Таких не берут в космонавты. Часть 3

Глава 1

Мне показалось, что прижатые к стене четыре мешка заполнили в тесной прихожей Лукиных едва ли не всё пространство. Я взглянул на свисавшие с горловин мешков обрывки пеньковой верёвки. Отметил, что мешковину чуть оттопыривали изнутри острые края лежавших внутри мешков предметов. Я подумал, что работники городской газеты «Комсомолец» принесли мне книги. Снова поднял взгляд на журналистку. Увидел, что Анастасия радостно и горделиво улыбалась, будто вручила мне подарки. Взгляд Николая был не столь приветливым – скорее, насмешливым.

- Что в этих мешках? – повторил я.

- Василий, там находится отклик советских граждан на ваш январский подвиг, - торжественно объявила Рева. – Там лежат письма читателей газеты «Комсомольская правда». Люди со всей нашей огромной страны присылали их в московскую редакцию газеты в ответ на мою статью «Комсомолец-герой». Писем было просто огромное количество! В этих мешках находятся только те письма, которые читатели адресовали вам, Василий. В нашу редакцию эти послания граждан передали из Москвы. Я пообещала, что вручу их вам лично в руки.

Анастасия указала на мешки.

- Вот, - сказала она. – Это всё ваше.

Я снова взглянул на мешки.

Пробормотал:

- Письма? Scheiße…

Краем глаза я заметил, как ухмыльнулся усатый Николай.

- Василий, кто пришёл? – донёсся из кухни голос Иришки.

- Письма принесли, - ответил я.

Снова взглянул на мешки и тоже невольно усмехнулся. Вскинул руку, погладил ладонью волосы на затылке.

В прихожую выглянула наряженная в жёлтый фартук Иришка.

Она поздоровалась с Ревой и с Николаем, сказала:

- Вася, я не поняла. О каких письмах ты говорил? Я не расслышала: там жир на сковороде шипит.

Я указал сестре на мешки и ответил:

- Вот об этих.

- Что это? – спросила Лукина.

Она прижала руки к фартуку на животе.

- Это письма читателей газеты «Комсомольская правда», - снова объявила Анастасия. – Их передали из Москвы.

Брови Лукиной медленно поползли вверх.

Усатый Николай хрюкнул, отвернулся. Он будто бы заинтересовался дверью соседней квартиры.

Улыбка на лице журналистки стала шире.

- Здесь лежат письма, которые читатели газеты адресовали лично Василию Пиняеву, - повторила Рева. – Моя статья «Комсомолец-герой» нашла отклик в сердцах читателей. О Василии узнала вся страна. Точнее, все о нём вспомнили.

- Письма? – произнесла Лукина.

Иришка недоверчиво спросила:

- Вася, сколько их там?

- Много, сестрёнка.

Анастасия пожала плечами.

- Думаю, около тысячи, - сказала Рева. – Может быть, полторы. Честно говоря, мы не подсчитывали. Мы так и получили их: в мешках.

Лукина шмыгнула носом и переспросила:

- Тысяча?

Анастасия указала на меня рукой.

- Редактор «Комсомольской правды» переспросил, - сказала она, - действительно ли я написала о том самом Василии Пиняеве, который в конце пятидесятых пел в детском хоре «Пионер», и голос которого по-прежнему объявляет радиопередачу «Пионерская зорька». Как оказалось, голос Пиняева запомнила не только я, а целое поколение бывших пионеров.

Анастасия Рева заявила:

- Именно поэтому читатели так энергично отреагировали на мою статью. Она пробудила их воспоминания. Читатели очень активно выражали Василию свою поддержку, восхищались его поступком. Редактор газеты «Комсомольская правда» мне признался, что не ожидал такой реакции от читателей. Поэтому он попросил, чтобы я подготовила о Василии ещё одну статью.

Иришка стрельнула взглядом в мешки и тут же взглянула на журналистку.

- Ещё? – переспросила она.

Анастасия Рева резко вдохнула и сообщила:

- А ещё мне позвонили из редакции журнала «Смена». Представляете? Они тоже хотят, чтобы я написала для них о жизни и учёбе в Кировозаводске комсомольца Василия Пиняева. Сказали, что поместят мой текст в одном из весенних номеров. Попросили сделать фотографии Василия. Думаю, в журнале разместят не меньше трёх снимков. Читателям понравится!

- Они снова нам напишут? – спросила Лукина.

- Обязательно напишут! – заверила Рева.

Иришка всплеснула руками.

Николай хмыкнул и сообщил:

- Девушка, у вас картоха пригорает.

Он сунул в рот папиросу и закурил.

- Ой! Картошка! – воскликнула Иришка и помчалась в кухню.

Анастасия спросила:

- Василий, когда мы с вами встретимся для интервью? Мне дали понять, что материал всем нужен срочно. Читатели ждут. А для меня это… шанс. Понимаете? «Комсомольская правда», «Смена» - это же… о-го-го! Что скажете на счёт завтра? Встретимся в вашей школе, после уроков? Я подготовлю вопросы: кое-какие вопросы из писем читателей мне прислали из Москвы.

Журналистка заглянула мне в глаза.

- Я попрошу у директора вашей школы ключ от кабинета, - заявила она. – Думаю, мне не откажут. Особенно если я пообещаю: о сорок восьмой школе снова упомяну в своей статье. Сделаем несколько снимков. Сфотографируем вас на сцене за пианино. За школьной партой, с указкой около доски. Поговорим с вами в спокойной обстановке с глазу на глаз. Вы согласны?

Я кивнул.

- Ладно, давайте. Поговорим.

Анастасия Рева вновь сверкнула улыбкой.

- Вот и замечательно, - сказала она. – Тогда увидимся с вами завтра в школе, Василий.

- До завтра, - ответил я. – Обязательно увидимся.

***

Мешки с письмами я занёс в спальню. Развязал один, вынул из него перевязанную всё той же пеньковой верёвкой пачку писем – насчитал в ней тридцать штук. Взвесил пачку в руке. С сомнением взглянул на мешки. Прикинул, что Анастасия Рева преуменьшила действительность: полторы тысячи писем поместились бы в двух наполовину заполненных мешках. Из столицы же мне прислали четыре – это не меньше трёх тысяч запечатанных конвертов. Я взглянул на обратные адреса: Москва, Ленинград, Смоленск…

- М-да, - произнёс я.

Взглянул на недавно распечатанное письмо, которое лежало на кровати. До появления работников редакции газеты «Комсомолец» я рассчитывал, что «разберусь с корреспонденцией» и лишь тогда повезу пригласительную открытку очередной гражданке. Теперь то письмо выглядела будто бы насмешкой над моим наивным решением. Я взял его в руки, и снова прочёл: «Здравствуйте, Василий!» Усмехнулся, взглянул на мешки. Поборол желание бросить письмо в развязанный мешок, уселся на кровать.

«Здравствуйте, Василий! Я прочёл статью в газете «Комсомольская правда», где сообщили о вашем подвиге…»

***

- Вася, что мы сделаем с этими письмами? – спросила Иришка, когда мы поели и вернулись в спальню.

- Прочтём их, - ответил я.

- Все? – сказала Лукина.

Она с сомнением взглянула на расставленные под окном мешки.

- Все, - заявил я. – Не сразу, конечно. Одно за другим. Любой путь начинается с первого шага. Пройдём и этот. Кто знает: может быть, в одном из этих писем люди нам доверили нечто очень важное.

Иришка подошла к мешкам, подпёрла бока руками.

Сказала:

- Или в одном из них назвали тебя дураком.

- Такое тоже возможно. Даже вероятно.

Лукина вздохнула.

- Девки, небось, опять свои фотографии тебе прислали, - сказала она. – Как та Варвара Мосина из деревни Шмаковка.

- Очень может быть, - согласился я.

Иришка покачала головой.

- Когда мы этим займёмся? – спросила она. – Я ещё уроки не сделала.

Лукина пнула мешок ногой.

Я пожал плечами.

- Делай. Уроки – это важно.

- А ты?

Иришка посмотрела на меня.

- Я сейчас поеду на улицу Розы Люксембург. Повезу очередную открытку. Там меня уже вторую неделю дожидаются.

***

В пятом доме по улице Розы Люксембург меня встретила симпатичная блондинка лет сорока. Она угостила меня ещё тёплым пирожком с картошкой. Присудила Илье Муромцу очередной плюс.

***

Домой я вернулся в хорошем настроении.

Моё настроение чуть ухудшилось, когда я увидел сидевшую на моей кровати Иришку и пачки писем, разложенные на полу у окна в высокие стопки.

Лукина обернулась – показала мне распечатанный конверт.

- Тут мальчик из Тулы спросил, было ли тебе страшно, когда ты заходил в горящий сарай, - сказала Иришка. – Что ему написать?

- Ничего пока не пиши, - ответил я. – Журналистка об этом в своей статье напишет.

Иришка пожала плечами.

- Ладно, - сказала она. – В чём ты будешь завтра фотографироваться для статьи?

Я пожал плечами.

- Пиджак надену.

- Правильно, - сказала Лукина. – Комсомольский значок не забудь.

***

Утром во вторник я обнаружил, что выбор галстуков под пиджак у меня совсем невелик. Вспомнил, что в юности я к ношению галстуков относился скептически. Поэтому тогда я взял с собой в Кировозаводск лишь тот, который обгорел в январе при спасении из горящего сарая пионера Коли Осинкина.

Иришка принесла из комнаты родителей пару галстуков своего отца. Но их я тоже отверг. Заявил сестре, что обойдусь без «удавок на шею». Улыбнулся в ответ на Иришкины упрёки. Застегнул пиджак на пуговицу, взглянул на своё отражение в зеркале. В пиджаке я выглядел худым и серьёзным.

Я снова отметил, что пиджак мне тесноват.

Поправил на лацкане комсомольский значок с изображением Ленина.

Пробормотал:

- Нормально. Обычный советский старшеклассник. То, что доктор прописал.

***

В конце второго урока в кабинет математики заглянул наш временный классный руководитель.

Максим Григорьевич смущённо улыбнулся математичке, поправил очки. Потребовал, чтобы мы после урока «не разбегались», а «дружно» шли в спортзал. Он пробежался взглядом по классу, задержал его на моём лице.

Надя Веретенникова спросила:

- Опять Пиняева награждать будут?

Ученики десятого «Б» класса посмотрели в мою сторону.

«А что случилось?» - послышались вопросы.

Максим Григорьевич вновь продемонстрировал нам свои крупные передние зубы и ответил:

- Увидите.

***

В спортзал мы вошли не через раздевалку, как обычно, а через настежь распахнутые двустворчатые двери (открывавшиеся лишь на время проведения торжественных мероприятий). На этот раз мы не ждали, пока перед нами зайдут в зал прочие классы. Мы не построились в коридоре, а нагрянули в спортивный зал неорганизованной толпой (Максим Григорьевич этого будто бы не заметил). Недовольные одиннадцатиклассники проводили нас сердитыми взглядами. Но мы изобразили толпу варваров: ввалились в зал гурьбой и протопали для построения к дальнему от входа углу. Мы уже стали вдоль стены в две шеренги, когда в зал входили прочие старшеклассники сорок восьмой школы.

Наш временный классный руководитель в это время беседовал с наряженным в спортивный костюм Ильёй Муромцем (выглядевшим по обыкновению сонным). Максим Григорьевич энергично жестикулировал – Илья Фёдорович меланхолично кивал. Я наблюдал за тем, как становился напротив нас одиннадцатый «А» класс (Лена Зосимова на этот раз явилась вместе с одноклассниками). Увидел, что Иришка посматривала в сторону одиннадцатого «Б»: она отыскивала там взглядом Генку Тюляева. Отметил, что Черепанов сегодня не смотрел в сторону десятого «А». А вот Света Клубничкина на нас поглядывала – хмурила брови, будто бы расстроенная отсутствием внимания с нашей стороны.

В спортивный зал вошла директриса. Её сопровождал серьёзный мужчина в форме полковника милиции: Юрий Михайлович Тюляев. При появлении милиционера и Клавдии Ивановны школьники выстроились вдоль стен за считанные секунды, подравняли ряды. Классные руководители поспешили к директрисе. Рванул к Кульженко и Максим Григорьевич. Клавдия Ивановна встретила нашего временного классного руководителя вопросом (я не расслышал её слова). Максим Григорьевич обернулся, посмотрел мне в глаза. Указал в мою сторону рукой. «Точно, Васю Пиняева опять наградят, - произнёс у меня за спиной девичий голос. – На этот раз ему пожарные грамоту дадут».

Школьники притихли, посматривали в мою сторону. Замерли неподалёку от шведской стенки учителя, директриса и полковник милиции (я отметил, что Генкин отец действительно держал в руке лист плотной бумаги, издали походивший на грамоту). Учителя тихо переговаривались, посматривали на широко распахнутые двери. Я тоже взглянул на вход в спортивный зал в тот самый миг, когда в дверном проёме появились раскрасневшаяся Анастасия Рева и усатый Николай (с фотоаппаратом на груди и с громоздкой фотовспышкой в руке). Журналистка отыскала глазами нашу директрису, смущённо улыбнулась. Клавдия Ивановна укоризненно качнула головой, повернулась лицом к школьникам.

Она сказала короткую вступительную речь (на этот раз почти лишённую пафоса). Директриса заявила, что гордится учениками нашей школы: и теми, которые проявили себя во время Великой Отечественной войны, и теми, кто совершает героические поступки уже «в наши мирные дни». Она напомнила нам о случившемся в январе пожаре, когда едва не погиб в огне школьник. Тогда, по её словам, «проявил героизм ученик десятого «Б» класса нашей школы Василий Пиняев». Директриса не взглянула в мою сторону, но безошибочно указала на меня рукой. Она сообщила, что «не прошло и месяца», как «ученик нашей школы снова отличился». Она предоставила слово Юрию Михайловичу.

Полковник милиции поправил фуражку, обвёл строгим взглядом притихших старшеклассников. Я вновь отметил, что Генка сильно походил на своего отца. Невольно представил, как Геннадий выглядел бы сейчас в милицейской форме. Полковник кашлянул и короткими рублеными фразами (походившими на команды) объявил благодарность педагогам сорок восьмой кировозаводской школы и «директрисе школы Клавдии Ивановне Кульженко в частности» за «правильное и патриотичное» воспитание учеников. Он сделал выразительную паузу – Максим Григорьевич, а следом за ним другие учителя и ученики отреагировали на слова полковника милиции аплодисментами.

Юрий Михайлович пригладил пальцем усы и продолжил речь: сделал в ней резкий финал. Он выразительно кашлянул (овации тут же стихли). Опустил взгляд на лист бумаги, который держал в руке.

Громко сказал:

- Благодарность объявляется Пиняеву Василию Богдановичу за оказанную помощь в задержании преступников.

Полковник замолчал, левой рукой подкрутил кончики усов.

- Василий Пиняев, подойди к нам, - сказала Клавдия Ивановна.

Она поманила меня рукой.

«Девочки, а что случилось?» - раздался позади меня шёпот.

Черепанов и Иришка хором шепнули:

- Вася, иди.

Я вышел из строя (сдержал желание пойти строевым шагом, как в армии). Прошагал через весь зал под прицелом десятков любопытных и удивлённых взглядов. Заметил, как засуетились журналистка и фотограф. Подошёл к директрисе (вдохнул аромат ландышей). Повернулся лицом к хмурому полковнику Тюляеву. Выслушал короткую речь, в которой Юрий Михайлович устно поблагодарил меня за содействие советской милиции. Затем полковник пожал мою руку и вручил мне и письменную благодарность. Уже через полминуты полковник вручил мне «благодарность» заново – по просьбе журналистки Анастасии Рева, чтобы усатый Николай сделал повторный снимок награждения.

- Молодец, Василий, - сказала директриса. – Возвращайся к классу.

Она громко попросила:

- Ребята, давайте проводим Василия аплодисментами. Он это заслужил.

Старшеклассники охотно откликнулись на просьбу директрисы – мне вдруг почудилось, что я снова очутился на большой сцене после удачного концерта и слушал обличённую в овации благодарность публики. Хлопали в ладоши и учителя (даже вечно сонный и уставший Илья Муромец). Я заметил, как из строя одиннадцатого «Б» Генка Тюляев показал мне поднятый вверх большой палец. Увидел, что братья Ермолаевы тоже хлопали (но будто бы с ленцой). Встретил по пути к своему классу целое созвездие красивых и кокетливых девичьих улыбок. Рассмотрел одобрительную улыбку на лице Лены Зосимовой. Приметил и один хмурый взгляд – им меня наградила светловолосая Клубничкина. Света не аплодировала.

- Молодец, братик, - сказала Иришка.

Я вернулся в строй.

Черепанов дёрнул меня за рукав и потребовал:

- Покажи грамоту.

Я показал ему картонку с изображением красного знамени, портретом Ленина и напечатанной на пишущей машинке надписью: «Благодарность».

- Вася, о каких преступниках сказал милиционер? – спросила Надя-большая.

Звуки в зале мгновенно стихли, едва только директриса подняла руку.

Директриса снова поблагодарила Юрия Михайловича Тюляева и всю советскую милицию в его лице за «нелёгкий труд в деле защиты советских законов» и за «заботу о безопасности советских граждан».

Снова обратилась к школьникам и повторила уже заученные даже мной фразы:

- А пока я в очередной раз напоминаю вам, ребята, что нынешний учебный год особенный. До его окончания осталось всего лишь чуть больше трёх месяцев. Не забывайте: в этом году выпускников школ в нашей стране будет значительно больше, чем обычно. Это значит, что проходные баллы для поступления в высшие учебные заведения возрастут…

***

Едва мы вышли из спортзала, как Надя Веретенникова спросила:

- Вася, а зачем тебя фотографировали? О тебе снова в газете напишут?

Я заметил, что шагавшая впереди нас Света Клубничкина замедлила шаг и словно прислушалась.

Заметила Клубничкину и Иришка.

Она обожгла Светину спину взглядом и громко заявила:

- О Васе не просто напишут. О нём опять будет большая статья в «Комсомольской правде». А весной статью про Васю ещё и в журнале «Смена» напечатают. С кучей фотографий!

Лукина взмахнула руками, будто показала величину той самой «кучи».

Она посмотрела на Надю Веретенникову и уточнила:

- Нам вчера об этом Анастасия Рева из нашего «Комсомольца» сказала. Та, что пришла сегодня вместе с фотографом. Это она ту прошлую статью про Васю сочинила. Ей из Москвы позвонили и потребовали, чтобы она срочно прислала ещё две.

- Правда? – воскликнули сразу несколько голосов.

Иришка громко хмыкнула.

- Конечно, правда, - ответила она. – Сами у журналистки спросите, если мне не поверили.

- Здорово! – сказала Надя-большая.

Она бросила на меня восторженный взгляд.

Мне показалось, что Света Клубничкина нервно дёрнула плечом.

Показалось это и моей сестре. Потому что Иришка победно улыбнулась.

Глава 2

Ещё по пути от спортзала в класс я сказал Иришке, Алексею и Наде-маленькой, чтобы они не рассказывали, каких именно преступников милиционеры задержали с моей помощью. Пояснил, что причастность Дмитрия Фомича Попова к военным преступлениям пока не доказана в суде. Поэтому не стоило распускать слухи о том, что в нашей школе работал учителем физкультуры бывший фашистский полицай и предатель Родины. Черепанов, Лукина и Степанова согласились с моими доводами. На вопросы одноклассников они отвечали уклончиво, намекали на полученный от милиционеров запрет.

Генка Тюляев, тоже не поделился со старшеклассниками рассказом о поимке банды константиновских полицаев. Это я понял, когда по школе поползли противоречивые слухи о «настоящей» причине моего награждения. На переменах ко мне подходили одноклассники и старшеклассники из других классов. Они задавали вопросы, начинавшиеся с одних и тех же слов: «Вася, а правда, что…» Подборку ходивших по школе слухов нам на перемене после пятого урока озвучила Надя Степанова. В её рассказах часто звучало слово «банда», словно часть информации о моих свершениях в народ всё же просочилась.

Поговаривали, что я на прошлой неделе разоблачил банду работников почты, воровавших вещи из посылок советских граждан. В этот слух мало кто поверил. Поэтому к концу учебного дня о нём уже позабыли. Ещё говорили, что я выдал милиционерам «тех самых спекулянтов», торговавших в квартире около Октябрьского рынка импортными виниловыми пластинками. К этому слуху добавилась информация о засвеченной мною работе «большого» цеха по производству пластинок из рентгеновской плёнки. Говорили и о том, что я задержал банду карманников, промышлявших воровством в трамваях.

Но самой популярной версией оказался «московский след» моего сегодняшнего награждения. Прошёл слух о том, что на самом деле наградила меня не местная милиция, а московская. Будто бы я перед Новым годом помог задержать в Москве банду, промышлявшую грабежом получивших новогодние премии граждан. Слухи о том, скольких бандитов я задержал лично, разнились. Одни утверждали, что я доставил в столичное отделение милиции сразу троих преступников. Другие в меня верили меньше: говорили, что я довёл до милиционеров только двоих, а третий преступник «вырвался и сбежал».

С этой придуманной за день московской бандой ученики сорок восьмой школы связали и мой приезд в Кировозаводск. Они пришли к выводу, что милиционеры меня здесь спрятали от пока ещё гулявших на свободе членов банды. Предположили, что преступники пригрозили мне расправой за поимку их подельников. Поэтому меня и вывезли из столицы – спасали мою жизнь. Надя рассказала, что старшеклассники даже прикидывали теперь, не появлялись ли в нашей школе «подозрительные личности», задававшие обо мне вопросы. Кто-то обмолвился, что обо мне на железнодорожном вокзале расспрашивали некие «москвичи».

- …Вот такие дела, - завершила свой рассказ Надя.

- Смотри внимательно по сторонам, Василий, - преувеличенно серьёзным тоном сказала Иришка Лукина. – Вокруг нашей школы вертятся подозрительные люди. Не попадайся им на глаза.

- Шутки шутками, - произнёс Черепанов. – Но вы уверены, что милиционеры задержали всех константиновских полицаев?

***

После уроков я обнаружил, что в вестибюле школы меня уже ждали Анастасия Рева и Николай. Они маячили около входа в гардероб (словно переживали, что я их не замечу и уйду домой). Фотограф провожал меланхоличным взглядом школьников и школьниц (по большей части – старшеклассниц). Анастасия беседовала с Максимом Григорьевичем. Точнее, это временно исполнявший обязанности классного руководителя десятого «Б» класса развлекал журналистку рассказами. Рева рассеяно улыбалась в ответ на слова Кролика и шарила взглядом по вестибюлю. При виде меня Анастасия встрепенулась, рванула мне навстречу (оставила Максима Григорьевича около гардероба в обществе усатого фотографа).

- Василий, я обо всём договорилась, - сообщила она.

Показала мне ключ.

На сопровождавших меня школьников Рева даже не взглянула – она рассматривала меня, будто уже прикидывала, как я буду смотреться в кадре и на странице газеты.

- Нам выделили кабинет, - сказала Анастасия. – Но сперва я хочу, чтобы мы сделали снимки и отпустили Николая. А дальше мы побеседуем без спешки. Я взяла с собой термос с чаем и конфеты, на случай, если вы проголодались.

Журналистка тряхнула тряпичной сумкой, которую держала в руках, улыбнулась. Я чётко услышал, как жалобно застонал при упоминании конфет желудок Черепанова. Алексей печально вздохнул. Я похлопал его по плечу. Попрощался с Иришкой, Лёшей и Надей-маленькой до вечера. Они пошли к Лукиным без меня (ещё днём пообещали мне, что помогут с разбором доставленной из Москвы корреспонденции).

Настя Рева озвучила мне свой план на наш с ней совместный вечер. Она сказала, что «мы сначала сфотографируемся», чтобы не задерживать Николая. После фотосессии «уединимся в кабинете литературы и побеседуем». Я не возразил журналистке (хотя с удовольствием бы сперва продегустировал чай и конфеты). Анастасия вынула из сумки большую деревянную расческу. Будто стилист, поправила мне причёску.

Я махнул рукой Иришке, Лёше и Наде, направившимся к выходу из школы.

Вопросительно взглянул на журналистку.

Анастасия кивнула и заявила:

- Сначала сфотографируемся около пианино.

Рева решительно зашагала к актовому залу.

Я последовал за ней. Заметил, что за нами двинулись фотограф и Максим Григорьевич.

Кресла в тёмном зрительном зале пустовали. Пахло хлоркой и табачным дымом. Свет в актовом зале горел лишь около сцены, где столпились актёры школьного театра. Лампы подсвечивали белую надпись на красной растяжке: «Да здравствует великое, непобедимое знамя Маркса-Энгельса-Ленина! Да здравствует Ленинизм!» С портретов на стене зала за нашим приближением внимательно следили Карл Маркс, Фридрих Энгельс и Владимир Ленин.

Заметили наше появление и артисты. Те, что не участвовали в репетируемой сцене, поспешно затушили и спрятали сигареты. Клубничкина, Тюляев и черноволосая Галина даже не взглянули в нашу сторону. Они расхаживали на подмостках, толкали пафосные речи, размахивали руками.

Следом за Анастасией я пересёк зрительный зал.

Слушал звучавший на сцене диалог.

- …Мою сестру угнали в рабство в Германию! – закричала Галина.

Света Клубничкина будто бы ужаснулась от этой новости: она вскинула руки, прижала ладони к своим щекам.

Переспросила:

- Кого угнали?

Генка Тюляев напрягся, сжал кулаки.

- Немцы вывезли из нашего города уже восемьсот человек, - объявил он. – Я знаю: уже готовы списки ещё на полторы тысячи. Их отправляют в рабство!

Клубничкина развела руками.

- Что будем делать? – спросила она. – Нужно их освободить!..

Мы дошли до сцены.

Журналистка зашагала по ступеням. Я – двинулся следом за ней (не без интереса рассматривал Анастасию со спины). Замыкал наше шествие фотограф.

Максим Григорьевич свернул около первого ряда зрительного зала; направился туда, где на фоне ярких ламп в воздухе ещё парил сигаретный дым.

- Ульяна, что ты предлагаешь? – спросил Тюляев.

Посмотрел он при этом не на Клубничкину, а на журналистку газеты «Комсомолец», которая подошла к стоявшему на сцене у стены пианино.

Анастасия жестом подозвала к себе Николая.

Я замер у края сцены, следил за репетицией актёров.

Светлана заявила:

- Мы нападём на них!..

Клубничкина прервала фразу, обернулась.

Она посмотрела на меня, нахмурилась. Тут же перевела взгляд на Анастасию и на фотографа (те шёпотом обсуждали, с какого ракурса проведут фотосъёмку).

- Я не понимаю! – воскликнула Светлана. – Что происходит?

Её фраза прозвучала, будто часть сценического диалога – Рева и фотограф на неё не среагировали.

Клубничкина изобразила возмущение, подпёрла кулаками бока.

- Товарищи, - сказала она, - вы разве не заметили? Мы репетируем!

Журналистка снова никак не среагировала на реплику Клубничкиной. Она указала Николаю на пианино, нарисовала руками в воздухе квадрат – будто заключила пианино в рамку. Фотограф покачал головой и шёпотом возразил.

Светлана всплеснула руками. Она взглянула на стоявшего в зрительном зале Максима Григорьевича, словно попросила у него помощи. Но Кролик её взгляд не заметил: наблюдал за действиями работников прессы.

Света глубоко вдохнула и воскликнула:

- Товарищи из газеты!!

Рева и Николай замолчали и всё же обратили внимание на Светлану.

Анастасия улыбнулась и заверила:

- Ребята, вы нам не мешаете. Репетируйте. Не отвлекайтесь.

Она повернулась к Николаю и сказала:

- Лишние люди нам в кадре не нужны. Хочу, чтобы на снимке был только Василий. Попробуй разные эмоции…

Клубничкина повторила:

- Товарищи из газеты!!

Она снова завладела вниманием журналистки и фотографа. Решительно указала им рукой на выход из зала.

- Товарищи, покиньте актовый зал! - потребовала она. – Сейчас здесь репетируем мы. До семи часов зал в распоряжении нашего коллектива. Вернётесь сюда в своё время. Немедленно уходите!

Света тряхнула головой.

Рева и Николай переглянулись. Фотограф погладил пальцем усы (спрятал под ладонью улыбку).

Анастасия взглянула на Клубничкину и ответила:

- Девушка, успокойтесь. Не выходите из образа. У вас там только что советских граждан в рабство угнали. Спасайте их, не отвлекайтесь. Занимайтесь своим делом. Не мешайте взрослым людям работать.

Рева отмахнулась от Светланы и вновь указала Николаю на пианино.

- Коля, мне нужно показать Пиняева разносторонним…

Я заметил, как налились румянцем скулы и щёки Клубничкиной. Светлана шагнула в сторону пианино. Сжала кулаки (будто снова вошла в образ Ульяны Громовой и возмутилась действиями фашистов).

Она топнула ногой и громко переспросила:

- Это мы вам мешаем работать?! Писанину о Пиняеве вы назвали работой? Смешно!

Она скривила губы и пафосным тоном процитировала:

- Комсомолец Василий Пиняев, ученик десятого класса сорок восьмой школы нашего города доказал, что современные комсомольцы достойны памяти своих предшественников, прославившихся беззаветным мужеством во время Великой Отечественной войны…

Клубничкина замолчала, тряхнула головой и заявила:

- Это мы тут показываем зрителям настоящих героев! Ульяна Громова, Олег Кошевой, Любовь Шевцова, Сергей Тюленин – вот настоящие герои! Вот о ком нужно писать в газетах! А не кропать эти дурацкие статейки о московском мальчике Ваське Пиняеве!

Светлана ткнула в мою сторону указательным пальцем.

Я заметил, что её плечи вздрогнули (будто Клубничкину тряхнуло от холода).

- Уходите! – закричала Клубничкина. – Не мешайте НАМ работать!

По щекам Светланы скользнули слёзы.

Черноволосая Галина подошла к подруге, заглянула ей в лицо.

- Светочка, успокойся… - сказала она. – Ты чего?

- Я не успокоюсь! – крикнула Клубничкина. – Пусть уйдут!

Она вновь махнула рукой.

Журналистка покачала головой, произнесла:

- Коля, не обращай внимания. Это артисты, они всегда такие. Василий, подойдите к пианино.

Рева поманила меня рукой.

Николай снял крышку с объектива фотоаппарата.

- Не обращай внимания?! – воскликнула Светлана. – Прекрасно.

Она посмотрела на Гену Тюляева.

Заявила:

- Ладно. Тогда я уйду! Репетируйте без меня!

Клубничкина громко всхлипнула и поспешила прочь со сцены.

На бегу она обожгла моё лицо гневным взглядом. Буквально сбежала по ступеням в зал, ринулась к выходу из зала. За ней следом бросилась Галина. За Галиной к краю сцены направились братья Ермолаевы. Они тоже посмотрели на меня – словно обвинили в Светиной истерике. Братья спрыгнули в зал и зашагали на выход.

Стоявший на сцене Тюляев скрестил на груди руки, покачал головой. Генка не сдвинулся с места, вздохнул. Прочие актёры зароптали. Вот только я не понял, что именно их возмутило. Анастасия усадила меня на стул около пианино, подняла клаб. Снова поправила мне причёску, шагнула назад, придирчиво меня осмотрела.

- Прекрасно, - сказала она. – Василий, обернитесь к залу. Изобразите задумчивость. Вот так. Замрите. Великолепно.

Рева повернула голову и скомандовала фотографу:

- Коля, работай.

***

За четверть часа Николай сфотографировал меня сидящим около пианино, играющим на пианино, стоящим около пианино, задумчиво смотрящим в зрительный зал, улыбающимся, поющим, замершим посреди опустевшей сцены…

Из актового зала я вышел, многократно ослеплённый ярким светом фотовспышки.

Но всё же заметил стоявшую в вестибюле около окна Клубничкину. Выражение Светиного лица я не разглядел. Услышал, как Галина и братья Ермолаевы уговаривали свою подругу, чтобы та не обращала внимания на «этого дурака Пиняева».

***

В кабинете литературы фотограф запечатлел момент, когда я сидел за партой (склонившись над взятым со стеллажа учебником). Николай сделал снимок, когда я записывал в тетради фразу «миру мир». Сфотографировал меня у школьной доски (на которой остались записи после завершившегося почти час назад урока). Ослепил меня фотовспышкой, когда я с умным видом рассматривал висевшие на стене класса в ряд портреты Николая Гоголя, Льва Толстого и Максима Горького.

Настя Рева то и дело подходила ко мне с расческой в руке и поправляла мою причёску (будто после очередной вспышки у меня на голове топорщились волосы).

Явившегося в класс Максима Григорьевича журналистка решительно выставила за дверь.

Проводила она и Николая, когда тот объявил, что «отщёлкал всю плёнку».

Анастасия усадила меня за парту, уселась рядом со мной. Поёрзала на лавке, усаживаясь поудобнее. Достала из сумки блестящий термос и газетный свёрток с конфетами. Положила перед собой большой блокнот и авторучку.

Посмотрела мне в лицо, улыбнулась.

- Приступим? – спросила она.

- Приступим, - согласился я и придвинул к себе кулёк с конфетами.

***

Сегодня я снова рассказал Анастасии о своём московском детстве. В прошлой статье Настя о нём не написала. Но теперь она посчитала, что моё прошлое заинтересует читателей не меньше, чем моё настоящее. Журналистка расспросила меня о моих первых занятиях вокалом. Поинтересовалась моими успехами в игре на скрипке и на фортепиано. Усмехнулась, когда я признал: для игры на скрипке мне не хватило терпения и таланта. Анастасия заявила, что «такие подробности» сделают меня «человечнее» в глазах читателей и пробудят их симпатию ко мне, как к «реальному человеку», а не как к «вымышленному персонажу».

Я честно признался журналистке, что в детстве обожал петь. Описал, какие чувства испытывал, стоя на сцене лицом к заполненному людьми зрительному залу. Рассказал я и о том концерте, когда меня впервые «подвёл» голос. Я описал свои эмоции и чувства после того концерта. Честно признался, что он разделил мою жизнь на «до» и «после». Описал, как тяжело мне было жить без пения. Вскользь упомянул об учёбе в школе. Рева поинтересовалась моими отношениями с одноклассниками в московской школе. Я уклончиво ответил, что в те времена я «переживал из-за потери голоса» и «самонадеянно отвергал любую помощь».

О случае с пожаром мы сегодня почти не говорили. Анастасия лишь заявила, что «исчерпывающе» рассказала о нём в прошлый раз. Она попросила, чтобы я поведал ей о своем «новом подвиге»: о том, за который я сегодня получил письменную благодарность от милиции. Я серьёзным тоном заявил журналистке, что… не расскажу ей о «том случае» ничего. Предложил, чтобы она уточнила информацию о «том происшествии» у полковника Юрия Михайловича Тюляева, начальника нашего отделения милиции. Пояснил, что по «тому делу» наверняка ещё велось следствие. Поэтому я сейчас опасался, что «разболтаю секретную информацию».

Спросила меня Анастасия и о моей жизни в Кировозаводске. Я четверть часа описывал ей, какие прекрасные люди меня сейчас окружали. Отметил профессионализм педагогов сорок восьмой школы. Заверил, что в «моём десятом «Б» классе» собрался дружный коллектив очень талантливых ребят, которые в будущем принесут нашей стране немало пользы, а может и прославят её «на мировой арене». Заявил, что главным моим планом на будущее была «работа во благо нашей страны на том месте, где я смогу принести наибольшую пользу». Сообщил, что скоро спою на школьном концерте. Пригласил на него Настю и Николая.

Журналистка взглянула на меня и сообщила:

- Василий, я действительно приду на ваше выступление. Возможно, даже напишу о нём… если появится такая возможность.

Напоследок я сказал, чтобы Анастасия упомянула в своей статье об огромном количестве писем, которые я получил от читателей газеты «Комсомольская правда». Сообщил, что обязательно ознакомлюсь с их содержанием. Но всем читателям не отвечу. Потому что это физически невозможно.

- Я обязательно расскажу об этом, - пообещала журналистка. – Надеюсь, что редакторы в Москве эту часть текста не вырежут.

Расстались мы с Анастасией, когда за окнами школы уже стемнело.

Уже за порогом школы мы пожали друг другу руки.

Я пообещал журналистке, что отвечу на любые её новые вопросы, если те вдруг возникнут. Настя сказала, что приложит «максимум усилий» при работе над статьёй обо мне. Заявила: проявит весь свой журналистский талант, но объяснит советским читателям, какой интересный человек этот Василий Пиняев.

***

По пути домой я заметил, что на улице потеплело.

Шагал по подтаявшему снегу, рассматривал свисавшие с крыш длинные сосульки. Подумал о том, что сегодня, пятнадцатого февраля, впервые почувствовал: весна близко.

Глава 3

Вернулся в квартиру Лукиных – обнаружил, что там кипела работа с письмами. Иришка сидела на своей кровати, шуршала страницами. На моей кровати восседала Надя Степанова, она чуть шевелила губами при чтении (будто беззвучно проговаривала слова). За письменным столом восседал Черепанов. Рядом с ним на столешнице лежала кучка канцелярских скрепок, авторучка и разложенные в стопки уже распечатанные конверты.

Иришка отложила недочитанное письмо, слезла с кровати. Разогрела мне ужин.

Она рассказала о результатах работы нашего «отдела писем», пока я жадно поглощал пищу.

- Мы раскладываем прочитанные письма в четыре группы, - сообщила Иришка. – Первую группу Лёша назвал «Обязательно к прочтению». Вторую: «Желательно ознакомиться». Третью: «Вася молодец». Четвёртую группу мы обозвали: «Люблю Васю».

Я хмыкнул.

- До твоего прихода мы складывали всё прочитанное в группу «Вася молодец», - сказала Лукина. – В этих письмах тебя нахваливали и обещали подвиги в твою честь. Ничего важного мы пока не нашли. Признаний в любви пока тоже не было.

***

После ужина я отвёз в Речной район Кировозаводска очередную открытку-приглашение. Поставил карандашом «плюс» на страницу с портретом Ильи Муромца. Вернулся домой – Лёшу и Надю там уже не застал.

Зато увидел на письменном столе гору распечатанных конвертов.

- Это всё из группы «Вася молодец», - сообщила Иришка. – На твоей кровати лежат два письма с сердечками. Это от влюблённых девиц. Сразу говорю: фотографий в конвертах не было.

Лукина вздохнула.

- Сорок пять писем сегодня прочли, - сообщила она. – Такими темпами мы с письмами до весны не разберёмся.

Я пожал плечами.

Заявил:

- Нас никто и не торопит.

***

Виктор Семёнович Лукин вечером вручил мне ключ для настройки пианино. Сказал, что ключ будет в моём пользовании до начала марта.

Я тут же опробовал инструмент – подтянул струны на пианино Лукиных.

Долго с настройкой сегодня не возился: музыкальный инструмент не настраивали пять лет. Поэтому я лишь слегка подтянул струны. Точную настройку пианино на пару дней отложил, потому что к тому времени струны снова ослабнут.

***

Перед сном я прочёл пять писем. Все они оказались из группы «Вася молодец».

Советские граждане восхищались моей смелостью и решительностью. В одном письме работник птицефабрики похвалил мои детские выступления в составе хора «Пионер».

На все эти письма я бы ответил одними и теми же фразами: поблагодарил бы за отзывчивость и за поддержку.

Я пожалел о том, что у меня сейчас не было ни принтера, ни сканера. Ответы на письма могли быть одними и теми же: шаблонными. Написание ответов отложил на потом (если «потом» всё же выделю на это время).

Взглянул на стопки корреспонденции под окном – умножил количество полученных мною писем на стоимость одного конверта с маркой. Понял, что такие траты существенны даже для моих финансовых запасов.

***

В среду я отпросился у Максима Григорьевича с урока литературы и слегка привёл в порядок пианино в актовом зале (пока там не проходили репетиции).

Школьный музыкальный инструмент был в безобразном состоянии. Я почистил его от пыли, отрегулировал молотки и педали.

С настройкой долго не возился. Как и в пианино Лукиных, я лишь слегка подтянул струны. Потому что от точной настройки толку бы пока не было: к струнам не прикасались с десяток лет – уже завтра-послезавтра они снова ослабнут.

***

После уроков я не задержался в квартире Лукиных для сортировки писем – доверил это занятие Иришке, Лёше и Наде-маленькой.

Сам же я приложил героические усилия: посетил остававшиеся не помеченными в моём списке адреса работниц тракторного завода.

По пути домой мысленно подвёл итоги конкурса красоты среди физруков. С результатом в двадцать голосов против одного победил Илья Фёдорович Иванов.

Двадцать второй голос «завис в воздухе»: Серафима Николаевна Маркелова так ни за кого и не проголосовала.

***

Перед сном я сделал Эмме запрос на музыкальные композиции, пригодные к исполнению на концерте восьмого марта. Меня интересовали те песни, которые были написаны в СССР до тысяча девятьсот шестьдесят шестого года.

Уже лёжа в постели, я прослушал тексты песен, выяснил точные даты их написания и первого исполнения. Отметил, что выбор песен неплохой, но сложность состояла в самом выборе: предстояло решить, какие именно песни я исполню.

Выбор я отложил.

Вынужденно.

Потому что уснул.

***

Утром семнадцатого февраля у меня в голове вертелись строки из песни «Увезу тебя я в тундру». Я ещё толком не продрал глаза, а в голове уже звучали слова: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…» То ли, они там появились после вчерашнего обсуждения с Эммой репертуара музыкальных композиций к восьмому марта (песня «Увезу тебя я в тундру» не подошла мне по причине даты её появления). То ли они возникли из-за того, что стёкла на окне в спальне вздрагивали от порывов ветра (который царапал их ледяной крошкой). Причём, вспоминал я только припев песни: он повторялся раз за разом, словно у меня в голове заело пластинку.

Мысли о «поездке по тундре» преследовали меня, пока я умывался, и пока я завтракал в обществе энергично щебетавшей сегодня утром Иришки. Эмма ответила на мой запрос, что сегодня днём в Кировозаводске температура воздуха поднимется до нуля по шкале Цельсия. Я прикинул, что на солнце опять начнётся капель. Но пока за окном намёка на капель не было: ветер раскачивал ветви деревьев, стряхивал с них снежные одеяния. Я давно посматривал на висевший в шкафу модный плащ. Посмотрел на него и сегодня. Но в школу всё же пошёл в зимней одежде. После жизни в Германии температуру «ноль градусов» я ассоциировал скорее с зимой, чем с весной.

«…И отчаянно ворвёмся прямо в снежную зарю…» - напевал я. Отметил, что на небе уже алела полоса рассвета. Иришка держала меня под руку, пересказывала мне отрывки из прочитанных вчера писем. Особое внимание она уделила тем письмам, где юные гражданки Советского Союза признавались мне в любви и приглашали меня в гости. Я уже выяснил: таких писем было немного. Но мне сейчас казалось, когда я слушал Иришку, что вся привезённая из Москвы корреспонденция только из них и состояла. Лукина помахивала портфелем. Звонко кричали катавшиеся с ледяной горки пионеры. В голове не умолкала песня: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…»

- …Попросила, чтобы ты прислал ей свою фотографию, - сказала Иришка. – Твоё фото из газеты она вырезала и поставила в рамке у себя на столе…

Я заметил стоявших под фонарём мужчин, когда мы с Иришкой свернули к школе. Трое. В пальто и в зимних шапках. Они стояли под фонарём в десятке метров от подножья горки, с которой скатывались на портфелях пионеры. Веселившиеся на горке дети их будто бы не замечали. Проходившие мимо них школьники тоже не поворачивали в их сторону головы. Я усмехнулся. Подумал о том, что сейчас ни у кого не вызывали подозрения находившиеся поблизости от детей взрослые. Тем более что те взрослые занимались делом: курили. Мы с Лукиной приблизились к мужчинам – двое мужчин повернули в нашу сторону лица. Я их узнал: то были братья Ермолаевы из одиннадцатого «Б» класса.

Третий мужчина стоял ко мне спиной. Я отметил, что в зимней одежде он выглядел крупным: выше меня, заметно шире меня в плечах и в талии (мысленно я окрестил его «толстяком»). Толстяк размахивал руками, будто дирижировал оркестром. Он не сразу заметил, что его слушатели отвлеклись. Когда заметил – он застыл, замолчал. Медленно, будто бы с большим трудом, обернулся. Посмотрел сперва на Иришку, а затем на меня. Я встретился взглядом с его глубоко посаженными глазами. Отметил, что у мужчины широкое лицо с массивным носом, стянутыми к центру пухлыми губами и чуть обвисшими щеками. Прикинул, что толстяку примерно двадцать-двадцать один год. Толстяк поднёс к лицу сигарету, затянулся дымом.

- Это он, это Пиняев, - донёс до меня ветер слова одного из Ермолаевых.

- …Они считают, что…

Иришка замолчала.

Я почувствовал, как она стиснула мою руку.

- Да ладно! – громко сказал толстяк. – Вот этот?

Он поднял руку и указал на меня пальцем.

Качнул головой и заявил:

- Хлипкий какой-то. Чего сами-то ему не накостыляли?

Шагавшая справа от меня Лукина дёрнулась, будто поскользнулась.

Я локтем прижал к себе её пальцы. Не замедлил шаг. Поравнялся со спускавшейся с горки ледяной дорожкой. Пионеры на вершине горки замерли: выжидали, пока мы с Иришкой пройдём мимо.

Я увидел: Ермолаевы и толстяк двинулись с места. Они вышли из-под фонаря на ведущую к школе тропку. Тени у их ног стали длиннее – три вытянутые чёрные фигуры легли у меня на пути.

Толстяк вытянул вперёд руку, снова направил на меня указательный палец.

- Пацан, сюда иди! – потребовал он.

Иришка встала, как вкопанная – дёрнула за руку и меня, удержала меня на месте, будто на якоре.

- Сюда иди! – повторил толстяк. – Кому говорю?!

Он вскинул руку, сдвинул на затылок шапку. Пошёл к нам.

Иришка привстала на носочки и шепнула мне в ухо:

- Вася, пойдём отсюда. Это Ромка Шипуля. Он бандит, не связывайся с ним.

Лукина вновь дёрнула меня за руку, словно призвала повернуть к дому.

Тень от бандита Шипули чуть покачнулась на дорожке: её владелец шёл медленно, вразвалочку. Он преградил нам путь к школе.

Братья Ермолаевы двинулись вслед за толстяком. Но и они не спешили – братья остались у Ромы Шипули за спиной, словно предпочли роль статистов.

«…Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…» - не умолкала у меня в голове песня. Её ритм не изменился. Как не ускорило ритм сокращений и сердце у меня в груди.

На вершине горки зароптали пионеры. Они возмутились тем, что старшеклассники мешали их развлечениям: столпились внизу у самой ледяной дорожки.

Шипуля остановился в паре шагов от меня.

- Эта… как там тебя… Лукина! – сказал он. – Отойди от пацана. Чтобы я тебя не задел. Я девок не бью. Я девок люблю.

Толстяк хохотнул.

Нервно усмехнулись замершие у него за спиной Ермолаевы.

Иришка не двинулась с места – лишь крепче вцепилась в мою руку.

- Мне сказали, что ты борзый парень, Пиняев! - сообщил Роман.

Говорил он громко, будто обращался не ко мне, а к вдруг притихшим на вершине горки пионерам.

Шипуля выбросил в сугроб недокуренную сигарету и заявил:

- А ты, москвич, я погляжу, ссыкун! За бабскую юбку спрятался?! Вы в Москве все такие?!

Толстяк хмыкнул. Сжал кулаки – большие (раза в полтора больше моих).

- Что, страшно?! – спросил Шипуля. – Сейчас ещё страшнее будет! Сейчас я тебя бить буду! Чтобы ты, Пиняев, знал своё место! Чтобы спрятался под лавку! Чтобы в школе больше своей поганой московской рожей не отсвечивал!

Лукина вздрогнула.

Она будто бы не заметила, как я высвободил руку из захвата её пальцев.

- Ромка, я сейчас милицию позову! – сказала Иришка. – Честное слово!

Она грозно топнула ногой.

Толстяк хрюкнул (это он так хохотнул?)

- Давай! – сказал Шипуля.

Он развёл руками, потребовал:

- Зови! Давай! Вот так…

Он запрокинул голову и крикнул:

- Милиция! Милиция! Ау!

Толстяк опять хрюкнул.

Он снова посмотрел на Лукину и спросил:

- Где милиция?! Нету милиции?! Как же так?!

Шипуля рассмеялся, приблизился к нам на полшага. Склонил голову, будто прицелился в меня рогом.

Тень у его ног стала чуть длиннее (теперь она лежала под ногами у Лукиной).

Я бросил взгляд мимо толстяка. Отметил, что братья Ермолаевы с места не сдвинулись – они нерешительно улыбались. Я отодвинул Иришку себе за спину, вручил ей свой портфель.

Лукина возмутилась моим поступком. Она взглянула по сторонам, будто бы всё же ждала появление милиции. Попятилась на три шага в сторону своего дома.

Я услышал одобрительное хмыканье толстяка. Не выпускал Шипулю из вида. Заметил, как весело и грозно блеснули его глаза. Расстегнул пальто. Толстяк заметил мои действия и снова хохотнул.

Он поднял руки на уровень груди и резко шагнул мне навстречу. Дохнул в меня смесью табачного дыма и алкогольного перегара. Бросил в мою голову кулак: целил он в кончик моего носа.

- Ха! – сказал Шипуля.

- Ха, - ответил я.

Сместился влево – рука толстяка будто отогнала табачный дым от моего лица.

Пугливо вскрикнула Иришка. Я заметил похожие на одинаковые бледные маски лица Ермолаевых.

Пробил по опорной ноге толстяка.

Он снова махнул руками – на этот раз двумя сразу, как крыльями. Заодно и ногами. Но не взлетел. «Рождённый падать летать не может», - вспомнил я любимую фразу своего тренера.

- Хо! – выдохнул Роман.

Воздух покинул его лёгкие, когда спина толстяка врезалась в землю. Шапка Шипули укатилась в сугроб. Я на шаг увеличил дистанцию между собой и замершим на земле телом.

- Ух, ты! – хором воскликнули пионеры.

- Ааать! – снова выдохнул толстяк.

Он закряхтел, повернулся на бок. Сейчас Шипуля походил на тюленя. Толстяк запрокинул голову, взглянул на меня. Свет фонаря всё же коснулся его лица – я прочёл в глазах толстяка удивление и злость.

- Убью! – пообещал Роман. – Щас…

Толстяк ударил по земле руками-ластами. Поднялся на колени. На пару секунд замер – будто проверил, раскачивалась ли под ним тропинка. Вновь закряхтел и всё же выпрямился.

Он вновь отыскал меня взглядом. В нелитературных выражениях сообщил: моя жизнь добралась до своего финала, финал её будет печален. Пообещал, что мучиться я буду долго.

Шипуля взглянул на меня исподлобья. Учёл прежнюю ошибку: он тоже расстегнул пальто, а затем и вовсе снял его и бросил в руки одного из братьев Ермолаевых. В другого Ермолаева он метнул шарф.

Я последовал примеру Романа: передал своё пальто Иришке. Отметил, что мой соперник без пальто стал чуть уже в плечах. Но объём его талии будто бы не уменьшился.

- Убью! – повторил Шипуля.

Он расставил руки, будто приготовил для меня дружеские объятия.

- Давай, - согласился я. – Рискни здоровьем.

- Отлупи его, Вася! – потребовала стоявшая позади меня Иришка.

В её голосе прозвучали азартные нотки.

- Вася, бей его! – крикнули с вершины горки пионеры.

Они подобрали с земли портфели, но к школе не поспешили.

Братья Ермолаевы промолчали – лишь переглянулись.

Шипуля так и рванул ко мне: с расставленными руками. Я тоже шагнул к нему – впечатал ботинок в его живот. Толстяк не опрокинулся. Замер. Чуть приоткрыл рот. Второй удар я нанёс ему по печени – левой ногой.

Удар под рёбра будто бы не достиг цели.

«Раз, два, - отсчитал я. – Дошло».

Шипуля прикрыл правый бок локтем. Согнулся в поклоне и тут же опустился на колени. В моё лицо он не посмотрел – зажмурил глаза. Медленно завалился на бок. Поджал ногу, а левый висок прислонил к снегу.

- У-у-у! – выдохнули пионеры.

«Королевский нокаут», - вспомнил я слова тренера.

Ермолаевы засуетились. Но к толстяку они не подошли – топтались на месте. Мальчишки на горке поздравляли друг друга с моей победой; комментировали мой удар, размахивали руками и ногами.

Я повернулся к Иришке – встретился взглядом с её глазами.

- Вася, а… что с ним? – спросила Лукина.

Она показала портфелем на Шипулю – тот стонал, но не шевелился.

- Жить будет, - ответил я. – Не обращай внимания. Пока он спрятался под лавку.

- …У-у-ка… - выдавил толстяк.

Я заправил рубашку в брюки, отряхнул прилипший к штанинам снег. Присел, завязал на ботинке шнурок.

Кровь весело бурлила в венах – требовала продолжения поединка.

Братья Ермолаевы вспомнили о сигаретах, выпустили в мою сторону две струи табачного дыма.

- Су-у-ка, - повторил Шипуля.

Прежнего веселья в его голове я не услышал. Различил только ярость. Роман упёрся ладонью в снег и снова встал на колени. Локоть от рёбер он не убрал. Но уже дышал: шумно и будто бы судорожно.

Мальчишки на горке притихли, словно ожидали «второй раунд» (или уже третий?) Во взгляде Иришки снова промелькнула тревога. Я замер в четырёх шагах от толстяка. Наблюдал за тем, как он поднимался с колен.

- Всё, москвич, - едва слышно произнёс Роман. – Тебе конец. Убью.

Он всё ещё кривил губы от боли. Но уже стоял на ногах, слегка пошатывался. На его виске белел снег. Шипуля пристально посмотрел на меня исподлобья. Дожидался, когда завершится качка.

Роман сунул руку в карман брюк, вынул оттуда… Сперва мне показалось: толстяк сжал в руке свинчатку. Но «свинчатка» блеснула – из неё выскочило лезвие. Я услышал тихий щелчок фиксатора.

Шипуля приподнял и вытянул перед собой правую руку. Он показал лезвием ножа на мой живот, сощурил глаза. Я заметил, что острие ножа шевельнулось, словно рисовало в воздухе невидимый штрих.

- Убью, - произнёс толстяк.

Говорил он едва слышно – его голос походил на шипение.

- Смотрите, пацаны! – крикнул стоявший на горке мальчишка. – У него нож!

Шипуля снова скривил губы – на этот раз в улыбке.

Вперёд мы шагнули одновременно.

- Вася! – воскликнула у меня за спиной Лукина.

- Убью, - повторил Роман.

- Попробуй, - сказал я.

Шипуля дёрнулся вперёд. Словно сделал выпад рапирой. Целил в мой живот.

Я сохранил дистанцию – Роман не дотянулся.

Он ухмыльнулся. Сплюнул мне под ноги.

Я ударил его по руке. Носком ботинка. Резко. Снизу вверх, как учили на тренировках.

Шипуля разжал пальцы – нож взлетел к небу.

- Ать! – выдохнул Роман.

- Вася! – крикнула Иришка.

Я опустил ногу на землю. Тут же сложился, кувыркнулся вперёд. Ударил толстяка по голове. В падении. Тяжёлым советским ботинком. Услышал, как треснули нитки на моих штанах.

Я приземлился на снег, откатился в сторону. Увидел, как падал Шипуля: будто срубленное дерево. Толстяк распластался на тропинке, не шевелился. Я вскочил на ноги и замер.

Ко мне подошла Лукина.

- Вася, с тобой всё в порядке? – спросила она.

Я снова отряхнул брюки. Увидел, как рванули к распластавшемуся на тропинке толстяку Ермолаевы.

Один из братьев уронил в снег портфель, стал перед Шипулей на колени, склонился к его лицу.

- Живой? – спросил я.

Ермолаев поднял на меня взгляд и кивнул.

Тут же добавил:

- Дышит.

Я посмотрел на Иришку и запоздало ответил:

- Со мной всё нормально, сестрёнка. Не переживай.

Поднял с земли нож. Взглянул на него лишь мельком. Убрал в рукоять клинок, спрятал нож в карман.

Заметил, как Шипуля пошевелился. Услышал его стон.

Принял из рук двоюродной сестры пальто и шапку. Оделся. «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…» - снова зазвучала у меня в голове песня. Ветер метнул мне в лицо порцию крохотных колючих льдинок. Я зажмурился.

Иришка дёрнула меня за руку и попросила:

- Вася, идём. Скорее. Мы в школу опоздаем.

Мы обошли по краю тропы толстяка (тот пошевелил руками и ногами – Ермолаевы усадили его на землю). Направились к школе.

- Пацаны, вы видели это?! – прозвучал на горке звонкий мальчишеский голос. – Как он его?! Ногой! По башке!

Другие голоса ему ответили:

- Клёво!

- Здорово!

- Я тоже так могу!

- Покажи!..

Глава 4

По пути к школе я всё же ощупал руками швы на своих брюках – надрывов не нашёл. Хотя точно слышал: затрещали нитки, когда я отвесил Шипуле свой коронный удар в падении.

Осмотрела мои брюки и Иришка (там, где я их только что ощупал). Она заверила меня, что продукт советской лёгкой промышленности в целости пережил мой акробатический трюк.

- Что это вообще было? – спросила Лукина. – Мне показалось, что ты поскользнулся. А потом хрясь!..

Иришка взмахнула портфелем.

- …Твоя нога ему прямо по голове врезала. У Шипули, наверное, искры из глаз полетели.

Лукина улыбнулась.

- Это приём такой, - сказал я. – Хитрый. Я его полгода отрабатывал. В Москве.

Иришка покачала головой.

- Здорово получилось, - заявила она. – Только… бамс! И Ромка уже на снегу лежит. Как мешок с песком.

Она снова дёрнула меня за руку.

Покачала головой и заявила:

- Жалко, что Надя и Лёша этого не увидели. Им бы твой хитрый удар понравился.

Иришка вздохнула.

- Может… и хорошо, что их не было. Я так испугалась, когда нож увидела! Чего это бандит к нам прицепился?

Она нахмурилась.

- Что это за парень был? – спросил я. – Ты его хорошо знаешь?

- Ты про Шипулю?

- Да.

Иришка пожала плечами.

- Ромка Шипуля. Учился раньше в «В» классе. Вместе с Лёшей Черепановым. И с этой дурочкой: с Клубничкиной. После восьмого класса он от нас в техникум ушёл.

- Выглядел он старше Черепанова, - сказал я.

Поправил на голове шапку.

- Так он и есть старше, - ответила Иришка. – Второгодник. Он несколько раз на второй год оставался. Второгодник, двоечник и бандит.

Лукина нахмурила брови.

Сказала:

- У них тогда настоящая банда была. Они киоски обворовывали. Мальчишек били. Потом их поймали. Девчонки из «В» класса говорили, что двоих бандитов в тюрьму посадили. Ромку Шипулю тогда из комсомола исключили.

Иришка тряхнула портфелем.

Добавила:

- Лучше бы и его в тюрьму отправили. Там этому бандиту самое место!

***

Нож Шипули я рассмотрел только в школе перед уроком. Убедился: на улице мне не показалось – это действительно была «выкидуха» (нож выкидной полуавтоматический). Причём, «выкидуха» явно самодельная, не иначе как изготовленная «по ту сторону тюремного забора». Клинок у неё был заводского производства (с мой палец длиной, с толщиной режущей кромки примерно в шесть миллиметров). Выбрасывался он из деревянной рукояти небольшой уже слегка покрывшейся налётом ржавчины пружиной.

Я огляделся по сторонам. Убедился, что одноклассники в мою сторону сейчас не смотрели. Опустил руку, спрятал нож под партой. Смесил деревянные накладки – клинок послушно выскочил наружу. Раздался уже знакомый щелчок.

- Ух, ты, - сказал заметивший мои манипуляции с ножом Черепанов. – Классный ножичек. Где взял? У кого купил? Сколько он стоил?

Лёша отвлёкся от рисования, посмотрел под парту.

Я усмехнулся и ответил:

- Он чуть не стоил мне дырки в штанах на самом интересном месте. Трофей. Достался по случаю.

Алексей удивлённо вскинул брови.

- Что значит, трофей? – поинтересовался он. – Где…

Вопрос Черепанова прервал звонок на урок и голос учителя.

- Здравствуйте, товарищи будущие выпускники!

Я спрятал клинок в рукояти, выбрался из-за парты.

Сунул нож в карман и вместе с одноклассниками хором произнёс:

- Здравствуйте, Максим Григорьевич!

***

Черепанову о нашей встрече с Романом Шипулей на перемене рассказала Иришка.

- …Вася его по голове ботинком бамс!.. Ромка свалился, как подкошенный. А эти дурачки Ермолаевы испугались. Ты бы видел их рожи! Небось, подумали, что Вася сейчас и им по голове настучит. Только Вася их и пальцем не тронул. Зря, наверное. Лучше бы он и их поколотил. Чтобы они на него больше не жаловались своим дружкам.

Алексей насупился.

- Это не они пожаловались, - сказал Черепанов. – Это Клубничкина.

Иришка удивлённо вскинула брови.

- Почему ты так решил? – спросила она.

Черепанов проводил взглядом группу пионеров, ответил:

- Ермолаевых бы Шипуля не послушал. А вот если бы его Клубничкина попросила… Он бы ради неё и не такое сделал. Светка ему давно нравится. Он ей ещё в восьмом классе прохода не давал. Я знаю, я помню. Мне от Ромки тогда тоже доставалось. За то, что я… ну, со Светкой общался. Шипуля меня однажды…

Леша замолчал. Скривил губы. Махнул рукой.

- Неважно, - сказал он. – Но это Светка ему пожаловалась. Точно вам говорю. Только её бы он послушался. Иначе почему бы он припёрся к нашей школе с утра пораньше? А Ермолаевы… так… только показали ему Васю. Потому что их об этом тоже попросила Клубничкина. Я так думаю.

Иришка сощурила глаза, и прошипела:

- Вот же она гадина.

Черепанов пожал плечами.

Он поднял на меня глаза и сообщил:

- Вася, вот и нож уже появился. Как ты и говорил.

***

После второго урока я задержался на первом этаже около кабинета истории. Ещё вчера выяснил, что одиннадцатый «А» явится сюда на занятие сразу после нашего класса. Поэтому я не пошел вместе с Лёшей на химию. Подошёл к окну в коридоре; дождался, когда в сопровождении двух одноклассниц появилась Лена Зосимова. Комсорг школы заметила меня – поприветствовала меня улыбкой. Я поманил Лену к себе рукой. Та кивнула, бросила фразу подругам и подошла ко мне.

У Зосимовой я поинтересовался, готовить ли нам с Лёшей выступление на восьмое марта. Напомнил Лене, что между Днём Советской армии и Военно-морского флота и Международным женским днём (который в этом году впервые будет ещё и выходным днём) – меньше двух недель. Это совсем небольшой срок на подготовку музыкальных композиций. Особенно, если мы полностью поменяем репертуар. Заявил, что и сам репертуар нуждался в одобрении до начала репетиций.

Лена устало вздохнула. Согласилась с моими утверждениями и доводами. Пояснила, что мартовский концерт большей частью повторит февральский. Там будет тот же спектакль, который займёт половину времени, отведённого на праздничное мероприятие. Музыканты исполнят те же номера. Сказала, что о мартовском репертуаре школьного хора пока не узнавала – лишь слышала, что ребята уже с начала нынешнего учебного года готовили «проверенные» музыкальные произведения.

Она согласилась со мной, что песни в моём репертуаре следовало бы к марту обновить. Но тут же пожаловалась на нехватку времени. Попросила, чтобы мы с Алексеем подготовили «что-нибудь», что я посчитаю «правильным». Пообещала, что «вплотную» займётся мартовским концертом уже с двадцать четвёртого февраля. Заявила, что «в крайнем случае» мы с Лёшей исполним для женщин то, что подготовили для ближайшего выступления: всё же Ленин и комсомол – универсальные темы.

Я заявил Лене, что мы с Черепановым уже «в ближайшие дни» приступим к «шлифовке» музыкальных композиций для женского праздника. Пообещал, что подготовим песен «с запасом» - на случай, если вдруг моё видение репертуара не совпадёт с политикой администрации школы и Ленинского комсомола. Отвесил Лене парочку комплиментов (она сегодня выглядела превосходно, как и всегда). Напоследок сообщил, что «на днях» видел её старшего брата около Октябрьского рынка.

- Удивился, как его занесло в такую даль, - сказал я. – Даже подумал: точно ли это Вениамин Морозов, или мне померещилось.

Усмехнулся и уточнил:

- Лена, мог я там встретить твоего брата? Или я обознался?

Зосимова загадочно улыбнулась.

- Мог, - сказала она. – Веня бывает в том районе по субботам после занятий в университете. Часто и в воскресенье. Мне и родителям он говорил, что ездит туда к своей знакомой, готовит её к экзамену по математике.

Лена дёрнула плечами.

Спросила:

- Вася, ты знаком с моим братом? Не знала. Он об этом не говорил. Даже когда я показала ему твоё фото в газете.

Я покачал головой.

- Нет, не знаком. Видел его на фотографии, когда Клавдия Ивановна показывала мне фото выпускников. Директриса мне сказала, что он твой брат. Вот не поверишь: никого из тех ребят в лицо не запомнил – только Вениамина.

Зосимова кивнула.

- Почему же, - ответила она, - поверю. Представляю, о какой фотографии ты сказал. Мой брат на ней действительно очень выделяется. Высокий и светловолосый. Настоящий красавец!

***

С последнего урока я отпросился. Сказал математичке, что привожу в порядок к праздничному концерту школьное пианино в актовом зале. Заявил, что ещё не завершил настройку: помешали проходившие в зале после уроков репетиции. Напомнил Веронике Сергеевне, что «сегодня уже пятница» - до концерта осталось «всего ничего». Пояснил, что получил в этой четверти уже «кучу пятёрок». Пристально посмотрел молодой учительнице в глаза. Заодно полюбовался на вспыхнувший у математички на щеках румянец. Воспользовался случаем – выпросил себе в помощники Лёшу Черепанова, у которого с математикой тоже было «всё в порядке».

Актовый зал встретил нас тусклым светом (проникавших сюда через мутные стёкла окон), портретами Маркса-Энгельса-Ленина и запахом табачного дыма (я давно заподозрил, что некоторые школьники использовали этот зал в качестве «курилки»). Мы с Черепановым поднялись на сцену. На ходу я рассказывал Алексею, кто и когда впервые научил меня настраивать пианино (случилось это ещё во времена моего пионерского детства). Черепанов наблюдал за тем, как я снял с музыкального инструмента крышку и переднюю стенку корпуса. Заглянул внутрь пианино, где сегодня почти не было пыли: я убрал её в прошлый раз.

- Что тут нужно делать? – спросил Алексей.

Он поводил пальцем – указал на струны, демпферы и молотки.

- Часть работы я выполнил вчера. Осталось настроить вот этот букет.

Я показал настроечным ключом на струны. Уселся за пианино.

- Фактически, здесь мы делаем две настройки, - сказал я. – Во-первых, нужно, чтобы правильно звучали ноты. Нота «ля» должна звучать, как «ля».

Я нажал пальцем на клавишу.

- Слышишь? В принципе, звучит нормально.

Черепанов кивнул.

- Но тут есть ещё один момент.

Я привстал, показал пальцем на струны.

- Мы проследим, чтобы звучания струн вот в этих букетах несильно отличались друг от друга. К примеру, если вот эта правая струна прозвучит немного ниже, чем «ля», а эта левая – немного выше. То это несоответствие будет восприниматься неважно. Если все клавиши «съедут» на полтона вниз – обычный человек этого не заметит. Но если съедет на полтона одна клавиша, а другая останется в прежней тональности – вместе они прозвучал отвратительно.

Я пробежался пальцем по клавишам.

Спросил:

- Слышишь?

Посмотрел на Алексея – тот неуверенно кивнул.

- Ну… да, - ответил Черепанов. – Наверное.

- Вот этот кошмар мы сейчас и поправим, - сказал я.

Лёша неуверенно улыбнулся.

- Как мы это сделаем? – спросил он.

- Настроим каждую струну, разумеется.

Черепанов переспросил:

- Каждую? Да их же здесь…

Я кивнул, заявил:

- За один урок не успеем. Но мы ведь никуда и не спешим. Часа за полтора-два управимся. Тут главное – терпение и наличие ключа. То и другое у нас с тобой есть. Так что… за дело.

Следующие полчаса я занимался однотипной работой: заглушал самодельными зажимами «лишние» струны, подтягивал ключом вирбели, нажимал на клавиши и прислушивался. Болтовня Черепанова мне не мешала. Я даже следил за нитью Лёшиного повествования. Время от времени хмыкал и в нужные моменты покачивал головой. Лёшин монолог уверенно сместился на тему космоса. Черепанов рассуждал о невозможности парашютирования на безатмосферную планету. Описал вариант «мягкой» посадки на Луну с использованием реактивных двигателей. Объяснил мне своё видение «посадочного лунного модуля».

Я не проверил у Эммы, насколько совпали Лёшины представления о прилунении с тем способом посадки на Луну, который использовали в шестьдесят девятом году американцы. Но рассуждения Черепанова мне показались логичными. Пометил в уме, что обязательно подброшу Алексею несколько идей – сделаю это позже и как бы между прочим. Через полчаса я по обыкновению прервал свою работу, проверил звучание уже настроенных клавиш: отыграл на пианино пару музыкальных композиций. Черепанов замолчал: слушал музыку. Он будто бы искал разницу в прежнем и в нынешнем звучании музыкального инструмента.

***

Гену Тюляева я заметил, едва тот только вошёл в актовый зал.

К тому времени я почти завершил настройку пианино.

Я не повернул голову – сосредоточил внимание на звучании очередной струны и на рассказе Черепанова о причинах, по которым нашей стране необходимо построить «ремонтную базу» в поясе астероидов. В словах Алексея я особенно выделил фразу «нашей стране». Лёша будто бы вообще не рассматривал прочие государства планеты Земля, как возможных участников в программе освоения космоса. СССР в его монологах о будущем справлялся со всеми трудностями исключительно в одиночку и своими силами. Черепанов говорил об этом обстоятельстве, словно оно было вполне естественным.

Лёша увидел Тюляева, когда тот уже подошёл к сцене. Черепанов прервал рассказ, обернулся.

Он поздоровался с Генкой и спросил:

- У вас сегодня репетиция?

- Нет, - ответил Тюляев. – Репетиция будет завтра.

Он запрокинул голову – перевёл взгляд с Алексея на меня.

Я кивнул Геннадию. Чуть подтянул ключом вирбель, трижды нажал указательным пальцем на клавишу.

- Василий, я тебя предупредить пришёл, - сказал Генка. – Да и тебя, Черепанов, тоже.

Геннадий постучал кулаком по краю сцены. Скривил губы – пошевелил усами.

- В общем… я думаю, что Клубничкина подговорила Серёгу и Сёму Ермолаевых на какую-то глупость, - сказал Тюляев. – Вчера они втроём шушукались на репетиции. Сегодня… уж очень странно парни себя сегодня вели. Шептались. Замолкали всякий раз, когда я к ним подходил. Всё это выглядело… подозрительно.

Тюляев пожал плечами.

- Поэтому я подумал, - сказал он, - что парни что-то затеяли. Мне кажется, что Светка их всё же подбила на очередную глупость. Вариантов тут, я считаю, немного. У Светки сейчас только ты, Пиняев, на уме. Вчера она только и говорила на репетиции, какой ты подлец, и как ты ей пакостишь.

Тюляев усмехнулся.

- Так что ты, Василий, поглядывай по сторонам, - сказал он. – Ермолаевы парни неплохие. Но ты сам понимаешь…

Генка развёл руками.

Пояснил:

- Не хочу, чтобы твоя сестра расстроилась, когда Сёма и Серёга проломят тебе голову.

Я снова подтянул ключом вирбель. Заметил, как Черепанов покачал головой.

- Поздно, Тюляев, - сказал Алексей. – Ты бы со своим предупреждением ещё в следующем году явился.

Генка скривил усы.

- Не понял, - произнёс он.

Взглянул снизу вверх на стоявшего на сцене Лёшу, перевёл взгляд на меня.

- В каком смысле, поздно? – спросил Тюляев.

- Во всех смыслах, - ответил Черепанов. – Виделся сегодня Вася с твоими дружками. Когда вместе с сестрой шёл в школу.

Он покачал головой, повернулся ко мне и попросил:

- Вася, покажи ему ножик.

Я снова трижды нажал на клавишу. Чуть натянул при этом струну, пока та не зазвучала идеально. Оставил ключ на вирбеле, достал из кармана свой утренний трофей и передал его Алексею.

Заметил, как нахмурил брови Тюляев. Геннадий всё ещё стоял у сцены, смотрел на нас, запрокинув голову. Я услышал щелчок – это выскочил из рукояти клинок, когда Черепанов сдвинул накладки.

Алексей показал Генке нож и спросил:

- Как тебе такая штуковина? Нравится?

Черепанов присел, чтобы Генка лучше рассмотрел мой трофей.

Тюляев потёр пальцем усы.

Спросил:

- Зачем ты мне его показываешь?

- Вася же говорил, что появится нож, - сказал Алексей. – Вот он и появился. Видишь?

Лёша спрятал клинок в рукояти и тут же со щелчком выбросил его наружу.

Спросил:

- Клёвая штука, правда?

Он пошевелил кистью – рассёк клинком воздух.

Геннадий взглянул на меня.

- Что это за нож? – спросил он.

Я переставил ключ на следующий вирбель.

Вместо меня ответил Черепанов:

- Это Васин трофей. Сегодняшний.

Я подкорректировал звучание ноты «соль», выслушал рассказ Черепанова. Лёша повторил для Тюляева рассказ моей двоюродной сестры. Иришка приукрасила мою утреннюю драку с Шипулей – Лёша тоже добавил в неё красок. Со слов Черепанова, Ермолаевы и Шипуля напали на меня внезапно. Но я «разбросал» их, «как слепых котят». Ножи он Ермолаевым в своём рассказе не вручил. Сказал, что Сергей и Семён испугались и спрятались за спину Романа Шипули. Лёша снова щёлкнул клинком и показал, как именно (в его представлении) Шипуля достал нож. Повторил для Тюляева Иришкино описание моего кувырка.

- …Вася ему ботинком по башке… хыдыщь!..

Черепанов развёл руками.

Сказал:

- …Шипуля сразу и отрубился. С одного удара. Грохнулся мордой в снег. Таких, как Шипуля, точно не берут в космонавты.

Лёша покачал головой.

- Вот такие вот дела, - сказал он. – Опоздал ты со своим предупреждением.

Тюляев снова повернул голову, посмотрел на меня и уточнил:

- Василий, так всё и было?

- В общих чертах, - ответил я. – Только Ермолаевых я не бил. Да они и не нарывались. Прятались за спину этого вашего бандита. Но появление ножа – явно нездоровая тенденция.

- Так и до самодельной бомбы скоро дойдёт, - заявил Лёша. – Если Клубничкина не угомонится.

Тюляев шумно выдохнул. Он перевёл взгляд на Алексея – точнее, на «выкидуху», которую Черепанов сжимал в руке.

- Ясно, - произнёс он. – Не дойдёт…

Геннадий покачал головой.

- Вы ещё долго тут провозитесь? – спросил он.

Я снял с вирбеля ключ и объявил:

- Всё. Осталась лишь проверка.

Я уселся за пианино, отыграл короткую мелодию – улыбнулся: музыкальный инструмент звучал не идеально, но в разы лучше, чем это было ещё пару часов назад.

- Вася, спой нам про космонавта, - попросил Черепанов.

Я пожал плечами, пропустил вступление, сразу пропел:

- Один мой товарищ любил прыгнуть с вышки…

***

Генка Тюляев проводил меня и Черепанова до Иришкиного дома.

В гости я его не пригласил, а Геннадий и не напрашивался.

***

Тюляев пришёл к Лукиным поздно вечером, когда Иришкины родители уже заперлись в своей спальне.

Я открыл ему дверь.

Генка чуть помялся у порога в прихожей и попросил:

- Василий, сделай мне одолжение: не заявляй на Шипулю и на Ермолаевых в милицию.

Я кивнул и ответил:

- Ладно. Не буду.

Тюляев тряхнул головой.

- Спасибо, - сказал он.

Тут же добавил:

- Так надо, Василий. Для дела. Ты не думай: я парней не выгораживаю. Завтра с ними поговорю. Скажу им, что на помощь моего отца пусть не рассчитывают. Если вляпаются… получат по полной.

Геннадий вздохнул и будто бы с неохотой сказал:

- Есть ещё одна просьба к тебе.

Генка скривил усы.

- Тебе нужен тот нож? – спросил он. – Тот, который ты сегодня у Ромки Шипули отобрал. Не одолжишь мне его… на недельку?

Тюляев уточнил:

- Он нужен мне для дела.

Я пожал плечами.

- Ладно.

Прогулялся в спальню.

- Кто там пришёл? – спросила Лукина. – Вася, с кем ты разговаривал?

Она уже лежала в кровати, листала страницы учебника по физике.

- Это ко мне, - ответил я. – Не обращай внимания, сестрёнка. Занимайся.

Я отнёс «выкидуху» в прихожую, вручил её Тюляеву.

- Забирай.

Генка взмахнул сложенным ножом и пообещал:

- Скоро его верну. Обещаю.

- Забирай его хоть насовсем, - сказал я. – Мне он не нужен.

Глава 5

Вчера вечером Лукина и Черепанов навыдумывали кучу возможных вариантов продолжения моей драки с местным бандитом Романом Шипулей. Поэтому в пятницу утром Иришка нервничала ещё за завтраком. Она настойчиво выспрашивала, хорошо ли я себя сегодня чувствовал. Намекала, чтобы я сегодня отсиделся дома. Обещала, что «папа достанет справку».

По пути в школу Лукина молчала. Она крепко сжимала мою руку. Вертела головой, всматривалась в лица прохожих. Иришка будто бы всерьёз ожидала, что нас сегодня снова встретят Ермолаевы и толстяк Шипуля. Но на прежнем месте (около горки) толстяка и братьев Ермолаевых мы не увидели. Зато нас там заметили пионеры – они нас дружно поприветствовали.

До школы мы дошли без приключений. Повстречали по пути Генку Тюляева. Тот курил неподалёку от поворота к школе. Гена стоял в одиночестве. Он явно дожидался именно нас. Потому что при виде Иришки Геннадий отбросил в сугроб сигарету и ринулся нам навстречу. Поинтересовался у нас, всё ли в порядке. Я заверил Тюляева, что у нас «всё просто замечательно».

***

Сегодня в школе при мне никто и словом не обмолвился о вчерашней драке. Лукина, Черепанов и Степанова помалкивали об этом событии по моей просьбе. Ермолаевы и Клубничкина молчали о моей встрече с Романом Шипулей по неведомым мне собственным причинам. Никто из школьников не поздравил меня с «победой», будто бы вчера ничего не произошло.

На одной из перемен я встретился с Ермолаевыми. Одиннадцатый «Б» шёл по школьному коридору навстречу нашему классу. Сергей и Семён отвернули лица в сторону. Кудрявые братья сделали вид, что не заметили ни меня, ни Черепанова, ни мою сестру Иришку. Прошли мимо. Клубничкину я в школе сегодня не увидел. Хотя и замечал изредка на переменах её одноклассников.

Главным событием дня для меня стала встреча с учительницей музыки. Сегодня она общалась со мной не холодно, как раньше – как моя лучшая полдруга. Учительница похвалила «новое» звучание пианино в актовом зале. Поинтересовалась, не взгляну ли я и на пианино в музыкальном классе. Я пообещал учительнице, что непременно выполню её просьбу. Сделаю это позже: после концерта.

***

После уроков мы будто бы случайно встретились в вестибюле школы с Геной Тюляевым. Эта «случайность» порадовала мою двоюродную сестру – это я понял, когда только что спешившая домой Иришка вдруг словно и позабыла о спешке, вступила в обсуждение с Черепановым и Тюляевым темы грядущих школьных выпускных экзаменов. Геннадий вместе с нами вошёл в гардероб, вместе с нами вышел из школы. В нашей компании он пошёл и дальше – спорил с Алексеем о том, когда и с какой целью «наши» запустят межпланетную автоматическую станцию «Луна-10».

Черепанов утверждал, что «Луна-10» стартует в начале апреля. По его мнению, новая станция повторит и «закрепит» посадочные манёвры своей предшественницы и доставит на Луну портреты Ленина и Гагарина (чтобы осенью Гагарин и Леонов установили их на «нашей временной лунной станции»). Тюляев же уверял, что на этот раз автоматическая станция полетит не с портретами, а с «живым организмом на борту». Он предположил, что первой на поверхность Луны отправится мышь или крыса. Заявил, что «героическая смерть» животного «спасёт жизни людей» в будущем.

До ужаса боявшаяся мышей Иришка заявила, что мышь ей не жалко («если надо для науки»). Она высказала надежду на то, что в «безвозвратное» путешествие на Луну не отправят собаку. Потому что собак моя двоюродная сестра обожала. Надя, Лёша и Геннадий хором заверили Лукину, что «наши учёные не такие». Они сказали, что это американцы бы наверняка отправили на верную смерть к Луне обезьяну или собаку. Но «советские люди», по их мнению, на подобные «зверства» не пойдут – в крайнем случае, на Луне подохнет советская крыса (а то и вовсе «всего лишь мышь»).

Уже на подходе к дому я заметил направленный на меня Иришкин жалобный взгляд.

Я повернулся к Тюляеву и спросил:

- Гена, зайдёшь к нам?

Почувствовал, как пальцы двоюродной сестры неожиданно сильно стиснули мою руку.

Тюляев неуверенно повёл плечом и ответил:

- Если только ненадолго. Пока дядя Серёжа на работе. Вечером у нас с ним… кое-какие дела.

***

Первым делом я усадил гостей на диван напротив пианино и одну за другой отыграл все семь подобранных для выступления на мартовском концерте музыкальных композиций. Иришка, Надя и Алексей слушали моё выступление, будто строгое жюри. Тюляев выглядел слегка смущённым – я, без сомнения, слегка озадачил его своим выступлением.

Черепанов и Лукина в финале моего концерта затеяли спор: их мнения сошлись только в одной позиции – остальные песни не совпали (я каждого из членов жюри попросил выбрать по четыре песни). Черепанова, как обычно, поддержала Надя. Степанова выбрала три из четырёх понравившихся Лёше музыкальных композиций. Тюляев же поначалу молчал.

Затем он спросил:

- А почему вы не исполните все семь песен?

Лёша и Иришка переглянулись. Объяснили Геннадию, что время концерта ограничено. Заявили, что мне вряд ли позволят спеть даже четыре песни – одной в итоге я пожертвую в угоду нехватке времени.

Тюляев пожал плечами и сказал:

- Ну и что? Вы репетируйте все семь. Пусть уж тогда Ленка Зосимова и Клавдия Ивановна выберут лучшие.

Черепанов усмехнулся… но вдруг посмотрел на меня и сказал:

- Я согласен с Генкой. Какая разница: четыре или семь? Времени у нас полно. Песни клёвые. Это же будет не последний наш концерт? Ведь так? Кто его знает, может нам и все семь песен пригодятся.

Алексей дёрнул плечами.

- Смотри сам, Лёша, - ответил я. – Работать-то тебе.

Я передал Черепанову нотную тетрадь.

Тот пролистнул её, озадаченно кашлянул. Взглянул на Надю Степанову (та будто бы невзначай прикоснулась рукой к Лёшиному локтю) – выпрямил спину и махнул рукой.

Заявил:

- Справлюсь. Смогу. И не такое играл.

Иришка похлопала Алексея по плечу. Надя одарила Лёшу улыбкой.

Я снова повернулся к клавишам.

После новых песен я (по просьбе Черепанова) снова отыграл ставшую для нас едва ли не гимном композицию несуществующей пока группы «Манго-манго». Спели мы её хором. Причём, уже во втором куплете свой голос к нашим голосам присоединил и Генка Тюляев (его на это подбил Иришкин безмолвный призыв).

Поначалу Геннадий пел сковано.

Но уже третий припев он голосил вместе со всеми:

- Таких не берут в космонавты! Таких не берут в космонавты! Таких не берут в космонавты! Spaceman! Spaceman!..

***

После моего мини-концерта мы расселись в гостиной за столом.

Иришка напоила нас чаем и объяснила Геннадию, чем именно мы сейчас занимались после школы. Она продемонстрировала Тюляеву кучу непрочитанных писем. Улыбнулась, когда Генка при виде стопок пока нераспечатанных конвертов озадаченно охнул. Лукина пояснила Геннадию, что сам я «всю эту кучу» не разберу и до лета. Сообщила, что она, Надя и Лёша временно взвалили на себя роль моих помощников.

Иришка поинтересовалась у Тюляева, поучаствует ли он в этом нелёгком деле.

Генка пожал плечами и ответил:

- Помогу, конечно.

Лукина разъяснила Геннадию принцип, по которому мы делили прочитанную корреспонденцию.

- Вот в тот мешок мы складываем письма, где Васю просто хвалят, - сказала Иришка. – Вон там, на подоконнике, лежат письма от Васиных поклонниц. В них девчонки признаются Васе в любви. Мы пока не знаем, что с теми посланиями сделаем. Пусть мой брат сам это потом решит.

Лукина усмехнулась, стрельнула в меня глазами.

- Ещё мы придумали две группы для важных писем. Назвали их «Обязательно к прочтению» и «Желательно ознакомиться». Пока ни одного такого письма не прочли. Но ты имей в виду: если найдёшь что-то важное – отложи его в сторону и скажи нам.

- Что ты подразумеваешь под словом «важное»? – спросил Генка.

Иришка пожала плечами.

- Не знаю, - ответила она. – Наверное, это нечто такое, что Вася обязательно должен прочесть. Не просто похвалы и любовные послания от пионерок. Например… ну, я не знаю… например, письмо от Юрия Гагарина или от Леонида Утёсова.

Я заметил, как Надя и Лёша усмехнулись.

Генка с серьёзным видом кивнул.

- Понял, - сказал он. – Разберусь.

***

Читальню мы перенесли из спальни в гостиную. Лёша и Надя разместились плечо к плечу на диване, шуршали страницами, изредка обменивались фразами и улыбались друг другу. Я, Иришка и Генка уселись за стол, засыпали столешницу страницами из тетрадей и распечатанными конвертами.

«Здравствуй, Василий!..» - прочёл я начало очередного письма.

Пробежался взглядом по строкам. Сразу определил, что нашёл очередное «хвалебное» письмо. Написал его не очень друживший с грамматикой студент юридического факультета Ленинградского ордена Ленина государственного Университета имени А.А.Жданова. Информацию об этом студенте Эмма не нашла.

«…Удачи тебе, Василий!» - завершил своё послание студент.

Я спрятал письмо в конверт и положил его в кучку «Вася молодец». Заметил, как удивлённо вскинул брови Тюляев, сидевший по левую руку от моей двоюродной сестры. Наблюдал за тем, как Генка скользил взглядом по странице – его брови при этом уползали всё дальше на лоб.

Я взял в руки новое письмо. Но не распечатал его – следил за выражением Генкиного лица.

Тюляев прочёл письмо, хмыкнул.

Он поднял на меня глаза и сказал:

- По-моему, я нашёл.

- Что ты нашёл? – тут же спросила Иришка.

Она уронила на столешницу исписанные неразборчивым мелким почерком тетрадные страницы, над которыми вздыхала уже минут десять, если не все пятнадцать.

- Что там у вас? – подал голос Черепанов.

Геннадий поднял руку, показал нам письмо.

- Что там? – повторила Лёшин вопрос Иришка.

- В принципе, это письмо из группы «Вася молодец», - сказал Тюляев. – Вот только его автор…

Генка выдержал паузу.

- Юрий Гагарин? – спросил Черепанов.

Генка покачал головой.

- Нет, не Гагарин, - сказал он. – Заслуженный лётчик-испытатель СССР Юрий Гарнаев.

Тюляев показа мне листы бумаги и заверил:

- Здесь так написано.

Лёша и Надя соскочили с дивана, будто подброшенные пружинами. Подошли к столу.

- Что он написал? – спросил Алексей.

- Хвалит Василия, - сказал Тюляев.

- Ну, это понятно, - произнёс Лёша. – А что ещё?

Генка протянул Черепанову письмо и заявил:

- Сам прочти.

- Не, у меня дикция плохая. Лучше пусть Иришка.

Лёша указал пальцем на Лукину.

Тюляев вручил письмо моей двоюродной сестре.

Иришка бережно взяла в руки тетрадные листы, опустила на них взгляд.

- Здравствуй, Василий… - прочла она.

«Эмма, найди мне информацию о заслуженном лётчике-испытателе СССР Юрии Гарнаеве».

«Господин, Шульц, найдено…»

«Прочти мне статью из русскоязычной Википедии».

«Юрий Александрович Гарнаев родился семнадцатого декабря тысяча девятьсот семнадцатого года в городе Балашов. В тысяча девятьсот тридцать третьем году учился в Ленинграде на судомеханика, работал кочегаром на пароходе «Республика». С тысяча девятьсот тридцать четвёртого года жил в посёлке Лопасня…»

Я слушал голос виртуальной помощницы, звучавший у меня в голове: Эмма перечисляла, где жил и работал Юрий Гарнаев.

Одновременно я прислушивался к голосу Иришки Лукиной, которая читала вслух письмо от лётчика-испытателя.

- …Смысл жизни там, где борьба и победа… - читала Лукина.

«…Двадцать первого августа тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года Юрию Гарнаеву присвоены звания «Герой Советского Союза», - говорила Эмма, - и «Заслуженный лётчик-испытатель СССР»…»

В моей голове словосочетание «Юрий Гарнаев» переплелось со словами «Юрий Гагарин». Я понял, что это не случайно, лишь когда Эмма упомянула о состоявшемся в шестьдесят пятом году во французском Ле Бурже авиасалоне, в котором принимала участие советская делегация.

«Всё, Эмма, я вспомнил. Это тот лётчик, который был вместе с Гагариным на авиавыставке во Франции. Они дружили: Гагарин и Гарнаев. Я читал об этом. Гарнаев погиб на юге Франции при тушении лесных пожаров. Когда это случилось?»

«Юрий Александрович Гарнаев погиб шестого августа тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, - ответила виртуальная помощница, – в катастрофе вертолёта. Похоронен Юрий Гарнаев в Москве на Новодевичьем кладбище…»

«Это у вас он уже похоронен, - сказал я. – А у нас он ещё пишет хвалебные письма комсомольцу-герою. До августа шестьдесят седьмого ещё есть в запасе полтора года. Тот вертолёт пока не взлетел, Эмма. Да и пожары во Франции ещё не начались».

- …Не думаешь о неудаче, - читала Иришка. – Не веришь в неё. В этом – главное! Такая профессия…

***

Письма мы читали до возвращения с работы Иришкиных родителей.

Перед уходом Тюляев вручил мне клочок бумаги с рядом написанных чернилами цифр.

- Это номер моего домашнего телефона, - сказал он. – Звони, если вдруг… ну, ты сам понимаешь. Там за вашим домом на остановке таксофон есть. Я сам оттуда иногда домой названиваю.

- У вас дома есть телефон? – удивился я.

Генка кивнул.

- Да, - ответил он. – В родительской спальне стоит. Папе провели. Ему нужен по работе.

Генка ушёл – Иришка закрыла за ним дверь и вздохнула.

- Здорово посидели, - сказала она.

- Неплохо, - согласился я.

- Ты на письмо того лётчика ответишь? – поинтересовалась Лукина.

Она заглянула мне в глаза. Забрала у меня бумагу с Генкиным номером.

Я покачал головой.

Сказал:

- Вряд ли. Другим же я не ответил. Ведь по большому счёту его письмо тоже из разряда «Вася молодец».

Иришка дёрнула плечами.

- Как знаешь, - сказала она.

Лукина опустила взгляд на бумагу и вслух прочла записанные там Генкой цифры, словно заучивала номер Тюляевых наизусть.

***

Перед сном я выслушал ещё несколько статей о Юрии Гарнаеве.

Сообразил, что слышал их не впервые.

«Эмма, ты веришь в знаки свыше?» - спросил я.

«Господин, Шульц, напоминаю вам, что я…»

«Я помню, кто ты, Эмма. Но согласись: очень… интересное совпадение. Информация о Гарнаеве пришлась мне как нельзя кстати. В ней, по большому счёту, нет для меня ничего нового. Всё это я уже читал и даже переводил на немецкий и на английский. Однако я ведь не вспомнил о Юрии Гарнаеве до этого письма. Как ни странно. Он сам о себе напомнил. Теперь я обязательно использую эти знания. Понимаешь? Всё же везучий парень этот Юрий Александрович».

***

В субботу днём я сообразил, что позабыл о сегодняшней генеральной репетиции концерта. Мне о ней напомнил Черепанов. Я отыскал на перемене Лену Зосимову и заявил ей, что на репетицию не пойду. Сказал, что за нас двоих туда явится Алексей. Пояснил: Черепанов превосходно отыграет музыкальные композиции – в моём пении сегодня не было необходимости.

Заявил:

- Лена, я сегодня никак не смогу. Уже пообещал, что буду в это время в другом месте. Не раздвоиться же мне.

Я виновато развёл руками. Лена недовольно нахмурилась, но всё же согласилась: сегодня на репетиции хватит и Лёшиного присутствия. Черепанов согласился на моё предложение (которое прозвучало едва ли не как приказ). Надя-маленькая и Иришка пообещали, что задержатся в школе после занятий и окажут Алексею поддержку.

***

По пути из школы я отметил, что сегодня был тот самый обещанный Эммой день, когда температура воздуха в городе Кировозаводск поднялась до трёх градусов по шкале Цельсия. На улице всё ещё ярко светило солнце, хотя оно уже подобралось к крышам домов. С бесчисленных сосулек падали крупные капли воды, разбрасывали сверкающие брызги из лужиц. Под моими ногами чавкал подтаявший снег. Радостно чирикали птицы, сидевшие на полностью лишённых снежных одеяний ветвях деревьев.

«Эмма, расскажи-ка мне, что там сейчас в ваших интернетах пишут о Елене Ильиничне Зосимовой сорок седьмого года рождения из города Кировозаводск, - сказал я. – Меня интересует информация с сайта «Жертвы политического террора в СССР». Есть там сведения о Лене Зосимовой? Или мне можно спокойно поужинать?»

«Зосимова Елена Ильинична, - произнёс голос витруальной помощницы. – Родилась в тысяча девятьсот сорок седьмом году, Кировозаводск, русская. Проживала в городе Кировозаводск. Убита двадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестом году во время антисоветского восстания в городе Кировозаводск…»

«Стоп, Эмма. Понял тебя. Спасибо».

Я вздохнул, покачал головой и вслух произнёс:

- Ужин подождёт. Поработаем немного. Ради цветущих яблонь на Марсе.

***

В квартиру Лукиных после уроков я пришёл один. Сразу прошёл в свою комнату, достал со шкафа гитару. Гитару я привёз с собой из Москвы, но в этой новой жизни ещё ни разу не прикасался к ней после того памятного пробуждения семнадцатого января. Влажной тряпкой я стёр с музыкального инструмента пыль, провёл пальцем по струнам.

Сообразил, что в прошлый раз я играл на гитаре ещё при жизни своей второй жены – точнее, незадолго до её смерти. С тех пор не прикасался к струнам. Моя гитара Lag T-318A CE осталась на стене спальни в моём доме, в пригороде Берлина. После первого инсульта я ни разу к ней не притронулся. Хотя теперь вспомнил о ней, словно о любимом родственнике.

Эту привезённую из Москвы гитару мне подарила бабушка. Она понимала толк в музыкальных инструментах. Я уселся на кровать, пять минут повозился с настройкой. Сыграл простенькую мелодию. Пальцы работали превосходно (я не почувствовал при игре привычную «стариковскую» боль в суставах). Струны звучали не идеально, но вполне неплохо.

- Сойдёт, - сказал я. – Операция «Скоморох» началась.