Таксист из Forbes 10

Глава 1

Он кивнул, пододвинул клавиатуру и поднял на меня глаза.

— Слушаю.

Я рассказал. Про Семёна, который пришёл накануне до пожара. Про то, что он представился от Олега Константиновича и предложил продать гараж вместе с землёй. Про то, что я отказался, а он ушёл и ничего мне тогда не сказал такого, что можно было бы назвать угрозой. Про пожар через неделю. Про Лёху в подсобке. Говорил я спокойно, потому что готовился, и потому что вслух это оказалось легче, чем я думал по дороге. Следователь печатал, не глядя на клавиатуру, и время от времени глаза с монитора на меня.

— Про Семёна мы знаем, — сказал он, когда я дошёл до его отъезда. — Его визит зафиксирован, есть запись с камеры соседнего бокса. Дата совпадает с вашей. Что он говорил, мы, понятно, не слышали. Вы говорите, угроз тогда не было?

— Не было. Он предложил, я отказал, он сказал «подумайте» и уехал.

— Хорошо. Дальше.

И тут я понял, что ловить меня он не собирается. Ему было нужно, чтобы мои слова легли рядом с записью с камеры и с чем-то ещё, что уже лежало в этой папке. Захаров вчера сказал «ждали момент», и вот он, момент, на столе передо мной, с датой и пожелтевшим уголком.

Про похороны я рассказывал медленнее. Мужик в кожанке, в такой же как и Семён был. Но не Семён, другой, я его до того не видел и после не встречал. Подошёл, когда все уже расходились. Говорил намёками. Хороший человек погиб. Вдова молодая, ребёнок маленький, времена нехорошие. И потом: «Ты думай, что следакам писать. Думай». И ушёл.

— Дословно? — спросил следователь.

— Дословно вот это, последнее. Остальное по смыслу, я за каждое слово не поручусь.

— Прямых угроз он не высказывал?

— Прямых нет.

— Как вы его поняли?

— Я его понял так, что если я буду разговорчивым, проблемы будут не у меня. У Оли и у Тёмы.

Он печатал. Потом остановился и посмотрел на меня.

— То есть первоначальные показания вы дали не полностью?

— Да.

Одно слово, и вышло оно скверно. Так вообще выходит правда, когда прикрыться нечем. Я сидел на казённом стуле, и мне было стыдно и за него, за того Гену, и за себя, который полгода смотрел на него свысока. Следователь ничего не сказал. Впечатал мой ответ и пошёл дальше.

— Почему сейчас решили дополнить?

— Потому что теперь есть кому меня выслушать. Тогда не было.

Он на это кивнул, и по серому у него прошло короткое тёплое и погасло. Дальше пошли вопросы по мелочи. Во сколько приходил Семён. На какой машине, если видел. Был ли кто-то при разговоре. Кому я рассказывал о визите до пожара. Я отвечал, что помнил, а где не помнил, говорил «не помню», и он это тоже впечатывал, без раздражения.

— Ваш рассказ не первый кусок, который ложится в эту схему, — сказал он под конец, отправляя протокол на печать. — Я вам это говорю, чтобы вы не думали, будто говорили в пустоту. Прочитайте, подпишите каждую страницу, если всё верно.

Я прочитал. Всё было верно. Подписал. Почерк опять вышел Генин, и в этот раз меня это не царапнуло, скорее наоборот. Пусть будет его почерк. Он его заслужил.

***

Вышел я в половине третьего и постоял у крыльца, глядя на тополь через дорогу. Ждал внутри себя чего-нибудь — дрожи в руках, головной боли, отката. Ничего не было. Прошло, как проходит техосмотр. Приехал, сдал, забрал бумагу, уехал.

И вот от этого стало не по себе сильнее всего. Он тогда сидел в этом кабинете один, с обещанием молчать, купленным чужой безопасностью, и вокруг него не было никого. Сегодня я вышел из того же здания, а вокруг работали люди, у которых есть запись с камеры и папка с уголком, и Ройтман на телефоне, и Захаров в Подольске со своей ровной сталью. Дроздов, конечно, ходит где-то с наличными и выключенным телефоном, и посадить пока некого, Ройтман это сказал честно. Но бумаги подняли. Дело двигалось. Впервые за всё время оно двигалось само, без того, чтобы я толкал его обеими руками, и я стоял у крыльца и не мог решить, радоваться этому или считать.

Считать. Ещё одна галочка в ведомости Захарова, а ведомость он мне вчера показал, даже не открывая.

Ройтману я позвонил из машины. Сказал: всё прошло, подписал, Семён у них есть на записи. Он помолчал секунду и сказал «хорошо», и по этому «хорошо» стало ясно, что он тоже считает. Про Захарова я ему говорить не стал. Пока. То, что он обещал сказать, что скажет потом - он тоже не сказал.

***

Магазин был большой, у трассы, и я в нём был вчера, и охранник у входа меня, кажется, узнал. Фарш взял говяжий со свининой, пополам, на развес, чтобы видеть, что кладут. Картошки два кило для пюре. Молоко. Масло дома лежит, не брал. Хлеб нужен был и в котлеты, и на стол, взял два. Яйца у нас были. К чаю подумал и взял разных пряников, баранок и печенье, потому что торты Ольга Николаевна, судя по описанию, есть не станет, а пряник, может, и съест, если сочтёт его правильным.

Стоял в очереди с фаршем в корзине и улыбался. Час назад я объяснял следователю, почему смолчал в деле о гибели человека. Теперь выбирал картошку. Масштаб у этой жизни меняется каждые полчаса, и я, похоже, притерпелся.

***

Домой я приехал без пяти шесть. На крыльце разминулся с горничной, она уже уходила, с сумкой через плечо, и сказала: «Добрый вечер, Геннадий Дмитриевич, всё убрано, полы, окна тоже». Я поблагодарил. Лера, значит, вызвала её отдельно, на пятницу, ещё вчера, и мне об этом забыла сказать. Молодец. Дом внутри блестел ровно настолько, чтобы не выглядеть музеем. Подушки «пёстрые» лежали на диване. Миска Барона стояла на кухне, где стоит всегда. Я на неё посмотрел и оставил как есть.

Барон пошёл за мной, лёг у стола, на своём месте, откуда видно плиту. Пахло от него по-прежнему морем.

Картошку почистил первой, ей вариться дольше всего. Восемь крупных клубней, разрезал пополам, залил холодной водой, посолил, поставил на сильный огонь. Пока грелась, занялся фаршем. Два ломтя хлеба без корки замочил в молоке, дал разбухнуть и отжал. Фарш вывалил в миску, добавил яйцо, хлеб, мелко резаный лук, соль, перец из мельницы. Мешал руками, ложкой это не мешается, и мешал долго, пока масса не стала однородной и не начала липнуть к ладоням. Котлеты лепил мокрыми руками, чтобы фарш не приставал к ладоням. Вышло двенадцать штук, ровных и чуть приплюснутых, последняя мельче остальных, потому что фарша на неё не хватило. На сковороду с маслом, на сильный огонь, пока не схватятся коркой, потом убавить и под крышку. Кухня наполнилась запахом, от которого любое жильё превращается в дом, и я поймал себя на том, что стою с лопаткой посреди кухни и слушаю, как шипит. У бабушки в Дубках шипело так же.

Картошка тем временем сварилась, слил, бросил масла, помял. Попробовал с краю ложки и понял, что соли мало, добавил щепоть и попробовал снова. Вот теперь нормально. Даже, я бы сказал, хорошо.

Котлеты к этому времени тоже приготовились. Времени оставалось много, и я вымыл миску из-под фарша, протёр стол и подумал, что ужин получится домашний и даже семейный.

***

В начале восьмого пришло сообщение. «Забрала. Едем». Два слова и точка. Ни «всё нормально», ни смайлика.

Я посмотрел на эти два слова дольше, чем они того стоили, и убрал телефон. Стол накрывать не стал, пусть Лера решает, где кого сажать, я тут не советчик. Огурцы из Дубков порезал в миску. Хлеб. Достал тарелки, поставил стопкой у плиты. Барон следил за каждым моим движением, и в какой-то момент я сел рядом с ним на пол, спиной к шкафу, и посидел так, а он положил морду мне на колено.

Из аэропорта ехать час, если без пробок, а в пятницу вечером без пробок не бывает. Я ждал к девяти. Без четверти девять Барон поднял голову. Уши встали. Он посмотрел на дверь и гавкнул один раз, коротко, без злобы. Так он предупреждает, что кто-то подъехал, и второй раз не повторяет, раз мы уже поняли.

Я подошёл к окну. Ворота дрогнули и пошли в сторону. Фары Лериной машины вышли из-за них и вкатились во двор, и я вышел на крыльцо. Интерфейс молчал, Барон было дернулся к Лере, но я дал команду “рядом” и он остался у ноги, и вот теперь я об этом пожалел. Прочитать бы хоть что-нибудь.

Машина остановилась. Первой вышла Лера, с водительской стороны. Дверь она захлопнула сильнее обычного, и я это заметил. Губы у неё были сжаты, не в нитку, как позавчера утром, но близко к тому. Плечи подняты. Она посмотрела на меня через крышу машины, коротко, и во взгляде было одно слово. Потом. Я кивнул.

Они до дома ещё не доехали. Час в машине. И взрослая Валерия Сергеевна, у которой склады и Володя с рацией, вышла из этой машины дочерью, которая опять сделала что-то не так и пока не знает что.

Пассажирская дверь открылась.

Ольга Николаевна выбиралась из машины не спеша. Невысокая, ниже Леры, в светлом плаще, застёгнутом на все пуговицы, с короткой седой стрижкой, уложенной волосок к волоску. Сумка на локте. Указать в ней было решительно не на что: собранная женщина в возрасте, каких в аэропортах десятки, с прямой спиной и внимательными глазами. Она поправила ремешок сумки и оглядела дом. Потом двор. Потом Барона у моей ноги, и на нём взгляд не задержался вообще, прошёл насквозь, как через стекло.

Потом на меня. Быстро, спокойно, сверху вниз и обратно, — так проверяют счёт в ресторане, заранее зная, что сумма сойдётся.

Я пошёл ей навстречу. Барону шепнул «место», и он лёг на крыльце.

Она заговорила первой, ещё до того, как я дошёл.

— Добрый вечер. Вы, наверное, Геннадий?

Глава 2

— Геннадий, — сказал я и остановился в шаге от неё. — Добрый вечер, Ольга Николаевна. С приездом.

Она улыбнулась. Хорошо улыбнулась, широко, по-домашнему, так улыбаются соседке на лестнице, и на секунду я подумал, что Лера перегнула с ожиданиями. Потом заметил глаза. Глаза работали отдельно от улыбки. Они прошли по мне сверху вниз, задержались на обуви, на руках, на воротнике футболки, вернулись к лицу, и всё это уложилось в те две секунды, пока улыбка стояла на месте. Так в хорошем магазине смотрят на вещь, которую уже решили не брать, но из вежливости ещё повертят.

Руку я не протянул. Женщина её возраста руку протягивает первой, если захочет, а она не захотела, только наклонила голову с улыбкой, и от улыбки этой ничего не убавилось. Лера тем временем открыла багажник. Чемодан там лежал один, большой, светло-бежевый, на четырёх колёсах, глянцевый, без единой царапины на боках. На ручке висела кожаная бирка с инициалами. Чемодан этот стоил, я прикинул, как половина зарплаты Толяна, и покупала его, судя по всему, не хозяйка. Хозяйка его выбирала.

— Давайте я возьму.

— Ой, ну что вы. — Она посмотрела на чемодан, потом на меня, и улыбка стала чуть теплее. — Впрочем, если вам не трудно. Только осторожно, там флаконы.

Секунду она ещё держала взгляд, и я в этой секунде стоял и не дёргался. Потянись я раньше, чем она решила, вышло бы, что я у неё что-то забираю. Пусть отдаст сама. Она чуть повела ладонью в сторону багажника, как ведет официант в сторону стола.

Чемодан оказался килограмм на двадцать. Три дня у дочери, а вещей в нём было на две недели, и что-то стеклянное при подъёме мягко ткнулось в стенку. Флаконы, значит. Я это отметил и отложил, потому что с этой женщиной, судя по всему, отмечать придётся много.

— Мам, пойдём в дом, — сказала Лера. — Устала же с дороги.

— Пойдём, доченька. Показывай.

Ольга Николаевна пошла первой, и я пропустил Леру и пошёл замыкающим. Барон лежал на крыльце, где я его положил, и голову поднял, когда она проходила мимо, но не встал. Она посмотрела на меня, коротко, через плечо, сначала на собаку, потом на меня, и я понял, что «место» она заметила и куда-то себе записала. Что именно записала, я не знал, и хорошо, что не знал, потому что Барон был в трёх метрах и вокруг меня стояла обычная человеческая тишина.

В прихожей она сняла плащ, повесила его на крючок сама и поправила перед зеркалом волосы. Волосы поправлять было незачем, они лежали волосок к волоску, но она провела по ним ладонью, посмотрела на себя ещё секунду и осталась довольна. Ногти у неё были в тон помаде, тёмная вишня, ни одного скола. Потом она постояла посреди холла и осмотрелась, как ходят по чужой квартире перед покупкой: лестница, полки, окно, пол под ногами. На подушках на диване взгляд задержался. Она ничего не сказала. Улыбнулась чуть шире и выдохнула носом, негромко, и этот выдох у неё, похоже, заменял целое предложение. Лера рядом со мной выпрямила спину.

Я молчал и нёс чемодан. Объяснять, почему подушки пёстрые, никто не просил.

***

Гостевая была наверху, в конце коридора, окном в сад. Лера включила свет и стала показывать, и показывала она это явно не в первый раз, я это слышал по голосу.

— Вот кровать, бельё свежее. Ванная за этой дверью, полотенца на полке, большое и маленькое. Если ночью прохладно, плед в шкафу, на верхней полке.

Коротко, по делу. Я поставил чемодан у стены, колёсиками к плинтусу, и отошёл к двери, чтобы не торчать посреди комнаты. Ольга Николаевна прошла к окну, отодвинула штору, посмотрела в темноту, где ничего не было видно, кроме фонаря у вольера, и штору задёрнула. Потом подошла к зеркалу над комодом, наклонилась к нему и посмотрела на себя при верхнем свете.

— Зеркало здесь одно? Мне бы с подсветкой, я прошлый раз говорила. Ну, или хотя бы лампу поближе.

— В ванной есть, мам, с подсветкой.

— Ну, справлюсь. — Она выпрямилась. — Хорошая комната, доченька. А это всё давно у вас так обустроено?

Про комнату в этом вопросе было только первое слово. Лера набрала воздуха, и я увидел, как у неё пошёл вверх подбородок.

— Мам, я в этом доме...

Я взял её за локоть. Не сжал, просто положил ладонь, и она замолчала на полуслове, и я ответил вместо неё, глядя на Ольгу Николаевну.

— Дом Лерин. Я здесь с весны. Если вы об этом.

Ольга Николаевна кивнула и улыбнулась мне так, будто я сказал что-то очень милое.

— Ну конечно. Как считаете нужным, вы же взрослые люди.

Она посмотрела на мою ладонь на Лерином локте, задержалась на секунду, и я руку не убрал. Лера под ладонью была натянута, как трос на лебёдке, но молчала. Тон она считала. Я не оправдывался, я отвечал на вопрос, и оправдываться ей тоже стало не с чего.

— Ужин через десять минут, — сказал я. — Котлеты и пюре. Вы пока располагайтесь.

— Спасибо, Геннадий. Вы очень любезны.

Мы вышли, и Лера прикрыла дверь, и на лестнице шепнула «спасибо» одними губами. Я пожал плечами и пошёл в кабинет, снял со стола настольную лампу и отнёс наверх. Постучал, поставил на комод у зеркала, включил. Ольга Николаевна в это время раскладывала на кровати косметичку размером с мою аптечку в сервисе, подняла голову и сказала «о, спасибо», и это «спасибо» было уже на градус теплее, чем в прихожей. Градус я взял. С такими людьми градусы берут по одному.

***

Стол накрывала Лера. Я в это не лез, ей сажать. Мать она посадила спиной к окну, себя напротив, меня сбоку, между ними, и я это место принял и понял, что сегодня оно мне и отводилось. Сидеть посередине. Барон лёг в холле у камина, на своём коврике, и от стола до него было метров восемь. Это значило, что весь ужин я буду обычным мужиком с обычными ушами и читать Ольгу Николаевну придётся так, как читают люди, по рукам и по паузам. Я не жаловался. Могло быть хуже, у Захарова, к примеру, и с интерфейсом ничего не прочитаешь.

Ольга Николаевна спустилась к столу, успев поправить макияж. Помада была освежена, я это видел по чёткому краю, и от неё чуть веяло духами, которых еще несколько минут назад в прихожей не было. К ужину с дочерью и таксистом она собралась как на выход. Лера достала белое, сухое. Ольга Николаевна накрыла бокал ладонью на середине.

— Полбокала, доченька.

Тост сказал я, потому что кто-то должен был, а Лера смотрела в тарелку.

— За то, что долетели. С приездом, Ольга Николаевна.

Чокнулись. Она отпила глоток, поставила бокал, и на стекле остался вишнёвый след, ровный, как штамп. Взяла нож и вилку и разрезала котлету пополам. Посмотрела на срез. Я смотрел, как она смотрит, и вспомнил, что сам эту котлету проверял на сковороде, ножом, потому что термометра у нас нет. Срез был серый, без розового. Она положила кусочек в рот, прожевала и ничего не сказала, и это, наверное, было самое высокое, что котлета могла от неё получить.

— Ну, рассказывай, доченька. Как у тебя дела? Как бизнес?

Лера рассказала. Про сертификаты, про Рината, который сам себя запугал, про склад. Говорила она чуть быстрее, чем со мной, и чуть подробнее, чем нужно, и Ольга Николаевна слушала, кивала, улыбалась и в конце сказала:

— Много ты на себя берёшь. Всегда брала. Ну, тебе виднее, конечно.

— Мам, это работа.

— Я и говорю, работа. Я же не спорю. — Она отрезала ещё кусочек, маленький. — Я просто помню, как ты в семнадцать лет собралась в Москву. Все вокруг: куда, зачем, девочка одна. А я сказала: пусть едет. Кто бы ещё сказал? Отец бы не отпустил, царствие небесное. Я отпустила. И вот, пожалуйста, результат.

Она обвела вилкой стол, дом, окно, и в этом жесте Лера с её складами и сертификатами была результатом, а Ольга Николаевна — причиной. Лера смотрела в тарелку. Про семнадцать лет она мне рассказывала иначе, с чемоданом и ста двадцатью рублями, и там никто никого не отпускал, там уезжали. Я на неё не посмотрел. Ей и без моего взгляда было куда деть глаза.

— А Стас как? — спросила Лера, и спросила, я думаю, чтобы увести разговор от себя.

— Ой, не спрашивай. — Ольга Николаевна отложила приборы, и лицо у неё стало озабоченное, но озабоченное красиво, без единой лишней морщины. — Стас как Стас. Работает. Живёт. А вот девица у него, я тебе скажу, никудышная. Я к ним приехала в прошлое воскресенье, без предупреждения, я всегда без предупреждения, чтобы видеть как есть. И что я вижу? Раковина полная, на плите вчерашнее, она сидит с телефоном. Ногти сама себе красит, представляешь? Сама. Я ей ничего не сказала, я человек воспитанный. Я просто вымыла посуду. Молча. Она поняла. Надеюсь.

— Мам, они взрослые люди.

— Взрослые. — Улыбка. — Если б не я, твой брат до сих пор сидел бы в той квартире с плесенью на кухне. Я ему ремонт организовала. Я прораба нашла, я плитку выбирала, я с ними два месяца воевала за кривой угол. Он мне потом сказал: мам, я бы не смог. Правильно, не смог бы. А эта — что она может? Борщ сварить не может. Я спросила, она говорит, мы не едим первое. Не едят они первое. Я в её годы двоих кормила и работала.

Лера промолчала, и я по тому, как она подняла бокал и не отпила, понял, что про «двоих кормила» она слышала уже много раз и каждый раз в этом месте молчала. Ольга Николаевна вздохнула, аккуратно, и вернулась к котлете.

— Ну ничего. Я с ней поговорю. Не сейчас, я момент выберу. Я умею.

В этом я не сомневался. Про момент она сказала так, что мне на секунду захотелось предупредить девицу, которую я никогда не видел.

Потом она положила приборы на край тарелки, крест-накрест, промокнула губы салфеткой, не смазав помаду, и повернулась ко мне. Улыбка стала шире. Такой широкой у неё ещё не было, а глаза под ней остались там же, где были в воротах, и работали так же.

— А вы чем занимаетесь, Геннадий?

— Мам, у Гены свой сервис, автомобильный, в Серпухове, я же гово...

— Валерия. — Мягко, с улыбкой, не поворачивая головы. — Я у Геннадия спрашиваю. Дай человеку сказать.

Лера замолчала, будто её выключили из розетки. Я положил вилку.

— Автосервис. Диагностика, ремонт, шиномонтаж, недавно открыли мойку и кузовной цех. Сейчас достраиваем ангар, будет полноценная станция. Людей десять, с бухгалтером одиннадцать. До этого работал в такси, иногда и сейчас сажусь за руль.

На этом я остановился. Цифр минимум, жалоб ноль, хвастаться нечем. Она слушала, наклонив голову, и улыбка не сходила, и я ждал. Ждать я умею, столы у меня в прошлой жизни были другие, а ждать за ними приходилось так же.

— Как интересно, — сказала она. — Сейчас ведь всё нестабильно, особенно в маленьком бизнесе. У меня знакомая есть, Тамара, у неё сын кафе открыл на первом этаже, с окнами на сквер. Я ей тогда сразу сказала: Тамара, год, не больше. Она на меня обиделась, месяца два не звонила. Через восемь месяцев закрылись, и она мне сама позвонила, плакала в трубку. Я такие вещи вперёд вижу, у меня на это чутьё с молодости.

— Поэтому кредитов и не беру, — сказал я. — Строю на свои. Если и закроюсь, то тихо, без чужих денег и без чужих слёз.

— Так ответственность-то какая на вас. Люди же, у каждого семья, дети.

— Люди. Я про это вспоминаю каждое пятое и двадцатое, когда зарплату выдаю.

— Ну, это, конечно, совсем не тот размах, что у Валерии. — Улыбка. — Я без обид, Геннадий, вы же понимаете, я как есть говорю, я никогда не юлила.

Лера дёрнулась, я это увидел краем глаза и успел раньше.

— Размах другой, тут и спорить не с чем. У Леры контейнеры из Намангана, у меня «Логаны» из Подмосковья. Только в «Логан» тоже кто-то должен масло залить, и лучше бы честно, иначе человек потом полгода ездит и не знает, что у него под капотом.

Ольга Николаевна помолчала, взяла бокал, отпила, поставив рядом с первым следом на стекле второй, точно такой же.

— Честность — это сейчас редкость. Молодец, что держитесь. Я всегда говорила и говорю: мужчина должен держаться, тогда и вокруг него всё стоит. Лерин отец держался, сколько мог, царствие небесное, а последние годы уже я за нас двоих держала и дом, и его самого.

Согласие это было или укол, я не разобрал и разбираться не стал. Аналитик у меня внутри к этому времени уже устроился за столом и прикидывал, за какие рычаги эту женщину берут и с какой стороны к ней заходят. Я его отправил обратно. Напротив сидела мать Леры и ела мою котлету, и слабых мест я в ней искать не собирался.

Дальше ели молча, и молчание было вроде поездного, когда уже поздоровались и рано прощаться. Лера подложила матери огурцов, та сказала «спасибо, доченька, мне хватит» и один всё-таки съела. Спросила про Воронеж, и Ольга Николаевна ответила, что сухо, что у соседки снизу опять течёт стояк, а управляющая компания третий месяц пишет отписки.

— Соседка ко мне пришла, плачет. Я говорю: Галя, чего ты плачешь, ты письмо напиши. Она: я не умею. Ну, я и написала. Я им так написала, что на следующий день сантехник стоял у неё в ванной, как миленький. Теперь весь подъезд ко мне ходит. Я не отказываю, мне не трудно, я просто удивляюсь, почему люди сами не могут.

Про пряники она сказала «потом, с чаем, если вы не против», и я понял, что чай будет, а значит, вечер она ещё не закрыла.

Барон за весь ужин к столу не подошёл. Лежал у камина, положив морду на лапы, и смотрел на нас, и один раз я поймал на нём взгляд Ольги Николаевны. Взгляд прошёл по собаке и вернулся к тарелке. Она не спросила, зачем в доме собака, и про шерсть тоже не спросила. Пёс лежал у камина, потому что ему сказали лежать, и это, похоже, пошло в ту же графу, куда у неё складывалось всё остальное.

***

Спать легли поздно. Чай с пряниками, потом ещё полчаса, и за эти полчаса я узнал, что кардиолога для себя Ольга Николаевна нашла сама, «пока Валерия год обещала», что Стасу она подобрала работу через свою бывшую ученицу, «он бы сам в жизни не додумался», так и ездил бы на своей фуре, и что в её подъезде старшая по дому она, потому что «больше некому, я пробовала отказаться, не отпустили». Ушла к себе в одиннадцать, сказав «спокойной ночи» нам обоим, одинаково, с одинаковой улыбкой, и я услышал, как наверху щёлкнул замок. Наши двери не запираются. Её запиралась.

В спальне Лера села на край кровати, не раздеваясь, и посидела так. Потом легла назад, поперёк, раскинув руки, и выдохнула в потолок.

Я сел рядом и снял с неё туфлю, потом вторую, потому что она про них забыла.

— Я боялась, что будет хуже.

— Ну, это же твоя мама, — сказал я.

— Я думала, что она скажет что-нибудь про тебя. Прямо. А она сказала «честно, редкое слово, молодец». Ты видел, как она улыбалась, когда про работу спрашивала?

— Видел.

— Это её рабочая улыбка. Она с ней в поликлинике регистратуру строит. — Лера закрыла глаза. — Ты слышал про Москву? Как она меня отпустила?

— Слышал.

— Она меня не отпускала. Она со мной три дня не разговаривала. А теперь “отпустила”. Она так про всё. Если что-то получилось, значит, это она. Если не получилось, значит, её не послушали. — Лера помолчала. — Стасу правда с девчонкой повезло. Нормальная девчонка. Ногти сама красит, потому что они на ипотеку копят. Я знаю, я им помогаю.

— Ты маме это сказала?

— Да ни в жизни. Тогда бы ипотека тоже стала её.

Она открыла глаза и посмотрела на потолок.

— Лампу ты зря принёс. Теперь она будет считать, что ты понял, что ей нужно. Это хуже, чем если бы не понял.

— Пусть считает.

Лера уснула раньше, чем я разделся, так, как и лежала – поперёк кровати, и я аккуратно перекатил её на подушку, стараясь не разбудить. Она не проснулась. Барон внизу вздохнул на весь дом и я спустился вниз, взял поводок и мы прошлись по улице до КПП и обратно. У камина он с некой укоризной посмотрел на меня, но без напоминаний лег на свой коврик сам.

Глава 3

Утром Барон ушёл во двор, как и было задумано. Лера сама его выпустила, до того как мать спустилась, и вернулась, отряхивая ладони. Решение своё она держала. Держать его на глазах у матери оказалось труднее, чем принимать в машине.

Ольга Николаевна спустилась в половине девятого. Спустилась она с полным макияжем, на который, если я правильно помню Марго, уходит минут сорок, и в светлой блузке, отглаженной, и волосы у неё лежали так же, как вчера, только теперь я знал, что для этого понадобилась лампа. Она села за стол на место, куда её посадили вечером, и положила руки перед собой, и ногти на белой скатерти смотрелись как вишня на торте.

— Валерия, мне чай. Не кофе. И без сахара, ты помнишь, да, доченька?

— Помню, мам.

— И хлеб подсуши, я мягкий не ем, у меня от него...

— Помню.

— Ну вот и умница. Я тебя хорошо воспитала, что ни говори.

Лера пошла к тостеру. Я сидел с кофе и смотрел, как она идёт, и как ставит хлеб, и как достаёт чашку матери, не свою кружку с котом, а белую, тонкую, и ставит на блюдце, чего в этом доме не делали никогда. Мне хотелось встать и сделать это самому. Я не встал. Полезь я сейчас спасать, я бы забрал у неё то, что она в машине решила сама.

Барон был возле вольера, метрах в двадцати за домом, и интерфейс, соскучившись за ночь, включился без спроса.

Ольга Николаевна сидела напротив, и я впервые её увидел.

Фон у неё был плотный оранжевый, без единого просвета. Такой я видел у Орлова, когда он вёл меня по цеху. Власть. Уверенность, из которой выкачали воздух, потому что воздух ей ни к чему. Поверх оранжевого лежала тонкая пурпурная плёнка, вроде масляной на воде, и на языке от неё пошёл скрежет пенопласта, который тянут по стеклу. Домашнее вросшее высокомерие, такое носят десятилетиями и перестают замечать. И была ещё одна жилка, золотистая, тёплая, карамель на языке, и шла она не наружу, к дочери или ко мне, а внутрь. К себе. Она себя любила. Это было единственное тёплое, что там нашлось, и оно было отдано одному человеку, и человек этот сидел напротив меня с вишнёвыми ногтями. А под всем этим было пусто. Я поискал там хоть тоску, хоть щель для пальца, как ищут паутинку в чужом фоне, и не нашёл. Как она сказала, так и есть, и мир под это подстраивался с таким постоянством, что разницу между собой и миром она видеть перестала.

Вчерашние истории теперь складывались в одну. Стояк, ремонт у сына, Москва в семнадцать лет, кардиолог. Во всех этих историях в центре стояла она, и всё, что вокруг неё получалось, получалось из-за неё, и оранжевый на этом держался, как держится дом на фундаменте. Убери — и что останется? Я не знал. Она, думаю, тоже не знала и проверять не собиралась.

У Захарова была сталь, но сталь он держал, ему это стоило сил. Здесь держать было нечего. Здесь так было устроено.

Я отвёл глаза, потому что в упор это читалось втрое сильнее и от пурпура начинало давить в висках. Лера поставила перед матерью чай и подсушенный хлеб, Ольга Николаевна сказала «спасибо, доченька», и в оранжевом ничего не шевельнулось. Спасибо она говорила обслуживающему персоналу, и говорила ласково.

— Ольга Николаевна, сыр? — спросил я.

— Спасибо, Геннадий, я мало ем сыра. Фигура. — Улыбка. — В моём возрасте за ней приходится следить, а то дочь стесняться начнёт. Я в её годы весила на шесть килограммов меньше, между прочим. Я себя держу.

— Помидоры?

— Одну половинку.

Я положил половинку. Она кивнула. Разговор на этом кончился, и я не стал его оживлять. Короткие фразы, уважительный тон. Никто никого не спасает. Лера села со своей кружкой с котом, посмотрела на мать, на меня, и в её янтаре, который я видел через стол, стояла узкая ржавая полоса, и я её понимал. Но полоса не расширялась. Это уже было кое-что.

***

Мясо я мариновал вчера, пока варилась картошка, и за ночь бёдра в кефире с луком дошли как надо. Добавил лимон и перец, посолил. Уголь берёзовый, два мешка, розжиг щепками, а не жидкостью, потому что жидкость потом пахнет до вечера. Мангальная зона у нас за домом, возле бани, я его чистил на прошлой неделе и знал, что решётка встанет.

Ольга Николаевна вышла на террасу с чаем и села в кресло, в тени, метрах в семи от мангала, и села так, чтобы солнце не попадало на лицо. Наблюдать. Барон у вольера поднял голову на неё и опустил с грустным взглядом. Лера в кухне резала овощи, я видел её через окно, и по тому, как она держала нож, видел, что она слушает террасу.

— Вы уголь сразу весь высыпали? — спросила Ольга Николаевна. — У нас обычно подкладывают.

— Подкладывать буду позже, — сказал я. — Сначала нужно, чтобы взялся весь.

— Ну, вам виднее. Лерин отец всегда говорил, что у меня руки не для угля. — Она посмотрела на свои руки и улыбнулась им. — И был прав, между прочим. Зато я ему говорила, когда снимать. Он снимал, когда я говорила. Ни разу не пересушил.

— Правильно говорил. Шашлык — мужское блюдо, тут нам можно ошибаться, и никто не заметит.

— Я замечу, — сказала она добродушно.

Оранжевый на террасе лежал без движения, и я его не трогал, работал. Уголь занялся, пошёл белым, я выровнял его кочергой и стал нанизывать бёдра. На шампур по четыре, плотно, чтобы не крутились. Руки в кефире, лук лип к пальцам, и телефон в кармане зазвонил именно в этот момент, как звонят всегда.

Ройтман. Я вытер ладонь о полотенце, зажал телефон плечом.

— Слушаю, Герман Аркадьевич.

— Доброе день, Геннадий Дмитриевич. Я обещал сказать то, что не горит. Оно и не горит, но вы где-то на природе, судя по звуку, и слушать вам сейчас удобно.

— У мангала я, Герман Аркадьевич, шашлык одеваю на шампура.

— Надеюсь, новость моя шашлык вам не испортит. Так вот, о чем я. Вами интересовался Орлов.

Я насадил бедро.

— Ну, мы же с Романовым с ним дела ведём. Вы же их сопровождаете, он мог...

— Нет, Геннадий. — Ройтман меня оборвал, а делал он это не часто. — Он приходил ко мне. Под предлогом сделки, прилично одетый, с бумагами, всё как полагается. Только интересовало его не сопровождение. Его интересует ваша личная жизнь. Кто вы, откуда взялись, с кем живёте и на что. И знаете, что его интересует больше всего? Почему-то ноябрь.

Шампур у меня в руке стал тяжелее. Я положил его на бортик.

— Подумайте над этим, — сказал Ройтман. — Я таких людей вижу насквозь, я с такими много лет работал. Если он начал копать, он найдёт то, что ищет. Ума на это много не надо, надо только не останавливаться, а он, поверьте мне, не остановится.

— Спасибо, Герман Аркадьевич.

— Звоните, если что, Геннадий.

Гудки. Я убрал телефон, вытер руки ещё раз, взял шампур и насадил следующее бедро, потом следующее, и руки делали это сами. Ноябрь. Орлов нашёл шов. Он нашёл его в бумагах, потому что бумаги это показывали любому, кто положит их рядом. До ноября таксист с долгами, после ноября с адвокатом с Тверской. Я это знал давно, с того дня, как Панкратов пробил номер «Лексуса» и сказал «высокого полёта». И всё равно услышать это от Ройтмана было как получить по пальцам шампуром.

Ройтман тоже видел шов. Не мог не видеть. Он просто сидел по эту сторону и вопросов не задавал, потому что ему платили за то, чтобы не задавать. Орлову за это не платил никто.

— Проблемы? — спросила с террасы Ольга Николаевна.

— Работа.

— В субботу. — Улыбка. — У Валерии тоже вечно в субботу. Я ей говорю: доченька, нельзя так, я в твои годы выходные себе оставляла. Не слушает. Ну, вы люди занятые, я понимаю.

— В субботу, — согласился я и положил шампуры на мангал.

Мясо зашипело. Думать буду в понедельник. У меня сегодня мангал, на мангале бёдра без кожи, а на террасе женщина, которая обязательно найдёт в них жир.

***

Стол накрыли на улице, под навесом, рядом с мангалом. Лера вынесла рис, достала овощи с решётки, зелень. Хлеб, огурцы, которых у нас после Дубков было на месяц вперёд. Барон у вольера сел и смотрел на стол с надеждой, но так и не подошел и что он при этом думал, объяснять не надо.

Бёдра вышли как надо. Снаружи корка, внутри сок, я проверил первое сам, ножом, у мангала, пока никто не видел. Разложил по тарелкам. Ольге Николаевне положил два, потому что три было бы много, а одно мало.

Она ела не спеша, и ела красиво, я бы сказал, для кого-то. Отставленный мизинец, салфетка на коленях, кусочки маленькие. Разрезала бедро, посмотрела, отправила кусок в рот, прожевала. Отрезала ещё. И тут нож у неё остановился, она что-то поддела вилкой и сдвинула на край тарелки. Белесый кусочек с ноготь. Я его со своего места видел плохо, зато видел, куда он поехал и как, на виду, чтобы стол заметил. Оранжевый на ней расширился и потеплел.

Лера положила нож.

— Мам, это куриное бедро без кожи. Там нет жира.

— Валерия, я вижу, что я ем. — Улыбка. — Ты же знаешь, доченька, я с детства так. Не обращай внимания.

— Ты всегда видишь. Ты хоть раз что-нибудь съела, не отодвинув на край?

Вышло резко, она сама это услышала и покраснела. Оранжевый на террасе не дрогнул. Ржавое у Леры вспыхнуло и тут же ушло под бурый стыд с полынью.

— Ольга Николаевна, спасибо, что заметили. В следующий раз буду внимательнее.

— Пожалуйста, Геннадий. — Улыбка догнала. — Приятно, когда мужчина слышит. Это тоже редкость. Я Стасу говорю, говорю, а ему как горохом об стенку.

И стала есть дальше, так же, как до этого. Оранжевый лежал широкий и тёплый, она была права, ей это признали при дочери, и день у неё сложился. Лера смотрела на меня через стол, и в её янтаре ржавчина растворялась, а на её месте, если я не ошибся, поднималось что-то похожее на смех, который нельзя выпустить. Она опустила глаза в тарелку и принялась за рис.

Барон у вольера тявкнул один раз. Я к нему не пошёл. Сцену из этого делать было незачем, сцена уже была, и я её только что закрыл.

— Перец удался, — сказала Ольга Николаевна минут через пять. — Не чёрный. Валерия, ты видела? Не чёрный.

— Видела, мам.

— Снял раньше, — сказал я.

Лера за столом кашлянула в кулак.

***

— А знаешь, что я подумала, Лерочка, — сказала Ольга Николаевна, отодвигая тарелку. — Мы с тобой сколько уже вместе по магазинам не ходили? Почти год уже? Больше? Мне тут нужно кое-что посмотреть, а у нас в Воронеже этого нет, я узнавала. И мне бы к косметологу попасть, пока я здесь. У меня своя в Воронеже, но она в отпуске до пятнадцатого, а я так долго не могу, у меня режим. Найди мне кого-нибудь приличного, у тебя же наверняка есть.

— Есть, мам.

— Ну вот и позвони. Скажи, что мама из Воронежа, на один день всего, пусть найдут окно. Найдут, я тебя уверяю, им такие клиентки нужны.

Лера посмотрела на меня. Я смотрел на решётку, где оставался последний перец. Потом она выдохнула носом, почти как мать, только у неё это вышло без улыбки.

— Хорошо, мам. Сейчас позвоню.

Через час я стоял в воротах и провожал Лерину машину. Лера сидела за рулём в тёмных очках и в блузке, которую при мне надевала один раз, на переговоры. Ольга Николаевна опустила стекло, уже устроившись на пассажирском, и помахала мне ладонью.

— Не скучайте, Геннадий. Мы на девичник. — На последнем слове она звонко рассмеялась.

Стекло поехало вверх. Барон дошёл со мной до ворот, посмотрел вслед машине и лёг на своё место у крыльца, а я подумал, что девичник с этой женщиной похож, наверное, на техосмотр у придирчивого инспектора. Пошёл мыть шампура.

Вернулись они в начале одиннадцатого. К десяти я уже держал телефон в руке и два раза открывал Лерин номер, потому что «на пару часов» кончилось ещё в четыре, а в восемь Лера написала «скоро» и больше не писала. Фары вкатились во двор, я вышел на крыльцо, и Ольга Николаевна прошла мимо меня с двумя пакетами и словами «спокойной ночи, Геннадий, я просто с ног валюсь», и наверху щёлкнул замок. Лера вошла следом вообще без пакетов.

Оказалось, за восемь часов они были в одном торговом центре.

Она сходила в душ и упала на кровать ничком, в халате, даже не расстелив. Барон остался на террасе, интерфейс работал. Янтарь у Леры был тонкий, растянутый, вроде плёнки на молоке, а под ним лежал ровный серый туман без просветов, какой я видел у диспетчеров после суточной смены. Асфальт после дождя на языке. Злости в ней не было, была выжатость, и она про себя это понимала и всё равно не жаловалась.

— Ген, — сказала она в подушку. — Ты даже представить себе не можешь, что это такое, ходить с моей мамой по магазинам.

— Расскажи.

Она перевернулась на спину и говорила в потолок, потому что в потолок было проще.

— Она шопоголик, Ген. Настоящий шопоголик. Заходит в бутик и берёт первую попавшуюся вещь. Мнёт её в руках минуты две, выносит поближе к витрине и смотрит на свет, кладёт обратно, а через двадцать секунд берёт снова, потому что ей показалось, что в первый раз она плохо посмотрела. Потом зовёт консультанта и выясняет, из чего сшито, где сшито, есть ли другой цвет и почему этот другой цвет не висит в зале, раз он вообще существует. Девочка бежит на склад. Приносит. Мама трогает второй цвет ровно столько же, сколько первый, складывает оба на стойку, говорит «спасибо, я подумаю» и идёт в соседний магазин. И так весь этаж. Потом второй этаж. А потом она мне говорит: доченька, а давай пройдём ещё разочек, я в первом, кажется, не всё досмотрела.

— По второму кругу, значит.

— По второму кругу, с теми же девочками. Они уже здоровались с ней по имени и отчеству. Одна, когда мы зашли к ней в третий раз, молча развернулась и пошла на склад, я даже рта открыть не успела. Я не жалуюсь, ты не подумай, я просто хочу, чтобы об этом хоть кто-то знал.

Я знал. Серый туман у неё никуда не уходил, но янтарь поверх него, пока она рассказывала, чуть уплотнился, и это было уже что-то. Я спросил про завтра. Улетала Ольга Николаевна вечерним рейсом, в семь, выезжать в четыре.

— А завтра, — сказала Лера и закрыла глаза, — завтра я везу её к косметологу. Записала на одиннадцать, к Инессе, еле уговорила втиснуть. Процедура полтора часа, плюс дорога, плюс мама будет ей объяснять, как правильно работать. Так что я там до двух, в кресле у окна, с журналом про интерьеры за позапрошлый год.

Уснула она через минуту. Халат снимать с неё я не стал, накрыл сверху одеялом.

Утром они уехали сразу после завтрака, и я остался дома один, с Бароном и с тишиной, которая после двух дней с гостьей звенела как после концерта. Позвонил Толяну, потому что воскресенье, а руки просили дела.

— Стены внутренние поставили, все три, — сказал он. — Сегодня никого нет, Крылов своих отпустил, но к следующей неделе переедем в новый, я уже прикинул, что куда встанет. Старые боксы тогда разбираем, и Крылов наращивает ангар на их место. Всё, как ты хотел, без отрыва от производства, так сказать. Машины принимаем, стройка идёт. У тебя-то чего? Голос какой-то не воскресный.

— К нам мама Леры приехала. На выходные.

Толян помолчал. Потом хмыкнул так, что я услышал, как он улыбается.

— Ну, держись, начальник. Тёща — она как ГИБДД. Вроде и не нарушал, а всё равно виноват.

— Она мне не тёща.

— Это пока.

Мы ещё минут пять обсуждали, куда ставить подъёмник в новом боксе, и от этого разговора мне стало легче, чем от всего вчерашнего мангала.

Вернулись они около трёх. Есть не стали, перекусили где-то в ресторане при салоне, и Ольга Николаевна сразу пошла наверх собирать чемодан. Лицо у неё было свежее, чем утром, если такое возможно, и она об этом знала. С лестницы сказала:

— Косметолог твоя, Инесса… руки хорошие, но препараты она подбирает наугад. Я ей объяснила. Она записала. — И через ступеньку, уже другим тоном: — В следующий раз приеду на подольше, доченька. Сейчас никак. Я Стаса с этой его пассией одних надолго оставить не могу, там глаз да глаз нужен.

Чемодан я снёс вниз, он потяжелел на два пакета. В воротах прощались теплее, чем здоровались. Обниматься со мной Ольга Николаевна не стала, да я и не рассчитывал, а осмотр сверху вниз никуда не делся, просто прошёл быстрее, чем в пятницу. Она подала мне руку, сухую, с вишнёвыми ногтями, и подержала мою секунды две.

— Вы хорошо готовите, Геннадий. Для мужчины даже очень хорошо. Валерию мою не обижайте, а если что, вы знаете, я приеду и разберусь. Я всё вижу, вы меня поняли.

— Понял, Ольга Николаевна. Счастливого полёта.

— И собаку в дом не пускайте, это негигиенично. Ну, вам виднее, конечно же.

Барон лежал на крыльце и на «негигиенично» даже ухом не повёл. Машина выехала, ворота поползли обратно, и я ещё постоял во дворе, слушая, как мотор уходит за поворот. Выходные я отработал, и на этом раунд закрылся. Счёт в таких историях никто не ведёт, тут можно только дотянуть до следующего приезда, а про следующий приезд она предупредила сама, ещё с лестницы.

Глава 4

Ещё с полминуты за поворотом было слышно шум колес, а потом его съела трасса, и во дворе остались мы с Бароном и остаток воскресенья. Я сел на ступеньку крыльца. Сел без всякой задачи, доски за день нагрелись, грели через джинсы, и вставать с них не хотелось.

Барон посмотрел на ворота, потом на меня, подошёл и улёгся рядом, боком к моей ноге. Вздохнул он при этом на весь двор, длинно, с подвыванием на выдохе, так у нас в гараже вздыхает Толян, когда проблемный клиент наконец уехал и можно снять перчатки.

— Да, — сказал я ему.

Он скосил на меня глаз и положил морду на лапы. Два дня пёс лежал там, где ему сказали, к столу не подходил и в дом заходил по расписанию, которое ему никто не объяснял. Сам бы я так не смог, мне и одного ужина хватило, чтобы заработать зуд между лопатками.

Плечи отпускало медленно, по сантиметру. Два дня я держал спину, а заметил это только сейчас, когда держать стало незачем. В прошлой жизни такое случалось после совета директоров: выходишь в коридор, и тело само сообщает, что четыре часа просидело на краю стула. Здесь стул был кухонный, а совет директоров состоял из одной женщины с вишнёвыми ногтями.

Думать про Ольгу Николаевну я не стал. Винтики её я видел за завтраком, когда Барон ушёл к вольеру, и больше мне туда не надо. Голова, освободившись, сама поехала в другую сторону, и сторона эта мне понравилась меньше.

Телефон в кармане был тёплый от солнца. Вчера он зазвонил у мангала, и я стоял с шампуром с рукой в кефире и слушал Ройтмана. Орлов приходил на Тверскую. Под предлогом сделки, с бумагами, всё как полагается. Только Ступино его там не интересовало. Его интересовал ноябрь.

Я тогда положил шампур на бортик и сказал себе: думать буду в понедельник. Понедельник наступал завтра, а думать я начал сегодня, на крыльце.

Орлов человек другой породы. Полковник с тридцатью годами в управлении, потом служба безопасности на двенадцать сервисов, людей он отбирал сам и учил сам, как-то у него вырвалось — «я таких вербовал». Потом он сказал «шучу», и верить этому я тогда не стал. Такие люди не шутят, они проверяют, как ты моргнёшь.

Шов он нашёл. Шов этот я знал лучше него, он лежит в любой моей бумаге, и убрать его оттуда нельзя. До ноября — Гена Петров, один человек, в ноябре – уже другой. Положи два листа рядом, и вопрос задаст себе любой клерк. Орлов положил. А раз пошёл спрашивать к Ройтману, значит, в бумагах ответа не нашёл.

Что он найдёт дальше, я прикидывал без удовольствия. Курсов не было, наследства тоже, и покровитель в учредителях у меня не числился. Человек с его выучкой перебирает эти варианты за вечер и упирается в пустоту, а пустоту такие люди терпеть не умеют, они в неё лезут руками. Ройтман сказал это своими словами: ума тут много не надо, надо только не останавливаться.

Барон под боком пошевелился. Я почесал его за ухом и подумал, что у Орлова ко мне не так много официальных дорожек, одна проходит через Романова, вторая через поставки железа. «ВентИнвест», опцион, отец со своей бумажкой и карандашом.

Отца я набрал, не вставая с крыльца.

— Гена! — Ответил он сразу, и голос был домашний, с телевизором на фоне. — Не ждал в воскресенье. Случилось что?

— Ничего не случилось. Сижу на крыльце, собаку чешу. Как ты?

— Я-то нормально. Тамара звонила. — Телевизор стал тише, он, видимо, отошёл в другую комнату. — Спрашивает, когда вы с Лерой приедете. Я говорю: Тамара, у них лето, у Леры хлопок, у Гены ангар. Она говорит: ангар стоит, а я старею. Это она про себя, заметь, и стареет она с тех пор, как я её помню.

— Передай, что приедем. Я серьёзно. Только отдохнем немного.

— От чего отдохнете?

— У нас гостья была. Два дня. Лерина мама.

Отец помолчал, потом засмеялся, негромко, в ладонь, чтобы не разносилось по квартире.

— Познакомились, значит.

— Познакомились. Она, кстати, тоже из Воронежа.

— Да ладно. — Пауза, я слышал, как он это переваривает. — Ну, Воронеж большой. Хотя Тамара бы её нашла за неделю, если б захотела.

— Лучше не надо. Двух таких Воронеж не выдержит.

— Тяжело было?

— Толян сказал, тёща как ГИБДД. Вроде не нарушал, а виноват. — Я посмотрел на ворота. — Она мне не тёща, формально. Но по ощущениям я прошёл техосмотр. Ни одного замечания вслух, и всё равно понимаешь, что диагностическую карту тебе не выдадут.

— Тамарка тебя допрашивала не мягче, — сказал он. — Ты просто тогда про Мартина Идена помнил.

— У Тамары Андреевны были вопросы. У этой — глаза. Вопросы мне, честно сказать, нравятся больше, на них хотя бы можно ответить.

Он ещё посмеялся, потом телевизор на фоне совсем пропал, и я понял, что он сел. Отец садится, когда ждёт делового разговора.

— Дмитрий, я чего звоню. Как со Ступино? Орлов не шевелится?

— Так, погоди. — Зашуршала бумага. Карандаш у него, по-моему, живёт в одном кармане с очками. — Допсоглашение подписали в среду. Первая партия узлов в пути, завод прислал подтверждение по срокам приёмки, всё письменно, как Герман Аркадьевич велел. Андрей звонил в четверг, вежливый, спросил, не нужно ли чего от оператора. Сам Вадим Сергеевич не объявлялся. Даже на обед не зовёт, а раньше звал. Ровно всё, Гена. Я даже спать стал.

— Совсем ровно?

— Совсем. А что? Ты спрашиваешь так, будто ровно — это плохо.

Я смотрел на вольер в дальнем углу двора и думал, что отец прав в формулировке. Я спрашивал именно так. Человек, который три недели назад подсовывал нам невыполнимый график и визировал его за сутки, вдруг оставил Ступино в покое. Тишина на контрактной линии означала, что дело он не бросил, просто внимание его ушло в другое место. А куда оно ушло, мне вчера у мангала сказал Ройтман.

— Хорошо, что ровно, — сказал я. — Пусть так и идёт.

— Ген. — Он не купился, я и не рассчитывал, наблюдательность у нас, видимо, фамильная, как нос. — Ты что-то знаешь. Я по паузе слышу.

Врать ему не хотелось, и я сказал ту часть, которую мог сказать.

— Ройтман звонил вчера. Орлов к нему приходил. Спрашивал про меня. Лично про меня — откуда взялся, на что живу. Ступино его там не интересовало.

В трубке стало тихо. Потом отец сказал, и голос у него сел на полтона:

— Он к тебе лезет через меня?

— Пока нет. Если бы лез через тебя, у тебя не было бы ровно. Он пошёл сам.

— Что ему от тебя нужно?

— Понять, кто я. — Я сказал это и услышал, как оно звучит. — Ему непонятно, откуда у таксиста хватка. Вот и копает.

— Гена. Если что — я рядом. У меня есть кому позвонить, ты знаешь. Я в этой отрасли тридцать лет, меня помнят.

— Знаю. Спасибо. Ты веди как ведёшь. Письма, сроки, всё на бумаге, никаких душевных звонков главному инженеру. Остальное моё.

— Моё, твоё. — Он вздохнул. — Ты приезжай на неделе. Просто так. Чаю выпьем.

— Приеду.

Я убрал телефон и посидел ещё. Солнце ушло за сосны, доски под мной начали остывать. Всё сходилось так аккуратно, что мне это не нравилось отдельной строкой. Ройтман сказал, куда Орлов смотрит. Отец подтвердил тишиной. Когда противник перестаёт стучать там, где ты ждёшь удара, хороших новостей в этом мало. Он ищет другую стену.

А другая стена — это я сам, с моим ноябрём, с бабушкой в Туле, с Лерой и с флешкой в сейфе у Ройтмана. Про это думать сейчас было нельзя. Лера вернётся через час, и человек с лицом после совещания ей дома ни к чему.

***

Остатки шашлыка стояли в холодильнике в двух контейнерах. Бёдра отдельно, рис с овощами отдельно, я их ещё вчера разложил, пока Ольга Николаевна пила чай и рассказывала про стояк. Духовку я поставил на сто двадцать, бёдра переложил в форму, накрыл фольгой. Греть курицу надо медленно, иначе она сохнет снаружи раньше, чем согреется внутри, и выходит подошва с запахом вчерашнего праздника.

Бутылка белого нашлась в шкафу под лестницей, я убрал её в холодильник, на дверцу. Достал два бокала. Посмотрел на них и подумал, что Лера вернётся после шести часов с матерью, и выдохнуть ей будет проще, если найдётся, на что опереться. Бокал для этого годится.

Барон пришёл с террасы, посмотрел на духовку и сел в метре от неё, как садится перед телевизором. Я дал ему кусочек бедра из контейнера, холодный, он проглотил его не жуя и посмотрел снова.

Стол я вытер, дошёл до террасы и вернулся. Без десяти восемь. Рейс в семь, из аэропорта час, если повезёт с Каширкой. Значит, скоро.

***

Барон услышал первым. Поднял голову с лап, ухо встало, и он гавкнул один раз, коротко, так он сообщает, что свои. Я вышел на крыльцо.

Ворота отъехали, фары вкатились во двор, и Лерина машина остановилась на своём месте. Мотор заглох, фары погасли, а дверь так и осталась закрытой.

Я дал ей полминуты, потом спустился и пошёл к машине. Барон обогнал меня, сунулся к водительской двери, встал на задние лапы и ткнулся носом в стекло. Лера сидела, положив обе руки на руль, и смотрела вперёд, на дом. Лицо у неё было пустое, доехала и дорогу не помнит.

Я открыл дверь. Она повернула голову, посмотрела на меня и ничего не сказала. Я тоже. Присел на корточки рядом с открытой дверью, чтобы быть на уровне её глаз, и положил руку ей на колено. Барон попытался влезть между нами, не влез, покрутился и сел рядом со мной. Интерфейс у меня стоял выключенный, и Леру я читал глазами, по старинке. Мне хватало. Плечи у неё были подняты до ушей, и она об этом, кажется, не знала.

Так мы сидели минуты две. Никто не говорил. Потом она отстегнула ремень, вышла, я выпрямился, и она прижалась ко мне всем телом, лбом в ключицу, и так стояла. Я обнял её и молчал, потому что она просила молчать ещё в пятницу, взглядом через крышу машины, и просьба эта, судя по всему, действовала до сих пор. Барон обошёл нас кругом, обнюхал её туфли, понял, что его тут не ждут, и отошёл к вольеру. Ушёл метров на двадцать, принялся за вечерний обход, и интерфейс у меня включился сам.

Серый туман стоял густой, без просветов, и на языке у меня лёг мокрый асфальт. Такой я видел у неё вчера после торгового центра, только вчера под туманом ещё держался янтарь. Сегодня янтарь ушёл на дно и лежал там тонкой плёнкой. А поверху, по серому, шла ржавая крошка, колючая, и направлена она была внутрь. На себя. Лера злилась на себя, и злость эта была старше сегодняшнего дня.

Барон вернулся, и интерфейс погас.

— Пойдём в дом, — сказал я ей в волосы. — Там курица.

Она кивнула в ключицу, не отрываясь.

***

Я посадил её на табурет у стола, достал форму из духовки, снял фольгу. Бёдра дошли как надо, сок на дне, корка целая. Рис высыпал на сковороду, добавил ложку воды, накрыл. Лера сидела, сложив руки на столе, и смотрела на меня.

— Налей вина, — сказала она.

Я достал бутылку с дверцы, открыл, налил ей на треть. Она посмотрела на треть и подвинула бокал ко мне. Я долил до половины. Она отпила сразу, два глотка, поставила бокал и подержала его за ножку.

Я налил себе, сел напротив и стал ждать. Рис на сковороде начал шипеть, я встал, выключил, вернулся. Она всё держала бокал за ножку.

— Она всю дорогу говорила, — сказала Лера. — Час. От ворот до паркинга. Голос ни разу не повысила. Я даже музыку не могла включить, она бы сказала: доченька, я с тобой разговариваю.

Она отпила ещё.

— Про тебя. Всё, что я ждала в пятницу и не дождалась. Она это приберегла для машины, когда ты не слышишь. — Лера провела пальцем по краю бокала, туда и обратно. — Смысл такой, что я себе не пару выбрала. У меня компания, склады, меня в Намангане по имени знают, а рядом со мной человек, у которого гаражи под Серпуховом. Она это слово три раза сказала. Гаражи. Каждый раз с паузой, чтобы я точно его услышала.

Голос у неё дрогнул на «гаражи», и она остановилась, посмотрела в вино.

— Я ей про плов, про то, как ты готовишь. Она мне на это — ну и нанимай повара, повар дешевле. — Лера усмехнулась одним углом рта, и усмешка вышла кривая. — Понимаешь, да? Она тебя в прислугу перевела между Подольском и Домодедово. Очень спокойно. Даже с сочувствием, вот это хуже всего, она же за меня переживает. А я сижу, руль держу и чувствую, что у меня щёки горят, как в школе, когда у доски стоишь и знаешь ответ, а сказать не можешь.

Я молчал. Сидел, держал бокал, не пил. Защищаться не было от чего, я и не собирался. Ольга Николаевна прочитала во мне то же, что сейчас читает Орлов, две колонки, до ноября и после, и ни одного объяснения между ними. Орлов на этом месте споткнулся о загадку. Она увидела неудачника, которого дочь собралась поднимать за свои деньги.

— А потом она слово сказала. — Лера подняла глаза. — Я его повторять не буду, ты и так понял какое. Про то, что у тебя уже всё было и всё сгорело. Что я тебя подбираю. Что хороший человек — это мало, в почти сорок надо по-другому считать. — Она сжала губы и выдохнула через нос. — Ген, я час это слушала. Шестьдесят минут, я на часы на приборке смотрела. Мне было так стыдно, что я тебя там не защищаю, что я даже на неё разозлиться не смогла. Всё на себя ушло. Прости меня.

Пальцы у меня на ножке бокала сжались сами, и я их разжал. Слово она и правда не повторила, зато я его услышал целиком, с материнской интонацией и с «доченькой» на месте. Лера её воспроизводила, не замечая. Годы тренировки.

— Я сказала: мама, хватит. — Она посмотрела на свою руку. — Один раз. А она ответила «ну, тебе виднее, доченька» и замолчала. До самого аэропорта. А на прощание, уже с чемоданом: ты подумай, Лерочка. Я ведь всё вижу.

Она допила бокал и подвинула его ко мне. Я долил.

— Я не из-за неё, Ген. — Голос пошёл вниз, к шёпоту. — То есть и из-за неё тоже. Я из-за того, что сидела и кивала. Мне тридцать семь. Я вполне состоявшаяся личность. А я час слушала, как моего мужчину называют неудачником, и молчала. Она же мама. — Она не договорила, махнула рукой и замолчала. В кухне стало слышно, как остывает духовка, пощёлкивая. Барон лежал у двери на террасу и смотрел на нас, морда на лапах. Я подвинул к ней тарелку с бедром, она на него посмотрела и не взяла.

Рассказывать ей, что гаражи к осени станут станцией, что Ройтман у меня в жизни оказался не от бедности, что повара я и правда мог бы нанять, значило бы разговаривать с Ольгой Николаевной, а Ольга Николаевна уже летела над Тульской областью. Напротив меня сидела Лера, и отчёта по активам она от меня не просила.

— Лер, — сказал я. — А ты сама что думаешь?

Она посмотрела на меня. Долго, секунд пять, и я видел, как вопрос до неё доходит. Вопрос был про неё одну, и она это услышала. Потом лицо у неё поехало, углы рта дёрнулись, и она сказала, глядя в стол:

— Дурак ты, Гена. Я тебя люблю.

— Так ведь и я тебя, Лер.

Она подняла бокал, я поднял свой, стекло стукнуло негромко, и она перегнулась через стол и поцеловала меня — коротко, в губы, с привкусом вина.

***

Мы доели бёдра, что оставались, и рис, и я открыл окно, потому что духовка нагрела кухню. Лера рассказывала про Инессу, косметолога, которой мать объясняла, как правильно работать, и смеялась уже почти по-настоящему. Барон получил еще один кусок и ушёл с ним на коврик. Я мыл форму и думал, что вечер, кажется, выправился.

Лера сидела с бокалом, крутила его за ножку и смотрела в вино, как смотрят в костёр. Потом заговорила, тихо, скорее себе, и я выключил воду, чтобы слышать.

— Знаешь, мне тяжело в одном. — Она не поднимала глаз. — Я в машине думала, пока она говорила. Думала про тебя, чтобы не слышать её. И поняла, что меня задевает. Дело же не в твоих секретах. Секреты у всех, Ген. У меня Инга десять лет сидела в соседнем кабинете. У мамы папина карта где-то в шкафу, и она мне за двадцать лет ни разу не сказала где. Я и сама тебе не всё рассказываю, про бизнес, про деньги, просто потому что не до того.

Она отпила глоток и поставила бокал.

— Ты обещал рассказать. Ты каждый раз говоришь «когда-нибудь», и я каждый раз прошу не затягивать, и ты киваешь. Потом ты после рыбалки про какие-то заводы и холдинги говоришь. Потом мама. Потом будет что-нибудь ещё, я тебя знаю, у тебя всегда что-нибудь есть, и оно всегда настоящее. — Она подняла глаза. Усталость в них была вымыта до самого дна, и я смотрел в неё, как в пустой бак. — Я могу ждать сколько угодно, Ген. Честно. Ты только скажи — сколько?

Вопрос лёг на стол между бокалами и остался там. Я стоял у раковины с мокрыми руками и понимал, что тянул слишком долго. Она ни разу не ставила срока. Я ставил его сам, каждый раз чуть дальше, и каждый раз находилась причина, и причины эти были настоящие — Ракитин, Захаров, Орлов, бабушка в палате. Настоящие причины хороши тем, что их всегда хватает.

Барон поднял голову с коврика и посмотрел на меня. Интерфейс молчал, и читать Леру мне предстояло глазами. Я вытер руки, подошёл к столу и сел напротив неё.

— Хорошо, — сказал я. — Я тебе расскажу.