Таксист из Forbes 11

Глава 1

У нашей калитки я остановился, но в дом не пошёл, некогда было. Барон вышел первым и отряхнулся всем телом. Лера вышла с банкой, переложила её в левую руку и правой хлопнула по крыше два раза, по-палычевски: машину можно выгонять из бокса. Потом обошла, наклонилась к окну и поцеловала меня

Барон побежал во двор проверить территорию. Я развернулся и выехал на шоссе, а в зеркале заднего у калитки стояла Лера с банкой малины.

До Москвы я ехал один. На МКАД вышел в десять двадцать, на часы смотрел на каждом светофоре и до Тверской добрался без десяти одиннадцать. Я зашел в кабинет к Ройтману и поставил вишнёвое варенье на стол.

— От Зинаиды Павловны. Велела в руки, не в контору. Говорит, вы у неё чай пили без варенья, и ей стыдно.

Ройтман взял банку и повернул к себе, будто искал этикетку, а там был только пергамент с ниткой.

— Тридцать лет, Геннадий. Доверители присылали мне коньяк, часы, картины, один раз живого гуся, и гусь в приёмной нагадил. Варенья мне не присылал никто. — Он поставил банку на угол стола, подальше от бумаг. — Передайте, что я в долгу, и что банку верну вымытой, как положено.

Индиго у Ройтмана лежало ровно и глубоко, как краска на новом кузове до первой мойки: дело ему нравилось, и нравилось спокойно, без искры, как нравится работа, которую умеешь. Во рту от этого сделалось терпко, будто от крепкого чая без сахара.

— Теперь Ракитин, — сказал он и сел. — Начну с того, откуда он взял мою фамилию. В пятницу, после нотариуса, я направил в личный офис уведомление, что представляю Зинаиду Павловну. Страховая в этом офисе сидит с лета, по определению суда, и всё, что там появляется, у них на столе в тот же день. А что я адвокат Петрова, известно любому, кто сидит в интернете, а Ракитин сидит, ему за это платят. Две бумаги, одна фамилия. Моя. Он сложил.

Когда Ройтман брал доверенность, я прикинул, кто её увидит: Иван, если ещё смотрит, и Артур, потому что ему принесут. Человек, который с лета читает это дело от корки до корки, в мой счёт не попал.

— Теперь сядьте на его стул. — Ройтман подвинул ко мне лист, где была распечатка, в руки не дал. — У него выписка по карте Викторова. Две выдачи по пятьсот тысяч, Москва, разные дни, третью банк заблокировал. У него водитель, который эту карту держал в руках, и это вы. Через девять месяцев тот же водитель помогает бабушке Викторова и приводит к ней адвоката. И вчера офис сообщает: владелец на связи. Складываете?

— Складываю.

— Живой Викторов Ракитину нужен, и он его ищет с лета. В его картине Петров это человек, через которого живой Викторов ходит к банкомату и к бабушке. Курьер. — Индиго потемнело на полтона, и я понял, что слово ему не нравится тоже. — Так читаются бумаги, если класть их одну на другую, а он кладёт.

— Добровольно, говорите, — сказал я.

— Добровольно. Значит, можно отказаться. От последствий отказа отказаться нельзя. В отчёте страховой появится строка, что водитель Петров от встречи уклонился, и эту строку через полгода прочитает судья, а судьи такие строки любят. Дату он не назвал, и я не просил.

— А бумага из папки?

— В эту линию не пойдёт. Страховой она ни к чему, а от меня Ракитин про Зинаиду Павловну узнает ровно столько, сколько уже прочитал. — Кресло у него скрипнуло. — Что это будет формальность, не обещаю. Досье его я не видел, а по тому, как он спрашивал, слышно было, что вопросов в папке у него ещё много. Я набросал, к чему готовиться.

Он достал из папки лист и на этот раз дал в руки. Одиннадцать пунктов, его почерком, без приветствия. Первый: документ, которым Викторов разрешил Петрову пользоваться картой, любая бумага, на которой есть его почерк или подпись.

В памяти Макса разрешения никто не спрашивал: карта лежала у меня в сейфе, и бумаги на то, чтобы снять свои деньги, с меня не требовал ни один банк в мире. У Гены такой бумаги не было и быть не могло, он этой карты в руках не держал, держал я, уже его руками. Бумага нужна была от одного человека другому, а эти двое не стояли в одной комнате ни минуты. Оставалось изготовить, и изготовил я в этой жизни уже однажды, на бумаге из локты, и сегодня утром об этом узнал первый человек, кому я рассказал это сам. Второй раз это стоило бы мне всего. Ройтман про Непал не знал и смотрел, как я читаю.

— Такого документа нет, — сказал я.

— Я так и думал. Тогда будем говорить о том, что есть. Правду, Геннадий, только такую, которую можно повторить три раза и ни разу не сбиться. — Он сложил лист пополам и отдал мне. — Езжайте. Подумайте до вечера. Я позвоню, когда он назовёт дату.

***

В машине я первым делом достал телефон. Открыл заметки, папку без названия в облаке, под паролем, где лежал список писем с датами. Листы я жёг, а список вёл, и одно другому у меня до сегодняшнего дня не мешало. Завёл рядом новую. Назвал «Ракитин». Первую строку я оставил пустой.

Потом я открыл переписку с Лерой, где последним висело моё вчерашнее, без ответа. Я написал одно слово: «Закончилось». Отправил и положил телефон на колено экраном вверх.

Ответ пришёл, пока я пристёгивался.

«Малиновое открыла. Барона не угостила, он обиделся. Ужин готовлю».

Я завёл машину.

Глава 2

Отец позвонил в восемь, ещё с МКАДа, и сказал, что будет через полчаса. Собирались мы в Подольск, к Орлову, который позвал нас говорить про следующие этапы, а под следующие этапы отцу нужны были деньги, и Орлов знал это не хуже меня. Я сказал, что выйду к воротам с папкой и мы сразу поедем. Лера стояла в прихожей у зеркала, уже в рабочем платье, в офис она собиралась к десяти.

— Ген, ты чего, блин?! — Она повернулась ко мне с расчёской в руке. — Человек первый раз у нас дома, а ты его даже на порог не пригласишь. Я Маше напишу, что буду к одиннадцати. Ставь кофе.

Через двадцать минут на столе была яичница на четыре яйца с ветчиной, сыр и вчерашнее малиновое, потому что ничего другого к кофе в доме не нашлось. Я резал хлеб и вспоминал, как в прошлой жизни к завтраку с гостем мне везли из ресторана на Остоженке судки под крышками, и такого стола, как этот, ни разу не привезли.

«Камри» подошла к воротам в половине девятого, минута в минуту по «Командирским». Встречать мы вышли вдвоём. Отец вылез из машины и постоял, оглядывая дом снизу вверх, от фундамента к коньку, как смотрят на объект перед приёмкой. От завтрака он сначала отказался, сказал, что мы едем по делу и задерживать он никого не хочет, но Лера взяла его под локоть, и спорить с ней он не стал.

Барон подбежал к Дмитрию, как только тот вошел во двор и обнюхал отца со всех сторон. Отец, не наклоняясь, опустил ладонь псу на голову, потрепал за ухом и дальше тот шёл к дому уже с ним бок о бок.

За столом отец сел на край стула и хлеб держал над тарелкой, чтобы не крошить в чужом доме. Яичницу он похвалил двумя словами и пожаловался, что в Москве жара хуже, чем у нас. Потом вспомнил, что Тамара ждёт нас в гости и каждый раз по телефону спрашивает когда.

— Слышишь? — сказал я Лере, подмигнув. — Это ж в Воронеж ехать.

Лера как раз отпила кофе и поперхнулась так, что пришлось стучать её по спине. Отец смотрел на нас по очереди, ждал, когда объясним, что смешного, а потом сказал серьёзно, что на машине там часов семь, если выехать затемно.

— Дмитрий Андреевич, мы с Тамарой Андреевной, оказывается, соседи, — сказала Лера, когда голос вернулся. — У меня мама в Воронеже живёт.

— Так это ж хорошо, — сказал отец. — За один раз обеих навестите.

Лера посмотрела на меня через стол, и я занялся яичницей. Отец не знал, что моё знакомство с Ольгой Николаевной застряло на её совете нанять повара, и объяснять это за завтраком я не взялся.

Потом он позвал нас к себе на дачу, крышу он к осени доделает, под ней и посидим. Лера ответила, что в следующий раз он приедет к нам не на полчаса и вместе с Тамарой Андреевной, если та выберется в Москву, мангал у нас есть, а Барон за шашлык продаст кого угодно. Прикинули, что собраться и правда не мешает, хоть так, хоть с шашлыками, и отец кивнул так, будто записал это в свою тетрадку.

В девять он посмотрел на часы, встал и понёс тарелку к раковине. Лера тарелку у него отобрала, а Барон проводил нас до машины и стоял у ворот, пока мы не свернули к КПП. На КПП Тимур поднял шлагбаум и козырнул мне двумя пальцами. В дороге отец сказал, что Ройтман будет в Подольске своим ходом, и дальше молчал до самого «АвтоЛайна». Про Орлова мы не говорили: всё, что можно было сказать, я сказал ему в прошлый раз, он ответил «работаем», и добавлять к этому слову было нечего.

«АвтоЛайн» стоит на выезде из Подольска, за шиномонтажом. Ройтман ждал нас на стоянке у своей машины, с папкой под мышкой, в пиджаке по жаре, и пожал руку сначала отцу, потом мне. Сказал, что вишнёвое открыл вчера вечером и съел полбанки один, без свидетелей, а мне добавил вполголоса, что дату от Ракитина пока не получил и позвонит, как получит. «Лексус» Орлова стоял под табличкой с силуэтом машины и словом «Директор», чтобы никто не перепутал, чьё это место.

У двери Ройтман сказал отцу, что новую бумагу, какая бы ни легла на стол, он читает с конца: подарки в договорах кладут в приложения. Отец кивнул.

Кабинет я знал по прошлым встречам. Длинный стол, на дальней стене галерея: двенадцать рамок, в каждой сервис с коллективом у ворот, а тринадцатая, с краю, висела пустая, стекло и белый задник, как висит в боксе крюк под ключ, который ещё не купили. Чай принесли в стаканах с подстаканниками, по подстаканникам летели космонавты, и Орлов сам разнёс стаканы по столу, отцу первому.

Андрей сидел по правую руку от него с серой папкой. Гурьев стоял у окна, вполоборота к столу, в ветровке, хотя на улице было двадцать шесть, и, когда я вошёл, он посмотрел на меня один раз и больше в мою сторону не смотрел.

— Дмитрий Андреевич, — сказал Орлов и помолчал, как он умеет, так что пауза стала частью фразы. — Мне Андрей рассказал, как ваши люди работают. Гриценко ваш сдал с первого раза. И подумал, что мы с вами работаем по бумаге, которую писали, когда друг друга ещё не проверили. Теперь проверили. Давайте жить попроще.

Он кивнул Андрею, и Андрей вынул из папки сшитые листы, четыре экземпляра, и раздал по кругу. Ройтман свой экземпляр перевернул и открыл с конца. Орлов это видел и ничего не сказал.

— Два предложения. Первое. По следующим этапам оператор платит «РомТеху» вперёд. Сорок процентов по каждому этапу до начала работ, по графику, он там расписан, а остальное по акту, как сейчас. Второе. Промежуточная отчётность раз в квартал вместо каждого месяца. Ваш бухгалтер не готовит нам папку каждое тридцатое число, Андрей не сидит над ней неделю. За принятую работу по Ступину деньги идут своим порядком, это я не трогаю. Речь про то, что впереди.

Отец открыл калькулятор. Он у него старый, «Ситизен» с крышкой, которая откидывается, только когда сильно надавить, и крышка стукнула о стол.

— Сорок процентов вперёд, — сказал отец. — Первый с какого числа?

— По графику через две недели после подписания. — Андрей показал пальцем в приложение. — Второй по готовности следующего этапа, не позднее октября.

Отец смотрел в приложение и считал, и я видел, какие цифры у него идут, потому что складывал за него то же самое. Ему надо было закупать металл под второй проект, держать бригаду Гриценко, у которой работы на нынешнем этапе оставалось недели на три, а потом её пришлось бы кормить из своего кармана, и всё это пока деньги за Ступино лежали в акте и ждали своих сорока пяти дней. Аванс раньше графика решал это сразу. Отмахнуться от него словом «ловушка» у меня не получалось, потому что деньги были настоящие, нужны по-настоящему, и человек напротив знал это лучше меня.

— Ещё раз про график, — сказал отец минут через пять, когда Орлов уже рассказывал про квартальную отчётность. — Если второй этап сдвинется по вине заказчика, аванс всё равно по календарю?

— По календарю. От ваших сроков он не зависит. Это я и имел в виду, когда сказал «попроще».

— А если этап сдвинется по вине исполнителя? — спросил Ройтман, не поднимая головы от своей сшивки.

— Тоже по календарю, Герман Аркадьевич. Я не ищу, к чему придраться.

Ройтман кивнул и перелистнул обратно, к последнему листу.

Отец записал что-то на полях. Второй раз за десять минут он возвращался к одному и тому же листу.

— Вы, Геннадий, опять молчать пришли? — спросил Орлов, и спросил без усмешки, так спрашивают про погоду.

— Я на подхвате.

— Хорошая должность. — Он отпил из стакана. — У меня Гурьев тоже на подхвате.

Гурьев у окна не шевельнулся.

Барон остался дома, и всю комнату я видел. Про Орлова я заранее знал, что увижу, и увидел: ровную сталь, зеркальную, без зазубрин, как полированная плита на поверочном столе. Во рту при этом сделалось солоно, рассолом, как бывает, когда глотнёшь воды с маской на лице и не успеешь выплюнуть. Человек предлагал партнёру деньги раньше срока, и на стали от этого не было ни царапины.

Отец сидел в плотном буром, и во рту у меня от этого бурого было железо, как от прикушенной губы. Это бурое я знал с июня, оно у него появляется, когда в цеху стоит оборудование, а денег под него ещё нет. С каждым словом про аванс железо становилось тише. Он хотел этих денег, и я бы на его месте хотел тоже.

Андрей у Орлова под боком шёл серым с синим, как грифель у карандаша, который долго точили, и всё это серое у него было собрано в одну точку, на отце. Орлова он, видно, выучил давно, и смотреть на него ему было незачем. Ройтман сидел в своём индиго, ровном, каким оно было с утра на стоянке, и его чай, крепкий, без сахара, лёг у меня во рту поверх железа, так что я не сразу разобрал, где чьё.

Гурьев не давал ничего, как и в прошлые разы. Я на него специально уставился и подождал. У пьяного в электричке что-нибудь да есть, у бабки на лавке есть, а у него как у телевизора, который выдернули из розетки: стекло, за стеклом серое, и больше там смотреть не на что.

Минут пять я так сидел и гонял взгляд от отца к Орлову и обратно, и ничего нового не высидел. Что отцу тяжело, я видел и без всякого интерфейса, по пальцу, который он держал на графике. Орлову было легко. А подпишет отец или нет, мне не скажут ни бурое, ни сталь, хоть до вечера на них смотри. Я плюнул на цвета и полез в бумагу.

Листов там было шесть, на одной скрепке. Первые три я проглядел, пока Орлов рассказывал про квартальные отчёты, и там было то же, что он говорил вслух, с теми же цифрами. На четвёртом сверху стояло «Порядок подтверждения», а ниже, в пункте четыре-два, тем шрифтом, каким в моих прежних договорах набирали форс-мажор, чтобы до него никто не дочитал: окончательное подтверждение исполнения условий приложения два осуществляется уполномоченным органом ООО «ВентИнвест». Приложение два это и были восемь пунктов. Такие вещи в «ВентИнвесте» решает собрание участников, и большая часть голосов в этом собрании сидела вот здесь, напротив меня, с космонавтом в руке.

Я передал очередной лист Ройтману, а сам читал дальше. Пятый лист, пункт пять-один: показатель рентабельности оператора определяется по методике, приведённой в приложении четыре. Приложение четыре было на шестом листе, таблица, перечень расходов, которые входят в расчёт. Я вёл по строкам пальцем, от материалов и зарплаты с начислениями через субподряд и транспорт до аренды и управленческих по нормативу, дошёл до итога, а строки «резерв на гарантийные обязательства» между ними не оказалось.

Сосчитать это я успел быстрее, чем дочитать. Резерв у отца три процента от выручки, гарантия три года, и с этим резервом маржа по Ступину выходила одиннадцать и восемь. Без резерва те же деньги давали четырнадцать с чем-то. Порог в восьми пунктах стоял на двенадцати. Ройтман со своего шестого листа так и не ушёл.

Больше тут знать было нечего. Восемь условий остались на своём месте, Орлов их не тронул, он тронул два винта, на которых они держались: кто считает и кто признаёт посчитанное. С этой таблицей маржа проходила порог, с этим пунктом исполнение остальных семи признавали бы те же шестьдесят процентов, и дверь на семьдесят пять процентов «РомТеха» открывалась бы сама, и спорить было бы не с кем. Деньги вперёд были настоящие, и ими он платил за две строки, одну вписанную и одну пропавшую. Ответ я искал в цветах, а он лежал в таблице, которую я мог открыть первой, и это я отметил про себя отдельно, на потом.

Карандашом я поставил две птички, у четыре-два и у приложения четыре, раскрыл сшивку и подвинул Ройтману. Он посмотрел, индиго у него не шелохнулось, и ручка пошла вдоль таблицы, строка за строкой. Дошла до итога и постучала по полям, где его почерком уже стояло одно слово: «резерв». С конца он добрался сюда раньше меня, пока я разглядывал сталь и бурое.

Давление над бровью пришло позже, когда он уже читал, тонкое, как от козырька кепки, которую носил весь день и забыл снять.

— Вадим Сергеевич, — сказал Ройтман, — я назову, что изменилось, а вы меня поправите, если я прочитал неверно. Пункт четыре-два. Сейчас исполнение восьми условий подтверждает независимая проверка. По новой редакции подтверждает орган оператора. Пункт пять-один и приложение четыре. Сейчас рентабельность считается по методике, в которой гарантийный резерв есть. По новой его нет. Выходит, по первому пункту исполнение будет признавать сторона, у которой в операторе шестьдесят процентов, а по второму показатель, который сегодня ниже порога, завтра оказывается выше, при тех же деньгах и той же работе. Я ничего не добавил?

— Ничего. — Орлов ответил сразу, и сталь у него как лежала, так и лежала. — Герман Аркадьевич, вы читаете так, будто я это прятал на шестой странице. Оно на шестой, потому что приложения всегда в конце. Независимый приедет на два дня, посмотрит цех, напишет сорок страниц и в одной таблице ошибётся, потому что он производства не знает, он знает бумаги. Мы ему заплатим, а потом будем с ним спорить. А мы с Дмитрием Андреевичем производство понимаем. Зачем нам третий человек между нами. — Он помолчал и повернул стакан космонавтом к отцу. — А резерв. Дмитрий Андреевич, у вас гарантия три года, и это ваша честность, я её уважаю. Но в расчёт её класть зачем? Это деньги, которые лежат. — Он помолчал. — Они на вашем счёте и никуда с него не ушли. Я их считаю вашими, и методика оператора считает так же.

Он говорил почти по-дружески, наклонив голову к отцу, и таким голосом, я думаю, он разговаривал с ним и в девяносто седьмом году.

Отец молчал. Бурое у него стало гуще, железо вернулось во рту так, что я сглотнул. Палец он держал на листе с графиком авансов, на том листе, к которому возвращался дважды.

— Вадим Сергеевич, — сказал он. — Авансы и квартальная отчётность. Если это оставить, а четыре-два и методику не трогать. Так можно?

Орлов посмотрел на карту с флажками. Пауза была длинная, и Андрей за это время не перевернул ни одной страницы.

— Пакет предлагается целиком, Дмитрий Андреевич. Я с вами не торгуюсь. Я предлагаю жить проще или жить как жили.

Я ждал, что отец посмотрит на меня. Весной он на этом месте смотрел, в июне тоже, а в «Камри» спросил, не отрывая глаз от забора, кинем ли мы его, и ждал моего слова. Сейчас он не повернул головы. Закрыл крышку калькулятора, она щёлкнула, и положил его во внутренний карман пиджака, туда, где у него всегда лежат очки.

— Тогда как жили, — сказал он. — По подписанному. График и приёмка как были, отчёт каждый месяц, папку вам бухгалтер готовит, ей не тяжело. Спасибо за чай, Вадим Сергеевич.

— Вы не спешите, Дмитрий Андреевич. Подумайте до понедельника. Бумага не горит.

— Я подумал.

Ройтман легонько кивнул и убрал сшивку в папку.

— Вы правы, Вадим Сергеевич, приложения всегда в конце, — сказал он. — С них и читают.

Бурое над отцом за эти полминуты стало только плотнее, и железо я держал во рту вместе с ним до самой двери. А на стали у Орлова ни на «тогда как жили», ни на «я подумал» не появилось ничего, она лежала, как лежала, рассол только сделался гуще. Мне в эту минуту хотелось, чтобы отец всё-таки обернулся, две фразы у меня были готовы, и то, что они не понадобились, кололо и отпускало разом, как отпускает, когда приготовил речь на собрание акционеров, а вопрос сняли с повестки.

Отец встал первым. Гурьев отошёл от окна и открыл нам дверь, и, когда я проходил мимо него, там, где он стоял, по-прежнему ничего не было, а голова уже начала болеть, и в коридоре я выдохнул.

***

Ройтман уезжал первым, у него в три был суд. На стоянке он пожал отцу руку двумя руками, чего я за ним раньше не видел, и сказал «правильно». Отец кивнул, как на приёмке, когда цифра сошлась.

— Правильно и дорого, Дмитрий Андреевич, обычно ходят вместе. — Ройтман переложил папку под другую руку. — Мой дед говорил: за «нет» платят один раз, за «да» платят всю жизнь. Сколько стоит ваше «нет», сосчитаете в машине, я в чужие тетради не заглядываю, мне в своей тесно. — Он открыл дверцу и задержался. — Геннадий, заём и восемь условий никуда не делись. Сегодня просто не дали открыть дверь раньше срока. А меня в три ждёт судья, который опоздавших помнит дольше, чем доводы.

Отец сел за руль и мотор не завёл. Калькулятор лёг на колено, из бардачка вышла тетрадь в клетку и открылась на закладке. «Теперь считай со мной, чтобы потом не оказалось, что я что-то забыл». Из всей страницы я запомнил две строки. Внизу стояло «себе» и цифра из прибыли по Ступину, на крышу на даче и Тамаре на что-то, о чём он мне не сказал, и эта строка стала вдвое короче. Над зарплатами карандаш прошёл и не остановился. Я взял у него калькулятор и набросал на свободной странице календарь, он провёл пальцем по датам и сказал «пойдёт».

На обратной дороге я об этом думал. В прошлой жизни правильные решения обходились мне дёшево, потому что платил за них всегда кто-то другой: годовую премию за мой развёрнутый на пороге контракт терял отдел, о котором я узнавал строкой на третьей странице сводки по персоналу. Рядом сидел человек, который час назад отказался от денег, нужных ему по-настоящему, и заплатил крышей на даче и чем-то для Тамары, своим, из тетрадки в клетку. Победная речь ему была ни к чему, ему был нужен календарь, и это, похоже, было единственное, что я сегодня сделал по делу.

У наших ворот он остановился, и я вышел. Отец опустил стекло.

— Сведешь мне все что написал в одну таблицу? Гриценко в телефоне не читает, я ему распечатаю.

— К вечеру пришлю.

Мы пожали руки, он поднял стекло и уехал.

***

Лерина машина уже стояла под навесом, в кухне горел свет. Барон встретил меня у калитки, и дальше я пошёл вслепую, как хожу дома всегда.

Лера стояла у доски, босая, с волосами, собранными в хвост, резала помидоры, а малиновое варенье стояло на столе открытым со вчерашнего дня, с ложкой рядом. Я сел на свой стул. Барон устроился под столом, положил голову мне на ногу.

— Ну как? — спросила она, не оборачиваясь от доски.

Одно слово у меня было готово, оно у меня всегда готово. Вместо него я вспомнил четверг, террасу и её «только это „не сегодня“ я запомню», и понял, что сегодня тот день, потому что человек, который стоит ко мне спиной и режет помидоры, запоминает.

— Лер, иди сюда, сядь. Я тебе про человека обещал рассказать. Про того, которому выгодно, чтобы отец опоздал.

Она положила нож на доску и села напротив. Спрашивать ничего не стала, сложила руки на столе и ждала, и я рассказал.

Рассказал коротко, без сумм и процентов, как рассказывают по дороге, когда ехать десять минут. Человека зовут Орлов, Вадим Сергеевич, полковник в отставке, у него в Подольске сеть сервисов и на стене двенадцать рамок, а тринадцатая пустая.

— В девяносто седьмом отца сильно прижала одна банда, — сказал я. — Вытащили его совсем другие люди, с другими погонами, а Орлов в ту неделю сидел рядом и говорил нужные слова. Отец с тех пор считал, что обязан ему, и Орлов ему тридцать лет в этом не мешал.

Дальше шёл заём, который Орлов дал отцу весной, дёшево и по-дружески, и восемь условий в договоре, по которым Орлов получит завод, если все восемь сойдутся. Написаны они так, чтобы вместе не сойтись, и отец знает их наизусть с июня.

— А сегодня Орлов принёс поправку, по которой они сошлись бы сами собой. Сверху положил деньги раньше срока, настоящие, отцу они нужны позарез. И отец отказался.

— Сам? — спросила Лера.

— Сам. Я сидел с краю и считал.

Она смотрела на меня не перебивая.

— Он отказался от денег, которые ему были нужны, — повторила она, выкладывая слова по одному, будто сдачу на прилавок. — Сам. А ты сидел рядом и молчал?

— Молчал. Он на меня даже не посмотрел, Лер. Закрыл калькулятор, крышка у него щёлкает, и сказал «тогда как жили».

— Вот за это я тебя сегодня люблю больше, чем за всё остальное. — Она поправила ложку и та ударилась о банку, Барон поднял голову. — За то, что молчал. Ты же мог сказать за него. Я уверена, у тебя не фраза была готова ещё в машине.

— Была. Две.

— И ты их не сказал. — Она помолчала, глядя на ложку. — И про Орлова рассказал. Ты сказал в четверг «расскажу», и я думала, опять ляжет в коробку. А ты пришёл и рассказал, и я тебя даже не спрашивала. Такие я теперь тоже запоминаю, Ген.

— А если бы не рассказал?

— Тогда спросила бы сама, через неделю. — Она пожала плечом.

Деловых вопросов про Орлова у неё не нашлось, и я был этому рад: отвечать на них мне было бы нечем, кроме цифр, а цифры остались в тетрадке у отца. Она встала дорезать помидоры, а я сел за ноутбук и через десять минут отправил отцу календарь в таблице, и он ответил через минуту одним словом: «Распечатал».

Барон смотрел на банку варенья и вздыхал. Я встал и пошёл его кормить.

***

Орлов остался в кабинете, когда Андрей собрался уходить, и велел ему сесть обратно.

На столе лежала серая папка, с которой Андрей ездил в Ступино. Орлов взял её, открыл на первой закладке, где был Петров, и перелистал, не задерживаясь ни на одном листе.

— Умный таксист, — сказал он. — Эту фразу я от тебя слышал в июне. Сегодня таксист прочитал шесть листов, пока я говорил, и нашёл приложение четыре раньше адвоката. Адвокату за это платят. Таксисту нет. — Он закрыл папку. — Ты писал, что в ноябре у него что-то случилось. Что?

Андрей покачал головой.

Орлов отодвинул стакан. Посмотрел на карту с флажками, подержал на ней взгляд и повернулся к Андрею.

— Баба его. Как её. Которая бизнесом занимается. Что по ней?

— Дом под Подольском, своя фирма, текстиль. В папке есть.

— В папке есть, кто она. Мне нужно, почему она. У неё фирма и дом, у него такси. С чего она вдруг сошлась с таксистом? Ты в эту сторону копал?

Андрей молчал. Орлов взял стакан, повернул его в подстаканнике, космонавт прошёл круг и вернулся к нему лицом, и Орлов поставил стакан обратно, не отпив. То ли прикидывал, то ли вспоминал что-то давнее.

Андрей выдернул из папки чистый лист, провёл по нему вертикальную черту и подписал столбцы: слева «подтверждено», справа «слухи». В левый он выписал из папки то, под чем стояла дата и документ, и строк вышло семь, и первая из них была декабрьская. Всё, что лежало в папке про ноябрь, чужие пересказы и его собственные вопросы без ответов, ушло в правый столбец, и правый до низа страницы не поместился, он продолжил его на обороте.

— И ещё, Андрей. — Пауза вышла длиннее обычной. — Тебе не показалось, что Романов и Петров чем-то похожи? Нет?

Андрей пожал плечами.

— Носы похожи. Внешне. А ведь точно! Почему только сейчас это дошло, что сходство есть? Пробей эту тему.

Орлов посмотрел на лист через стол, встал и подошёл к стене с рамками. Постоял у тринадцатой, пустой, поправил её на гвозде, хотя висела она ровно, взял со спинки стула пиджак и вышел. Андрей включил настольную лампу и начал переписывать правый столбец заново, по датам.

Глава 3

В четверг я открыл ленту в шесть, ещё лёжа, с телефоном над лицом, и заголовок стоял вторым сверху, крупно, в три слова: «Максим Викторов жив». В понедельник рерайтеры ставили после этих слов знак вопроса, а деловое издание, которое в прошлой жизни каждое утро лежало у меня в переговорной по правую руку, этот вопрос сняло.

Статью я прочитал два раза, и нового там не нашлось ни слова. Газета пересказала те же восемь строк личного офиса, которые я разбирал в понедельник, только короче: там, где офис писал, что проверка проводится, стояло одно слово: «подтверждено». В конце сообщалось, что личный офис на запрос издания ответил: добавить к сказанному ему нечего. Газета добавила сама.

Под статьёй к шести утра набралось четыреста с лишним комментариев, и я листал их, пока не кончились незнакомые имена. Кончились они быстро. Пятым сверху писал человек, который позапрошлой зимой сидел за моим столом на подписании и просил ещё неделю отсрочки, и писал он теперь, что всегда говорил: Викторов выплывет. Ниже лежала ссылка на закрытый чат, где люди, дающие деньги под залог заводов, разговаривают между собой короткими строками, и там с пяти утра прикидывали, что будет с бумагами холдинга на открытии. Мой телефон при этом молчал. При Викторове к десяти минутам седьмого на нём висело бы тридцать пропущенных, а Артём уже стоял бы у двери спальни с планшетом. Сейчас за всё утро пришло одно сообщение, от Толяна, про завтрашнюю запись.

Лера вышла из душа, пока я дочитывал, посмотрела на меня с порога и ничего не спросила. Прошла на кухню, включила чайник, Барон поднялся с коврика и пошёл за ней, я встал и пошел следом.

Кружку она поставила на стол и села рядом, в халате, с мокрыми волосами. Телефон остался у неё в кармане халата.

— Маша прислала, пока я была в душе, у неё это в ленте первым висело. С припиской, что в понедельник она мне это уже скидывала, а теперь вот подтвердили. Ген, я не про то, что там написано. Я это уже видела в понедельник, только со знаком вопроса. Я про другое. Что теперь начнут делать люди? Из-за трёх слов.

Вопрос был деловой, и это я заметил раньше, чем нашёл ответ. Три дня назад на этом месте стояло «с кем я живу». Я ждал его секунды две, как ждёшь у прилавка, что продавщица пересчитает сдачу ещё раз, а она уже отвернулась к следующему. Вслух она этот вопрос больше не задавала, и легче мне от этого стало ровно на секунду, потому что куда он у неё делся, с лица было не прочесть. Барон лёг под стол и положил голову мне на ногу. Лицо у неё после душа было спокойное, зато правая рука подбирала со скатерти крошку, которой там не было, и подобрать не могла.

— Менять решения, — сказал я. — По заметке со знаком вопроса можно было подождать, по этой ждать нельзя. Банк, у которого на холдинге кредит, пересмотрит условия, в какую сторону, зависит от банка. Партнёр, который ждал признания умершим, ждать перестанет и пойдёт в офис спрашивать, что делать с бумагами, где стоит подпись Викторова. А кто-то начнёт звонить, потому что девять месяцев звонить было некому, и вдруг теперь есть кому.

— Это много людей?

— Много. Я с ними со всеми когда-то здоровался за руку.

Она кивнула и отпила из кружки. Потом достала телефон, открыла статью и стала разглядывать снимок. Снимок был тот же, что в понедельник, смокинг и рядом Марго, только газета Марго отрезала по плечу, а под оставшимся смокингом поставила подпись: фамилия, год и слово «архив».

— Тут ты с ним примерно ровесник, но он килограммов на десять больше, — сказала она. — И галстук ему завязывал какой-то бездарь.

— Бабочка. Её между прочим завязывал специально обученный человек.

— Бабочка. — Она развела пальцами снимок, посмотрела и свела обратно. — Я его не знаю, Ген. Вот этого, с подписью «архив». — Она убрала телефон в карман. — Объясни мне, как Маше. По порядку, с субботы. Я в понедельник половину не поняла и не спросила, потому что мне было не до того.

Я начал с субботы.

В субботу в мой бывший офис пришло сообщение по служебному каналу. Канал этот я когда-то завёл сам для коротких внутренних записок, и писать по нему мог только владелец, то есть я. Но я не писал. Офис два дня молчал, а в понедельник выпустил восемь строк: сообщение от владельца получено, проверка личности отправителя проводится в установленном порядке. По-русски это значит: письмо мы получили, а кто его писал, пока не знаем.

— Это они честно написали?

— Это они написали по моему образцу. Когда я там сидел, я в таких сообщениях ставил два слова: «проверка ведётся». Ничего не подтверждаешь и ничего не отрицаешь, а время выигрываешь: журналисты пишут «проверяется», банки сидят тихо и ждут. В понедельник офис написал то же самое, только длиннее, а оговорка стояла на месте. Агрегаторы прочитали её правильно и поставили в заголовке знак вопроса. А сегодня большая газета взяла те же восемь строк и оговорку выкинула вместе с вопросом. Получение офис подтвердил, это правда, письмо пришло. Газета написала «подтверждено» так, будто подтвердили его самого. Нового там нет ничего, но люди, которые читают заголовки, прочитали сегодня факт.

— То есть они просто вычеркнули слово. — Она повертела кружку. — У меня так поставщик из Иванова пишет: «Отгружено». Звоню на склад, а отгружено с третьего склада на пятый, через дорогу. Слово то же, а ткани у меня нет. И никто не позвонил и не спросил, где ткань.

— Спросили. Офис ответил, что добавить ему нечего.

— Ген. — Она взяла меня за запястье, с той стороны, где часы, и держала крепко, как держат за рукав на перроне, когда поезд уже тронулся. — А там. На дне. Это точно? Ты точно там…

На этом слове она замолчала, и я не стал ждать, пока она найдёт следующее.

— Точно, Лер. Я там был.

Я там был и помню это лучше, чем хотел бы. Двадцать три метра, стрелка показывает полный баллон, и воздух из него не идёт. Запасной баллончик на поясе, кнопка, и из него шипение и больше ничего. Потом вода в горле, соль такая крепкая, что вкус её я помню до сих пор, хотя горло у меня с тех пор другое, а потом я просто исчез, другого слова у меня для этого нет. Тело не нашли, хотя искали. Допустим, его кто-то вытащил, и оно дышит где-нибудь на койке под трубками. Только кто в нём тогда, если я сижу на этой кухне с Лериной рукой на запястье и помню бабочку, которую завязывал профессионал? Быть такого не может. Что Викторов не жив, на всём свете точно знали трое, и двое из них были женщины, одна из которых держала меня сейчас за запястье. Третьим был сам Викторов. Он сидел на кухне под Подольском в домашних штанах, и в редакции стали бы с ним разговаривать только после экспертизы, которую он бы не прошёл.

Лера смотрела на меня и ждала, пока я вернусь, и запястье отпустила только тогда, когда я положил свою вторую руку сверху.

— Хорошо, — сказала она. — Этого, из газеты, я тогда вычёркиваю. Остаются те, кто начнёт звонить.

Она посмотрела на часы, взяла телефон и набрала Машу.

— Маш, начинайте приёмку без меня, брак откладывайте в сторону. До меня ничего не подписывай, буду к десяти. Видела. Нет, Маш, откуда мне знать, я ткани продаю. Работаем. — Она положила трубку и допила чай стоя. — У Маши приёмка, а у меня вот это. Полчаса я себе выпишу.

Полчаса она просидела со мной. Спрашивала, что такое признание умершим и зачем оно партнёру, и что банк станет пересматривать, если должника нет, и я отвечал коротко, а она кивала и ни разу не переспросила. Потом ушла одеваться, вернулась в рабочем платье, с еще мокрыми волосами, собранными в узел, забрала со стола кусок хлеба, который я успел отрезать, и съела его стоя.

— Ты в Серпухов?

— В Серпухов. Завтра запись, Толян ругается.

— Напиши, как доедешь. — Она наклонилась и поцеловала меня, и задержалась у моего лица дольше, чем нужно для поцелуя. — И если они там ещё какое-нибудь слово вычеркнут, ты мне скажи, какое. Я теперь хочу знать.

Через пять минут я слышал, как её машина выезжает из-под навеса. Барон проводил её до калитки и лёг в прихожей, и я оставил его дома.

В машине я включил радио, и на деловой волне диктор назвал фамилию, сказал «подтверждён контакт» и уложился в двенадцать секунд между нефтью и пробками.

До шоссе я думал про те два слова. Я ставил их в сообщения офиса своей рукой, карандашом на полях, и пока я сидел в том кабинете, вычеркнуть их не сумел никто. Чужие люди в редакции, где меня теперь никто не знает, сделали это за три дня. В прошлой жизни я бы набрал главного редактора до девяти утра, и к десяти заголовок висел бы с вопросом. Сейчас я ехал в Серпухов в белой «Киа», и позвонить за Викторова мог кто угодно, кроме Викторова.

***

Совещание назначили на десять, в переговорной на четырнадцатом этаже, где стол на двадцать мест, и заняли двенадцать. Каспарян сел в торце, на место Викторова, Ланской слева от него с тонкой папкой, Горина на своём месте у окна, с ноутбуком и с тетрадью протокола, которую она с первого своего совещания здесь вела от руки. Распечатку статьи кто-то разложил по столу вместе с повесткой.

— Я не буду делать вид, что мы собрались по повестке, — сказал Каспарян. — Офис подтвердил контакт по служебному каналу, издание это вынесло в заголовок, и мне с утра звонили из двух банков. Предлагаю исходить из того, что владелец на связи. Решения, которые мы готовили в его отсутствие, перераспределение полномочий, вопрос о его доле в проектах, всё это сейчас преждевременно. Мы ждём, пока офис завершит процедуру, и в это время живём как при нём.

— Артур, — сказал Пахомов с дальнего конца стола, — у меня кредитная линия висит на решении совета с июля. Теперь банк спрашивает, подписывает ли Викторов. Я что ему скажу?

— Скажешь, что владелец на связи и процедура идёт. Это правда.

Горина подняла голову от протокола.

— Уточнение для записи. Какой материал позволяет совету считать сообщения по каналу волей Викторова? Я должна указать основание.

— Подтверждение личного офиса. Опубликовано. Офис отвечает за канал, канал регламентный.

— Офис подтвердил получение сообщения, — сказала Горина. — Про личность отправителя в его тексте сказано, что проверка проводится. Я прошу назвать, есть ли у совета иной материал, кроме этой публикации.

Ланской посмотрел на Каспаряна, Каспарян на распечатку.

— Иного материала у совета нет, — сказал Ланской.

— Спасибо. — Горина записала и прочитала вслух, как читает всегда, слово в слово: — «Советом принято к сведению заявление личного офиса о получении сообщения от лица владельца по служебному каналу. Основание: публикация личного офиса. Личность отправителя на дату заседания не установлена, требуется отдельная проверка». Возражения есть?

— Елизавета Марковна, — сказал Пахомов, — вы сейчас записали ровно то, из-за чего банк мне завтра откажет. У вас есть формулировка, с которой можно жить?

— У меня есть формулировка, которая соответствует сказанному. Если совет примет решение иного содержания, я запишу решение. Голосования по этому вопросу в повестке нет.

Каспарян молчал. Ему нужна была строка в протоколе о том, что совет исходит из связи с владельцем, под которую можно было отложить всё, что мешало, а вышло «принято к сведению» и «требуется отдельная проверка», и с таким протоколом ни один банк не передвинет ни одной даты.

— Повестка, — сказал он и перевернул распечатку заголовком вниз. — Первый вопрос.

Совещание закончилось в полдень. Пахомов ушёл первым и в дверях сказал кому-то в спину, что секретарь всех тормозит и что при Викторове её на совете было не слышно.

Горина осталась. Распечатала протокол, сверила с рукописным, поставила на полях время окончания и сложила листы в папку с номером и датой. За девять лет в этой комнате никто не спросил, что она думает, сегодняшнее утро этого порядка не изменило, и её это устраивало: у неё спросили основание, и основание она записала. Папку она отнесла в шкаф, повернула ключ и пошла обедать.

***

В «Диагносте» первым, что я увидел, был угол. Залитый в понедельник, он за три дня посерел и стоял в опалубке один, без миксера, без Крыловских.

Толян сидел в угле, который мы отвели под кабинеты над журналом. Он шёл ровным жёлтым, цвета свежей сосновой стружки, и во рту у меня стало тёплым хлебом с корочкой. С утра видимо успел с кем-то поругаться и выиграть, стружка от этого была светлее обычного.

— Докладываю, — сказал он. — На завтра девять машин, постов два, в день мы делаем семь, если без сюрпризов. Двоих я уже перекинул на субботу, они не против. Поставщик колодок звонил, хотел перенести на понедельник, я ему объяснил, что понедельника у него не будет, привезёт сегодня.

Он закрыл журнал и посмотрел на меня.

— У тебя лицо, как у Палыча перед приёмкой. Это я так, для сведения.

— Какое есть.

— Ну и ладно. — Он встал. — Пойду колодки встречать.

Три слова в заголовке ничего не меняли в Серпухове: на завтра записалось на две машины больше, чем мы успевали за день, и Толян эту разницу закрывал без меня. Телефон дёрнулся, пока я устраивался за столом. Захаров, одна строка: «Заголовки читаю. Для дела они ничего не весят». Ответа эта строка не просила, и я её закрыл.

Отец позвонил в двенадцать. Поставщик металла на три партии согласился, скидки за объём не будет, по прайсу, первая до пятнадцатого сентября, вторая в октябре, третья в ноябре.

***

Такси остановилось у колонки, не доезжая до забора, и постояло, пока пассажир рассчитывался. Молодой, лет двадцати пяти, в светлых брюках, с рюкзаком на одном плече и с блокнотом, который он достал ещё в машине. Такси развернулось и уехало.

Забор он сначала обошёл. Прошёл вдоль ламелей от угла до калитки, остановился и наклонился к просвету, потом поменял угол и наклонился с другой стороны. Серые косые пластины закрывали одна другую, и в любой просвет было видно только следующую пластину. Потом сфотографировал забор целиком и калитку с кнопкой и что-то записал, прижав блокнот к колену.

Зинаида Павловна сидела на лавке. С лавки она видела его целиком, с той минуты, как он вылез из машины: замшевые городские ботинки, уже в пыли по шнурки, брюки с отглаженной стрелкой, блокнот с закладкой, рюкзак, из которого торчала бутылка воды. Она досидела, пока он не дошёл до кнопки, встала, отряхнула фартук и ушла в дом, и Маркиз пошёл за ней с крыльца.

Звонок прозвенел, когда она уже сидела в кресле. На экране он стоял с блокнотом и лицо у него вытянулось, как в ложке. Она посмотрела на него ещё раз, уже с экрана, и нажала кнопку.

— Кто?

— Здравствуйте. Зинаида Павловна? Я из газеты, по поводу вашего внука. Вы, наверное, сегодня читали...

— Как вас по отчеству?

— Можно просто Станислав. Я бы хотел задать вам несколько вопросов, это пять минут...

— Просто я кота зову. Отчество как?

— Юрьевич. Станислав Юрьевич.

— Юрьевич. — Она открыла тетрадку на коленях и нашла карандаш. — Ещё раз, как?

— Юрьевич. Станислав Юрьевич.

Она записала, под «Аркадьевичем», и спросила, какая газета. Он назвал. Она записала и это.

— Зинаида Павловна, редакция сегодня написала, что Максим Викторов жив. Вы с ним на связи? Он вам звонил?

— Вы мне сообщить пришли или спросить?

— Я... и то и другое. Собственно вот и сообщили, а теперь хотели бы узнать, что вы...

— Сообщили, спасибо. Что я думаю, у меня спрашивает адвокат, Герман Аркадьевич, в Москве, он у меня представитель. Ему и задайте ваши пять минут. Фамилия Ройтман, контора на Тверской, найдёте.

— А вы сами ничего не скажете? Он жив?

— Я вам сказала, к кому. Всего доброго, Станислав Юрьевич.

Она отпустила кнопку. Жив ли Максим, она знала лучше газеты: в понедельник этот ответ ночевал у неё в горнице и спал на правом боку, подложив руку под подушку. Ровно поэтому говорить с мальчиком в пыльных ботинках ей было не о чем: такое через калитку не рассказывают. На экране он постоял ещё с минуту и пошёл к колонке звонить. Она дождалась, пока машина за ним придёт и развернётся, перелистнула тетрадку назад, нашла «Аркадьевич» и набрала номер по цифрам. Маркиз сел на подоконник.

— Герман Аркадьевич? Это Зинаида Павловна. У меня тут был один, Юрьевич, из газеты. Я его к вам отправила. Берите карандаш, я продиктую, как его.

Глава 4

Ройтман позвонил в начале четвёртого, я стоял на площадке у залитого угла, и Палыч рядом мерил опалубку по третьему разу.

— Геннадий, добрый день. У Зинаиды Павловны в обед был журналист. Молодой, из той газеты, что с утра. Она ему не открыла, спросила отчество, записала и отправила ко мне. Он позвонил мне через час и услышал, что доверительница комментариев не даёт. — Кресло скрипнуло. — Это, Геннадий, часть простая. Теперь неловкая. Она позвонила мне сразу после него и спросила, что это за газета и что в ней написано. Я ей сказал. Восемь строк и три слова сверху. Про восемь строк я ей в понедельник не сказал, вы помните. Сегодня за меня сказала газета, а я только подтвердил, что газета такая есть.

— Как она?

— Помолчала. Спросила, сколько лет газете. Я сказал, что лет двадцать пять. «Молодая», сказала она. Потом сказала, что в понедельник я, значит, знал и промолчал. Я ответил, что да. Она сказала: «Ну и правильно, я бы тоже промолчала», и мы перешли к делу. Геннадий, за тридцать лет меня в первый раз простили за то, что я скрыл от доверителя новость, и простили за полминуты. Положу это в банку к варенью.

— Что по делу?

— Требование ушло в третьем часу, от её имени. Два пункта. Сохранить исходный материал сообщения и журналы его получения в неизменном виде до окончания проверки. И назвать, на каком основании офис считает возможным публичное утверждение о контакте с владельцем, пока личность отправителя не установлена. Через неделю ответят, что принято к рассмотрению, это я вам могу сказать уже сейчас. Про распоряжение в требовании ни слова, как и в первом запросе, она лежит, и пусть лежит.

Он помолчал.

— В общем, отдыхайте. Сегодня всё, что надо было сделать, сделала женщина с тетрадкой, а мы с вами постояли рядом.

Он отключился. Палыч дописал карандашом на щите цифру и ушёл в ангар, а я отошёл к воротам.

В прошлой жизни журналиста у моих ворот не было бы: его сняла бы охрана ещё на подъезде, а к обеду я узнал бы об этом из сводки, одной строкой между курсом и погодой. К калитке в Дубках подошёл человек с блокнотом, между ним и моей бабушкой стояли ламели Жилина и тетрадка, куда она записывает отчества, а я узнал об этом последним, через три часа, над бетоном в Серпухове. Мне полагалось этому радоваться, я для этого и ставил забор. Радовался я меньше, чем полагалось, и это у меня вышло по-викторовски: там, где всё работало без меня, я первым делом искал, чем это мне грозит. Искать пришлось недолго: среди людей, которые с утра меняли решения, найдётся кто-нибудь, кому до старухи в Дубках есть дело, и приедет он без блокнота, а от такого забор держит хуже тетрадки.

***

В половине третьего, когда требование от представителя Зинаиды Павловны пришло в личный офис, электронной почтой и следом курьером, Вельский прочитал его сам, прежде чем отдать регистратору. Два пункта на одной странице, два приложения: копия доверенности и копия сегодняшней публикации, где заголовок был подчёркнут карандашом, а слово «подтверждено» обведено.

Он велел зарегистрировать входящим, с приложениями, и свой экземпляр положил рядом с папкой служебной процедуры, где лежали журнал канала с субботней отметкой и регламент на одном листе. Совет холдинга с утра спрашивал, можно ли считать владельца на связи. Адвокат старухи из деревни спрашивал, где лежит исходный материал и кто отвечает за слово «подтверждено». Второй вопрос был точнее первого, и отвечать на него придётся по журналу, строка в строку. На первый пункт ответ умещался в одну строку: материал сохранён, журналы ведутся.

Старуху он помнил. Апрель прошлого года, утро, хозяин между двумя встречами: у бабушки потекла крыша, сделай ей бумагу, чтобы она могла позвонить и ничего не объяснять. К вечеру лист был готов. Одна фраза и два телефона внизу, Артёма и его. Всё нужное и ничего лишнего, он тогда остался этим листом доволен. Хозяин подписал его в приёмной стоя, не перечитывая, и повёз в деревню сам. Она по этому листу не позвонила ни разу. Цел ли лист, он не знал, и в требовании о листе не было ни слова. Старые женщины хранят бумаги в папках по сорок лет, а бывает, что закрывают ими банки с вареньем.

Он открыл ежедневник на сегодняшнем числе, записал внизу страницы «Лист. Апрель 25-го» и закрыл. Регистратор принёс входящий номер, и Вельский вписал его под датой. Ежедневник он убрал в верхний ящик стола, туда, где лежал ключ от сейфа.

***

Домой я приехал в семь, Лера через полчаса. Картошку она поставила варить, а я резал помидоры. Барон лежал у плиты и ждал, не упадёт ли что-нибудь.

Бабушка позвонила в восемь. Голос у неё такой, что телефон можно класть на стол, а я держал его перед собой на ладони.

— Ген, ты дома?

— Дома, бабуль.

— Ну, то есть все свои?

— Ага.

— Так вот, Максимка, слушай. Я тебе днём не звонила, мало ли, у меня тут был один, с блокнотом. Аркадьевич тебе сказал?

— Сказал.

— Ну вот. Ты знаешь, что мне не понравилось? Он приехал мне сообщить. Так и сказал: редакция сообщает. Сообщил, спасибо. А потом стоит и спрашивает, что я про это думаю. Если ты сообщаешь, так сообщай и езжай. А он вынюхать что-то хотел.

— Ты его к Ройтману послала?

— К Аркадьевичу я его и отправила, а куда он поехал, его дело. — Она помолчала, и было слышно, как Маркиз что-то уронил. — Я чего звоню-то. А! Доску мне когда привезёшь? Ты мерил, у тебя записано. У меня банки на подоконнике, Маркиз вчера одну спихнул.

Я открыл заметки. «Полка, бабуля: сто двенадцать на двадцать два, крепить в брус».

— Сто двенадцать на двадцать два, сосна, толщиной три сантиметра.

— Сосна. Чтоб некрашеная, я сама. Когда?

— Как Толян привезет, так и приеду, и повешу сам.

— Запиши, а то забудешь, у тебя всё в телефоне. И Лере скажи, малину чтоб открыла.

— Уже открыла, Зинаида Павловна, — сказала Лера от плиты, и бабушка её услышала.

— Снова ты за своё, Лер?

— Ой, бабушка, простите.

— Ну и ладно. Все, спать иду. И вам хорошего вечера, внуки.

Лера вытерла руки и пошла к плите проверять картошку

— Ген, неси тарелки, готово.

Я взял две тарелки из сушилки и понёс к плите. Где-то в этот час, в Москве, кто-то заставлял людей действовать от имени человека, который нёс тарелки.

***

Ночью пошел дождь и к моему приезду двор «Диагноста» парил, как баня после третьего ковша. Поперёк ворот стояла фура с металлом для нового бокса, борт у неё был откинут. Всю дорогу от посёлка я прикидывал, что московский офис ответит на бабушкино требование и кто этот ответ будет писать, и фуру разглядел, только когда чуть не упёрся в неё бампером. Пока я соображал, с какого края за неё взяться, выяснилось, что браться уже не за что. Задние ворота со стороны пустыря стояли открытыми, Никита заводил туда клиентов, как заводят гостей через кухню, когда в парадной красят пол, а Оля обходила очередь и в каждое окно объясняла, что маршрут у нас сегодня такой. Толян сидел на верхней пачке профнастила, и писал маркером прямо по упаковке какие-то свои цифры. Жёлтого в нём с утра было много и ровно, как масла на хорошем бутерброде.

— Привет! Ты вовремя, — сказал он сверху.

У ленты под будущие стены шёл спор, который я разобрал от ворот по одним спинам. Крылов ждал на завтра миксер и хотел лить, Палыч хотел сначала пройти арматуру и стоял над ней, как бабушка стоит над банками перед закаткой: пока каждую крышку не проверит, в подпол ничего не поедет. Крылов говорил громко и руками, Палыч отвечал тетрадкой, и бетон, которого пока не было, держал сторону Палыча, потому что после заливки про арматуру его уже никто не спросит. Я постоял у ворот и понял, что нужен тут примерно как третий кум на крестинах. Утро обошлось без меня целиком, от фуры до арматуры, и лучше отчёта мне за всю неделю никто не приносил. Я сказал Толяну, что день сегодня его, и уехал на линию, где от меня зависит хотя бы поворотник.

***

Первый заказ догнал меня ещё на Московском шоссе: женщина с двумя сумками с рынка, до Чехова, всю дорогу говорила по телефону с дочерью про то, что огурцы у нее в этом году пустые внутри, и меня не заметила, чему я был рад. Из Чехова я вёз парня с рюкзаком до вокзала, и парень спал с первого светофора до перрона. Такие заказы мне нравятся. Люди едут, я везу, и никто ни от кого не ждёт ничего, кроме адреса. Жара к полудню вернулась, лужи на обочинах ушли в пар, и по радио в этот час никого больше не оживляли, у диктора нашлись дела поважнее.

Третий сел у «Пятёрочки», мужик лет шестидесяти, в рубашке с коротким рукавом и с бумажной газетой под мышкой. Он положил её на колено заголовком вверх, и эти три крупных слова я знал наизусть со вчерашнего утра.

— Видал? — сказал он вместо здравствуйте и хлопнул по газете ладонью. — Живой, Викторов-то. А я в ноябре ещё говорил. У нас на смене все хоронили, а я говорил: у таких жабры с рождения. Нырнул на годик, кредиты списали, долги простили, а сам на яхте сидел, в Эмиратах. Теперь, видать, деньги кончились, вот и всплыл. У нас один так два года в Магадане числился, а сам в Туле у свояченицы сидел, пока жена дом не продала. Потом явился, похудевший.

Он шёл весёлым медным, как самовар на солнце, и во рту у меня стояли жареные семечки. Про яхту он угадал лучше газеты, яхта у меня была. Про остальное я промолчал: разубеждать человека, который прав насчёт яхты, невежливо, а правды ему от меня всё равно не досталось бы, в его картине она не помещалась. Он доехал до рынка довольный, подхватил газету и пошел бодрым шагом по своим делам.

Кофейню у вокзала я знаю по стоянке: там под тополем есть тень, в которой можно постоять десять минут и не включать кондиционер. Я взял стакан, сел в машину с открытой дверью, и телефон на торпеде дёрнулся. Номер был записан с июля: «Денис, Домодедово».

Сначала пришла фотография. Стена из крашеной фанеры, на ней на синем скотче распечатка, а по бокам двое мужиков в оранжевых робах, и один показывает на распечатку пальцем, чтобы было понятно, ради чего снимали. На распечатке сидел песец на краю сугроба, летний, бурый, с белым только на груди, и смотрел прямо на меня. Нарисован он был на планшете, чисто, каждый волосок отдельно, и морду Полина ему сделала такую, что сразу было видно: сосиску он уже украл и теперь прикидывает, не взять ли вторую. За ним из снега торчала кабина, заметённая по самую крышу. Внизу в углу аккуратными буквами стояло: «Заказ № 4. Песец обнаглевший. П.»

Потом пришёл текст. Денис пишет так же, как говорит, без запятых и без «здравствуй».

«Командир это Полинин четвёртый заказ. Песец наш который у столовки ворует. Я ей фото скинул она за три дня нарисовала. Распечатал в конторе повесил в балке мужики спрашивают кто рисовал я говорю дочь. Петрович сварщик себе тоже заказал она ему цену назначила. По субботам у нас с ней совещание по видео как ты сказал. Спасибо тебе. 15го обратно перед посадкой наберу как договаривались».

Песца я разглядывал минуты две. Полине одиннадцать, в марте будет двенадцать, и в этом возрасте человеку до зарезу надо быть кем-то, а она теперь кто-то на Севере, в балке за тысячи километров от дома, со сварщиком Петровичем в заказчиках. Я написал: «Наберёшь, заберу. Передай художнице, что песец вылитый мой подрядчик, когда просит подписать сегодня, а проверить потом. С Петровича пусть берёт по полной». Кофе за это время остыл, и я выпил его холодным. Минут через двадцать, когда Денис, видно, дозвонился домой, пришло ещё: «Она спрашивает, какой подрядчик и можно его тоже нарисовать. Я сказал, что это хорошая идея». Я написал, что к пятнадцатому подготовлю фото подрядчика, и убрал телефон на подставку, картинкой вверх.

При Викторове благодарность приходила в формате, который я узнавал на подъезде. Бутылка с номером года от человека, которому я подписал отсрочку, означала, что через месяц он придёт за второй. «Спасибо» на подписании стоило ровно столько, сколько следующий пункт повестки, это понимали все, кого касалось, и всех устраивало. В июле по дороге в Домодедово я сказал чужому человеку несколько слов между двумя светофорами, а он носил их на вахте полтора месяца и вернул мне песцом на фанерной стене, и ему от меня ничего не нужно.

Телефон предложил заказ от вокзала до Протвино. Я закрыл дверь и принял.

***

Домой я добрался к семи. Тимур на КПП засыпал песком лужу у будки и шлагбаум поднял, не выпуская лопаты. Барон ждал за калиткой и пошёл рядом, тыкаясь носом мне в карман: он знает, что оттуда иногда достаётся что-нибудь посущественней ключей.

Я поставил вариться гречку, и лук уже доходил на сковороде, когда под навес въехала Лера. Она вошла с пакетом, а через плечо у неё висел отрез ткани, как сантиметр у портнихи.

— Ивановские доехали, — сказала она от двери. — Все шесть рулонов, до единого. Два я вскрыла при водителе, он сначала не понял зачем, потом понял и стал помогать. А этот кусок я себе отрезала, от первого.

Ткань она сняла с плеча и расстелила на столе поверх клеёнки. Плотная, голубая в мелкий белый горох, и Барон тут же пришёл проверить, не еда ли это.

— Это на что?

— Это бабушке.

— Бабушке?

— Да, она, пока ты к машине ходил, говорила, что ей кусок ткани нужен. На что не сказала. Да и сказано было как мысль вслух. Вот я и вспомнила.

Ужинали мы на террасе, и к гречке Лера выложила из пакета огурцы с рынка, крепкие, и внутри у них всё было на месте. Я рассказал про фуру и про пассажира, который угадал мне яхту, и она смеялась в нужных местах. Потом я достал телефон и показал ей рисунок.

Она взяла телефон двумя руками и долго молчала.

— Это кто?

— Песец. Ворует у них сосиски у столовой.

— Наглый. — Она увеличила картинку и долго разглядывала морду. — Ген, он же на кого-то похож.

— На Семёныча, прораба нашего. Я художнице так и передал.

— Злой ты. — Она улыбнулась и отдала мне телефон. — А кто это, Ген? Ты мне про него не рассказывал.

— Вахтовик, Денис. Вёз его в июле в Домодедово. Двенадцать лет на Севере, дома его два месяца из трёх нет, и дочь у него росла при маме, а папа прилетал в гости. Я ему сказал, пусть шлёт ей оттуда фотографии и даёт заказ: нарисуй мне вот это, повешу у себя. Чтобы у неё в его мире была должность.

— Это ты сказал?

— Я.

— Ты, оказывается, умеешь с детьми. — Она подвинула ко мне тарелку с огурцами. — Через третьих лиц, но умеешь. А он тебя как записал?

— Командир.

— Командир, — повторила она. — Я запомню.

Барон под столом вздохнул на всю террасу, и она отдала ему кусочек огурца. Ткань она повесила на спинку стула, подальше от Барона, потому что инцидент с тканью мы помнили.

После дождя над посёлком стояли комары, Лера зажгла спираль на блюдце, и дым от неё шёл ровно вверх, потому что ветра не было совсем. Мы сидели молча, а у соседей за забором дети в который раз начинали одну и ту же считалку и всякий раз ссорились, кто водит.

Телефон ожил без двадцати десять, когда спираль догорела до половины. Звонил Ройтман.

— Геннадий, добрый вечер, у меня новости, и я сразу к ним. Ракитин звонил, дата есть. Темы согласованы, их три, зачитываю по бумаге. Карта Викторова: как она у вас оказалась и что вы с ней делали. Полномочия Петрова: по какому праву. И что было потом, до сегодняшнего дня. Про Зинаиду Павловну ни строки, я на этом настоял, он не спорил. Сидим у меня на Тверской, и за столом я рядом с вами от начала до конца, это было моё условие. Завтра вы с утра у меня, будем готовиться, точный час пришлю сообщением. Теперь о самом дне.

Я встал и отошёл к перилам. Лера посмотрела на меня но осталась сидеть, Барон поднял голову и опустил.

— Я предложил вторник, у меня он свободный, и три дня нам бы не помешали. Он предложил завтра. — Кресло у него скрипнуло. — Дальше дословно, я записал. «Давайте в воскресенье. В выходной у людей меньше заготовленных ответов».