Таксист из Forbes 6

Глава 1

Проснулся я, как это всегда тут и бывает, от того, что Лера снова пыталась тихонько выбраться из-под моей руки. Двигалась она по-партизански, по сантиметру, придерживая одеяло, чтобы не пустить холод. План был хороший, но подвело исполнение.

Я не открыл глаза, просто без предупреждения притянул её обратно.

— А куда это ты собралась?

Она пискнула от неожиданности и засмеялась мне куда-то в плечо.

— Куда-куда. Завтрак тебе готовить, землевладелец.

— Ну уж нет. — Я открыл один глаз. За окном висело серое утро, такое ленивое, что вставать казалось преступлением против природы. — Сегодня выходной. Завтрак подождёт.

— Кому-то же надо тебя кормить.

— Кто-то сам в состоянии и накормить, и поухаживать, между прочим.

Интерфейс проснулся и дотянулся до неё – густой янтарь, чуть с ленцой по краям. На языке встал привкус карамельного леденца, того сорта, что тает медленно. Никакой тревоги, ни единой серой нити. Просто хорошо человеку. И мне рядом с этим человеком было хорошо тоже, без всякого прибора в голове.

Мы ещё немного полежали. Потом пошли в душ… а после, каким-то непонятным науке образом, снова оказались в кровати, и в гостиную спустились только через час с лишним.

Лера остановилась на нижней ступеньке, поправила ворот халата и посмотрела на меня с притворной серьёзностью.

— Знаешь, я вот что поняла. Если с тобой ходить в душ, то завтрак плавно превращается в обед.

— Знаешь, я тоже это заметил. Предлагаешь ходить раздельно?

— Еще чего!

Мы оба засмеялись.

***

Кухню мы делили честно, в четыре руки.

Мне доверили электрогриль и упаковку охотничьих колбасок — фронт работ, на котором даже я не способен опозориться. Я разложил их ровными рядами на рёбра решётки, опустил крышку, и через минуту по кухне пошёл тот самый дух, ради которого, в общем-то, колбаски и существуют. Жир капал, шипел, корочка стягивалась и темнела. Я приоткрывал крышку, переворачивал, снова закрывал, чувствуя себя главным по мясу.

Лера занималась серьёзным делом. Брускетты.

Она нарезала вчерашний багет наискось, толстыми ломтями, сбрызнула оливковым маслом и отправила в духовку — подсушить до хруста. Пока хлеб румянился, она покрошила в миску помидоры черри, мелко, на четвертинки, добавила нарезанный тонкими перьями красный лук, порвала руками базилик. Соль, перец, ложка масла, капля бальзамика. Перемешала и дала постоять, чтобы помидоры пустили сок.

— Чеснок будешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Мы вроде целоваться собирались.

— Тогда оба будем. — Она хохотнула и натёрла горячие, ещё шипящие ломтики хлеба разрезанной долькой чеснока. Аромат пошёл такой, что у меня в животе кто-то жалобно заурчал.

Сверху на хрусткий хлеб легла помидорная смесь, сочная, блестящая от масла. На одну тарелку — мои колбаски, тёмные, лоснящиеся, с лопнувшими боками. На вторую — горка брускетт. Кофе. Сели не в столовой, а прямо у кухонного острова, на высокие табуреты.

Я откусил брускетту, и помидорный сок предсказуемо потёк по подбородку. Хлеб хрустел, помидоры были сладкие, базилик отдавал свежей горчинкой, чеснок добивал всё это дело в самое сердце. Простая еда. Гениально простая.

— М-м, — сказал я с набитым ртом. Это была чистая правда, без преувеличений.

— Вот видишь. А ты — «обед, обед». Утром всё вкуснее.

***

— Чем сегодня будешь заниматься? — спросила Лера, отхлебнув кофе.

— Я это же хотел у тебя спросить.

— Ну а всё-таки.

— Если честно, никаких планов. — Я сделал еще глоток кофе. — И если у тебя их тоже нет, то я бы просто провёл день с тобой. Без афиш, без сюрпризов, без сотни километров в одну сторону. Тут.

Она помолчала, разглядывая меня поверх кружки. Янтарь дрогнул, набрал золота.

— Я только за, — сказала она наконец. — Сама хотела того же. Только боялась предложить, вдруг у тебя там очередь на неделю в твоем “Диагносте”.

— Гаражи постоят. Сейчас проверю и постоят.

Я набрал Толяна. Он ответил сразу, на фоне визжал пневмогайковёрт.

— Шеф. Живой?

— Живее всех. Как там у нас?

— Да нормально всё. Поток ровный, записи на день хватает. — Пауза, грохот чего-то железного. — А, вот. Миша сегодня колесо чуть на ногу себе не уронил. От «Кашкая». Подхватил в последний момент.

Я представил эту картину и поморщился.

— Цел?

— Цел. Получил от меня подзатыльник сверху для профилактики и теперь ходит как сапёр, каждое колесо двумя руками держит. — Толян хмыкнул. — Так что переобулся в осознанность.

— Хорошо. Ты за ним приглядывай всё-таки. Пацан, руки быстрее головы пока. Нам детских травм только не хватало для полного счастья.

— Да понял я, понял. Гляжу в оба. Отдыхай, шеф.

Я положил телефон экраном вниз.

— Колесо? — Лера приподняла бровь.

— Колесо. Мишка наш чуть себя не покалечил, обошлось воспитательной мерой. — Я пожал плечами. — Растёт человек. Со мной в его годы тоже разговаривали в основном через подзатыльник, и ничего, вырос.

Про то, в чьи именно годы и в каком теле, я уточнять не стал.

***

После завтрака, который благополучно дотянул почти до обеда, Лера предложила всё-таки что-нибудь пожарить на углях.

— Только давай чего-нибудь полегче.

— Бедро куриное, — сказал я не думая. — Без кожи, в кефире с луком. Нежное выходит, не сухое, и желудок не воюет.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Мясо, — я улыбнулся, — это исконно мужское блюдо.

Съездили в магазин за десять минут, взяли бедро, кефир и зелень. Я разделал мясо, залил, посолил, кинул кольца лука и поставил под гнёт. Пока мариновалось, мы валялись на диване, и Лера читала вслух какую-то ерунду из телефона, а я слушал не слова, а голос.

К середине дня разожгли мангал. Бедро на решётке вело себя смирно, схватывалось золотистой корочкой, капало, дымило. Готово было быстро, и оказалось ровно таким, как я обещал — мягким, сочным, без той свинцовой тяжести, что валит после нормального шашлыка. Ели на веранде, под пледом, потому что апрель на улице ещё притворялся зимой по вечерам.

Весь день получился из разговоров ни о чём.

Один раз Лера вернулась к вчерашней картине. Кивнула на стену, где висел серый морской берег.

— Я всё думаю про твою версию, что человека дождался. Хорошая версия. Добрая.

— Я вообще добрый. Иногда.

— Иногда, — согласилась она и потянулась за чаем.

***

Инга позвонила в начале девятого.

Я понял это она, как только Лера взглянула на экран, — янтарь у неё мгновенно подёрнулся серой плёнкой, на язык мне капнуло горьковатым. Она глянула на экран, выдохнула и ответила. Голос держала ровно.

— Да, Инга.

В трубке зачастили. Слов я разбирал еле-еле, больше интонацию — обволакивающую, тёплую, заботливую. «Лер, всё нормально? Ты меня вчера не так поняла, я переживаю». Этот мёд я уже пробовал на вкус. Старая медь под ним.

— Всё в порядке, — сказала Лера сухо. — Я просто устала вчера. Давай завтра на работе обсудим.

Ещё что-то с той стороны.

— Завтра. На работе. — Лера повторила это твёрдо и положила трубку.

Посидела секунду, глядя в чёрное окно. Потом повернулась ко мне.

— И что ты с ней собралась завтра обсуждать? — спросил я.

— Да ничего особенного. — Серая плёнка медленно сползала, под ней проступал не янтарь даже, а что-то стальное, холодное. — Буду абстрагироваться. Делать вид, что всё по-прежнему. Она слишком много знает, Гена. Все контракты, всех поставщиков. Если я её сейчас просто выгоню, она в тот же день побежит к конкурентам и всё унесёт с собой.

Я кивнул. Внутри аналитик удовлетворённо хмыкнул — она соображала быстро и в правильную сторону.

— Всё верно, Лер. Друзей держи близко, а врагов ещё ближе. Старая поговорка, но работает. Пусть думает, что прощена. А ты тем временем тихо выводишь её из всего важного. К тому моменту, как она поймёт, бежать ей уже будет не с чем.

Лера усмехнулась, без веселья.

— Цинично.

— Практично. Это разные вещи, хоть и похожи. — Я придвинулся ближе. — Тебя один раз уже обчистил близкий человек. Второй раз не дадим.

Она положила голову мне на плечо и ничего не сказала. Сталь в ауре потихоньку оттаивала.

***

Ройтман позвонил совсем поздно, в одиннадцатом часу. Я кивнул на экран телефона и отошёл к окну.

— Геннадий Дмитриевич. Не сплю, и вам не дам. — Щёлкнула зажигалка. — По Елене всё готово. Папка собрана, перепроверена, лежит в сейфе. Хода не делаем, ждём, когда у неё дом опустеет.

— Понял, Герман Аркадьевич. Сын Елены скоро на практику, дочь в лагерь. Как разъедутся дети — тогда и эвакуируем.

— Именно так. Раньше — ни в коем случае. Спокойной ночи.

Я убрал телефон и вернулся к дивану. Лера смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у неё стоял вопрос.

— Что там у тебя за Елена? — спросила она ровно, но я слышал, как под ровностью что-то шевельнулось “женское”.

— Жена Дроздова.

— Это который депутат?

— Он самый.

— А зачем её эвакуировать?

— Потому что жить хочет. — Я сел рядом. — И желательно хорошо. То есть без него.

Лера смотрела на меня долго. Лимонной ряби в ауре не было — ни тени ревности, ни подозрения. Только усталое принятие человека, который уже привык, что рядом со мной всегда крутится десяток историй, и большую часть я рассказать пока не могу.

— Ты опять во что-то влез, — сказала она.

— Я не влезал. Меня попросили. Это разные вещи.

— С тобой всё — разные вещи. — Она вздохнула и снова прислонилась ко мне. — Ладно. Не спрашиваю. Только не угробься там, спаситель.

***

Чай мы допивали на террасе.

Вечер стоял тихий, безветренный. За забором темнели деревья, где-то далеко лаяла собака, лениво, для проформы. Мы сидели под одним пледом, держали по кружке и молчали. Хорошо молчали, без нужды чем-то эту тишину заполнять.

— О чём думаешь? — спросила Лера.

Я и сам не сразу понял, о чём. Мысль всплыла откуда-то сбоку, простая и неожиданная.

— Да вот думаю… У тебя когда последний раз отпуск был?

Она хмыкнула.

— У меня? Последние лет десять не припомню. Всё некогда. То ткани, то суды, то развод, то вот подруга...

— Вот и я о том же. — Я отхлебнул остывающий чай. — Может, пора устроить?

— Зачем? Куда?

Я смотрел в тёмный сад и катал мысль на языке. Тело Гены при слове «отпуск» отозвалось чем-то простым и тёплым — морем, которого оно, кажется, толком и не видело. Стратег внутри тут же начал прикидывать риски: слежка, Каспарян, Дроздов, незакрытые фронты. Я велел стратегу помолчать. Хоть один вечер.

— Да вот думаю, — сказал я медленно, — не сгонять ли нам куда-нибудь на юга.

Лера подняла голову. Янтарь у неё в ауре вспыхнул разом, золотой искрой, и на язык мне капнуло чистой карамелью.

— Гена. Ты сейчас серьёзно?

— А похоже, что шучу?

Она не ответила. Только смотрела на меня, и в глазах у неё медленно разгоралось что-то, чему я не сразу подобрал название. А потом подобрал.

Радость.

Глава 2

Выехали мы в начале девятого. Лера сидела рядом со мной с папкой на коленях и скролила что-то в телефоне. По всей видимости, готовилась к переговорам. Я старался к ней не лезть, хотя соблазн был высок.

Сейчас, рядом со мной сидела бизнесвумен, а не любимая женщина.

В зеркало я поглядывал чаще обычного. Метрах в сорока за нами держался тёмный «Камри» в которой ехал Володя.

Её безопасник вёл машину грамотно. Не липнул к бамперу, не отставал так, чтобы потеряться на светофоре, держал дистанцию и одну-две машины-прокладки между нами. Бывший опер… такие за рулём расслабляются последними.

— Ты сказала Володе ехать сзади? — не отрываясь от дороги, спросил я.

Лера подняла глаза от телефона, глянула в боковое зеркало.

— Да. Сказала ему, что с тобой поеду. — она сделала паузу, и улыбнувшись мне спросила. — Ты ж не против?

— А с чего бы я был против. Наоборот – только за, — я перестроился, пропуская наглый каршеринг. — С таким хвостом и мне спокойнее.

Она хмыкнула и вернулась к телефону.

Полгода я таскал свою паранойю, считая белые «Весты» под фонарём, черные “Туареги” у соседних подъездов или серые легковые у бокса. А тут за нами шёл человек, которому за бдительность хорошо платят, и эту бдительность можно было хоть на час переложить на чужие плечи.

Тот случай с подругой Леры не выходил из головы. Инга… вылитый в раковину бокал.

Я скосил глаза на часы. День нам предстоял плотный. Среда близко, а с ней и дедлайн Орлова. Мне надо было успеть к Ройтману, разложить ему орловское предложение.

— О чём думаешь? — Лера снова оторвалась от телефона и посмотрела на меня.

— О том, что у меня сегодня график как у курьера в последние дни декабря. — я улыбнулся. — Тебя завезу, потом по делам.

— Землевладельческим?

— Адвокатским.

Она приподняла бровь, но расспрашивать не стала.

Мы подъехали на Большую Полянку к офису Леры. Я припарковался во дворе и мы вошли вместе. Володя проводил нас до двери, после чего вернулся в машину.

Возле приёмной нас ждала Инга.

Увидела нас, её лицо сразу же разъехалось в слащавой улыбке.

— Ой, привет. — она шагнула навстречу. — А я как раз к тебе, Лер. Думала, перехвачу до планёрки.

Лера с холодным равнодушием посмотрела на неё.

— Привет. — спокойным тоном сказала она. — Инг, я сейчас занята, у меня в десять узбеки на созвоне. Я тебя позову, как освобожусь.

— Конечно-конечно. — Инга чуть отступила. — Ты только не пропадай, у тебя дома… это было недоразумение… я переживаю.

— Был тяжелый день и я устала просто. Не бери в голову всё нормально.

— Ну смотри. — Инга перевела взгляд на меня, и улыбка стала шире. — Геннадий, берегите нашу Леру, она у нас одна.

— Берегу, — сказал я. — Надеюсь, это у меня хорошо получается.

Она кивнула и пошла к лестнице. Но я поймал главное, уходя… она ещё раз скользнула взглядом по Лере, наблюдая за реакцией. Хотела убедиться, что инцидент не станет проблемой. Интерфейс подтвердил мою догадку яркой вспышкой.

***

Мы прошли в кабинет и Маша тут же принесла нам кофе.

— Спасибо, Маш, — довольно прищурившись, сказала Лера. — Наконец-то ты научилась делать нормальный кофе, - и тут же добавила, - не прошло и месяца.

Маша довольно кивнула и вышла.

— Зря ты так, — я отхлебнул, - неплохой кофе. Девочка старается, между прочим.

— Она два месяца старается. — Лера села за стол, отодвинула папку. — Гена, там кофемашина в три кнопки. Вот скажи мне что сложного? Или теперь для этого тоже надо получать высшее образование?

— Ладно-ладно тебе не заводись. - примирительно поднял я руки. - Любому делу время надо. — и устроившись в кресле, добавил. — Ты вон Узбекистан полгода осваивала, и ничего – освоила же.

— Это другое.

— Это всегда другое, когда про себя.

Она фыркнула и кинула в меня ручкой. Я поймал и поставил чашку.

– Ты сейчас представляла вместо ручки копье, - хищно усмехнулся я.

Я поднялся из-за стола и подошёл к ней. Она была напряженна и я знал отличный способ исправить это. Она тоже этого хотела, только вряд ли бы сказала. Но её эмоции были открыты. Я обошел кресло и встал за её спиной, начав легонько разминать ей плечи.

— Лер. Помнишь, что мы вчера про Ингу говорили? - спросил я.

Тепло схлынуло мгновенно. Янтарь подёрнулся пеплом.

— Блин, Гена, - вырвалось у неё. - ты так хорошо начал… зачем только вспомнил об этом.

— Ты слушай. И не перебивай, пока не закончу, ладно?

Она кивнула, продолжая наслаждаться от прикосновения моих рук.

— То, что тебя предал близкий человек, бьёт дважды. — подбирая каждое слово говорил я. — Первый раз, он болезненный. Ведь подруга оказалась на самом деле не подругой. Второй удар приходит позже и бьёт куда изворотливее. Он бьёт по тебе самой. Начинается это с простой мысли: «Раз меня обманули, значит, я плохо разбираюсь в людях. Значит, я дура». Но, - улыбнулся я, - мы же оба понимаем что это не так.

Лера молчала, внимательно слушая, что я говорю.

— И разумеется это не значит, что ты плохо разбираешься в людях. Просто ты человеку доверяла. Ты открылась и тебя за это и ударили.

— А что тогда делать? — все-таки спросила она.

— Не разучиваться доверять. — я пожал. — И идти дальше.

Лера повернула голову.

— Ген, я не знаю как ты это делаешь, но если ты сейчас не остановишься, - она лукаво посмотрела через плечо, – я за себя не отвечаю.

Звучит как предложение. - я склонился и поцеловал ее в шею.Зайдет кто-то сейчас, – она с явной неохотой подалась чуть вперед.Понял, - отстранился я и вернулся на своё место.Лера поправила блузку, и ненадолго задержав на мне взгляд, спросила, возвращаясь к прерванной теме.

А как же тогда не нарваться второй раз?— Это приходит со временем. — я улыбнулся. — Нужно доверять и приглядывать одновременно. Это сложнее, чем «верю всем» и сложнее, чем «не верю никому». Зато работает. Ты не видишь насквозь, никто этого не видит, – я слукавил, потому что в данном случае, я-то как раз и видел.

— Софист, — ворчливым тоном сказала она.

— Есть немного. Теперь практика. — я сменил тон на деловой. — С Ингой придётся вести себя осторожнее. Вот и всё. Поняла?

Лера нахмурилась.

— Гена, я её десять лет знаю. Я не смогу ей улыбаться...

— Сможешь. — я перебил мягко. — Потому что выгнать её сегодня, недальновидно. Самый глупый из возможных поступков. Ты её увольняешь, она в тот же вечер собирает всё, что унесла за десять лет, и идёт с этим к тому, на кого работает. А мы не знаем, на кого. Конкурент? Кирилл твой бывший? Кто-то третий? Ты её выгонишь и закроешь себе единственное окно, через которое можно это выяснить. Месть, это блюдо которое подаётся холодным.

Лера медленно выдохнула.

— То есть держать её рядом.

— Близко. Друзей держи близко, а врагов ещё ближе. Поговорка старая, но её не зря придумали. Пусть Инга думает, что прощена, что ты «просто устала». А ты тем временем тихо, но верно выводишь её из всего важного… контракты, поставщики, цифры. Чтобы к тому моменту, как она поймёт, что её отрезали, бежать ей будет уже не с чем. И заодно успеешь понять, куда она собиралась бежать. И дай задание ИТ-отделу, чтоб хорошо проверили её компьютер, что урезали доступ в учетке. Но опять же - как отдельное задание, без огласки.

Лера откинулась на спинку, потёрла переносицу.

— Как у тебя все просто выходит, цинично, даже можно сказать.

— Не цинично. Практично. — Я развёл руками. — Это похожие слова, но разные. Цинику плевать на людей. А то, что я тебе предлагаю, между прочим, работа потоньше, чем просто «выгнать стерву».

Она засмеялась.

— Откуда ты такой взялся, Гена Петров.

— Из такси, — усмехнулся я.

***

Ройтману я позвонил, когда Лера уже встала собирать бумаги к переговорам.

Он ответил после второго гудка.

— Геннадий Дмитриевич. Вы сегодня ранняя пташка.

— Герман Аркадьевич, я в Москве. Хорошо бы пересечься, разговор есть, не телефонный.

В трубке зашуршало, я услышал гулкое эхо коридора.

— Я как раз с судебного заседания выхожу. Через двадцать минут буду у себя в офисе. Потом снова дела будут выездные. Если успеете приехать, сможем переговорить.

— О, я тогда через полчаса буду, — сказал я. — Тверская же.

— Тогда жду. Моя секретарша нальёт вам чаю.

Я хмыкнул и убрал телефон.

Лера перекладывала какие-то бумаги со стола в папку. Я подошёл и поправил выбившийся листок.

— Всё, я поехал. Узбеков своих не пугай, с ними надо быть аккуратнее.

— Я их сама боюсь. — Она поправила мне ворот ветровки, провела ладонью по плечу. — Гена. Спасибо. За выходные, за Ингу. Я бы сама сейчас наломала дров.

— Не наломала бы. Ты умная, раньше же без меня справлялась.

— С тобой как-то все проще. — она помолчала. — Ты только это... Не угробься там по своим адвокатским делам. Хорошо?

— Обязательно, — сказал я. — Я как всегда осторожен.

Я поцеловал её и пошёл к выходу.

Володя во дворе опустил газету, проводил меня глазами, кивнул. Я кивнул в ответ.

***

Ройтман как обычно сидел за своим столом и что-то быстро перебирал в папке. Он был в рубашке, без пиджака, интерфейс выдал у него глубокий синий фон с серебряной нитью внутри. Профессиональный азарт человека, который любит свою работу больше, чем деньги, которые она приносит.

— Садитесь, Геннадий Дмитриевич. — Он кивнул на кресло. Сам нажал на селектор. — Чай нам сделайте. – Потом посмотрел на меня. – Рассказывайте, что у вас за не телефонный разговор. Судя по лицу — кто-то сделал вам предложение.

— Сделал. — Я сел. — Орлов.

Серебряная нить в его ауре дрогнула, заострилась. Он отложил ручку.

— Вот как. Лично?

— Сел ко мне в машину под видом заказа. Довёз я его до Подольска и за сорок минут получил предложение. Из трёх пунктов.

— Излагайте. По порядку, как он давал.

Я изложил. Помощница принесла чай — крепкий, с лимоном, — и тихо поставила на стол. Ройтман слушал не перебивая, только щёлкнул один раз колпачком ручки.

— Первое, — загибал я пальцы, как Орлов в машине. — Дроздова, как излишнее давление, он убирает с моего горизонта. Совсем. Теперь буду без проверок, без визитёров с папками, без канистр. Сказал — человек управляемый, рычаги у него есть. Второе: я останавливаюсь. Массив достраиваю, ангар ставлю, но дальше — стоп. Серпухов и только на насиженном месте. Чехов, Подольск не трогаю. Третье: ангар строим вместе. Деньги его, имя моё, тридцать процентов ему, оперативное управление целиком мне. И поставки запчастей через его каналы — у него закупка дешевле моей процентов на пятнадцать.

Ройтман молчал. Потом снял очки, протёр стёкла краем рубашки, надел обратно.

— Красиво, — сказал он. — Очень красиво. Вам ведь понравилось?

— Зуб заныл, — честно сказал я. — На сладкое.

— Вот именно. — Он подался вперёд, и зелёный свет лампы лёг ему на лицо. — Теперь давайте разберём, что вам на самом деле предложили. Первый пункт — наживка. Дроздов вам и так не страшен, его уже пасут сверху, вы сами мне говорили. Орлов дарит вам то, что и без него произойдёт, а преподносит как услугу. Классика. Второй пункт — это где он вас ограничивает, и тут хотя бы честно: он прямо говорит, «дальше не лезь». А вот третий пункт, Геннадий Дмитриевич, третий — это удавка в подарочной обёртке.

— Тридцать процентов.

— Тридцать процентов, — кивнул он. — Скажите мне, что такое доля в бизнесе, кроме права на часть прибыли?

— Право на информацию.

— Право на аудит. — Ройтман поднял палец. — Совладелец имеет законное право знать всё. Цифры, обороты, поставщиков, договоры, людей. Каждого вашего механика по фамилии. Вы пускаете Орлова на тридцать процентов — и через полгода он знает ваше дело лучше вас. Через год кто-то аккуратно подходит к вашему Толяну с предложением, от которого тому будет неудобно отказаться. Жена в «Пятёрочке», ипотека, двое детей — вы сами мне его историю рассказывали. Ещё через год вы сидите наёмным директором в деле, которое построили своими руками, и подписываете то, что вам приносят на подпись.

Я слушал и узнавал. До тошноты. Я точно так же заходил в чужие компании через миноритарную долю, через «давайте дружить», через дешёвую закупку. Дважды. Узнавать собственный почерк с другого конца стола было занятно. Примерно как услышать в записи свой голос: вроде ты, а противно.

— Я знаю о такой схеме, — сказал я.

Ройтман глянул на меня поверх очков, но уточнять не стал. Умный мужик. Знает, когда не задавать вопросов.

— Тогда вы понимаете механику лучше меня. Значит, вопрос только в форме отказа.

— В форме, — согласился я. — Послать его нельзя. Он не Дроздов, канистрами не работает, но рынком задавит. Закупка, кредитные линии, кадры — он сам это в машине проговорил, почти ласково. Мол, проиграете медленно и скучно.

— И не врал. — Ройтман побарабанил пальцами по столу. — Поэтому отказывать надо так, чтобы он не счёл вас ни слабым, ни наглым. Слабого он дожмёт, наглого — накажет из принципа. Нам нужно третье: деловой человек, который видит выгоду и берёт её, но контроль не отдаёт. Это Орлову как раз понятно и даже уважаемо.

— Поставки.

— Именно. — Он слегка улыбнулся. — Вы отделяете зерно от удавки. Доля в капитале — удавка, её мы возвращаем с благодарностью. А закупка дешевле на пятнадцать процентов — зерно. Его мы берём. Отдельным договором поставки. Никакого доступа к вашим цифрам, никакого совладения, никаких его людей в вашем боксе. Чистая коммерция: он вам — запчасти по своей цене, вы ему — объём заказа и регулярность. Он зарабатывает на обороте, вы — на марже. Оба в плюсе, и при этом «Диагност» остаётся ваш до последней гайки.

Я катал это в голове. Складывалось ровно. Орлову я давал заработать. Себе я оставлял дело целиком. И отказ при этом выглядел не отказом, а встречным предложением — деловым, без обид, без перейдённых черт.

— Он спросит, почему без доли, — сказал я.

— А вы ответите правду, только повёрнутую нужным боком. — Ройтман развёл руками. — Что «Диагност» — дело семейное, что вы принципиально не пускаете в капитал никого, даже на процент, потому что обожглись с прошлым партнёром. У вас же был партнёр в «Гена-Сервисе»? Был. Простите, но сгорел вместе с сервисом — в прямом смысле. История проверяемая, печальная и совершенно правдивая. Орлов на такое купится, потому что она человеческая, а он, при всей своей стали, человек.

Лёха. Я на секунду осёкся. Использовать Лёху как аргумент в переговорах было погано — но Ройтман прав, история настоящая, и Гена действительно после того пожара никого бы в долю не взял. Я мысленно попросил у Лёхи прощения и кивнул.

— Логично.

— И последнее. — Ройтман снял очки совсем, потёр глаза. — Орлов, насколько я знаю, не любит уступчивость. Если вы сразу скажете «да на поставки», он решит, что нашёл мягкое место, и начнёт давить дальше. Поэтому возьмите паузу, которую он вам дал...

— До среды, – напомнил я.

— Используйте их все. Позвоните в среду, не раньше. Дайте понять, что думали, считали, взвешивали. Что решение далось вам трудно. Человеку всегда дороже то, что он получил не сразу. Это и в любви так, и в бизнесе.

— В любви у меня как раз свежий опыт, — сказал я.

— Вот и переносите. — Он усмехнулся, и серебро в ауре потеплело. — Принцип один.

Я допил чай. Лимон осел на языке кислинкой, перебивая остатки утреннего кофе.

— А по Дроздову что? — спросил я. — Раз уж я здесь.

— По Дроздову — лежим. — Ройтман надел очки, снова стал сухим и собранным. — Папка готова, в сейфе, перепроверена. Светлана нигде не названа, хода не делаем. Ждём, когда у Елены дом опустеет — сын на практику, дочь в лагерь. Как разъедутся дети, так и начнём разговор с депутатом. Не раньше. Спешка тут — единственный способ всё испортить.

— Понял. Дети в начале лета разъезжаются.

— Вот к началу лета и поговорим. — Он встал, давая понять, что аудиенция близится к концу. — А Орлову, Геннадий Дмитриевич, ответьте красиво. У вас получится. Вы, я заметил, умеете говорить «нет» так, что человек ещё и благодарит.

— Опыт, — сказал я, поднимаясь.

— Чувствуется, что большой. — Он пожал мне руку. — Для таксиста — подозрительно большой. Но я, в отличие от Орлова, пробелы уважать научился. Идите. И в среду непременно расскажите, как прошло.

Я вышел на Тверскую. День стоял серый, низкий, и над крышами висела водохранилищем готовая протечь хмарь. Я застегнул куртку, прикинул маршрут до парковки и поймал себя на простой мысли: мне не надо было решать проблемы в одиночку. За спиной была Лера со своим Володей и газетой, был Ройтман с его сейфом и зелёной лампой, был даже Захаров где-то в подольском парке со своими голубями.

Команда. Маленькая, разношёрстная, наполовину не знающая, кого защищает. Но команда.

В прошлой жизни у меня был этаж службы безопасности и совет директоров. Толку, как выяснилось на глубине двадцать три метра, оказалось ноль. А тут — таксист, адвокат с Тверской и бывший опер с газетой. И как-то спокойнее.

Я сел в «Киа», завёл мотор. До среды было время. До начала лета — чуть больше месяца. До хорошего разговора с Орловым — ровно столько, сколько надо, чтобы он подумал, будто я мучительно сомневался.

Но я не сомневался, я уже всё решил, ещё в его машине, на симферопольском шоссе. Но об этом Вадиму Сергеевичу знать было незачем.

Пробелы он, видите ли, не любит. Ну и зря. В пробелах вся соль.

Глава 3

Из Москвы я выехал глубоко после обеда. Лера осталась воевать в своем офисе, Ройтман -- готовился к очередному судебному заседанию, а я остался сам с собой и часом трассы до Серпухова.

Ехать порожняком не хотелось. Не из жадности — просто, когда едешь один, в голове сразу включается всё то, о чём думать не хочется. Орлов, Каспарян, среда, дедлайн. Лучшее средство от собственных мыслей -- чужой пассажир на заднем сиденье. Так что я ткнул в приложение и выставил себя свободным и маршрутом в Серпухов.

Заказ упал почти сразу. От Южки до Чехова. Тысяча девятьсот, межгород. Меня устроило — мне всё равно в ту сторону.

Подобрал я её у метро. Женщина лет сорока пяти, в тёмно-синем пальто без единой лишней складки, с большой кожаной сумкой, которую она держала обеими руками, как держат не вещь, а опору. Села назад, поздоровалась ровным голосом, назвала адрес, хотя он и так светился у меня на экране.

— Поехали, — сказал я и тронулся.

Она молча смотрела в окно. Я потянулся к ней интерфейсом на втором светофоре. И вот тут я слегка завис.

Аура у неё была плотная, ровная, можно даже сказать, что грамотно собранная, будто человек годами учился держать себя в одном тоне. Серо-стальной верхний слой, спокойный и гладкий. Профессиональная такая поверхность, отполированная до зеркала. А вот под ней, у самого основания, медленно шевелилось что-то совсем другое. Тусклый сине-серый ил. Застоявшийся и очень давний. А еще была тонкая, едва заметная нить — не тревоги даже, а усталости такой глубины, что она уже перестала быть эмоцией и стала фоном.

На язык мне капнуло холодным металлом и чем-то лекарственным. Вроде валерьянки, которую пьют не от случая, а курсом.

Я знал этот рисунок. Человек, который очень хорошо умеет себя держать, и очень давно никто не спрашивал, а каково ему держаться.

***

Минут пять ехали молча. Она так и продолжала смотреть в окно, я же -- на дорогу. Обычно я в такие моменты не лезу. Хочет человек тишины — пусть будет тишина, я не аниматор.

Но потом у неё зазвонил телефон.

Она ответила, и голос у неё мгновенно поменялся. Стал тёплым и мягким, и… профессионально внимательным.

— Да, Марина Леонидовна… Угу… Я понимаю, что вам тяжело… Давайте мы это вынесем на сессию, хорошо? Не накручивайте себя сейчас, вы молодец, что заметили это состояние… Да. Да. До четверга. Берегите себя.

Положила трубку. И вся теплота схлынула с неё, как вода с клеёнки. Аура снова собралась в серую гладь, а ил внизу качнулся сильнее.

Психолог. Ну, или кто-то из этой породы. Я мысленно хмыкнул.

— Тяжёлая работа, — сказал я, не оборачиваясь. — Целый день чужое на себя грузить.

Она глянула на меня в зеркало заднеговида. Не зло — оценивающе.

— С чего вы взяли, что я что-то на себя гружу?

— Да так. — Я пожал плечами. — Голос у вас по телефону был один, а как трубку положили другой стал. Вы человека успокаивали, а сами выдохнули, после беседы, как будто гирю с плеч сняли. Я людей целыми днями вожу, насмотрелся.

Она помолчала.

— Вы наблюдательный.

— Работа такая. Я ж, по сути, тоже немножко психолог. Только кушетки нет, баранка есть.

Она усмехнулась. Коротко, без веселья, но искренне. Серая гладь чуть дрогнула.

— Я психотерапевт, — сказала она. — Двадцать лет. Так что да, профессия отчасти общая.

— Тогда вы мне фору дадите.

— С вашей наблюдательностью, даже не уверена.

***

Дорога вытянулась за город. Я набрал до сотни, перестроился в правый ряд, и в салоне стало совсем тихо — только шорох шин да тихий джаз, который я так и не выключил.

— К клиенту едете или по делам? — спросил я.

— К дочери. — Она ответила не сразу, и на слове «дочери» ил внутри неё поднялся мутным облаком. — Точнее, попробую к дочери. Она в Чехове снимает квартиру. Учится, работает. Двадцать три года.

— Хороший возраст. Я… — я чуть не ляпнул про свою прошлую жизнь, прикусил язык, — у знакомых дети как раз такие. Самостоятельные уже, а ещё дурные.

— Моя не дурная. — Она отвернулась к окну. — Моя со мной просто не разговаривает.

Сказала она это ровно, профессионально можно сказать, будто диагноз зачитала. Но вкус на языке у меня стал совсем горьким. Полынь с металлом.

— Совсем? — спросил я осторожно.

— Формально разговариваем. «Привет, мам», «нормально, мам», «не сейчас, мам», «я перезвоню, мам». — Она перечисляла, и каждое слово ложилось на язык как мелкая железная стружка. — Полгода назад съехала. Я думала, это нормальный сепарационный процесс, отделение, мне ли не знать. А потом поняла, что она отделяется не от родителя. Она отделяется от меня конкретно. Муж ей звонит — болтают по часу. Я звоню — три фразы и «мам, я занята».

Я слушал и молчал. Когда человек начал говорить сам, перебивать — последнее дело.

— И вот я еду к ней без предупреждения, — продолжала она. — Заказала в кондитерской у дома тортик. Как девочка. Сорок пять лет, кандидат наук, а зайду с тортом и репетирую в голове, что скажу. Глупо звучит, да?

— Не глупо. — Я качнул головой. — Нормально звучит. Человеческое.

***

Она замолчала надолго. Я не торопил. Понял по ауре — она ещё не всё сказала, просто собирается.

— Знаете, что самое унизительное? — наконец произнесла она. — Я двадцать лет помогаю людям выстраивать отношения, в том числе и с детьми. У меня очередь на три месяца. Ко мне приходят матери в таком же состоянии, и я знаю, что им сказать. Прямо вижу схему, паттерны и точки разрыва. А со своей дочерью — стою как слепая.

— Так бывает. Сапожник без сапог.

— Это слишком просто. — Она поморщилась, и серая гладь у неё пошла рябью раздражения, слегка бурой и местами ржавой. — «Сапожник без сапог» — это поговорка для тех, кто не понимает механизма. Я-то механизм понимаю. Я провела с этой ситуацией… я даже не знаю, сколько часов. Я разобрала свою привязанность, её тип привязанности, нашу созависимую динамику, мою тревожность, её реактивное избегание. У меня по нам с дочерью готова статья на конференцию.

Я невольно улыбнулся. Не над ней — над формулировкой.

— Статья готова, а дочь не звонит.

— Именно. — Она тоже усмехнулась, но кисло. — Парадокс.

И вот тут аналитик у меня внутри поднял голову. Я эту картинку уже где-то видел. Не у психологов — у себя самого, в прошлой жизни. Когда у меня горел проект, я мог разложить его на тридцать слайдов, найти каждую причину, построить дерево решений. А потом сидеть над этим деревом и не делать ни-че-го, потому что анализ заменил мне действие. Думать про проблему — приятно. Кажется, что ты её решаешь. А ты её просто бесконечно крутишь.

— А можно я спрошу по-простому? — сказал я. — По-таксистски, без вашей науки.

Она глянула в зеркало с нескрываемым интересом.

— Спрашивайте.

— Вы дочери своей хоть раз сказали то, что мне сейчас сказали? Что вам без неё плохо, что вы скучаете и заказали торт через дорогу от ее дома, как дура?

Пауза затянулась. Серая гладь у неё в ауре застыла, будто я нажал на «стоп».

— Я… — Она запнулась. — Я пыталась наладить контакт. Я задавала ей открытые вопросы. Спрашивала про её чувства, про то, что её беспокоит, давала пространство…

— Это вы клиента описываете, — мягко перебил я. — А я про дочь спрашиваю.

***

Я понял, что попал. По ауре понял раньше, чем по лицу.

Серая отполированная поверхность у неё треснула. Не громко, без истерики — просто пошла тонкой паутинкой, и сквозь трещины полез наружу тот самый ил со дна. Сине-серый, холодный и… давний.

— Что вы имеете в виду? — спросила она тихо.

— Да то и имею. — Я аккуратно перестроился, обходя плетущуюся фуру. — Вы дочери звоните и спрашиваете «что ты чувствуешь». «Что тебя беспокоит». Или «как ты с этим справляешься». Я угадал?

— Это профессиональные техники активного…

— Я верю, что профессиональные. Только она вам не клиент. Она домой звонит маму услышать, а попадает на приём. Бесплатный, без записи. — Я сказал это без нажима, спокойно, но она вздрогнула. — Вот вы говорите, что она мужу звонит и они час по телефону разговаривают. Он ей что говорит, как думаете? «Дашка, я тут носок один потерял, прикинь» или «давай обсудим, что я чувствую по поводу потери носка»?

Она издала странный звук. Полусмех, полувсхлип.

— Её Аней зовут.

— Аня. Пусть Аня. — Я кивнул. — Так что Аня от отца слышит? Глупости всякие. Анекдоты. Как у него на работе начальник дурак. А от вас?

Она не ответила. Я и так знал ответ. Он висел в салоне густым синим облаком.

— А от меня — терапия, — сказала она через несколько минут совсем тихо.

***

Мы проехали поворот на какой-то посёлок, мелькнула заправка, и я снова сбросил скорость — не из-за дороги, просто чтобы не торопить разговор. Иногда машину специально ведёшь медленнее, когда у человека внутри что-то поворачивается.

— Знаете, я ведь правда не замечала, — заговорила она, и голос у неё впервые потерял профессиональную ровность. Стал просто женским и уставшим. — Я с ней разговариваю в той же манере, что и в кабинете. Двадцать лет наработанный навык. Это уже не навык даже, это… способ дышать. Я в магазине у продавщицы могу спросить, как она себя чувствует в этой роли. Меня муж за это поедом ест.

— Деформация, — сказал я. — У всех своя. Я вот любую машину на дороге мысленно чиню, даже когда не просят. Еду и думаю: о, у этого подшипник гудит, у того резина лысая. Жена бы сказала, что я ненормальный, если б была.

— Вы не женаты?

— Разведён. — Я улыбнулся. — Но это другая история, и не такая интересная, как ваша.

Она помолчала.

— Получается, я её отпугнула не холодностью. Я её отпугнула… вниманием. Слишком профессиональным вниманием. Я к ней лезла в душу по всем правилам, а ей хотелось, чтобы я просто… была мамой. Спросила, поела ли она. Пожаловалась на давление. Рассказала, что соседка купила новую шубу.

— Бытовуха, — подтвердил я. — Ерунда всякая. Из ерунды близость и складывается, между прочим. Не из глубоких разговоров. Глубокие разговоры — они выматывают. А «мам, я носок потеряла» — это и есть любовь, только в домашней одежде.

Я сам не ожидал, что так складно выйдет. Но это была чистая правда. В той жизни у меня были самые глубокие, самые качественные разговоры с самыми ненужными людьми. А по-настоящему близких — тех, кто звонит сказать про носок, — у меня не было ни одного. Кроме бабушки. Которая иногда звонила и говорила: «Максимка, ты поел?»

***

Аура у неё к этому моменту перестроилась полностью. Серая отполированная маска почти ушла. Ил со дна поднялся, но не задавил — он как будто проветрился или разбавился. И в нём появилась тонкая, ещё неуверенная зелёная нить. Облегчение. То самое, которое приходит, когда человек наконец нашёл, куда давит.

Но вместе с облегчением пришло и другое. Холодная досада. На саму себя.

— Это же элементарно, — сказала она, и в голосе даже зазвенела злость. На себя, не на меня. — Это лежало на поверхности. Любой первокурсник бы увидел. Если бы ко мне пришёл клиент с такой историей, я бы за одну сессию разложила. «Вы общаетесь с ребёнком из позиции эксперта, спуститесь в позицию родителя». Стандартная рекомендация. Я её сотню раз давала другим.

— А себе не дали.

— Себе не дала. — Она прижала ладонь ко лбу. — Я была так занята тем, что строила сложную теорию, что не увидела простого ответа. Я искала глубинную травму там, где надо было просто позвонить и спросить, не замёрзла ли она.

— Ну так бывает, — сказал я мягко. — Чем умнее человек, тем сложнее он решает казалось бы простые проблемы. Простое кажется недостойным проблемы. Раз я всю жизнь учусь, раз у меня кандидатская, значит, и беда должна быть кандидатская, с паттернами и динамикой. А беда-то на поверхности. Торт и «привет, доча».

Она засмеялась. На этот раз по-настоящему, и серый ил внутри уже подсветился тёплым.

— Вы понимаете, что вы только что за двадцать минут сделали то, чего я полгода не могла?

— Так это потому, что я снаружи. — Я махнул рукой. — Изнутри всегда сложнее. Вы про чужие машины тоже всё видите, а под своим капотом нет. Я вот тоже хорош советы раздавать. А свою жизнь развалил так, что до сих пор по кускам собираю.

Это я ляпнул честнее, чем собирался. Но ей, кажется, от этой честности стало легче. Когда тот, кто тебя вытащил, сам не идеален — дышится свободнее.

***

До Чехова оставалось километров пятнадцать. Она какое-то время молчала, смотрела в окно, и я видел, как у неё в голове идёт работа. Хорошая работа, не та прежняя, по кругу. Эта была вперёд.

— Я ей сейчас позвоню, — сказала она вдруг. — Прямо при вас. А то знаю себя — пока доеду, опять начну выстраивать стратегию беседы.

— Звоните. — Я кивнул. — Только умоляю — без открытых вопросов.

— Я постараюсь. — Она усмехнулась, достала телефон. Пальцы у неё чуть дрожали. — Боже, я волнуюсь, как студентка на сессии.

— Это хорошо. Значит, живая.

Она набрала. Я слышал гудки в тишине салона — джаз я немнго приглушил. Один, второй, третий.

— Аня? — Голос у неё дрогнул и тут же выправился. — Привет, котёнок. Нет-нет, ничего не случилось, всё нормально… Я просто… — она запнулась, посмотрела на меня в зеркало, и я ей еле заметно кивнул. — Я просто еду к тебе. Тортик заказала. Тот самым, шоколадный, который ты в детстве любила. Я уже почти в Чехове. Ты дома?

Пауза. Я не слышал, что говорила дочь. Но я видел ауру матери — и этого было достаточно. Остатки сине-серый ила вдруг прострелило золотом. Резко и ярко, как вспышка сварки в тёмном гараже.

— Правда? — выдохнула она. — Нет, я не предупредила, потому что… знаешь, я соскучилась просто. Очень соскучилась. И у меня давление с утра скачет, и я подумала — а поеду-ка к дочери, чем дома сидеть.

Она слушала. И но её лице — не в ауре, а просто на лице отобразилось что-то такое, чего никакими техниками не вызовешь.

— Ставь чайник, — сказала она. — Скоро буду. Целую.

Положила трубку. И сидела, прижав телефон к груди, глядя в одну точку.

— Она плакала, — сказала она тихо. — Аня плакала. Сказала: «Мам…» и больше ничего не смогла.

***

Я подвёз её к серой панельной девятиэтажке. Обычный двор — качели, ряд машин, бабка с собачкой у подъезда. Возле второго подъезда стояла девушка в распахнутой куртке, без шапки, переминалась с ноги на ногу на холоде. Высокая, темноволосая. Очень похожая на мать, только без брони.

Психолог увидела её через стекло — и аура у неё полыхнула так, что я зажмурился. Чистый, ничем не разбавленный золотой свет. Карамель залила мне весь язык, сладкая до приторности, и я этой приторности обрадовался.

— Сколько с меня? — Она засуетилась с сумкой.

— Приложение посчитало. — Я махнул рукой. — Тысяча девятьсот. – Я присмотрелся, – а, расчет наличными.

Она протянула две тысячи.

— Сдачи не надо. И… — Она замялась, держась за ручку двери. — Спасибо вам. Я серьёзно. Я не знаю, как вы это сделали. Я двадцать лет в профессии, и меня только что вправил таксист на трассе под Чеховым.

— Не таксист вас вправил. — Я обернулся к ней. — Вы сами всё знали. Я просто рядом постоял, пока вы вспоминали. Иногда человеку нужен не совет, а кто-то, кто скажет вслух очевидное. Чтоб не так стыдно было самой это произнести.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Серая броня к ней так и не вернулась — и, может, минут на двадцать она про неё вообще забыла.

— А вы точно таксист? — спросила она с прищуром.

Я улыбнулся. Этот вопрос мне в последнее время задавали подозрительно часто.

— А кто ж ещё. Баранка, кушетки нет.

Она засмеялась, открыла дверь и пошла к дочери. Я видел в зеркало, как они обнялись — крепко, по-настоящему, без всяких позиций и техник. Просто мама и дочь во дворе панельной девятиэтажки. И пошли через дорогу в кулинарию.

***

Тронулся я не сразу. Постоял немного, глядя, как они перешли дорогу и открыли большую стеклянную дверь.

В салоне ещё висел её шлейф — золото пополам с расстаявшим илом. Минут через десять выветрится, я знал. Но пока он стоял, и от него почему-то было тепло.

Я выехал со двора и покатил обратно к трассе. Аналитик у меня внутри уже привычно прикинул: заработал две тысячи, потратил чуть меньше часа, чистая выгода так себе. А другой я… этот другой думал совсем не про деньги.

Двадцать лет учёбы, кандидатская, очередь на три месяца. И всё это рассыпалось перед одной фразой — «спросила бы, не замёрзла ли». Самое сложное всегда лежит на самом виду. Мы просто проходим мимо, потому что глаза заточены искать сложное.

Я вспомнил про то, что у меня в голове. Про то самое уведомление, что выскочило у меня перед глазами, когда я собрался бросать такси. «Продолжение обязательно». Тогда я бесился — навязали мне, понимаешь, должностную инструкцию. А вот сейчас, на трассе, с выветривающейся карамелью на языке, я поймал себя на мысли, что не так уж эта инструкция и плоха.

Бросил бы такси — не подобрал бы её. Не подобрал бы — ехала бы она к дочери с готовой статьёй на конференцию и с тортом, который так и не достали бы из коробки. А теперь там чайник кипит.

Я хмыкнул себе под нос и улыбнулся.

Включил погромче музыку, прибавил газу и поехал в Серпухов. Там меня ждали Толян, Миша со своими чуть не отдавленными ногами и обычная, понятная, не требующая глубоких разговоров жизнь.

Которая, как выяснилось, из этой самой ерунды и складывается.

Глава 4

До Серпухова я доехал на автопилоте. Руки сами держали баранку, нога сама давила газ, но голова была занята совсем другим. Там сидела психотерапевт с тортом, который она заказала для дочери и со своим «мам, я носок потеряла».

Странное, в общем, было ощущение. Тёплое какое-то. Не от того, что я молодец и кого-то там спас, — спасать я никого не собирался, просто человека до Чехова довёз. А от того, что иногда несколько слов, сказанных вовремя и не в лоб, разворачивают человека градусов на девяносто. И он сам себе тут же подсказывает то, до чего полгода не мог докопаться.

Хотя нет, тут как повезёт. Один прислушается, кивнёт и пойдёт обнимать дочь. А второй на ровно ту же фразу набычится: «Да ты, блин, кто такой, чтоб меня жизни учить?» И будет, между прочим, по-своему прав. Кто я ему такой, действительно. Таксист с сомнительной биографией и арендованной «Киа». Так что половина моих «гениальных подсказок» в моей же прошлой жизни летели мимо ушей с приличной скоростью. Просто я тогда платил людям зарплату и они кивали для приличия. А теперь не платил — и кивали те, кто реально слышал. По-моему, стало даже как-то честнее.

Я катил по Симферопольке, обгонял ленивые фуры и думал, что вот это, наверное, и есть фокус. Не научить или починить, и ни в коем случае не пытаться вправить мозги. А просто оказаться рядом в момент, когда человек уже сам почти всё понял, но боится произнести вслух. И сказать за него. Сделать ему такое маленькое одолжение — сэкономить стыд. Потому что вслух сказать самой себе «я двадцать лет лезла к ребёнку с открытыми вопросами» — это надо иметь очень большую смелость. А когда какой-то там таксист брякнет -- оно как бы получается, что и не ты сказал. Можно соглашаться без потери лица.

Аналитик внутри меня хмыкнул и подсунул статистику. В той жизни ко мне в кабинет заходили взрослые мужики с миллиардными контрактами, и я раз за разом видел: они всё знают сами. Просто им нужно, чтобы кто-то сторонний разрешил то, что они и так уже решили. Подпись под собственным выбором. Я подписывал. Они уходили довольные. Я считал, что у меня дар. А дара никакого не было — была функция «вынести наружу». И вот этой же функцией я только что бесплатно отработал у мадам психотерапевта.

Хорошо отработал. Без квартальной премии, зато с карамелью на языке. На обмен сошло.

***

Серпухов встретил меня дурными светофорами, мокрым асфальтом и привычной суетой у въезда. Я съехал на Ворошилова, прижался к правой полосе. До дома оставалось от силы метров четыреста. Я уже прикидывал, как поднимусь, скину рубашку, заварю чаю и наберу Толяна — узнать, как там дела в “Диагносте”.

Сзади мигнули.

В зеркале висел бело-синий «Гранд Витара» с маячками на крыше. Я моргнул, подумал — обгонят. Не обогнали. Прижались ближе, взвыл клаксон.

— Приплыли, — сказал я вслух самому себе.

Я включил аварийку, аккуратно прижался к бордюру, заглушил двигатель. Стекло опустил. Ничего за собой не помнил — скорость держал, разметку не давил, телефон в руках не вертел. Профдеформация: в такси я езжу как пенсионер с прицепом.

И вот тут интерфейс взорвался. Без предупреждения, всеми красками.

С машины вышли двое. Старший, в фуражке, метров с пяти зацепил меня плотным факелом. Багровая каёмка по краям, под ней — суетливое жёлто-оранжевое мерцание, и поверх всего этого тонкая, очень тонкая чёрная нитка. У меня на языке мгновенно набух привкус металла, как будто я лизнул батарейку «крона». Не бытовая злость остановившего нарушителя. Не служебная скука. Это было возбуждение охотника, который наконец дождался, выследил свою добычу. Еще чувствовалось легкое возбуждение поверх страха не справиться.

Второй, помоложе, шёл на полшага позади. У него фон был другой — серо-зелёный с бурыми разводами. Неприятие. И поверх — холодная решётка дисциплины, как сетка на окне. Этому происходящее не нравилось. Но он шёл.

Они меня ждали. Меня, конкретно. Не абы-кого в потоке, не водителя с просроченной страховкой. Меня.

Аналитик молча вышел из угла и сел за рабочий стол.

— Старший инспектор ДПС майор Зитнер, — лениво представился старший и козырнул так, словно делал мне одолжение. — Ваши документы.

— Добрый вечер. — Я улыбнулся ровно настолько, чтобы это не выглядело подобострастно. — Сейчас.

Хлопнул себя по месту, где был внутренний карман моей ветровки... И тут же поймал себя за руку: водительского нет. Ветровка осталась у Леры на спинке стула в офисе, все документы, в том числе и водительское удостоверение и СТС осталось в кармане. У меня был только телефон и ключ от квартиры.

— Товарищ майор, — сказал я, — документы у меня дома остались. Но они есть на «Госуслугах». Я сейчас покажу через приложение.

Багровое у него полыхнуло отчётливее. Жёлто-оранжевое замельтешило. Чёрная нитка дрогнула — он сначала слегка напрягся от разрыва шаблона, но потом наоборот, обрадовался “поводу”.

— Ну, показывайте ваши «Госуслуги», — процедил он.

Я разблокировал телефон. Приложение, к счастью, открылось сразу, что даже немного меня удивило -- в последнее время с мобильным интернетом было не все хорошо. Я вывел на экран и права, и СТС. Развернул так, чтобы майору было удобно смотреть.

Он смотрел долго. Честно говоря, слишком долго, . Цифровое водительское удостоверение, с категориями и фотографией, читается секунд за пять-десять. Зитнер смотрел минуту. Он не читал. Он тянул время.

— Я что-то нарушил? — спросил я вежливо. — И, простите, можно ваше удостоверение посмотреть? По регламенту.

Регламент — слово хорошее. На бумаге всё под него заточено. На практике с регламентом к мужику с маячками лучше не лезть. Я это знал. Но я был очень спокойным таксистом, который точно ничего не нарушал, а спокойным таксистам можно вежливо уточнять.

Багровое у Зитнера выплеснулось через край. Жёлто-оранжевое расцвело лимонной рябью — лжёт и сам себя в этой лжи накручивает. Привкус батарейки во рту у меня стал еще кислее.

— Слышь, умник, — сказал он совсем другим -- тяжёлым и липким тоном. — Ты мне тут юриста-то не включай. Выходи из машины. Не выйдешь по-хорошему — выйдешь по-плохому. Статью тебе напомнить или сам знаешь?

Я медленно поднял ладони — обозначил, что без резких движений, — и потянулся к ручке двери.

Аналитик внутри уже раскладывал все по полочкам. Майор повышает голос на первой минуте — у него нет ни одной нормальной зацепки. Майор давит «физической силой» без свидетелей — он не уверен в собственной позиции. Майор не назвал ни одного нарушения — у меня их попросту нет. Он тянул время с моими цифровыми правами — он что-то ждёт. Или кого-то.

Понятых, например. И видео. Или ещё кого-то.

Я открыл дверь и вышел на сырой асфальт.

Холодный апрельский ветер тут же забрался мне под рубашку. Ветровка мирно висела на стуле в офисе Валерии, а я в рубашке выглядел в этом дворе как идиот. Идиот, на которого охотились.

— Отойдите от транспортного средства, — грубо приказал Зитнер. — Вон туда, к капитану.

Я отошёл. Сделал ровно шесть шагов, расстояние которые он показал ладонью. Капитан, тот самый молодой с серо-зелёным фоном, тронул меня за локоть. Касание у него было аккуратным, без оттяга. Без удовольствия. Просто рука, которой велели прикоснуться.

— Пройдёмте, — сказал он негромко.

— Куда?

— В нашу машину. Посидите там, пока коллега документы оформит.

— Я что-нибудь нарушил, не подскажете?

Он посмотрел мне в глаза. Один короткий, на полсекунды, взгляд. И в этот взгляд интерфейс мне вылил всё, что капитан тщательно прятал под решёткой. Неприязнь к происходящему. Стыд. И тяжёлая, тупая, как кирпич, фраза, которую я считал у него с лица: «приказ».

— Пройдёмте, — повторил он. Уже на полтона тише.

***

В патрульной «Гранд Витаре» от освежителя под лимон, дешёвого кофе резало глаза. Я устроился на заднем сиденье. Капитан сел вполоборота на переднем правом, локтем на подголовник, и смотрел на меня так, будто я мог исчезнуть, моргни он не вовремя.

Я моргнул. Капитан моргнул. Я остался на месте.

— Слушайте, — сказал я мягко, — может объясните, что происходит? Я ж не маньяк, я таксист. Меня дома чай ждёт. Я ничего не нарушил.

Капитан не ответил. Только пальцы у него сжались сильнее, побелели в первых фалангах. Серо-зелёное у него скакнуло, бурые разводы расплылись по всей ауре. На язык мне капнуло чем-то затхлым, как из плохо отжатой тряпки. Ему было гадко. По-настоящему гадко.

— Не положено разговаривать, — наконец выдавил он. — Сидите тихо.

Сидеть тихо я умел. Чем я и занялся. А голова у меня в это время гнала со скоростью пятисот мыслей в минуту.

Кто меня заказал.

Дроздов? Депутат сейчас перестал быть человеком, у которого есть свободные ресурсы давить чужого таксиста через ГИБДД. Дроздов сидит, переваривает звонок «сверху» и думает, как ему разрулить “понижение” от Орлова. Не до меня ему сейчас должно быть.

Орлов? Не его стиль. Орлов сидел у меня в «Киа», пил воздух Симферопольки и предлагал тридцать процентов. Орлов даёт мне время до среды. Орлов, в отличие от Дроздова, играет вдолгую и не пачкает руки о низовое ГАИ. Если бы он хотел давление, оно пришло бы через банк, налоговую, землю. Через что-то с подписью, а не с маячком на крыше.

Каспарян. Самый вероятный заказчик. После писем из «Катманду» у Артура должны были вскипеть мозги. Иван затих, но Иван — не вся служба безопасности. У них там этаж, я помню. И ресурсы есть. А заказать через знакомого человечка в местной полиции «задержать наглого таксиста по беспределу» — это даже не дорого. Это банально. Но эффективно. Меня в обезьянник, в ИВС, потом в СИЗО. Статью придумают, нарисуют. Да ту же 222. С СИЗО я не звоню ни Захарову, ни Ройтману, ни Лере. С СИЗО на меня очень удобно давить.

Аналитик во мне холодно кивнул. Версия рабочая.

Был, правда, ещё один вариант. Совсем плохой. Вариант «не заказ, а инициатива снизу». Когда какому-нибудь майору Зитнеру шепнули фамилию и сумму, а Зитнер сам додумал, как именно ему отличиться. Это хуже, потому что любитель опаснее профессионала. Профессионал работает по сценарию, у любителя сценария нет, и его в моменте может занести куда угодно. В том числе в «при попытке к бегству».

Я заставил себя не смотреть в сторону Зитнера. Поза, дыхание — обычный уставший пассажир в чужой машине. Тело Гены, спасибо ему, держалось спокойно. Без дрожи в коленях, без сухости во рту. Сидел я ровно. Внутри у меня бесился Макс. Снаружи дышал Гена.

— Слушайте, — снова попробовал я, ровно и тихо, — вы же видите, я не дёргаюсь. Я законопослушный гражданин. Если есть протокол, давайте составим. Если нужны понятые, давайте позовём. Я ни от чего не отказываюсь.

Капитан резко повернулся ко мне.

— Я сказал — тихо, — выдохнул он. И этот выдох был чуть ли не просьбой. Не угрозой.

Я замолчал. Понятно. Человеку велели меня привезти. Зачем — он возможно и не знает. Или знает, но не до конца. И ему до зубовного скрежета не хочется участвовать в том, что вот-вот произойдёт. Но участвует. Потому что приказ. Потому что три года до выслуги. Потому что ипотека и сын в третьем классе. Я этих причин не видел, я их додумал по ауре. Но додумал, скорее всего, точно.

Жалко мужика, если по-человечески. Но вот именно по-человечески мне сейчас себя жалче.

Сквозь стекло я ловил, что происходит у «Киа». Зитнер обходил машину медленно, заглядывал в окна. Постоял у переднего правого, потом перешёл на водительскую сторону. Потом — мне это очень не понравилось — он распахнул водительскую дверь. Машина была не заперта. Я сам выходил по его команде, ключи остались в замке, потому что когда тебе говорят «выходите», ты не думаешь вынимать ключи с замка зажигания, а слушаешься представителя ГИБДД.

Зитнер сунулся в салон. Спиной ко мне. Что он там делал руками — я не видел. Зато я очень хорошо видел его ауру. Багровое схлынуло. Жёлто-оранжевое выровнялось в одну ровную горящую полосу — азарт, чистый азарт. А чёрная ниточка — нитка страха «не получится» — пропала совсем. Получилось. Вопрос -- что у него получилось?!

У меня во рту стало горько.

Он вынырнул из «Киа», аккуратно прикрыл дверь. Лицо его изменилось, оно стало лицом человека, который только что обнаружил ужас-ужас. И пошёл к патрульной машине.

— Та-ак, — протянул он, рывком распахивая мою дверь. — Ну-ка, голубчик, выходим. И ты, — это уже капитану, — оформляйся, у нас тут праздник.

Капитан напрягся. Серо-зелёное у него подёрнулось чёрным. Привкус прокисшей тряпки во рту у меня усилился.

— Что обнаружено? — спросил капитан ровно. Очень профессионально спросил. Без эмоций.

— Что обнаружено. — Зитнер ухмыльнулся, и ухмылка эта была дрянная. — А обнаружен у нашего таксиста под водительским сиденьем предмет, похожий на огнестрельное оружие. Пистолет, грубо говоря. Прикинь, а? Поехал человек за хлебушком — и с пистолетом.

Капитан не ответил. Только сглотнул.

Я сидел и медленно, по миллиметру, выдыхал. Внутри у меня всё уже встало по местам. И встало не хорошо, не в мою пользу.

Под сиденьем у меня не было пистолета. Я её знал как свои пять пальцев. Под водительским — коврик, пустая пачка из-под влажных салфеток и, возможно, пыль. Всё.

Значит, пистолет у него был заготовлен. Положил, пока я тут любовался дисциплиной капитана. Заняло у него буквально несколько секунд. Под сиденье, аккуратно, как маме под ёлку — подарок.

Меня грубо выдернули из машины.

Зитнер взял меня за локоть и потянул вверх с агрессивной настойчивостью — не сказать, что больно, но без сантиментов. Я встал. Холодный ветер снова забрался в рубашку.

— Гражданин, — сказал Зитнер громко, и я понял, что он сейчас говорит не для меня, — в ходе осмотра вашего транспортного средства мной обнаружен предмет, похожий на огнестрельное оружие. Прошу не оказывать сопротивление до прибытия следственно-оперативной группы и понятых для процедуры изъятия с применением видеофиксации.

Произнёс всё чисто. Заученно, гладко. По бумажке, которой не было. Я понял, что у него этот текст в голове отрепетирован.

— Это не моё, — сказал я ровно. И повторил, медленно и громко: — Это не моё. Машина была открыта. Я при понятых ничего к изъятию не признаю и заявляю, что предмет мне подброшен.

Капитан рядом стиснул челюсть. Серо-зелёное у него полыхнуло раздражением — но не на меня. На напарника. Или на ситуацию.

— Я заявляю это под видеофиксацию, — сказал я, кивнув на регистратор в их автомобиле. — Прошу зафиксировать в протоколе.

— Запишем-запишем, — пробормотал Зитнер, и в голосе у него прорезалось веселье. Поганое такое, кошачье веселье. — Всё запишем, гражданин. Всё.

В кармане у меня вибрировал телефон. Я знал кто. Лера должна была закончить переговоры и набрать узнать, доехал ли. Или Толян по поводу записи на завтра. Или, не дай бог, бабушка, у которой Алиса могла выбросить очередной фокус...

Я потянулся к карману.

— Стоять! — рявкнул Зитнер. — Руки!

Дальше всё было очень быстро.

Капитан, у которого приказ и серо-зелёная аура, среагировал первым — выкрутил мне правую руку за спину коротким движением. Без злости, профессионально. Зитнер с другой стороны добавил по левому запястью. Телефон выскользнул у меня из пальцев и шлёпнулся на мокрый асфальт экраном вверх. На экране высветилось «Лера», и на стекле прибавилось паутинки от удара.

— Телефон, — выдохнул я. — Аккуратнее.

— Аккуратнее с огнестрелом в машинах надо, — пыхтел сзади Зитнер, защёлкивая на моих запястьях наручники. Браслеты сошлись с двумя сухими щелчками. Сначала на одной руке, потом на второй. Холодный металл сразу обжёг кожу.

Капитан наклонился, поднял мой телефон. Посмотрел на трещину, на имя «Лера». Помедлил полсекунды — я это полсекунды очень хорошо отметил, — и убрал аппарат в свой нагрудный карман. Не в пакет. В карман. По регламенту так не делают. По регламенту телефон при задержанном описывается отдельно и при понятых. Но капитан положил его себе. У меня в животе что-то ёкнуло.

— Стой спокойно, — сказал он мне тихо. — Не дёргайся. Хуже будет.

В ауре у него к серо-зелёному и бурому добавилось серебро. Тонкое, чистое серебро. Решимость. На что — я пока не понимал. Может, решимость довести меня до отделения целым. Может, решимость не вмешиваться. Я не знал. Я знал только, что у меня на руках наручники, в моей машине якобы пистолет, мой телефон в чужом кармане, а Лера прямо сейчас слушает гудки и думает, что я просто за рулём и не могу ответить.

Зитнер достал рацию. Багровое у него опало, лимонная рябь почти исчезла. Сейчас он излучал ровный, насыщенный оранжевый — цвет триумфа. Привкус металла во рту у меня сменился привкусом ржавчины.

— Седьмой, я двенадцатый, — заговорил он в рацию, не глядя на меня. — На Ворошилова задержан гражданин, в ходе осмотра автомобиля обнаружен предмет, похожий на огнестрельное оружие. Прошу направить СОГ и обеспечить понятых для изъятия с видеофиксацией. Принимайте.

Рация прохрипела что-то невнятное. Зитнер повесил её на нагрудник, повернулся ко мне. Улыбнулся.

— Ну, гражданин Петров, — сказал он. — Постоим, подождём.

Я молчал. Думать вслух было себе дороже.