6 Чудовище

В четверг, по дороге в ресторан, проходя мимо бонов, Роберт не увидел «Курицу» на её месте. Это было настолько неправильно, что сперва он не принял увиденное за реальность. Он видел бон, воду, стенку, красный спасательный круг, висевший там, кажется, ещё со времён Первой республики, — видел всё, что полагалось увидеть на этом месте, и только «Курицы» не видел.

Роберту как-то никогда не приходило в голову, что его старый пятнадцатиметровый рыбацкий гафельный куттер может кому-то понадобиться.

На месте «Курицы» стояло нечто. У хрупкого на вид бона с деревянным настилом расположился широченный водолазный бот. Он не просто пришвартовался, он занял место целиком, вытеснив из пространства всё остальное. Бот был чёрный, тяжёлый, с кранцами из старых шин, круглыми иллюминаторами, квадратной неуклюжей рубкой и закопчённой трубой. Название на борту было намазано серой краской: просто буква и трёхзначный номер. Краска облезла, казалось, что буквы не написали, а вытерли пальцем на грязи.

«Курица» стояла в стороне: её переставили. Переставили люди, уверенные, что чужая лодка — это бревно на двух верёвках: без кранцев, близко к каменной стенке, без шпрингов. «Курица» стояла обиженно, с видом старой собаки, которую отодвинули ногой, давая проход гостям.

Когда Роберт это увидел, у него свело челюсть. Он подошёл, нагнулся, провёл рукой по борту. На привальном брусе краска была содрана до дерева. Ничего катастрофического.

— Какого чёрта вам здесь надо? — крикнул Роберт парню, работавшему на носу бота со шлангами.

— Эй, мсье, поосторожнее, — ответил тот.

— Это моё место.

Парень пожал плечами.

— Кто вам позволил сюда встать?

— Капитан.

— А капитану кто позволил?

Парень снова пожал плечами. Из рубки вылез другой: плотный, небритый, с сигаретой в зубах, в рабочей куртке, которую, кажется, не стирали из принципа. Он глянул на Роберта без интереса.

— Проблема?

— Да. Это моё место.

Плотный посмотрел на бон, на «Курицу», потом снова на Роберта.

— Освободим, когда закончим.

— А до этого?

— А до этого подождёте.

— Какого чёрта вы тут делаете?

Плотный усмехнулся.

— Работаем, мсье.

— Убирайтесь отсюда!

— Закончим и уберёмся.

— Вы мне поцарапали борт.

Роберт показал на содранный привальный брус. Плотный даже не посмотрел в ту сторону.

— Царапина.

— Для вас царапина, для меня ремонт.

— Там уже было. У меня есть свидетели.

Молодой на носу хмыкнул. Плотный бросил на него короткий довольный взгляд. С кормы донёсся металлический стук: за рубкой двое возились с тяжёлой рамой, похожей на вагонетку для угля.

Роберт посмотрел на шланги, уходящие под воду.

— Для водолазных работ место выбрано странное.

— Слушайте, мсье, — сказал плотный, выкидывая сигарету за борт. — Идите, куда шли. И мы поработаем, а завтра уйдём.

— А если не уйдёте?

— Тогда сходите ещё раз.

Роберт понял, что разговор не получится. Он молча развязал плохо заведённый конец на «Курице», поправил его, завёл заново, вывесил кранец, потом завёл шпринги.

— Не советую трогать наши швартовы, — сказал плотный.

— Научитесь сначала их заводить.

Плотный сделал шаг вперёд, но в этот момент из рубки показался ещё один человек — невысокий, в чистой светлой рубашке. Он ничего не сказал, только посмотрел на плотного. Тот остановился. Роберт закончил со шпрингом, проверил узел, повернулся и пошёл к ресторану.

В ресторане уже было полно народу. Ханна принимала заказ у окна, Франческо из кухни кричал на кого-то, Стивенсон выяснял у своего саксофониста, где тот задержался, Риин, как всегда, сидел за стойкой так, будто родился именно на этом табурете и только иногда отлучался по делам. Роберт снял куртку, повесил её за стойкой и сказал:

— У меня на месте «Курицы» стоит водолазный бот.

Риин поднял глаза от газеты.

— Поздравляю. Значит, твоя лодка наконец доросла до приличного общества.

— Не язви.

— Водолазы — это морская аристократия. Они хотя бы иногда моются по работе.

— Эти идиоты переставили «Курицу».

Риин сложил газету.

— Вот теперь уже криминальная хроника. Сколько их?

— Пятеро. Один начальник и четверо рабочих.

— Ах, почему нам снова не двадцать лет, Боби? Отметелили бы твоих водолазов, как в былые времена.

— Через пару часов они сами придут сюда.

Роберт посмотрел в окно: чёрная труба бота торчала между мачтами, как гнилой зуб.

— И что ты будешь делать? — спросил Риин.

— То, что умею. Кормить.

Риин посмотрел на него поверх очков.

— Опасный замысел.

— Не бойся. Травить не буду.

— Жаль. Вечер мог стать содержательнее.

Все пятеро заявились в половине девятого. Молодой первым сунулся в дверь, оглядел зал и посторонился. Плотный вошёл за ним, двое с кормы шли следом: один здоровенный, с руками, как вёсла, второй — круглый. Тот, в чистой светлой рубашке, вошёл последним. Ханна стояла у стойки с подносом, Роберт поймал её взгляд.

— Терраса, — сказал он одними губами.

— Там сегодня убрана мебель.

— Вот и хорошо.

Ханна посмотрела на вошедших, потом на Роберта и кивнула. Это был не кивок официантки, а кивок человека, которому только что дали в руки гранатомёт.

Компания остановилась в центре зала, оглядываясь. Плотный уже успел увидеть свободный столик у окна. Ханна подошла к ним.

— Добрый вечер.

— Столик на пятерых, — сказал плотный.

— Вы резервировали?

— Нет.

— Тогда на террасе.

— Нам бы внутри.

— Внутри всё занято.

— А вот свободный столик.

— Он зарезервирован.

— Но там никто не сидит.

Ханна смерила плотного взглядом официантки.

— Такое часто случается с зарезервированными столиками.

Молодой опустил глаза, здоровенный с грустью посмотрел на недоступный столик. Круглый разумно решил не вмешиваться. Плотный прищурился.

— Мы с работы. Нам бы нормально поесть.

— Конечно. На террасе вам будет удобно.

Маленький в чистой рубашке чуть улыбнулся.

— Терраса так терраса, — сказал он.

— Прекрасно, — сказала Ханна.

Компания вышла на пустую, неуютную и холодноватую террасу. Марко тут же вынес круглый шаткий пластиковый столик, потом принёс четыре стула и стальную табуретку. Табуретка досталась молодому; она была ниже остальных сантиметров на десять, и он сразу приобрёл вид человека, которого посадили при взрослых, но без права голоса. Риин, наблюдавший со своего места эту мизансцену, отвернулся к газете, чтобы не испортить всё раньше времени.

Ханна подошла принять заказ.

— Что будете пить?

Плотный, не глядя в меню, сказал:

— Пять пивов.

— Простите?

Плотный подумал.

— Пять пивей.

Ханна посмотрела на него спокойно.

— Говорите по-человечески. Я не понимаю.

— Четыре пива и ещё одно. Пиво, — нашёлся человек в белой рубашке.

— Самые большие, — добавил плотный.

— Разумеется. Что будете есть?

— Рыбу, — сказал плотный.

— Какую?

— Большую.

— Это не название.

— Тогда ту, что дороже.

— Вы уверены?

Плотный откинулся на стуле.

— Девушка! Принесите большую дорогую рыбу.

— Хорошо, — сказала Ханна. — У нас как раз есть подходящее предложение. Одну на всех?

— А она большая? — спросил молодой.

— Достаточно большая, — сказала Ханна.

— Значит, её, — подтвердил плотный.

На кухне Франческо выслушал заказ, выглянул в зал, увидел компанию на террасе и всё понял без лишних объяснений.

— Эти?

— Эти.

— Большая дорогая рыба?

— Да.

Франческо посмотрел ещё раз.

— Как хорошо, когда человек знает, чего хочет.

Пиво вынесла Ханна. Самое большое, какое у них было, оказалось тёплым, бельгийским и, кажется, фруктовым. Плотный сделал глоток, скривился, молодой отпил немного и порозовел. Здоровенный осторожно понюхал пену с розоватым оттенком и сказал:

— Оно вкусное.

— Очень вкусное, — подтвердила Ханна. — И большое.

Человек в чистой рубашке посмотрел по сторонам: на террасе, кроме них, никого не было. За стеклом ресторана царило оживление.

Потом пошла еда. Франческо вынес её сам, что уже было плохим знаком для всякого, кто знал ресторан. Обычно Франческо не выходил к гостям без крайней необходимости, но если появлялся лично, значит, либо хотел принять благодарность, либо намеревался произвести впечатление. Сегодня благодарность не требовалась.

На огромном блюде лежал морской чёрт. Целый, с головой, зубастой пастью, мутным глазом и выражением злобы, которое у этой рыбы получается без участия повара. Казалось, рыбу не приготовили, а извлекли из преисподней и теперь не знают, как заставить её исчезнуть.

Блюдо несли через зал, и разговоры стихали по мере его продвижения. Сначала замолчал столик у окна, потом туристы у стены, потом саксофонист взял фальшивую ноту. Морской чёрт торжественно плыл над рестораном в руках Франческо на подносе, как король кошмара на серебряном троне.

Франческо вынес блюдо на террасу и осторожно поставил на пластиковый стол. Молодой отшатнулся, здоровенный убрал локти, круглый перекрестился, плотный посмотрел на рыбу, потом на Франческо.

— Это шутка?

— Нет, — сказал Франческо. — Морской чёрт. Очень крупный. Очень дорогой. В точности по заказу.

— Мы это не заказывали.

— Вы просили большую дорогую рыбу.

— Она на меня смотрит, — сказал молодой.

Риин издал короткий звук на своём табурете. Роберт не обернулся: он понимал, что один взгляд на Риина может погубить важность момента. Франческо ушёл. На террасе повисла пауза. Весь ресторан теперь, не особенно скрываясь, смотрел через стёкла на террасу.

Ханна, проходя мимо, спросила:

— У вас всё в порядке, господа?

Молодой чуть не подавился пивом. Плотный посмотрел на неё ядовито, человек в чистой рубашке впервые за весь вечер позволил себе почти настоящую улыбку.

— Спасибо, — сказал он. — Всё великолепно.

— Не сомневалась, — ответила Ханна.

Они начали есть. Морской чёрт — прекрасная рыба, если её умеют готовить. Франческо умел. Молодой безуспешно возился с костями, здоровенный ел осторожно, стараясь не встречаться взглядом с головой. Круглый довольно быстро понял, что лучше остаться голодным и что пиво пить проще. Плотный резал мясо со злостью, будто мстил ему, и только человек в чистой рубашке ел спокойно, как человек, привыкший к подобным изыскам.

Весь ресторан наблюдал за маленьким представлением, разворачивающимся на террасе, как на маленькой сцене. Когда Ханна принесла счёт, глаза плотного округлились.

— Хозяина, — сказал он и кивнул в сторону стойки. — Пусть подойдёт.

Роберт вышел к ним сам.

— Да?

Плотный ткнул пальцем в бумагу.

— Мы заказывали рыбу. И пиво. А это что?

Роберт наклонился к счёту.

— Обслуживание вне зала. Вы сидели на террасе.

— Нас сюда посадили.

— Именно. Это и есть обслуживание вне зала.

Плотный сглотнул.

— А это?

— Перестановка мебели.

— Какой мебели?

— Четыре стула, столик, табуретка. Всё правильно.

Молодой, сидевший на табуретке, посмотрел под себя.

— Табуретка тоже считается? — спросил он.

— Особенно табуретка, — сказал Роберт.

В ресторане за стеклом кто-то не выдержал и кашлянул. Плотный провёл пальцем ниже.

— А это что за чушь?

— Портовый сбор.

— Какой ещё портовый сбор?

— За стоянку на моём месте у бона.

Человек в чистой рубашке, до этого сохранявший спокойствие, сказал:

— Вы не порт.

— Конечно, нет. В порту гораздо дороже.

Плотный усмехнулся.

— Хорошо. Ну а это?

— Это счёт за царапину на борту и за работу. Мне пришлось перешвартовать мою лодку.

— Вы издеваетесь?

— Надо было швартовать как следует. Тогда этого пункта бы не было.

— Мы не будем всё это оплачивать.

Роберт кивнул.

— Тогда я вызову жандармов.

Плотный даже обрадовался.

— Вызывайте.

Человек в чистой рубашке посмотрел на плотного.

— И таможенного инспектора, — добавил Роберт. — У вас на палубе водолазное оборудование, шланги заведены в воду, разрешения на работы я не видел, предупреждения об опасности на боне нет, чужое судно вы переставили без хозяина. К тому же наверняка у всех есть разрешение на работу на территории Евросоюза. — Роберт посмотрел на круглого, который до сих пор ещё не проронил ни слова.

Плотный перестал улыбаться. На террасе стало тихо. Казалось, что даже голова морского чёрта, лежавшая на блюде, ухмыляется.

— Окей, — сказал человек в чистой рубашке и достал бумажник. — Карту принимаете?

— Принимаем, — сказал Роберт. — Но портовый сбор только наличными.

— Почему?

— Мне так удобнее.

Человек в чистой рубашке молча отсчитал деньги. Роберт пересчитал купюры, положил сдачу на край стола. Человек в чистой рубашке медленно повернулся к плотному. Плотный молчал.

— И поаккуратнее с чужими швартовами, — добавил Роберт.

Пятеро поднялись. Круглый проверил карманы, человек в чистой рубашке застегнул пиджак. Плотный шёл последним. Ханна открыла им террасную дверь, и все пятеро проследовали через зал под взглядами посетителей.

— Хорошего вечера, — сказала Ханна на прощание. — Осторожнее на ступеньках. У нас сегодня было много водолазов.

Глава 7 Пропажа

Днём следующего дня Роберт заметил пропажу не сразу. Он остановился у дальнего столика, машинально протянул руку — поправить край ткани привычным движением, которым делал это сотни раз, не глядя, но под пальцами оказалось не тяжёлое тканое полотно, а гладкая глянцевая материя. Он опустил глаза.

На столе лежала только белая глянцевая скатерть без наперона. Несколько секунд Роберт стоял неподвижно, будто ошибка ещё могла исправиться сама. Он зажмурил глаза, открыл — никаких изменений. Он оглядел зал: на соседних столах напероны были на месте.

— Verfluchter Mist, — сказал Роберт сам себе. — Was für eine gottverdammte Scheiße ist das…

Последние слова он почти прорычал. Из кухни боязливо выглянул Франческо — с полотенцем через плечо, бледный, готовый к худшему.

— Что-то случилось, шеф?

Роберт повернулся к нему.

— Он ещё спрашивает! Куда ты её дел? Отвечай.

Франческо моргнул.

— Кого?

— Не кого, а что. Скатерть. Где моя скатерть?

Франческо перевёл взгляд на стол, лицо у него сделалось несчастным.

— Я… не знаю, — сказал он. — Утром её уже не было.

— А кто её забрал?

— Я думал, это ты забрал.

Роберт смотрел на него, медленно втягивая воздух.

— Кто здесь был утром? — спросил он. — Вчера я закрывал, она лежала на месте. Сегодня утром здесь был только ты.

— Я ничего не трогал. Клянусь мамой.

— Кто здесь был? — повторил Роберт уже тише. — Я тебя спрашиваю.

— Никого. Ханна убирала, потом я был, потом поставщик рыбы был, и больше никого не было.

Роберт поднял руку и потёр виски. Он ещё несколько секунд постоял у стола.

— Ханна!

Появилась Ханна.

— Ты снимала сегодня скатерть?

— Я снимала сегодня скатерть? — спросила она, глядя не на Роберта.

— Это я у тебя спрашиваю, а не ты у меня.

— Я не помню, — ответила она, глядя на стол. — Но если не я, значит, кто-то другой снял.

— Кто другой?

— Роберт, вчера был полный зал, потом эти с бота, потом Франческо устроил похороны морскому чёрту, потом Марко сломал табуретку.

— Эту табуретку нельзя сломать.

— Можно, если это Марко.

Марко вышел из кладовки с ящиком бутылок.

— Я её не ломал. У неё ножка выпала.

— Ты брал со стола скатерть? — спросил Роберт. — Вчера или сегодня?

— Я нет, — ответил Марко. — Наверное, кто-то из гостей взял.

— Гости не берут скатерти из ресторана, — отозвалась Ханна.

— Ты недооцениваешь гостей, — сказал Марко. — Они берут из гостиниц халаты, вешалки, лампы, картины и даже крышки от унитазов. Вынести скатерть им не составит труда.

— Мы не гостиница, — сказал Роберт.

В этот момент у входной двери звякнул колокольчик, и все четверо, как по команде, повернули головы. На пороге стояла госпожа Грин, вчерашняя дама, сидевшая у стены. Она была в шляпке, украшенной морской водорослью. В руках она держала перчатки, но не надевала их, а только перекладывала из ладони в ладонь.

— Ах, как удачно, что вы все здесь! — сказала она. — Я только на минутку, буквально на одну, потому что у меня сегодня совершенно невозможный день: сначала аптекарь перепутал мою настойку, потом я пошла не по той улице, хотя я прекрасно помню, что к гавани она не ведёт, и вообще после вчерашнего вечера я решила, что обязана зайти.

Роберт нахмурился, уже готовый выслушать рассказ о сквозняке.

— Да, да, — продолжала госпожа Грин, — зайти и поблагодарить лично.

Роберт, который ещё держался за край стола, медленно отпустил его.

— Поблагодарить? За что?

— Разумеется, за вчерашний вечер. Всё было чрезвычайно мило. Особенно рыба, хотя я не сразу поняла, что это рыба. Знаете, у нас в детстве подавали нечто похожее, только без глаз и с петрушкой. Моя тётушка говорила, что глаза портят еду, и была, вероятно, права, потому что дядя Артур однажды посмотрел на еду и больше уже к нам не приезжал. Но у вас было превосходно.

Франческо с укором посмотрел на Роберта.

— Очень оживлённо, — щебетала госпожа Грин. — И этот ваш молодой человек, который всё время бегал с бутылками, — она кивнула на Марко, — такой ловкий, хотя один раз чуть не унёс мою сумочку.

Марко хотел было сказать, но госпожа Грин не дала ему вставить и слова.

— Вот именно, милый, чуть не унёс. Но чуть не считается, — и она звонко, почти по-детски засмеялась.

Роберт посмотрел на Ханну, потом на Франческо, потом снова на госпожу Грин.

— Госпожа Грин, — сказал Роберт терпеливо, — вы случайно не заметили вчера вечером ничего необычного?

— Необычного? Ну, конечно. Я же сказала, день был абсолютно невозможный! Мне нужно было узнать, когда отходит почтовый катер, потому что моя племянница уверяет, будто почта по воде надёжнее, чем по суше, хотя я лично не понимаю, какая разница. Я ещё заходила к часовщику, но он оказался сапожником. Вы можете себе представить? Над дверью часы, внутри сапоги. Я ему говорю: милый человек, это вводит публику в заблуждение. А он мне отвечает, что часы достались от прежнего владельца. Очень странный город.

— Нет-нет, не сегодня, — перебил её Роберт. — Вчера вечером вы ничего необычного не заметили?

— Необычного? — она на секунду замолчала.

— Дорогой мой, необычного здесь столько, что я уже перестала замечать. Например, у булочника кот сидит прямо на мешке с мукой. Это разве обычно? Я спросила, не мешает ли кот торговле, а булочник сказал, что, наоборот, помогает. Потом я видела мальчика, который нёс живого угря в корзине для белья. Очень неприятная сцена.

— А скатерть, — сказал Роберт. — Вы не обратили внимания на скатерть?

— Что скатерть?

— Белая, плотная, с тёмной каймой. Лежала вот здесь.

Госпожа Грин наконец посмотрела на стол, прищурилась и подошла ближе.

— А где же верхняя? Вчера была. Я ещё подумала, что цвет выбран смело. У моей кузины были занавеси с тёмной каймой, и её муж ушёл к вдове адвоката, хотя, конечно, кайма здесь ни при чём, просто характер у него был похуже занавесок. Признаться, вдова и с адвокатом не была особенно счастлива.

— Значит, вчера вы её видели, — сказал Роберт.

— Видела, видела. Я сидела за этим столиком? Или за соседним? Нет, за этим сидел господин с усами, он всё время портил воздух. Очень подозрительная привычка, хотя, возможно, он и не виноват. Я сидела там, ближе к стене. Оттуда хорошо видно, кто входит, кто выходит. И совсем не дует, не то что у окна.

— А скатерть, — напомнила Ханна. — Что было со скатертью?

Госпожа Грин повернулась к Ханне.

— Ах да. Скатерть. Но не вчера. Почему вы говорите «вчера», если это было сегодня утром? Я шла от аптекаря, потому что настойка всё-таки оказалась не моя, и у меня, представьте себе, был выбор: вернуть её или проверить, не окажется ли она лучше той, которая была до этого. Но я осторожная женщина. И вот я шла мимо причала, там ещё стоял этот ужасный катер, вчерашний, с теми господами, которые так одиноко сидели вчера на террасе. И один из них как раз пошёл за мной следом.

Роберт выпрямился.

— И что?

— Я сначала подумала, что какой-то мужчина идёт.

— Какой мужчина?

— С их катера. Я же говорю. Мужчины, когда они заняты, все удивительно похожи. На нём была куртка. Шляпы, кажется, не было. Сейчас не принято носить шляпы. Волосы тёмные. Или мокрые. Такие вьющиеся мокрые волосы. Я ещё подумала, что он, наверное, ходил купаться.

— И что было дальше? — почти перебил госпожу Грин Марко.

— Что было дальше? Я же рассказываю, имейте терпение, молодой человек!

Госпожа Грин многозначительно обвела присутствующих взглядом.

— Ну что, что было дальше? — не выдержал Франческо.

— Что-что. Он нёс скатерть. Я ещё подумала: странно, зачем человеку утром скатерть? Потом решила, что, вероятно, он ею вытирался, когда купался. Или заворачивался в неё. Мой покойный мистер Грин однажды вообще завернул селёдку в газету с некрологом, вы можете представить, какое это произвело дома впечатление, хотя селёдка была ни при чём.

— Я говорил, — сказал Марко.

— Ты говорил про крышки от унитазов, — сказала Ханна.

— Но направление мысли было правильное.

Роберт не сводил глаз с госпожи Грин.

— И куда он пошёл?

— Кто?

— Мужчина со скатертью.

— Ах, он. Не знаю. Какое мне вообще дело, кто куда идёт? Но скатерть, кажется, была сухая, если он ею вытирался. Но, может быть, и не сухая. Впрочем, я не трогала.

— Это они, шеф, — сказал Франческо.

— Госпожа Грин, — сказал Роберт, — а вы уверены, что скатерть была отсюда?

— Милый мой, — вздохнула госпожа Грин, — уж я-то в скатертях понимаю. Вчера, пока господин с усами… Впрочем, он в этом не виноват. Я рассматривала ваш зал. У вас на всех столах одинаковые скатерти, а на них фигурки вот такие и вот такие, — и она начертила пальчиком в воздухе несколько зигзагов. — Я ещё подумала: такой необычный рисунок. У моей кузины на занавесках хоть и была кайма, но совсем без рисунка…

Роберт провёл ладонью по лицу.

— Благодарю вас. Вы нам очень помогли.

— Правда? Как приятно. Обычно мистер Грин говорил, что я помогаю только задерживать отправление поезда. Вы не поверите, однажды я помогла найти пропавшую брошь, и только потому, что все прочие искали в спальне, а я спросила, почему горничная так быстро вышла замуж.

Ханна незаметно толкнула Марко локтем. Марко, сообразив, вытащил из стола плотный конверт с отпечатанным золотом заголовком.

— Госпожа Грин, — сказал он почтительным голосом, — возможно, вам будет интересно. Завтра в музее открывается выставка морской живописи, и нас попросили передать вам приглашение для почётных гостей.

— Для почётных? — госпожа Грин недоверчиво взяла конверт. — Как мило. Я, знаете ли, всегда считала, что морская живопись недооценена женщинами моего круга. Все говорят о шляпках, а между тем морская живопись гораздо содержательнее. А там будут настоящие капитаны?

— Несомненно, — сказал Марко. — Только настоящие.

— Тогда я согласна, — и госпожа Грин одним движением убрала конверт в сумочку. — Капитаны, если их оставить без присмотра, начинают рассказывать одно и то же. Благодарю вас, дорогие. Роберт, вечер был чудесный. Скатерть, я уверена, найдётся, если только её ещё не разрезали на флаги.

Она наконец надела перчатки, тут же одну сняла, ещё раз поблагодарила всех по отдельности, пожав руки, назвала Франческо Франциком и вышла.

Несколько секунд в зале было тихо. Роберт посмотрел в окно. Водолазный бот всё ещё стоял в гавани, нагло, как оставленный посреди гостиной сапог. Он взял куртку.

— Ханна, если я не вернусь через час, вызывай полицию.

Глава 9 Незванный гость

Роберт вышел на улицу и решительно направился к бонам. На улице было ясно и прохладно; вода у причальной стенки лежала тяжёлая, с мелкой рябью.

Бот стоял на прежнем месте, на палубе никого не было. Отсутствие людей разозлило Роберта еще больше: заняли место, бросили железную тушу у бона и исчезли.

— Эй! На борту! — крикнул Роберт.

Вода, в радужных разводах хлюпала между корпусом и боном. Ответа не последовало. Роберт ударил кулаком по борту.

— Скатерть верните, идиоты!

Ответа не было. Роберт огляделся, потом поставил ногу на кранец, ухватился за поручень и запрыгнул на борт. Палуба была влажная, зеленая от плесени и скользкая.

«Бездельники, — подумал Роберт. — К чужим судам уважения нет, к своему и подавно.»

Он прошел к рубке, заглянул в круглый иллюминатор.

— Эй, есть кто дома?

Бот молчал. Роберт подошел к массивной судовой двери. Она была слегка приоткрыта. Роберт распахнул дверь и крикнул вниз:

— Эй! На борту!

От двери вниз вел крутой металлический трап. Роберт постоял над ним секунду, раздумывая, потом все-таки решил спуститься вниз. Внизу было тесное судовое пространство: трап заканчивался узким коридором, в конце коридора виднелось машинное отделение, слева и справа располагались помещения.

— Эй! Есть кто живой! — крикнул Роберт снова.

Ответа не последовало. Роберт заглянул в первое помещение: каюта с ярусными койками и столиком, никого. Следующее — замызганный камбуз, потом снова каюта. Пол коридора не мыли с момента закладки судна, пластик на стенах пожелтел и потрескался. Роберт прошел по коридору.

В следующей каюте Роберт невольно остановился. Помещение было поприличнее: одна кровать, письменный стол, подобие кухни за занавеской. На кровати были брошены россыпью вещи. На столе лежала черная папка со свернутыми строительными чертежами, Роберт мог поклясться, что эту папку он видел у риэлтора днем раньше.

Роберт еще не успел ничего подумать, как наверху что-то стукнуло, потом он услышал шаги по палубе, глухо хлопнула наружная водонепроницаемая дверь, кто-то стал спускаться по трапу.

— Я тебе говорю, местные не пойдут, — услышал Роберт голос плотного.

Роберт быстро огляделся. Прятаться было негде. Он быстро шагнул к кухне, вжался в проем и задернул занавесочку. Плотный и еще кто-то с ним спустились, плотный шел с одышкой, тяжело ступая, второго почти не было слышно.

— Связи нет, врача нет, — сказал плотный. — А профсоюз? Нормальный водолаз не согласится.

— Мне не надо нормальных, — ответил второй.

По голосу Роберт узнал Мигеля.

— А каких?

— Чем твои русские не подойдут?

Плотный хмыкнул. Они остановились рядом с каютой. Через щель Роберт видел руку Мигеля — с часами на тонком ремешке.

— Пожалуй. Им всегда нужны деньги и лишние вопросы по охране труда они не задают. Этих троих хватит?

— Троих хватит.

— Они будут спрашивать, что там делать.

— Скажешь: подъём старого оборудования. Атолл, район Рокаса, Атлантика, у берегов Южной Америки. Работа на месяц.

— Район Рокаса? — переспросил плотный. — Вчера вы говорили, что место ещё не подтверждено.

— Теперь подтверждено.

— Откуда?

— Из бумаг той женщины.

— Которая ныряла одна?

— Да.

Оба зашли в каюту. Мигель потянул носом.

— С каких пор ты пользуешься старым «соважем»?

— Это не я, — сказал плотный. — Это наверное капитан.

Роберт поискал глазами что-нибудь увесистое на случай, если придется принять участие в разговоре. Его взгляд уперся в батарею пустых винных бутылок. Было слышно как плотный зашуршал бумагами.

— Где это место?

Роберт поудобнее ухватил горлышко бутылки.

— Примерно тут.

— Когда?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Чудовище не сможет пересечь Атлантику. Придется арендовать что-то на месте.

Было слышно как Мигель прошелся по каюте.

— Можно взять что-то попроще. Там всего метров 30, не больше. Декомпресс не нужен.

— Ладно, — сказал плотный. — Я поговорю с людьми.

— Сегодня.

— Сегодня не обещаю.

— Сегодня, — повторил Мигель. — Но без лишних подробностей.

Наверху кто-то окликнул их с палубы. Оба вышли из каюты, и шаги стихли в конце коридора. Роберт ещё несколько секунд стоял за занавеской, удерживая бутылку в руке. Потом поставил её на место, повернул этикеткой наружу, осторожно отодвинул ткань и вышел.

Раскрытая папка лежала на столе. Сверху была развёрнута генеральная карта. Островной архипелаг был обведён тонкой карандашной линией. Роберт оглянулся на дверь, посмотрел на карту и впервые в жизни пожалел, что у него нет мобильного телефона с камерой. На столе лежал карандаш; Роберт переписал координаты на клочок бумаги, сам не зная зачем, поправил занавеску, хотя та всё равно висела криво, и выглянул в коридор.

В коридоре никого не было. Он прошёл к трапу не ускоряя шага и поднялся наверх.

Сойти с бота оказалось труднее, чем подняться. На корме работала лебёдка, возле нее стояли двое. Роберт дождался, пока голоса сместятся к кран-балке, вышел из рубки так, чтобы его не видели, прошёл к носу и, держась за поручень, спустился на бон.

Уже на бону он оглянулся. Молодой тащил шланг на нос, плотный объяснял что-то Мигелю.

«Mist, — подумал Роберт. — Он мог меня заметить».

Он пошёл к лестнице, и ему вспомнилось утро в конце прошлого августа, не из-за жары оставшееся в памяти: тогда Вивьен именно здесь едва не попала под винт его «Курицы».

Лодка стояла ровно на том месте, где стоял водолазный бот, кормой к бону. Утро было тихое, на воде у транца лежала тонкая радужная плёнка дизеля. Роберт собирался отходить один: проверил швартовы, запустил мотор, перегнулся через корму посмотреть на выхлоп и уже хотел дать самый малый, чтобы натянуть кормовые и отдать якорный, когда под кормой что-то дрогнуло.

Сначала пошли пузыри. Роберт выпрямился, не сразу понимая, что происходит. Пузыри шли снизу, из-под самой кормы, почти из-под винта. Он заглушил мотор одним движением. Ещё секунда — и у самого борта показалась голова. Чёрный капюшон, маска, шланг. Потом плечо. Аквалангист, вылезающий из-под его лодки так, будто это самое естественное место на свете.

— Ты что, совсем сдурел? — крикнул Роберт. — Я бы сейчас дал ход!

Аквалангист поднял к нему лицо в квадратной маске, посмотрел спокойно, почти с ленивым неудовольствием, будто это не он только что вылез из-под работающего винта, а Роберт без всякой причины портит утро. Потом развернулся и снова ушёл под воду.

— Стоять! Я не договорил!

Ответа, разумеется, не было. Роберт выругался, перепрыгнул на бон и быстрым шагом пошёл к каменной лестнице у внутреннего мола. Если он не окончательно сошёл с ума, выйдет там.

Через минуту вода у нижней ступени дрогнула. На поверхность показалась голова, потом плечи, потом жёлтый баллон. Аквалангист выбрался на ступень, сел, снял маску, содрал с головы капюшон и тряхнул мокрыми волосами. Это была Вивьен. Даже не запыхалась.

Роберт остановился на несколько ступеней выше и смотрел на неё так, будто не был до конца уверен, что не придушит её прямо сейчас.

— Ты в своём уме?

Она подняла на него глаза.

— Смотря по чьим критериям.

— По любым! Ты была под кормой, когда мотор уже работал.

— Я слышала.

— Тогда ты ещё глупее, чем я думал.

Она расстегнула ремень и освободила плечо из лямки баллона.

— Не начинай.

— Не начинать? — переспросил Роберт. — Я чуть не намотал тебя на винт, а ты мне говоришь не начинать?

— Не намотал же.

— Это вопрос везения.

— У тебя сегодня с утра удивительно дружелюбный тон.

Он спустился на две ступени ниже.

— Вивьен, здесь нельзя нырять под лодками. Не под чужими, не под моими, вообще ни под какими.

— Я прекрасно знала, сколько у меня времени.

— Ещё полсекунды, и я бы дал ход!

— Полсекунды мне обычно хватает.

— Потому что я увидел пузыри!

— Вот видишь. Значит, у тебя всё-таки есть инстинкты, а не только распорядок дня.

Роберт почувствовал, как у него сводит челюсть.

— Ты невозможная женщина.

— А ты немец.

— Я не немец. Я австриец.

— Значит, это не национальное. Значит, личное.

Она сняла ласты и положила их рядом. Всё в ней было невыносимо спокойным. Именно это бесило сильнее всего.

— Я тебя прошу об одной простой вещи, — сказал Роберт. — Не лезь под винт моей лодки, пока я завожу мотор.

— Тебя бесит не то, что я могла погибнуть. Тебя бесит, что это произошло без твоего разрешения.

— Не передёргивай.

— А ты не командуй.

Он спустился ещё на ступень ниже.

— Я не командую. Я пытаюсь понять, почему ты в шесть утра ныряешь под моей кормой и ведёшь себя так, будто это я тебе мешаю.

Вивьен посмотрела на него снизу вверх, и в её лице впервые мелькнуло настоящее раздражение.

— Потому что, Роберт, если бы я сказала тебе заранее, ты бы встал рядом, скрестил руки на груди и целый час объяснял, почему этого делать нельзя.

— Потому что этого делать нельзя.

— Вот именно.

— И это было под моей лодкой.

— Да, под твоей лодкой, — сказала она. — Не под кафедральным собором. Успокойся.

— Я спокоен.

Она посмотрела на него с жалостью.

— Нет, ты в ярости. Просто у тебя даже ярость ходит строем.

Это попало точно.

— Во всём должен быть порядок, — процедил он.

— Я заметила.

— По крайней мере, я не лезу под работающий винт, как последняя идиотка.

Она резко подняла голову.

— А я, по крайней мере, не считаю, что мир держится на том, как у тебя уложены веревки в специальном ящике для веревок.

— При чём тут это?

— При всём. Ты думаешь, если всё привязать, ничего плохого не случится.

— А ты думаешь, если вести себя как сумасшедшая, это сделает тебя свободной.

Вивьен встала. Подняла баллон. Вода стекала с гидрокостюма.

— Нет, Роберт. Это делает меня занятой.

— Чем?

— Это тебя не касается!

— Вот это и есть твоя любимая фраза, когда ты врёшь.

Она замерла.

— Я не вру.

— Тогда объясни.

— Я не обязана объяснять тебе каждое свое движение.

— А я не обязан однажды соскребать тебя со своего винта.

Несколько секунд они смотрели друг на друга в упор. Вода тихо билась о нижние ступени.

— Ты всё превращаешь в приказ, — сказала она наконец.

— А ты всё превращаешь в тайну.

— Потому что с приказами жить скучно.

— Зато с тайнами жить недолго. Что там у тебя в черепе? Бразильский карнавал?

— Нет. Но и не твоя канцелярия.

Он хотел ответить, но не успел. Вивьен уже поднималась мимо него по ступеням. Проходя совсем близко, она остановилась на секунду, посмотрела ему в лицо и сказала тише:

— И ещё одно. Если я что-то скрываю, Роберт, это не всегда значит, что я скрываю это от тебя.

После этого она пошла дальше по причалу — мокрая, злая и упрямая. А Роберт остался стоять на лестнице.

Теперь, идя по бону к лестнице, Роберт вспомнил тот день и вдруг понял, что это была их единственная настоящая ссора.

Глава 10 У Риина

В маленьких прибрежных городках известность приходит просто со временем. Здесь нужно было прожить сорок лет, не разориться, не уехать, не попасть в тюрьму и не умереть слишком рано, — и город принимал тебя в свой неписаный реестр. Имя могли забывать, фамилию путать, заслуги преувеличивать или вовсе приписывать другому, но человека и его место знали все: кто держит ресторан, кто чинит паруса, кто зимой берет в долг, а весной о долгах не помнит.

Но при большем количестве знакомых настоящих друзей у Роберта было немного. Одним из тех, кто остался, был парусный мастер, владелец яхтенного магазинчика и завсегдатай ресторана — Ван дер Риин. Его лавка стояла в старом квартале Арсенала, на узкой улице, которая когда-то действительно была морской. В прежние времена здесь торговали канатами, парусиной и навигационными приборами, потом море, как это с ним бывает, отступило. Улица осталась на месте, те-же дома, но вместо людей, которые знали разницу между шкотом и штагом, здесь появились торговцы цветными ластами, резиновыми уточками, пляжными полотенцами, а на витринах теперь висели яркие кайты, маски для дайвинга и купальники.

Только лавка Риина упорно сохраняла вид места, где вещи покупают настоящие вещи. Там всё ещё можно было достать бумажные карты, запасные части к дизелям, набор для ремонта парусины и прочие предметы без которых яты не выходят в море, а если и выходят, то ненадолго.

Когда Роберт толкнул дверь лавки Риина, бронзовая рында на косяке звякнула коротко и хрипло, как старый боцман, которому не дали договорить. Риин выглянул из глубины магазина, исчез, донёсся стук ящика, потом ругань вполголоса, потом он появился с коробкой латунных карабинов в руках.

— Если это опять человек с вопросом, можно ли стирать спасжилет в машине, я закрыт, — сказал он. — А. Это ты, Боби.

Он поставил коробку на пол и окинул Роберта взглядом.

— Вид у тебя как у человека, которому сообщили дурную новость.

— Примерно так и было.

Риин ещё секунду смотрел на него, потом без слов подошёл к двери, перевернул табличку на «закрыто» и опустил половину маркизы.

— Наверх, — сказал он.

Над магазином у Риина была галерея — тесная и захламлённая. Там стоял тяжёлый металлический стол, старый кожаный диван и кресло. Риин принёс две запотевшие бутылки пива, откупорил обе, одну поставил перед Робертом а сам сел напротив. Роберт не сразу взялся за пиво.

— Не сочти меня за идиота, — начал Роберт издалека, — но мне кажется, что в последнее время вокруг меня стали происходить странные вещи.

— Например?

— Например кто-то сегодня утром украл из ресторана скатерть.

— Занятно. В грязном белье смотрел?

— Я же просил не считать меня идиотом.

— Ну мало-ли. А еще что?

После этих слов Роберт вынул из внутреннего кармана сложенный клочок бумаги и положил на стол перед Риином. Риин посмотрел на цифры, потом на Роберта.

— А это что?

— Координаты.

— Я вижу, что не рецепт марсельской ухи. Где взял?

— На водолазном боте.

Риин поднял глаза.

— Ты залез на бот?

— Я пошёл за скатертью.

— Странная логика.

Роберт склонил голову.

— Я думал, что это они украли из ресторана наперон, из тех, что делала Вивьен.

— Ты решил, что у водолазов появилась тяга к прекрасному?

— Я решил, что они мерзавцы.

— В этом сомнений нет. И координаты оттуда?

Роберт кивнул.

— Они говорили что это место подтвердилось из бумаг одной женщины.

Риин уже не улыбался.

— Какой женщины?

— Которая ныряла одна.

Риин некоторое время смотрел на бумажку.

— Покажи ещё раз.

— Что?

— Координаты. Не убирай.

Роберт откинулся на спинку стула.

— Ты знаешь это место?

Риин встал, подошёл к старому письменному столу у стены, открыл нижний ящик и стал перебирать папки. Несколько листов упало на пол; он не поднял их.

— Подожди, — сказал он. — Вивьен заказывала у меня карты.

Роберт поднял голову.

— Какие карты?

— Морские. Южная Америка.

— Когда?

— В прошлом году. Перед Рождеством.

— И ты мне ничего не сказал?

— Я думал, ты знаешь.

Риин достал папку с накладными, вернулся к столу и долго перебирал листы, сверяясь с цифрами на клочке. Наконец вынул несколько бумаг и положил рядом с координатами.

Список был короткий: побережье Перу, Чили, Эквадор, Магелланов пролив, подходы к портам. Ниже, отдельной строкой, стояли старые карты восточного побережья Южной Америки и несколько листов по островам в Атлантике.

Роберт просмотрел на список.

— Она забрала их?

— Да. Унесла в старом кожаном тубусе.

— В синем тубусе?

— Думаю, да. Я точно не помню.

Роберт закрыл глаза. Риин помнил тот день лучше, чём ему хотелось признавать.

Декабрь в Арсенале был временем, когда город после лета возвращался к собственной будничной сути. Ледяной ветер шёл с моря низко, продувая город насквозь, шел мелкий дождь. На улице перед лавкой валялись мокрые листья, рекламный щит проката каяков забыли убрать и он бился о стену стараясь напомнить о себе.

Вивьен пришла ближе к закрытию. Она вошла, уверенно стряхнула воду с зонта, поправила мокрые волосы, и положила на прилавок перед Риином заготовленный листок.

— Мне нужны старые морские карты, — сказала она.

— У меня здесь не библиотека Конгресса, — ответил Риин. — У меня магазин.

— Поэтому я пришла к тебе, а не туда.

Риин посмотрел на листок, список был написан аккуратной женской рукой. Названия шли одно за другим, напротив стояли пометки масштаба, гидрографических бюро и годов издания, Риин присвистнул.

— Южная Америка, — сказал он.

— Проблематично?

— Это не заказ на запчасти в Волво-Пенте, Вивьен. Старые морские карты не валяются у букинистов.

— Значит, придётся их поискать.

Вивьен стояла у прилавка с лицом человека, который уже принял решение и теперь ждёт, когда остальные перестанут ему мешать.

— Зачем тебе старые издания?

— Новые слишком обходительные.

— Карты? Обходительные?

Риин поднял брови.

— Это морской термин?

— Именно.

— Объясни, я не понимаю.

Она поискала подходящее слово глазами.

— Они как будто слишком обходят опасности. Обходительные.

Риин заулыбался.

— Ты говоришь как женщина, которая слишком много времени проводит среди мёртвых кораблей.

— Они, по крайней мере, понимают, что я от них хочу!

Риин хмыкнул и снова посмотрел на список.

— Чем старше, тем лучше? Они давно утратили актуальность.

— Я не собираюсь по ним плавать.

— Тогда что ты собираешься с ними делать, если не собираешься по ним ходить?

— Сравнивать, — сказала она.

— С чем?

— С тем, что у меня уже есть.

— А откуда у тебя то что у тебя есть? — спросил Риин.

— Из семьи.

— У тебя странная семья.

— Ты даже не представляешь насколько!

— Слушай, если ты замышляешь что-то незаконное...

Она посмотрела Рину в глаза.

— Мне не нужны сокровища, все почему-то думают, что я ищу сокровища.

— А что ты ищешь?

— Это касается только меня.

— А Роберта?

Вивьен покачала головой.

— Ему лучше не знать.

Риин снова взял список.

— Это будет дорого.

Вивьен сделала серьезное лицо.

— Деньги у меня есть.

— Когда они тебе понадобятся?

— До Рождества.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Полмира старых карт до Рождества?

— Не полмира. Только то, что в списке.

— Хорошо, — сказал Риин. — Я попробую.

— Спасибо.

Он взял листок, убрал его в стол. Но она не ушла сразу, постояла у двери, глядя на улицу, потом обернулась:

— Если я не заберу заказ сама, никому его не отдавай.

— Даже Роберту?

— Особенно Роберту.

Риин тогда ничего не сказал, только кивнул. Карты она забрала сама — через две недели. Проверила каждый лист, свернула их в тубус и ушла, не оглянувшись.

— Это было тридцатого декабря, — сказал Риин и отпил из бутылки.

Роберт сидел неподвижно.

— Особенно Роберту, — повторил он.

— Да.

— И ты послушался.

— Да.

— Почему?

Риин пожал плечами.

— Потому что это была её просьба.

Роберт посмотрел на него так, словно собирался что-то сказать, но передумал. Потом встал и прошёл к окну.

За стеклом город жил своей обычной жизнью: пожилая японская пара читала табличку с названием улицы, женщина в жёлтой дождевой куртке выбирала открытки, мальчик рядом, размахивая пластмассовым красным мечом, рубил невидимых врагов.

— Она просила ничего мне не отдавать, — сказал Роберт.

— Да.

— А тубус оставила у меня.

— Что?

Роберт обернулся не сразу. Он ещё несколько секунд смотрел на улицу, где мальчик с красным мечом теперь атаковал фонарный столб.

— Тубус, — сказал Роберт. — Старый, кожаный, с ремнём. Она принесла его ко мне в январе. Сказала, что заберёт потом.

Риин поставил бутылку на стол.

— Ты открывал?

— Нет.

— Почему?

— Все по той-же причине. И если карты были там, получается, что я всё это время держал их у себя.

— Странно, — сказал Риин. — Если они их нашли, значит уже побывали у тебя дома?

Роберт вернулся к столу. Он молчал некоторое время.

— Если это так, они зря туда полезли. У них будут большие неприятности.

Он попрощался уже у двери, рында на косяке звякнула ему вслед тем же хриплым звуком. На улице Роберт постоял под маркизой, застегнул куртку, хотя дождь почти прекратился, и пошёл домой, потому что хотел кое-что выяснить.

Глава 11 Старый тубус

Роберт вернулся домой, снял куртку, повесил её на спинку стула и поднял глаза к антресоли. Старый картографический тубус лежал там давно, за мотком линя, жестяной коробкой с гвоздями, выцветшим сигнальным флагом и спасательным кругом без верёвки. Роберт много раз его видел и много раз сознательно не трогал.

Он подтащил табурет, встал на него, нащупал тубус обеими руками и осторожно вытянул на себя. Пыль посыпалась в рукава, тубус был необычно тяжёлым для своего предназначения. У Роберта где-то валялось еще несколько таких, но в этом внутри были явно не карты.

Однажды Вивьен пришла к нему неожиданно. Она редко приходила к нему домой, считала чужой территорией. Уже стемнело, он открыл дверь и увидел её на лестнице с длинным футляром для карт в руке. Потёртая кожа, латунные замки, плечевой ремень — обычная морская вещь.

— Можно? — спросила она.

— Ты ещё спрашиваешь.

Она вошла, поставила футляр на пол и сняла пальто.

— Что это? — спросил он.

— Так, ничего особенного, старая тряпка.

— В футляре для карт?

— Да, правда. Просто подержи её у себя.

— Почему у меня?

— У тебя сухо. Боюсь, она отсыреет в мастерской, и её придётся выбросить.

Она отвела взгляд. Он положил ладонь на футляр.

— Мне открыть?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда ты начнёшь относиться к этому слишком серьёзно.

— А сейчас как прикажешь к этому относиться?

— Спокойно.

Он помнил, что тогда разозлился.

— Нет, — сказала она тихо. — Ты имеешь право отказаться.

Он посмотрел на неё, потом на футляр.

— И надолго?

— Надеюсь, нет.

— А если да?

Теперь она подняла глаза и посмотрела на него.

— Тогда просто не отдавай никому.

Он не стал открывать футляр тогда и не стал потом. Сначала из злости, потом — потому что ждал, что она сама попросит вернуть. Потом — потому что она исчезла и любая вещь, которую она оставила у него, мгновенно переставала быть просто вещью, а становилась последним остатком её воли.

Роберт провёл большим пальцем по латунной застёжке. Щёлкнул замок, крышка пошла туго, будто за эти месяцы успела прирасти изнутри, он потянул сильнее. Из футляра пахнуло сухим травяным запахом, Роберт осторожно потащил наружу лежавший внутри сверток. Никакая это не «старая тряпка», даже свёрнутой эта вещь казалась слишком тяжёлой и плотной. Роберт положил сверток на пол, развязал шнур, отогнул край защитной ткани и замер.

Большая, почти квадратная перуанская циновка, примерно метр на полтора, сотканная вручную из грубого волокна, с густым тёмно-красным, песочным и почти чёрным орнаментом лежала на полу, занимая почти всё свободное место между столом и диваном.

Роберт некоторое время стоял над ней, не двигаясь, потом присел на корточки. Он провёл ладонью по тёмно-красной полосе, волокно оказалось шероховатым, местами стёртым до песочного основания, но рисунок держался прочно. Не краска поверх ткани, а сама ткань, сотканная так, чтобы нити входили в нити, линия в линию. Работа была старинная, достойная самого известного музея.

Сначала орнамент показался Роберту обычным. Полосы, ромбы, ступенчатые края, птицы, лодки, человечки в одинаковых по размеру прямоугольниках, всё это было похоже на детский рисунок. Портовые лавки завалены этой экзотической дребеденью, всё с одинаковыми птицами и солнцами, повторяющимися через одинаковый промежуток. Он наклонился ниже.

В крайнем квадрате птицы повторялись не хаотично, через три узкие полосы — одна с раскрытым клювом, через две — та же птица, но перевёрнутая. Лодки шли цепочкой по краю и каждая следующая отличалась числом коротких чёрных штрихов на борту. Между лодками тянулись волны: не просто зубчатая линия, а ряд маленьких углов разного размера. В следующем прямоугольнике, почти чёрном, стояли человеческие фигуры, у всех были подняты руки, у одной фигурки только одна рука. У другой фигурки вместо головы был узел, вплетённый более толстой нитью.

Роберт сел на пол. Детали рисунка были настолько мелки и настолько изящны, при всей своей простоте полотно в целом выглядело как настоящее, неподдельное произведение искусства. Невольно возникал вопрос: сколько времени понадобилось автору, чтобы сделать такую вещь? Вся жизнь?

Роберт попробовал отыскать хоть какие-то знаки принадлежности. Он загнул край, внимательно осмотрел края, как будто ждал, что художник оставил свою монограмму где-то в углу. Ничего, ни намека, ни следов краски или подписи.

— Ну конечно, — сказал он вслух. — Что ты могла еще хранить в старом тубусе?

Роберт принес лампу, достал из ящика лупу, которой пользовался для мелких надписей и стал водить ею над тканью. В потоке света циновка изменилась, узелки стали заметнее. Роберт переходил от квадрата к квадрату. Каждым из них можно было любоваться часами, находя всё новые и новые детали.

Через полчаса у Роберта заболела спина. Он поднялся, прошёлся по комнате, вернулся, присел снова. Лодки в орнаменте были не похожи на европейские. Птицы — морские, если вообще птицы. Волны — слишком искусно вышитые, чтобы быть просто заполнением пустого места.

Он нашёл край, где лодки шли чаще всего, и условно принял его за берег, а птиц — за море. Человеческие фигуры в центре — селение или кладбище, что угодно. Узлы — счёт или даты. Тогда это могло быть картой. Через минуту это рассуждение показалось ему нелепым.

Потом ему пришла в голову другая мысль. Он заглянул в футляр, но там больше ничего не было. Он потряс его над столом, изнутри выпало несколько сухих крошек волокна и длинная рыжая пылинка. Роберт сунул руку глубже, проверил дно, швы, кожаные накладки, место под ремнём, потом взял нож для бумаги и осторожно провёл им вдоль внутреннего края, надеясь на потайной карман. Кармана не оказалось, никакого письма, никакой инструкции. Вивьен даже здесь осталась верна себе: оставить вещь и не оставить способа с ней обращаться.

Он поднялся, налил себе воды, выпил, поставил стакан на стол, промахнулся мимо подставки и оставил мокрый круг на столике. Это разозлило его, он вытер стол рукавом, потом нашёл тряпку, потом снова посмотрел на циновку.

Он попытался рассуждать просто. Вивьен принесла ему дорогую вещь на хранение. возможно, очень дорогую, или даже чужую. Эта мысль была неприятна не потому, что он считал Вивьен неспособной взять чужое, он, пожалуй, не знал, на что она была способна, если решала, что имеет право. Неприятно было другое: она не предупредила его. Он уже не был уверен, что это просто оставленная на хранение старая вещь. Он не мог сделать вид, что Вивьен выбрала его квартиру только потому, что здесь было суше, чем в мастерской.

Он вспомнил, как она однажды сказала, что у него талант к хранению вещей. Роберт тогда решил, что речь о ресторане. Он ответил что-то, кажется, про бедность, которую легко спутать с верностью.

Роберт сел, потер лицо ладонями. На столе лежали сухие крошки волокна, выпавшие из футляра. Он смахнул их в ладонь и вдруг не смог выбросить. Глупость, конечно, мусор, но этот мусор был частью ценной вещи. Он достал спичечный коробок, вытряхнул старые спички в ящик и пересыпал туда крошки, потом усмехнулся сам себе, но коробок с пылинками оставил.

Роберт вспомнил, что Вивьен вообще странно относилась к тканям, но заметил он это не сразу. Сначала казалось, что она просто любит старые вещи, но потом он понял, что ткань для неё была особой субстанцией.

Однажды он застал её в мастерской за починкой старого сигнального флага. Флаг был никому не нужен: полинявший, с прожжённым краем, с дырой посредине. Роберт сказал, что такую вещь проще выбросить. Вивьен даже не подняла головы.

— Проще почти всегда неправильно, — сказала она.

Она сидела у окна, держа ткань на коленях. Игла входила в старое полотно медленно, с почти медицинской осторожностью. У Роберта не хватало терпения смотреть, как человек тратит вечер на вещь, которая даже после починки не станет новой.

— Ты же не вернёшь его на службу, — сказал он. — Он больше никогда не будет флагом.

— А что он будет?

— Тряпкой.

Она улыбнулась, не отрываясь от работы.

— Мужчины удивительно легко называют тряпкой всё, о чем не имеют представления.

Роберт хотел возразить тогда, но промолчал.

Роберт ещё несколько минут стоял посреди комнаты, глядя на циновку так, будто она сама должна была подсказать ему, что делать дальше. Мысль неприятно, но настойчиво возвращалась к одному и тому же: если люди Мигеля приходил к Вивьен, рано или поздно кто-то из них придёт и к нему.

Квартира сразу показалась ему плохим местом, слишком очевидным. Спрятать тубус за шкаф, на антресоль, под кровать — всё это годилось только для вещей, которых никто по-настоящему не ищет. Ресторан тоже отпадал. О «Курице» Вивьен однажды сказала, что это единственная лодка в гавани, которая не пытается быть лучше, чем она есть. Роберт тогда принял это за насмешку. Он хотел объяснить ей, что в «Курице» есть вещи поважнее внешнего вида: удачный корпус, дубовая обшивка на дубовых шпангоутах, тиковая палуба и что море не прощает экономии на мелочах, но Вивьен уже спустилась в каюту и через минуту крикнула оттуда:

— Здесь можно спрятать небольшой труп.

— Только если у него не будет морской болезни.

Она рассмеялась. Потом долго рассматривала рундуки, переборки, узкие полки, пространство под койкой, куда Роберт складывал инструменты и запасные вещи.

— У тебя здесь больше тайников, чем в приличном замке, — сказала она.

— Это не тайники. Это порядок.

— Конечно.

Позже, уже вечером, когда они пили кофе в кокпите, Вивьен сказала:

— Если когда-нибудь мне понадобится что-то спрятать, я попрошу тебя.

— Спрятать от кого?

— Неважно.

Роберт вспомнил это теперь очень отчетливо. Решение возникло так просто, что он даже удивился, почему не подумал об этом сразу. Яхта стояла в гавани, старая, неказистая, никому не нужная, кроме него самого, для постороннего глаза это была облезлая посудина с нелепым именем и странными формами.

Он свернул циновку, нашёл в ящике несколько пакетиков силикагеля, которые всегда собирал из коробок с оборудованием, вложил их между слоями защитной ткани. Потом завернул все это в плотный полиэтилен, снова упаковал сверток в тубус, застегнул латунные замки и на всякий случай положил футляр в старый брезентовый мешок. Теперь футляр не бросался в глаза.

Роберт погасил лампу, постоял в темноте, потом надел куртку и взял тубус под мышку.

— Ладно, Вивьен, — сказал он негромко. — Будем считать, что ты меня об этом попросила.

Глава 12 Посетитель

«Курица», старый рыбацкий куттер, построенный ещё в XIX веке, достался Роберту благодаря Ле Кушу. Спустя почти десять лет после того, как Роберт последний раз выходил в море на своём стареньком «Расси», Ле Куш затеял очередную реконструкцию. Это было вполне в его характере: сносить старые здания, расчищать строительную площадку, а потом продавать освободившиеся участки по частям. Делал он это планомерно, в разных частях берега, и в тот год очередь дошла до старой рыбацкой деревушки Ла Муэ, примостившейся у подножия скалы, в трёх милях от Старого Арсенала.

Ла Муэ давно уже не была обитаемой деревушкой. Рыбаки разъехались, умерли или перебрались ближе к новому порту, где за уловом приезжали фургоны с холодильниками. От прежней жизни остались три покосившихся дома, часовня, каменный спуск к воде и несколько сараев, основательно вросших в землю. Один из этих сараев и начали разбирать первым.

Снаружи он ничем не отличался от прочих: ржавая крыша, выгоревшие на солнце седые доски, ворота на перекошенных петлях. Рабочие первым делом сбили замок, ключ от которого был давно потерян, и внутри обнаружили корпус старого куттера. Он стоял, подпертый брёвнами, на собственном киле, без мачты, без снастей, с заложенными тряпьём иллюминаторами. От долгого стояния на берегу доски обшивки разошлись, и между ними были щели в толщину пальца. Как он оказался в сарае, чей он, никто толком объяснить не мог. Одни говорили, что его вытащили после шторма, другие уверяли, что владелец хотел переделать его под мотор, да умер, не успев купить двигатель.

Роберта позвали скорее для порядка, чем по делу. Ле Куш хотел понять, можно ли это быстро распилить и вывезти, не нарвавшись на муниципальные разговоры о морском наследии. Роберт приехал, постоял у раскрытого сарая, глядя на корпус, потом молча обошёл корпус, поковырял ногтем дерево у киля, постучал костяшками по обшивке и сказал, что распилить можно всё, даже алтарь, если дать идиоту пилу.

Ле Куш спорить не стал, ему было всё равно, кто заберёт старое дерево, лишь бы оно исчезло с участка без жалоб и протоколов. Так куттер и перешёл к Роберту — за символическую сумму, 1 франк, который был уплачен владельцу сарая и который Франческо потом называл ценой приобретения головной боли.

Чертежи куттера нашлись не сразу. Роберт поднял старые портовые книги, расспрашивал бывших рыбаков, добрался до архива музея в Марселе и наконец нашёл чертежи парусного вооружения, сделанные ещё до войны. Название в бумагах значилось другое, но на борту, под слоями смолы и краски, проступала выцарапанная кем-то смешная курица. Курицу оставили, так появилось название.

Восстановление заняло у Роберта почти пять лет. Роберт менял сгнившие поясья обшивки, искал дуб подходящей выдержки, покупал у коллекционеров и антикваров старинные дельные вещи, сам конопатил швы, не раз собирался бросить, но всякий раз находил причину продолжать. Когда «Курицу» наконец спустили на воду, она села на воду легко, слегка задрав нос, словно радуясь возвращению в родную стихию.

Роберт прошёл по бону, «Курица» мерно покачивалась на короткой портовой волне. Водолазный бот работал за внешним молом, оттуда виднелась его уродливая труба.

«Хоть какое-то подобие порядка», — подумал Роберт.

Он поднялся на борт, положил и привязал трап, спустился вниз. Он прошёл в кормовую каюту, спрятал тубус с тканью в пространстве между подволоком и палубой, вернулся в салон. Открыл пайол, проверил воду в трюмах, сел за штурманский стол. Включил общий тумблер — пусковой аккумулятор в норме. Нажал на кнопку — приборные аккумуляторы в норме. Топливо: кормовой бак полный, в носовом две трети. Выключил общий. Это вернуло Роберта в привычное состояние.

Он вылез на палубу и осмотрел поцарапанный борт. Тёмное дерево проступало из-под слетевшей краски. «Зашпаклюю, два слоя — и порядок, — подумал Роберт. — Это тебе не пластиковая мыльница, где любой ремонт начинается с прихода оценщика и представителя страховой».

Роберт перешвартовал «Курицу» лагом к бону, достал из рундука всё необходимое, зашкурил пострадавшее место, развёл шпаклёвку, сделал несколько аккуратных мазков. Простая работа успокаивала.

В это время большой тёмный «Форд Ренджер» свернул на гостевую стоянку у яхт-клуба, медленно прошёл между белыми линиями разметки и встал поперёк двух мест. Из машины вылез Мигель Фернандос-Сан-Карлос, без пиджака, в светлых брюках и лёгкой кубинской рубашке. При дневном свете он выглядел немного моложе. Он подошёл к краю мола, окинул глазами яхты и направился к Роберту.

Роберт заметил его не сразу. Он потрогал пальцем шпаклёвку, убедился, что она подсохла, вытер пальцы о тряпку, выпрямился и увидел Мигеля.

— Господин Мартин.

— Сеньор Сан-Карлос, — сказал Роберт. — Сегодня без сопровождения?

Мигель улыбнулся.

— Сегодня без.

Роберт бросил тряпку на ящик с инструментами.

— Если вы пришли досматривать ресторан, он не здесь.

— Я пришёл к вам.

Мигель перевёл взгляд на «Курицу».

— Ваша?

— Моя.

— «Курица». Странное имя для яхты.

— Не страннее некоторых фамилий.

Мигель принял замечание с удовольствием, давая понять, что уважает острое слово. Он подошёл ближе к борту, погладил рукой планширь.

— Мне говорили, она ходит лучше, чем выглядит.

— Кто говорил?

— Люди, которые в этом понимают, а их осталось не так уж и много. Для обывателя это всего лишь старая посудина, для них ценно только то, что блестит. А вашу строили не для каталога.

И Мигель, прищурясь, посмотрел на Роберта.

— Люди много болтают, — сказал Роберт.

— А вы не любите людей.

— Не всех.

Мигель провёл ладонью по планширю.

— Отличная работа, — сказал он. — При таком уходе эта почтенная леди переживёт нас с вами, если, конечно, попадёт в такие руки, как ваши.

И Мигель закивал, как бы подтверждая свои слова.

— Вы пришли поговорить о лодке?

— Нет. Хотя лодка многое объясняет.

— Что именно?

— Кое-что о вас. Вы не покупаете новое только потому, что оно блестит, и не оставляете старое только потому, что оно старое, поэтому вам сложно что-то продать. Для Ле Куша это, разумеется, большой недостаток.

— Вы с Ле Кушем поэтому и пришли ко мне с проектом автосалона вместо ресторана?

— Я пришёл с Ле Кушем, и не за этим.

Роберт посмотрел на него. Мигель стоял спокойно, щурясь в низком солнце. В ресторане, среди Ле Кушевых схем и словесной шелухи, его молчание выглядело лишь деловой вежливостью, теперь его молчанию находилось другое объяснение.

— Тогда зачем?

На соседнем боне мальчишка в оранжевом жилете бросал верёвку отцу и каждый раз промахивался. Где-то на стоянке хлопнула дверца машины. Вода тихо шлёпала о металлическую конструкцию бонов.

— В прошлый раз, — сказал Мигель, помолчав, — я спросил вас о ткани.

— О напероне.

— Вы сказали, что это подарок.

— А вы спросили, чей.

— И вы ответили, что меня это не касается.

Роберт скрестил руки на груди.

— Мне нечего вам сообщить, — сказал Роберт. — Зато я знаю другое: после вашего с Ле Кушем визита наперон пропал.

Мигель не изменился в лице.

— Вот как?

— Именно так. Лежал на месте вечером. Утром — нет.

Мигель чуть пожал плечами.

— Это как раз объяснимо. Кто-то из ваших людей, вероятно, посадил на ткань пятно, испугался вашей реакции и убрал её постирать, пока вы не заметили.

— Мои люди не прячут от меня скатерти с пятнами.

— Все люди что-нибудь прячут от тех, у кого работают, — мягко сказал Мигель. — Особенно если вещь красивая и, судя по вашему тону, вам дорога.

— Вы быстро разобрались.

— Я просто не вижу причин переживать из-за мелочи, — сказал Мигель. — Уверен, она ещё найдётся и вернётся на своё место. Жаль.

— Что вам жаль?

— Я понимаю ваши чувства, — сказал Мигель, как будто отступая на полшага назад. — Признаться, со мной в жизни тоже происходила подобная история. Но вы мне очень симпатичны как человек, господин Мартин. Я разговариваю с вами каких-то десять минут, а мне кажется, что я знаком с вами всю жизнь. Жаль, что такие люди, как вы, — честные, порядочные, благородные — страдают от подлости людей алчных, себялюбивых и тщеславных.

— Это вы о ком? — удивлённо спросил Роберт.

— О вашем деловом партнёре, о господине Ле Куше, о ком же ещё?

Роберт с недоумением посмотрел на Мигеля.

— Но это вы пришли с Ле Кушем мерить мой ресторан.

— Да, но теперь обстоятельства поменялись. Ваш ресторан стоит на основании более старого здания.

— К чему вы это?

— Я могу остановить Ле Куша.

— Как?

— Историческая экспертиза. Если подтвердить, что нижний ярус относится к пятнадцатому веку, проект встанет минимум на год. Если найдутся документы — дольше. Ле Куш не получит того, что хочет.

— А вы получите?

— Возможно.

— Что именно?

— Ответ на свои вопросы.

— Люди вроде вас не ездят через полмира за ответом.

— Ошибаетесь.

Роберт посмотрел на него с неприязнью.

— Вы странный человек.

— Вероятно. Но вам полезный.

Вода ещё раз тихо ударила о бон.

— Что вы предлагаете?

— Я завтра буду в муниципалитете. Подниму вопрос о предварительной охранной экспертизе здания. Не через Ле Куша. Через людей, которым ещё не всё равно, как будет выглядеть город после того, как они умрут.

— Что вам нужно?

— То же, что и в прошлый раз. Понять, откуда у Вивьен эта ткань. Ведь вашу знакомую, кажется, звали Вивьен?

Роберт отвёл взгляд.

— Мне нужно посмотреть бумаги Вивьен, если они хранятся у вас. Или вы знаете, где они спрятаны. Я не прошу передать их мне. Я прошу только показать.

— Первое слово всегда «показать».

— А второе?

— «Сохранить». Потом «временно». Потом «вы не понимаете ценности». Потом вещь исчезает.

Мигель рассмеялся тихо, почти с удовольствием.

— Вы не так просты, как хочет думать Ле Куш.

— Ле Куш вообще мало думает. Он только считает.

— Зачем вам её бумаги?

— Вы слышали имя Гарсия?

Роберт не ответил.

— Значит, слышали. Этот оставил после себя дневники. Вивьен работала с ними.

Роберт сжал тряпку в руке.

— Мне надо подумать.

— Разумеется. Но я не смогу перенести свой визит в муниципалитет. А послезавтра я улетаю, — и Мигель равнодушно пожал плечами.

Роберт нагнулся к борту и внимательно осмотрел застывший слой шпаклёвки. Мигель не мешал.

— Завтра, — сказал Роберт, выпрямляясь.

Мигель не изменился в лице, но глаза его стали внимательнее.

— Где?

— Видите маяк на скале? От старых складов к нему ведет каменная лестница. Три тысячи девятьсот одна ступень.

— И вы что-то покажете?

— Я сказал: приходите.

— Я приду.

Мигель кивнул.

— Договорились.

Он протянул руку.

— До завтра, господин Мартин.

— Именно так.

Мигель улыбнулся, повернулся и пошёл к машине. На полпути обернулся.

— И да, Роберт. Если Ле Куш ещё раз придёт со своими людьми, не спорьте с мальчиком, который говорит «континуитет». Он ни в чём не виноват. Он просто уже родился после того, как слова перестали что-нибудь значить.

Он сел в «Форд», машина медленно вышла со стоянки. Некоторое время Роберт стоял не двигаясь и смотрел вслед машине, пока тёмный «Форд» не исчез за складом парусной мастерской. Потом он нагнулся, поднял тряпку и машинально вытер ладони, хотя они давно были чистыми.

Глава 13 Дежавю

В ресторане было еще пусто, только из кухни доносился звон посуды и невнятная ругань Франческо, всегда одинаковая по смыслу и разная по интонации. Ханна накрывала дальние столики, услышав шаги, она обернулась.

— Ты вовремя. Мадам Грин уже звонила два раза.

— Посади ее, где она скажет, — сказал Роберт.

Он снял куртку, повесил её за стойкой и машинально посмотрел в дальний угол зала. Наперон лежал на месте. Тот самый, с тёмно-красным орнаментом на жёлтом фоне. Он был аккуратно расправлен, край свисал ровно, как всегда. Ни складки, ни пятна, ни следа спешки, как будто не исчезал вовсе. Роберт некоторое время смотрел на него молча.

— Нашлась, — сказала Ханна, не поднимая головы от приборов.

— Что?

— Скатерть. Франческо говорил, ты утром из-за неё чуть не снёс ему голову.

Роберт подошёл к столу, провёл пальцами по ткани. Полотно было прохладным и чуть влажным, свежим, как бывает после стирки.

— Кто её принёс? — спросил он.

— Я, — весело отозвался из кухни Франческо. — А кто же ещё? Я ее нашел, я! Она висела в прачечной.

Роберт посмотрел туда, откуда донёсся голос.

— В какой ещё прачечной?

Франческо выглянул в дверной проём, в высоком колпаке.

— В нашей. Марко отнёс мешок со скатертями, а потом забрал, а эта была там. Я сказал тебе, наверное, кто-то убрал и забыл.

— Марко сам отнёс?

— Нет, Папа Римский, — сказал Франческо, подмигивая Роберту. — Конечно, сам. Кто у нас ещё умеет носить мешки и ничего не помнить?

Франческо исчез в кухне, Роберт ещё раз провёл ладонью по ткани. Ханна подошла ближе и посмотрела на него.

— Похоже госпожа Грин позволила себе немного пофантазировать. Что теперь не так?

— Ничего.

— У тебя такой вид, как будто без нее было лучше.

Роберт отдёрнул руку от ткани.

— Иди работай, Ханна.

— Я и так работаю.

Она ушла к окну. Роберт ещё несколько секунд стоял неподвижно, потом отвернулся от стола и медленно пошёл за стойку. Из кухни Франческо закричал, что если кто-нибудь ещё раз положит мокрые ножи к сухим, он убьёт всех, а потом себя, а после этого уволится.

В это время года Ханна и Марко отлично справлялись с залом, по субботам и с террасой, причем Ханна еще успевала устраивать перебранку на кухне. В августе им всегда помогала Вивьен, но даже с ней летом Роберт начинал ненавидеть глупую привычку людей ужинать у воды.

Всему виной, как всегда была всё та же случайность. В начале июля у Роберта слегла одна из девчонок взятых на лето, потом другая уехала к больной матери, потом какой-то студент, клявшийся, что умеет носить три тарелки сразу, на второй день уронил блюдо с макаронами на колени бельгийскому нотариусу. Вивьен зашла днём выпить воды, увидела, как Роберт орёт на поставщика овощей и сказала:

— Если хочешь, я могу помочь пару вечеров.

Он тогда ответил, что официантка из неё, вероятно, такая же, как из него водолаз, она только пожала плечами.

— Я справлюсь.

И справилась. С гостями она была лёгкой, но не приторной; официанткой — не профессиональной, но быстрой; и, что особенно удивляло Роберта, в самые загруженные часы умудрялась выглядеть легко и воздушно, как будто всё происходящее веселая детская игра.

Сейчас она стояла у дальнего ряда столов с блокнотом в руке и записывала заказ у троих американцев с видом человека, которому доставляет удовольствие видеть, как взрослые люди не могут решить, хотят ли они белое сухое или розовое. На ней была простая белая рубашка с закатанными рукавами, тёмная юбка ниже колена и волосы, собранные кое-как, так что несколько прядей всё равно выбились и липли к шее.

Роберт машинально следил за ней поверх стойки, стоя в своем фартуке, одновременно принимая оплату у одних, кивая музыкантам и выслушивая жалобы Франческо, который из кухни кричал, что если кто-нибудь ещё раз попросит прожарить тунец “чуть меньше, чем средне”, он выйдет в зал с ножом.

Вивьен тем временем подошла к стойке, поставила на поднос бутылку красного, три фужера, «Фанту» для мальчика за пятым столиком, подхватила хлебную корзину локтем и ушла между столами. У одного столика она наклонилась выслушать заказ, у другого сняла пустые тарелки, кому-то ответила по-английски, кому-то показала рукой свободный стул, вернулась к американцам, поставила вино, разлила, дождалась, пока самый говорливый из них перестанет объяснять ей разницу между Бордо и Бургундией, закончила с американцами, развернулась, сделала два шага к стойке — и вдруг остановилась.

Это длилось меньше секунды, но Роберт сразу понял: что-то не так. Он слишком хорошо умел отличать усталость от испуга, который видел в жизни много раз. У Вивьен изменилось лицо. Кто угодно другой мог бы и не заметить, она как будто увидела нечто, чего здесь быть не должно.

Блокнот в её руке чуть дрогнул. Она смотрела куда-то вглубь зала, мимо пары у колонны, мимо стойки с вином, туда, где как раз поднимался из-за столика человек в светлом летнем пиджаке. Роберт проследил за её взглядом, но ничего особенного не увидел. Обычный гость, он уже клал на стол деньги, что-то коротко сказал сидевшей с ним женщине и пошел к выходу.

Вивьен сделала шаг назад, потом как будто придя в себя развернулась на месте и исчезла в дальнем проходе.

Весь оставшийся вечер Роберт смотрел в зал внимательнее обычного. Дважды ему казалось, что он снова видит похожую фигуру у края террасы, но оба раза это оказывались другие люди. Вивьен работала безупречно, почти нарочно безупречно, как будто хотела доказать ему и себе, что ничего не произошло. Только один раз, когда она наклонилась за упавшей салфеткой, Роберт заметил, что рука у неё всё ещё дрожит.

Ночью, когда ушёл последний гость и Франческо с грохотом запер кухню, Роберт увидел Вивьен у мойки. Она стояла к нему спиной и мыла руки.

— Что-то случилось? — спросил он.

Она не обернулась.

— С чего ты взял?

Роберт помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Мне показалось.

Она вытерла руки, взяла со стула сумку и только тогда посмотрела на него. Лицо у неё было усталое, без обычной усмешки.

— Не ладно, — сказала она. — Просто не сегодня.

Он кивнул, будто речь шла о чём-то постороннем. Она подошла ближе, быстро коснулась губами его щеки — рассеянно, почти виновато.

— Прости.

— За что?

Но она сделала вид, что не расслышала.

— Спокойной ночи, милый.

Она вышла через террасу к тёмной гавани а он остался стоять среди пустых столов, опрокинутых стульев и запаха пролитого вина.

Теперь Роберт точно знал, где и когда он видел Мигеля прежде. Он открыл ящик, поискал среди всевозможной мелочи визитку частного сыщика Дюбуа и набрал его номер. Дюбуа он за глаза называл детективом-замарашкой: тот вечно ходил в застиранной футболке, шортах и шлёпанцах, будто вышел за сигаретами и по дороге забыл, куда собирался.

В трубке долго тянулись гудки, Роберт уже решил, что никто не ответит, когда на том конце наконец раздался тихий голос:

— Дюбуа.

— Это Мартин, — сказал Роберт.

— Я узнал. Что-то по старому делу?

— Нет. У меня к тебе небольшой разговор.

Трубка помолчала.

— Если разговор действительно небольшой, — сказал Дюбуа, — можешь найти меня завтра в одинадцать в морском музее, там открытие выставки.

— Там можно будет поговорить без лишних ушей?

— Разумеется.

Связь оборвалась.

Роберт ещё несколько секунд держал трубку у уха, слушая пустое потрескивание, потом положил трубку и посмотрел на часы. Было начало шестого.

Глава 14 Дэтектив-замарашка

Ровно без трёх минут одинадцать Роберт вошёл в вестибюль музея, прошёл мимо мраморных Кастора и Полидевка, поднялся по широкой лестнице и оказался перед залом, где висел плакат: «Морская живопись и современность».

Открытие было назначено на двенадцать. Внутри начали собираться гости: нарядные пожилые породистые дамы в окружении своих не менее породистых кавалеров, несколько военных мундиров, одетые в ливреи молодые официанты, телевизионщики с аппаратурой и похожими на швабры микрофонами.

Высокие столы под белыми скатертями теснились по углам, как грибы на старом пне. Проход был перетянут красной ленточкой, в проходе была видна зала, где на дальней стене висели холсты: волны, рейды, корабли, героически тонущие в приличном освещении. Роберт вспомнил, что несколько дней назад действительно получил приглашение, но его отдали госпоже Грин.

— Господин Мартин, — сказал у него за спиной знакомый голос. — Чем могу быть полезен?

Роберт обернулся. Дюбуа стоял так, будто вырос из музейного пола. На нём был безукоризненный тёмный костюм, белая рубашка и узкий галстук. Он был чисто выбрит; редкие волосы были приглажены на пробор с усердием. В этом виде он казался не бездомным, не частным сыщиком, а мелким дипломатом, приглашённым скучать среди картин.

— Мы можем поговорить спокойно? — спросил Роберт.

— Прошу.

Дюбуа указал на неприметную дверь сбоку от экспозиции. Они прошли узким коридором, поднялись по металлической винтовой лестнице и вышли на небольшой балкончик, обращённый во внутренний двор музея. Там стояли два плетёных кресла и такой же стол. Снизу доносился приглушённый шум улицы, но здесь было тихо.

— Я слушаю, — сказал Дюбуа, садясь.

Роберт сел напротив.

— Прежде чем перейти к делу, я хочу задать тебе один вопрос.

Дюбуа утвердительно кивнул.

— Во сколько ты оцениваешь свою лояльность Ле Кушу?

Дюбуа не изменился в лице.

— Неожиданный вопрос. Хочешь копнуть под своего делового партнёра?

— Наоборот, не хочу, чтобы он узнал о нашем разговоре.

Дюбуа вытащил сигареты, посмотрел на пачку, потом убрал обратно.

— Можешь быть спокоен. Ле Куш такой же мой клиент, как и ты. Я не действую в его интересах и не докладываю ему о чужих разговорах, если только меня об этом прямо не просят и не заплатят отдельно.

— В таком случае мы найдём общий язык, — сказал Роберт. — Меня интересует один человек. Похоже, он не тот, за кого себя выдаёт.

— Как его имя?

— Имя, скорее всего, не настоящее. Мигель Фернандос-Сан-Карлос. Ты, возможно, видел его в городе.

Дюбуа чуть наклонил голову.

— Когда и где?

— Он заходил в ресторан. Потом приезжал в гавань.

Дюбуа на секунду отвернулся во двор, как будто размышляя, потом снова посмотрел на Роберта.

— Теперь мне понятен вопрос о Ле Куше.

— Да?

— Да. Я знаю, о ком идёт речь. Он вряд ли обрадуется, если слишком многие будут знать, кто он на самом деле.

— Но ты его знаешь?

— Да, знаю.

— Мне нужны сведения о нём.

Дюбуа покачал головой.

— Нет.

— Ты даже цену не спросил.

— Цена здесь начинается не с денег, — сказал Дюбуа.

— Так ты отказываешься?

— Отказываюсь.

Роберт удивлённо посмотрел на Дюбуа.

— Назови сумму.

Дюбуа снова покачал головой.

— Ты не понял.

— Это ты не понял. Я не прошу лезть к нему в спальню или подслушивать телефон. Мне нужно знать, кто он такой, откуда взялся, и всё! Такие вещи стоят денег, я плачу.

— Не в этот раз.

— У каждого человека есть цена.

— У каждого, — согласился Дюбуа. — Но не у каждой работы.

Роберт подался вперёд.

— Ты же знаешь что-то. Иначе не отказал бы так быстро.

Дюбуа помолчал, посмотрел во двор.

— В моей профессии есть простое правило, — сказал он наконец. — Если за человеком тянется обычный след, ты видишь его сразу: гостиница, аренда машины, счета, привычки, любовницы, звонки, бармен, который его запомнил. Нормальный человек всегда что-нибудь оставляет: от лени, от тщеславия, от скуки. А есть другие: начинаешь по ним работать — и очень быстро понимаешь, что они уже видят тебя, видят раньше, чем ты успел открыть блокнот.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет. Я просто не люблю, когда меня хоронят за чужие деньги.

Роберт усмехнулся.

— С каких пор ты стал осторожным?

— Поживи с моё.

Он всё-таки вытащил сигарету, повертел её в пальцах и снова не закурил.

— Ты пришёл ко мне, — продолжил Дюбуа, — потому что считаешь меня человеком, который умеет рыться в дерьме и не пачкать манжеты. Это верно, но ты ошибаешься в другом: я не герой и не охотник за приключениями, я всего лишь человек, который знает, где заканчивается одна территория и начинается чужая.

— Громкие слова.

— Совсем нет. Я говорю очень просто: этого человека я не беру.

— Почему?

Дюбуа посмотрел на Роберта с лёгким раздражением.

— Вот поэтому я и не люблю объяснять. Ты всё равно спрашиваешь не о том. Надо спрашивать не «кто он», а «почему он пришёл к тебе сам».

Роберт не ответил.

— Ну? — сказал Дюбуа. — Он сам нашёл тебя?

— Да.

— Вышел на тебя через ресторан?

— Да.

— Представился как торговец запонками?

— Нет. Потенциальным инвестором Ле Куша.

— Что ты ему сказал?

Роберт опустил голову.

— Ничего полезного.

— Это тебе так кажется.

— Откуда такая уверенность?

Дюбуа недовольно вздохнул. Роберт почувствовал, как у него напряглась челюсть.

— Он что-нибудь просил?

— Возможно.

— Это уже лучше. Значит, разговор был не пустой.

— Ты мне помогаешь или читаешь мораль?

— Я пытаюсь понять, насколько глубоко ты уже уделался и как тебя из этого дерьма вытащить.

Роберт отвернулся к перилам балкона. Во дворе внизу двое рабочих катили тележку с ящиками под вино: один ругался, другой делал вид, что не слышит.

— Он предлагал помощь, — сказал Роберт.

— Какую именно?

— Неважно.

— Ошибаешься, это как раз важно.

Роберт повернулся обратно.

— Он сказал, что может решить мои сложности с Ле Кушем.

Дюбуа кивнул так, будто услышал именно то, чего ждал.

— Ну, это похоже на правду.

— Ты хочешь сказать, это обычная покупка?

— Нет, — сказал Дюбуа. — Покупка проще: там сначала называют цену, потом товар. Здесь тебе сначала доставили товар, а цену назовут потом.

— Он ничего не получит.

— Он уже получил, — возразил Дюбуа.

Роберт молчал.

— Слушай внимательно, — сказал Дюбуа. — Если человек вроде него сам входит в твою жизнь, у тебя остаётся очень мало хороших ходов. Самый плохой — делать то, что ему нужно. Второй по плохости — думать, что ты сможешь использовать его в своих интересах. И ты, если я правильно вижу, сейчас стоишь как раз между первым и вторым.

Роберт посмотрел на него тяжело.

— Что ты предлагаешь?

— Ничего героического. Не лезть за его именем, не пытаться его перехитрить и постараться очень быстро понять, что именно ему от тебя нужно. Не кто он, не откуда, а что у тебя есть такого, за чем он потрудился прийти лично.

Повисла неприятная пауза. Роберт немного подумал, потом сказал:

— Хорошо. Он интересовался делами Вивьен.

Дюбуа удовлетворённо заулыбался.

— Вот видишь, как всё просто. И что ты сказал?

— Что я мог сказать?

Дюбуа достал сигарету, размял её в пальцах, долго искал по карманам зажигалку, нашёл, попытался закурить, потряс зажигалку, попытался прикурить снова. Когда сигарета наконец зажглась, он глубоко затянулся, откинулся в кресле, выпустил в потолок дым, посмотрел на Роберта.

— Найти Вивьен и понять, почему она исчезла, — не одно и то же, — сказал Дюбуа. — Первым мы занимались. Как ты понял, безрезультатно. Второе не трогали. Теперь, похоже, без второго первое не сдвинется.

Он затянулся и посмотрел на Роберта сквозь дым.

— У меня есть её старые связи, счета, адреса, несколько фамилий. Не романтический мусор, а то, что люди обычно прячут даже от близких. Я могу передать это тебе, но имей в виду: часть того, что ты узнаешь, может вообще не иметь отношения к исчезновению. Просто она не хотела, чтобы ты это знал.

— Мне нужно это знать.

— Ты можешь узнать вещи, которые она не считала нужным тебе рассказывать, — продолжил Дюбуа. — Тебя это устраивает?

— Да.

— Сразу отвечают либо очень смелые, либо очень упрямые.

— Выбирай сам.

— Я выбрал, — сказал Дюбуа. — Ты упрямый. Но у меня одно условие.

— Какое ещё условие?

— Всё останется между нами, и никто не будет знать об источнике твоей информации, даже, — он понизил голос, — Вивьен, в случае, если она когда-нибудь снова появится.

— Я согласен, — сказал Роберт.

Дюбуа удовлетворённо кивнул.

— Я соберу всё, что у меня есть, и пришлю через день или два.

— Мне надо раньше.

Дюбуа затушил сигарету.

— Пришлю раньше, если это так срочно, но... — Дюбуа помедлил.

— Да?

— Держись от этого человека подальше, мой тебе совет, а то...

Роберт посмотрел на него.

— А то что? Исчезнешь, как исчезла Вивьен?

Дюбуа слегка скривил рот.

— Вот видишь, — сказал он. — Ты всё понимаешь, только медленнее, чем следовало бы.

Они спустились вниз молча. В зале уже прохаживались первые гости с бокалами. Морские жители на стенах выглядели так, будто всю жизнь ждали именно этого часа, чтобы стать фоном для чужого вина и софитов.

Дюбуа смешался с посетителями так естественно, будто принадлежал этой публике с рождения. Роберт ещё несколько секунд стоял под плакатом, потом повернулся и вышел на улицу. Воздух у моря был сырой и холоднее, чем час назад. Он машинально полез за сигаретами, вспомнил, что никаких сигарет в кармане нет, потому что он бросил два года назад, и опустил руку.

Глава 15 Досье Дюбуа

Пакет от Дюбуа посыльный принёс на следующее утро. Роберт как раз снова мысленно возвращался к вчерашней встрече у маяка, когда в дверь вошел посыльный, проверил документы и вручил пакет под роспись.

Пакет пролежал весь день в кабинете, там, за узкой дверью в конце коридора, где Роберт обычно держал счета, накладные, резервные ключи, старые меню, бутылку плохого виски на случай совсем дрянного вечера и тишину, которая полагалась только ему.

Роберт заходил в кабинет, несколько раз брал пакет в руки, перекладывал со стола на шкаф, со шкафа обратно, один раз даже сунул в нижний ящик, но к вечеру вытащил снова, будто не хотел, чтобы он прятался. Его раздражала мысль, что кто-то чужой рылся в том, что касалось его и Вивьен, но что его по-настоящему бесило, эт то, что этот кто-то, возможно, знал о ней больше, чем он.

К ночи ресторан затих, последних гостей проводили с полчаса назад. Где-то на кухне гремели кастрюлями, потом хлопнула задняя дверь, голоса смолкли, остался только гул холодильников, редкое позвякивание стекла и тёмное отражение пустого зала в окне кабинета.

Роберт запер дверь изнутри. Кабинет был маленький, без лишнего. Старый деревянный стол. Два стула. Стеллаж с папками поставщиков. У стены — узкий умывальник. Над столом — лампа с матовым колпаком. На подоконнике — пепельница и пыльный стакан, к которому он давно не притрагивался. Через внутреннее стекло был виден кусок зала: столы, барная стойка, тёмный декор, всё его — выстроенное, удержанное, знакомое до последней царапины.

Он сел, подвинул к себе конверт и какое-то время просто смотрел на него, не прикасаясь. Так он обычно смотрел на сломанный механизм перед тем, как решить, чинить его или выбросить. Только сейчас выбросить было нельзя.

Роберт взял нож. Всё в конверте было разложено с отталкивающей аккуратностью. Роберт взял верхний лист. Читал он сначала с холодным недоверием, почти враждебно. Женщина. Несколько имён, которых он никогда не слышал. Не она, подумал он почти сразу.

Одно имя было явно чужим. Второе — тоже. Третье было из тех, которыми Вивьен могла бы пользоваться просто потому, что оно ни к чему не обязывает. Возраст не сходился. Рост тоже. Место рождения — какой-то французский округ, о котором он никогда от неё не слышал. Всё выглядело слишком ровным, слишком канцелярским для женщины, которая всегда ныряла одна, исчезала без объяснений и жила так, будто любая биография — это удавка.

Он перелистнул страницу. Потом ещё одну. На третьей задержался. Под прозрачным файлом лежала старая вырезка из светской хроники. Небольшая заметка из географического журнала. Двое аквалангистов, супруги из франции погибли у перуанского побережья. Женщина была блокирована обрушившейся конструкцией во время обследования испанского судна XVII века. Мужчина пытался ее спасти. Во франции у них осталась двухлетняя дочь.

Роберт сразу вспомнил, как он рассказывал о своем отце, тогда Вивьен сказала: «Мои родители жили счастливо и умерли в один день».

Потом еще несколько вырезок с фотографиями. Молодая женщина на приёме. Тёмное узкое платье. Прямая шея. Подпись — длинная фамилия с приставкой, из тех, что звучат как наследство. Ниже — имя, которого он никогда от Вивьен не слышал. Роберт прочёл подпись ещё раз. Следом лежала копия свидетельства о рождении. Плотная бумага. Герб. Имена родителей. Аристократическая семья. Имения. Фонды. Состояние. Девочку взял к себе в дом брат ее отца, усыновил, девочке дали новое имя и фамилию.

«Если спать, то с королевой, если красть, то миллион», — сказал он ей когда-то в шутку.

«Это недалеко от истины», — ответила она тогда.

Только теперь Роберт понял, что она имела в виду. Была ещё одна фраза, которую он запомнил так же хорошо:

«Я много лет жила среди богатых людей. Как антрополог среди племени, которое поклоняется собственной тени».

Он попробовал совместить аристократку де ла Фонтен с Вивьен — с грубыми ботинками, с привычкой курить, прислонившись к стене, с тем, как она сидела на кухонном столе после закрытия, болтая ногой, пила вино из водяного стакана и дразнила его своими коленями. Не сходилось.

— Да ну, — сказал он тихо.

Но папка продолжала наступление. Дальше шли полицейские бумаги. Протоколы арестов, допросов, отпечатки пальцев. Незаконный сбыт оружия, незаконное пересечение границы, неповиновение властям. Вот это уже было больше похоже на неё.

Он перевернул ещё одну страницу. Дальше бумаги служебные. Меньше красивых копий, больше рабочих документов: выписки, сводки, выдержки из переписки, подчёркнутые имена, схемы маршрутов. Порты. Склады. Посредники. Телефоны. Люди, про которых нигде прямо не писали, кто они, но от самих фамилий тянуло могилой.

На одном листе было выделено: предполагаемое участие в организации поставок оружия. И сразу всплыло другое.

— Знаешь, что это? — спросила она когда-то, показывая небольшую металлическую вертушку.

— Предохранитель от авиабомбы, — ответил Роберт.

— Бинго, майн фроинд, — сказала Вивьен. — АР-65.

Он тогда не стал лезть дальше. Потому что она была из тех людей, у которых лишний вопрос оставляет тебя за дверью. Теперь бумага отвечала за неё. Роберт провёл ладонью по рту. Потом потянул следующий документ. На этот раз удар пришёлся ещё ниже.

Сначала он не понял, что держит в руках. Свидетельство о рождении. Обычная гражданская бумага. Со строками, которые глаз пробегает машинально, пока не упрётся в слово, после которого всё остальное уже не читается как прежде.

Мать — Антье де ла Фонтен.

Отец — не указан.

Ребёнок, пол — девочка.

Роберт опустил лист на стол. Потом снова взял. Прочёл сначала, внимательнее, как будто ошибка могла скрываться в порядке строк. Девочка. Следом лежала ещё одна консульская бумага. Там, в середине абзаца, упоминалось, что в случае окончательного подтверждения личности необходимо установить сведения о несовершеннолетней дочери и законных представителях. У Вивьен была дочь.

Роберт прикинул по дате рождения. Ей сейчас должно быть около двадцати. А он даже не знает, как её зовут. Или звали. Роберт сидел неподвижно. Только глаза медленно перешли на следующий лист и не увидели его. Потом память начала подсовывать вещи, которые раньше не складывались в узор. Её отлучки без объяснений. Деньги, которые она иногда берегла с неожиданной для неё самой жёсткостью. Редкие письма без адреса. То, как она однажды резко ушла из зала, когда какая-то маленькая девочка у стойки разревелась из-за разбитого бокала. Тогда он подумал, что её просто раздражает шум. Теперь уже не был уверен.

Она не сказала ему. Ни про имя. Ни про семью. Ни про оружие. Ни про ребёнка.

И хуже всего было то, что теперь всё это лежало перед ним в чужой папке, собрано и упорядочено чужими руками. Как будто кто-то посторонний добрался до неё и сделал то, от чего Роберт так долго её берег: вскрыл, описал, разложил и пронумеровал.

Роберт медленно положил свидетельство рядом с остальными бумагами. Лицо у него оставалось спокойным. Со стороны можно было бы решить, что он просто читает неприятный финансовый отчёт.

Он перелистнул дальше. Последней в папке была фотография. Большая, размером с альбомный лист, увеличенная со старого снимка. Молодая пара стоит на транце яхты. Мужчина держится за ахтерштаг, обнимая свою спутницу второй рукой. Счастливые молодые лица, лица людей, которым в этот момент принадлежал весь мир. Красивое светлое платье развевается на ветру, мужчина одет в белые брюки и поло.

Он знал обоих. Девушку на фото звали Вивьен, юношу Мигель.