Таких не берут в космонавты. Часть 2

Глава 1

Во вторник двадцать пятого января шестьдесят шестого года в городе Кировозаводск потеплело. До плюсовой отметки температура на улице не поднялась. Но приблизилась к ней. Это я понял, потому что по пути в школу мы с Иришкой сегодня не выдыхали пар. Ветви берёзы за школьным окном избавились от шапок из снега, уже не клонились к земле. Освещённая лишь светом из окон берёза походила сейчас на огромную корягу – об этом я подумал, пока дожидался ответ Черепанова. Лёша сидел за партой, смотрел на меня снизу вверх. Выглядел он не выспавшимся, размышлял над моими словами едва ли не полминуты.

- А… что случилось? – спросил Алексей. – Какая помощь? Что я могу? Нет, я… конечно.

Черепанов тряхнул головой.

Я уселся рядом с ним, тихо сказал:

- Мне нужны три портрета.

- Сейчас?

- Как можно скорее. Желательно: уже на этой неделе.

- На этой? – переспросил Лёша. – Ладно. В скафандре?

Теперь уже слегка «завис» я.

- В каком скафандре?

- В таком же, в какой я тебя нарядил на прошлом рисунке. Забыл? Тот портрет сейчас у тебя над письменным столом висит.

Я улыбнулся и покачал головой.

Сообщил:

- Понял, о чём ты говоришь. Нет, скафандры не нужны. Портреты нужны не мои.

Я открыл портфель, вынул оттуда сложенный вчетверо тетрадный лист. Развернул его. Положил лист перед Черепановым.

Алексей опустил взгляд на страницу.

- …Илья Муромец… - пробормотал он.

Взглянул на меня и уточнил:

- Это кто? Наши физруки?

- Они, - ответил я. – Три человека. Нужны три портрета. По одному портрету каждого из этих товарищей.

Черепанов нахмурился, но уже через пару секунд приподнял брови.

- Ааа! – протянул он. – Не твои портреты?

Он снова посмотрел на страницу.

- Нет, но… ладно. Сделаю. А зачем?

Я приложил палец к губам и пообещал:

- Позже расскажу.

Показал на лист бумаги.

- Сможешь? – спросил я.

Алексей кивнул, поднял на меня глаза.

- Конечно, - ответил он. – На переменах гляну на них ещё разок. Освежу в памяти образы. Муромца-то я тебе хоть сейчас изображу. А вот на этих двоих…

Черепанов повернул лицо в сторону входа в класс, замолчал. Мне почудилось, что он затаил дыхание.

Я всё ещё дожидался, когда Лёша завершит фразу. Когда услышал знакомый звонкий женский голос.

Голос громко и будто бы торжественно произнёс:

- Пиняев, ты сошёл с ума?!

Я заметил, как умолкли мои одноклассники. Они посмотрели в мою сторону. Повернула голову и сидевшая за партой перед Черепановым Иришка Лукина – она тут же скривила губы, словно надкусила лимон.

Обернулся и я – увидел замершую в шаге от моей парты Свету Клубничкину.

Светина причёска «каре» выглядела сейчас безупречно. Клубничкина излишне театрально хмурилась, сжимала кулаки. Целила в моё лицо грудью второго размера, спрятанной под тканью малинового цвета кофты.

- Пиняев, это возмутительно! – пафосно воскликнула Света.

Она всплеснула руками. Я сообразил, почему Клубничкина не подошла вплотную к моей парте: Света замерла там, где свет ламп лучше освещал её лицо. Я невольно хмыкнул, восхитившись её сообразительностью.

Сказал:

- Здравствуй, Света.

- Клубничка, ты не ошиблась классной комнатой? – спросила Лукина. – Здесь будет урок у десятого «Б», а не у десятого «А».

Клубничкина и бровью не повела в сторону Иришки.

Она подпёрла кулаками свои бока и во всеуслышание спросила:

- Василий, так это правда, что ты из-за меня вчера подрался с Геной Тюляевым из одиннадцатого «Б»?

Реплика Клубничкиной возымела эффект – по классу прокатились удивлённые шепотки.

Десятиклассники позабыли о своих делах. Наблюдали за Светиным представленьем.

Я покачал головой и ответил:

- Враньё.

Клубничкина красиво повела рукой, но вдруг замерла. Словно сообразила, что пьеса пошла не по сценарию. Клубничкина вновь нахмурилась – на этот раз она будто бы рассердилась искренне.

- Почему это, враньё? – спросила Светлана. – Мне сказали: дрался!

Она обвела глазами притихший класс, снова опустила взгляд на моё лицо.

В обличительном порыве указала на меня рукой и заявила:

- Мне сказали, что ты подрался вчера в раздевалке спортзала с Геной Тюляевым! Сказали, что вы повздорили из-за меня. Говорят, Геннадий из-за этой драки на урок опоздал.

Она торжествующе улыбнулась.

- Василий, мне не интересно, что там у вас произошло, - сказала Клубничкина. – Но знай: я не одобряю твой поступок!

Светлана в порыве наигранного гнева топнула ногой.

- Глупые мальчишки! – воскликнула она. – Вы что, вообразили себя героями Пушкинского романа? Онегиным и Ленским? Что за дуэль вы устроили? Сейчас не Пушкинские времена! Вы не какие-то там безграмотные дворянчики! Вы советские люди, комсомольцы! Мне стыдно за вас, Пиняев! Так и знай! Я не одобряю подобные поступки!

Клубничкина махнула рукой, резко развернулась и зашагала к выходу из класса.

У самой двери она не удержалась и всё же повернула голову – оценила произведённый её выходкой эффект.

Я заметил торжествующий блеск в её глазах.

Иришка Лукина повернулась ко мне лицом и спросила:

- Василий, она правду сказала?

Зашушукавшиеся, было, школьники вновь притихли.

- Ты вчера подрался из-за этой дуры с Геной Тюляевым? – сказала Лукина. – Это правда?

Я усмехнулся и громко повторил:

- Враньё.

Заметил на лицах одноклассников недоверчивые улыбки.

- Света тренируется в актёрском мастерстве, - сказал я. – Попутно рекламирует себя, как актрису. Привлекает к себе внимание. Творческие люди они такие…

Я ухмыльнулся, покрутил кистью руки и добавил:

- …Немного странные.

- Клубничкина дура! – безапелляционно заявила Иришка. – Я рада, Василий, что ты это понял.

Она посмотрел на одноклассников и заявила:

- А ещё она врунья! Чего ещё можно было ждать от актриски?! Вообразила себя… непонятно кем!

Лукина фыркнула, принялась перетасовывать в портфеле учебники и тетради.

Вернулись к своим занятиям, прерванным появлением Клубничкиной, и остальные ученики десятого «Б» класса.

Я снова указал Черепанову на список из трёх фамилий.

Уточнил:

- Нарисуешь?

- Конечно, - ответил Алексей.

Он воровато огляделся, склонился в мою сторону и прошептал:

- Вася, но ведь ты же подрался вчера с Тюляевым.

Я так же шёпотом ему ответил:

- Враньё. Это была не драка, а мелкая стычка. Можно сказать, мы просто активно пообщались. К тому же, я тебе снова повторю: из-за Клубничкиной я не дрался и драться не намерен. Как бы ей того не хотелось.

Черепанов вздохнул.

Я заметил, как он тоскливо взглянул в сторону школьного коридора, куда минуту назад удалился объект его обожания. Подумал о том, что Лёша выглядел сейчас, как брошенный хозяйкой пёс. Покачал головой, вынул из портфеля тетрадь и учебник.

***

После урока математики я поинтересовался у Черепанова, за какие заслуги мне на позапрошлой неделе влепили двойку по литературе. Честно признался Алексею, что воспоминания о том событии начисто выветрились из моей памяти.

- Так ты же не рассказал стих, - напомнил мне Черепанов.

- Какой ещё стих?

- Маяковского.

- Я рассказал его на прошлой неделе.

- Да, - сказал Алексей. – А на позапрошлой неделе ты заявил, что поэзию Маяковского не любишь, и что учить стихи не намерен.

- Так и сказал?

Я удивлённо вскинул брови.

Черепанов кивнул.

Я покачал головой и заявил:

- Вот это я брякнул… не подумав.

***

Урок литературы начался с привычного обмена приветствиями между школьниками и учителем.

- Здравствуйте, товарищи будущие выпускники!

- Здравствуйте, Максим Григорьевич!

Я поднял руку, едва только мои одноклассники расселись по лавкам. Максим Григорьевич в ответ на моё рвение улыбнулся, продемонстрировал свои крупные резцы.

- Что случилось…

Он поправил на лице очки, бросил взгляд в журнал.

- …Пиняев?

- Случилось, Максим Григорьевич, - ответил я. – На позапрошлой неделе у меня двойка случилась. За Маяковского. На прошлой неделе я сдал вам стихотворение. Почему вы не исправили ту двойку?

Я поднялся с лавки, замер справа от парты.

Учитель литературы вновь изобразил кролика: блеснул зубами.

- На прошлой неделе я поставил тебе, товарищ будущий выпускник, в классный журнал заслуженное «отлично», - сказал Кролик. – На позапрошлой неделе ты получил не менее заслуженный «неуд».

Максим Григорьевич пожал плечами.

- Всё правильно, Пиняев? – сказал он. – Не так ли?

Я кивнул и спросил:

- Максим Григорьевич, когда я исправлю двойку?

- Зачем? – переспросил учитель.

Он развёл руками.

- Работай на уроках, Пиняев. Зарабатывай пятёрки. Говорят, ты неплохо разбираешься в математике. Подсчитай, какое количество положительных оценок перекроют одну плохую. Уверен, ты справишься с такой задачей.

- Я тоже в этом уверен, Максим Григорьевич. Не сомневаюсь, что положительных оценок у меня в этой четверти будет предостаточно. Но мне не нравится та двойка. Хочу убрать её из журнала. Такое возможно?

Кролик откинулся на спинку стула, постучал подушечками длинных пальцев по столешнице. Пристально взглянул на меня. Хитро сощурился.

- Наша страна, Пиняев, - сказал Максим Григорьевич, - это страна счастья и возможностей. У нас нет ничего невозможного. Для тех, разумеется, кто хорошо трудится. Упорство и труд всё перетрут. Слышал такую поговорку?

- Слышал, Максим Григорьевич. Я упорный. И трудолюбивый.

Учитель развёл руками.

- А раз упорный, - сказал он, - то я вознагражу твоё упорство. Ты говорил, Пиняев, что любишь поэзию Маяковского. Великолепно! К следующему уроку выучи наизусть пять… нет, десять стихотворений Владимира Владимировича.

Кролик блеснул резцами, пообещал:

- Я оценю твоё упорство. Уберу из журнала двойку. С превеликим удовольствием заменю её пятёркой.

Максим Григорьевич пробежался взглядом по лицам школьников – проверил реакцию десятиклассников на свои слова.

Я заметил, как покачал головой Черепанов.

Сказал:

- Я готов, Максим Григорьевич.

Учитель вскинул руки.

- Раз готов, - сказал он, - тогда учи.

- Я готов рассказать все десять стихотворений, - пояснил я. – Прямо сейчас.

Максим Григорьевич вскинул брови.

- Выучил? – переспросил он. – Уже? Только учти, Пиняев: нужны полноценные стихотворения – не простенькие четверостишия.

Я кивнул.

- Разумеется.

Не дождался приглашения, прошёл между партами, остановился в двух шагах от учительского стола около доски (где красовалась написанная мелом сегодняшняя дата).

Спросил:

- Начинать?

Максим Григорьевич хмыкнул, озадаченно сдвинул пальцем к переносице очки.

- Ну… начинай, Пиняев, - сказал он. – Послушаем тебя. Хм. Только не рассказывай то стихотворение, за которое ты уже получил оценку на прошлой неделе.

- Конечно.

Я кашлянул, повернулся лицом к залу.

«Эмма…»

«Господин Шульц…»

- Владимир Владимирович Маяковский! – объявил я. – Сифилис.

«Эмма, ты уверена, что это стих Маяковского?»

«Господин Шульц, это стихотворение…»

«Я понял, Эмма. Продолжай».

- Пароход подошёл, завыл, погудел – и скован, как каторжник беглый, - продекламировал я. – На палубе семьсот человек людей, остальные – негры…

***

- …И всё ей казалось, - сказал я, - она жеребёнок, и стоило жить и работать стоило.

«Эмма, следующее».

«Господин Шульц…»

- Владимир Владимирович Маяковский… - в пятый раз объявил я.

- Василий, хватит, – прервал моё выступление учитель литературы.

Он покачал головой и заявил:

- Не ожидал. Вот честно: не ожидал, что ты действительно поклонник творчества Владимира Владимировича. Прекрасно читал, Пиняев. Уверенно, с чувством. Великолепно.

Он повернулся к классу и сказал:

- Товарищи будущие выпускники, поаплодируйте Василию Пиняеву.

Я выслушал жиденький хор аплодисментов.

- Молодец, Василий, - сказал Максим Григорьевич. – Оценку я исправлю. Присаживайся на своё место.

Он указал на мою парту рукой.

- А мы продолжим урок.

***

После уроков я отказался от очередного концерта в актовом зале. Сказал одноклассникам, что у меня на сегодня запланированы дела. К тому же, дела были и у Черепанова: Лёша не пошёл к Лукиным – отправился домой рисовать портреты учителей физкультуры. Он пообещал, что сделает рисунки до завтра. Я озвучил оправдание своему заказу: сообщил Черепанову, что придумал приуроченный к двадцать третьему февраля конкурс на лучшего учителя физкультуры в нашей школе. Пообещал, что предложу идею этого конкурса Лене Зосимовой (комсоргу школы), как только получу от Алексея заказанные портреты.

На счёт своих дел я одноклассникам не солгал. На сегодня я запланировал поход в магазин за нотными тетрадями. Решил, что раз занятий с Черепановым сегодня не будет, то потрачу освободившееся время с пользой. За полтора года пребывания в гейдельбергской клинике я отвык от походов по магазинам. Да и до второго инсульта я всё чаще заказывал через интернет доставку товаров на дом. Но в Советском Союзе тысяча девятьсот шестьдесят шестого года интернета не было (здесь пока и телефоны в квартирах считались редкостью и роскошью). После школы мы с Иришкой наспех поели и отправились в магазин.

***

Магазин, носивший подзабытое название «Культтовары», поразил меня не внешним видом (он находился в похожем на избушку деревянном здании) и не ассортиментом товаров (к нынешнему «изобилию» в советских магазинах я заранее морально подготовился). Он удивил меня странными походами от отделов к кассе, откуда я возвращался с чеком обратно к продавцам – обменивал чек на товары. Очередь около кассы не исчезала. Я прикупил сразу десять нотных тетрадей с изображением арфы на обложке. Вторую очередь в кассу я отстоял, когда вспомнил о простых карандашах (Иришкины карандаши я превратил в огрызки). На третий заход к кассе я не отважился – покинул магазин до того, как надумал прикупить очередные «необходимые» вещи.

От «Культтоваров» мы прошли ещё полсотни метров по засыпанной снегом улице Ленина, заглянули в магазин «Книги». Там я с удовольствием вдохнул запах свежей типографской краски, окинул взглядом стеллажи и столы с печатными изданиями. Сдвинул на затылок шапку, прошёлся вдоль рядов, пробежался взглядом по обложкам и по корешкам книг. Посмотрел на фамилии авторов, заглянул под обложки. С удивлением понял, что видел сочинения этих авторов впервые. Хотя те были изданы шестизначными тиражами. Иришка не бродила вместе со мной – она целенаправленно двинулась в отдел приключенческой литературы. Я минут на двадцать потерял её из вида: разглядывал труды писателей, написанные в жанре соцреализма.

Лукина напомнила о себе сама.

Она подбежала ко мне с книгой в руках и сообщила:

- Василий, смотри, что я нашла!

Показала мне обложку книги, на которой значилось: «Библиотека современной фантастики, тот 1. Иван Ефремов».

- Это же «Туманность Андромеды»! – сказала Иришка. – Ещё здесь есть «Звёздные корабли».

Я взял из рук Иришки книгу, перевернул её – взглянул на цену.

- Восемьдесят девять копеек, - сказал я. – Берём.

- Зачем? – спросила Лукина. – У нас же дома почти такая же на полке стоит.

Я взмахнул рукой и заверил:

- В хозяйстве пригодится. Берём.

***

В среду перед началом первого урока Черепанов положил на стол тетрадь, подвинул её в мою сторону.

- Вот, - сообщил он. – Сделал.

Говорил Алексей едва слышно. Озирался при этом по сторонам, будто заговорщик.

Я заглянул в тетрадь – на первой же странице под обложкой увидел карандашный рисунок. Иванов Илья Фёдорович (он же – Илья Муромец), выглядел на рисунке серьёзным и слегка уставшим, будто на протяжении всего урока не сидел на лавке. Черепанов точно передал на портрете его меланхоличный взгляд, тщательно зарисовал ухоженные усы. Я не удержался, довольно кивнул. Потому что Илья Муромец на рисунке выглядел, будто на чёрно-белой фотографии. Лёша нарядил его в привычный спортивный костюм – не в космический скафандр. Заметил я у физрука на шее и шнурок от свистка (сам свисток на странице не поместился).

- Здорово, - сказал я. – Профессиональная работа. Как живой.

Черепанов улыбнулся, дёрнул рукой.

- Смотри дальше, - прошептал он.

Я перевернул тетрадный лист. Встретился глазами с пристальным суровым взглядом Евгениева Эдуарда Васильевича (Васильича, как называли его школьники). Вчера я вместе с Черепановым ходил к спортзалу, рассматривал подсчитывавшего мячи физрука. Васильич тогда обернулся и зыркнул на нас вот так же, как глядел сейчас на меня с поверхности тетрадной страницы. Залысины, выступавшие вперёд надбровные дуги – всё это Лёша зарисовал в точности. Я ещё вчера прикинул, что Эдуард Васильевич примерно одногодка нашего Ильи Муромца. Хотя на рисунке он сейчас казался чуть старше Ильи Фёдоровича (за счёт этого сурового взгляда).

Я показал Алексею поднятый вверх большой палец и вынес вердикт:

- Зачёт. Будто фотография. Молодец.

- А третий? – спросил Черепанов.

Попова Дмитрия Фомича (даже коллеги называли его просто Фомичом) мы с Алексеем вчера встретили около учительской. Фомич беседовал с нашей математичкой. Я не заметил в их общении флирта, хотя учительница математики игриво посмеивалась. Они выглядели представителями разных поколений: Фомич был старше Веры Сергеевны минимум на двадцать лет. Черепанов на портрете точно изобразил его взъерошенные седые волосы и пятнышки-шрамы от оспы на щеках. Зарисовал он и большую родинку справа от носа Фомича, из которой топорщились в стороны (похожие на усики мины-ловушки) не сбритые волоски.

- Das ist fantastisch, - сказал я. – Великолепно. Спасибо.

Я поставил на стол портфель, сунул в него Лёшину тетрадь. Вынул из портфеля купленную вчера книгу и положил её на столешницу перед Алексеем.

- Награда нашла своего героя, - сказал я. – Держи. Это тебе.

- Что это? – спросил Черепанов.

- Книга о космосе. Подарок. От нас с Иришкой.

Лёша взглянул на спину Лукиной, снова опустил взгляд на книгу.

- Открой, - сказал я.

Черепанов выполнил мою просьбу, увидел сделанную мною в книге дарственную надпись.

- Алексею Черепанову, будущему Главному конструктору, - прочёл он. – От бывшего солиста детского хорового коллектива «Пионер» Василия Пиняева. На память. Вперёд, к звёздам!

Глава 2

На перемене после третьего урока к нам в класс пришла комсорг школы Лена Зосимова. Она принесла мне награду за спасение пятиклассника при пожаре. Красивым бархатистым контральто Зосимова озвучила шаблонные фразы: упомянула ленинский комсомол, Коммунистическую партию, Ленина и даже правительство СССР. Пожелала, чтобы я всегда оставался верным ленинцем, активным комсомольцем и «настоящим» советским человеком. Под жиденькие аплодисменты учеников десятого «Б» класса Лена вручила мне Похвальную грамоту от комитета комсомола школы, пожала мою руку. Её пальцы были тёплыми, а кожа на ладонях бархатистая, будто после длительного и регулярного использования увлажняющего крема.

***

Я сунул грамоту в портфель, догнал Лену в школьном коридоре. Мы остановились около окна, где цвели декабристы. Выждали, пока пробегут в сторону столовой громкоголосые пионеры. Я показал Лене полученные от Иришкиного отца списки шефов, которым «поручили» посещение школьного концерта. Лена с нескрываемым недоумением взглянула на отпечатанные на пишущей машинке строки. Подняла на меня свои голубые глаза и поинтересовалась, зачем мне эти списки понадобились. Она пристально смотрела мне в глаза. Но я не почувствовал в её взгляде кокетства – лишь прочёл в нём вопрос.

Озвучил Лене Зосимовой свою идею: предложил разослать «нашим шефам с завода» персональные приглашения на концерт – от школьного комитета комсомола, педагогического коллектива и от учеников. Описал, какими видел эти приглашения: подписанные от руки поздравительные открытки с тематикой Дня советской армии и военно-морского флота. Предложил доверить оформление приглашений десятому «Б» классу – в качестве комсомольского поручения. Комсомольский вожак с заплетёнными в длинную косу волосами и с глазами киношной Мальвины выслушала меня внимательно.

Она спросила:

- Василий, ты понимаешь, сколько для этого нужно открыток? Одна открытка стоит две копейки. Но это если без марки. Открытка с маркой обойдётся в два раза дороже. Где мы возьмём на это деньги?

- Открытки я куплю.

- За свои средства?

Я кивнул.

- Да.

- Василий, зачем тебе это нужно? – спросила Лена.

Я вздохнул и будто бы с неохотой признался: во время учёбы в Москве моё отношение с комсомолом складывались не очень хорошо. Поэтому я рассчитывал, что сейчас хоть немного исправлю ситуацию. Сказал, что пометки об активной комсомольской работе в школе мне пригодятся в будущем – во время учебы в ВУЗе. Лена выслушала меня, не спускала с меня глаз. Я невольно залюбовался её лицом – на него сейчас падал свет из окна, отражался в зрачках Зосимовой серебристым блеском. Лена на десяток секунд задумалась. Я рассмотрел появившуюся у неё над переносицей тонкую вертикальную морщину.

Комсорг кивнула.

- Ладно, Василий, - сказала она. – Я тебя понимаю. Поддерживаю твою инициативу. Идею ты предложил небезынтересную. Мне она нравится. В пятницу я оглашу её на заседании. Посмотрим, как отреагирует на неё комсомольский актив школы.

Лена чуть заметно усмехнулась.

- Впрочем, если ты за свои деньги купишь открытки, то возражений, скорее всего, не последует. Только учти: комсомольское поручение мы дадим тебе. Если справишься с ним хорошо – я позабочусь, чтобы соответствующая отметка появилась в твоём личном деле.

Я заверил Лену, что «не подведу». Отдал ей списки.

Зосимова поинтересовалась, как продвигалась подготовка песен к субботнему прослушиванию.

Я ответил, что уже почти готов – осталось лишь «немного поработать» с аккомпаниатором.

- Василий, я слышала, - сказала Лена, - что ты недавно повздорил с Геной Тюляевым из одиннадцатого «Б» класса. Поговаривают, что вы даже подрались. В школе. Это правда? В чём причина вашей ссоры? Говорят, вы поссорились из-за Светы Клубничкиной. Будто бы вы устроили из-за неё некую дуэль в раздевалке спортзала. Говорят, что ты избил Тюляева. Пока это лишь слухи. Но… Василий, ты же понимаешь, что комсомол обязательно отреагирует на ваш поступок, если поступит сигнал? Мы не можем не отреагировать на такое.

Зосимова покачала головой – покачнулась и коса у неё за спиной.

Я усмехнулся, спросил:

- О том, что я влюбился в Клубничкину, тоже говорят?

- Такое мне тоже шепнули, - ответила комсорг. – Света красивая девочка. Я понимаю твои чувства. Но... Вася, пойми и ты меня. Драки в школе запрещены. Они являются серьёзным нарушением дисциплины. Сдерживай, пожалуйста, свои чувства в стенах школы. Неужели вы с Геной не могли выяснить отношения в другом месте? Вы же неглупые ребята: что ты, что Геннадий. Вы учитесь в школе не первый год. Мальчики, неужели вы не понимаете, что школа – не место для проявления шекспировских страстей? Это не сцена театра!

Я кивнул и сказал:

- Лена, ты невероятно умная девушка. Сразу уловила суть происходящего. Я полностью с тобой согласен: вся эта шекспировщина – не для школы. Переносить её со сцены в школьные коридоры – не самая здравая идея. Вот только ты зря на нас с Геной злишься. В этой пьесе мы с ним лишь случайные актёры. Да, мы с ним поговорили около спортзала. Но ничего криминального не случилось. Как бы этого ни хотелось Клубничкиной. Уверяю тебя, Лена: если я кого-нибудь и вызову на дуэль, то это случится ради тебя.

Зосимова улыбнулась – на её щеках появились ямочки.

- Приятно это слышать, Василий, - сказала она. – Вот только драться из-за меня ни с кем не нужно. Понимаю, что ты пошутил. Очень надеюсь, что твои слова так и останутся шуткой.

Она протянула руку, поправила у меня на груди комсомольский значок.

- Сколько тебе лет, Василий? – спросила она. – Семнадцать?

- День рождения будет в апреле.

- Значит, ещё только шестнадцать.

Лена снова качнула косой.

- Мне в декабре исполнилось восемнадцать лет, - сказала она. – У нас с тобой, Вася, слишком большая разница в возрасте. Я для тебя старуха. А ты в свои шестнадцать лет кажешься мне ребёнком. Это я тебе сейчас говорю, чтобы в будущем у нас с тобой не возникло недопонимание. Вася, ты симпатичный мальчик. Когда ты поёшь, у меня сердце замирает. Но я уже не маленькая девчушка. Мне нравятся мужчины постарше. Поэтому выброси из головы все эти мысли о… дуэлях. Мы договорились, Василий?

Зосимова снова впилась взглядом в мои глаза.

Её губы дрогнули – Лена улыбнулась.

- Договорились, - ответил я.

- Вот и замечательно, - сказала Лена.

Она махнула листами со списком.

- Твоё предложение мы с ребятами обсудим в пятницу, - сообщила Зосимова. – А с тобою мы снова встретимся в субботу в актовом зале. Если в моих планах что-то изменится, я проинформирую тебя об этом заранее.

***

Сегодня я вновь поддался на уговоры одноклассников и отправился в актовый зал. Там мы с Черепановым исполнили только две музыкальные композиции: «Песню о медведях» и «Трава у дома». От продолжения концерта я отказался. Сообщил одноклассникам, что мы с Алексеем готовимся к субботней встрече с представителями школьного комитета комсомола: разучиваем новые песни.

***

Солнце уже светило не так же ярко, как днём – оно устало опускалось к горизонту. С крыш больше не капала растаявшая от солнечного тепла вода. Под крышами домов застыли длинные блестящие сосульки.

Мы шли от школы, втроём. Иришка держала меня под руку, помахивала портфелем. Молчаливый сегодня Черепанов шагал слева от меня, слушал Иришкину болтовню, хмурил белёсые брови.

- …Вася, они все думают, что ты влюбился в эту глупую куклу, представляешь? – сказала Иришка. – Мне девочки об этом в школе все уши прожужжали. Даже девчонки из десятого «А» класса подходили и спрашивали, правда ли это. Клубничкина всей школе раззвонила, что ты побил из-за неё Тюляева. Теперь говорят, что Гена скоро возьмёт реванш. Девчонки считают, что вы с ним вот-вот снова подерётесь. Ещё на этой неделе. Потому что Клубничкина всем говорила: она в воскресенье пойдёт с тобой в «Юность».

Черепанов вскинул голову, взглянул на меня.

- Это правда? – спросил Алексей. – Вы со Светой в воскресенье пойдёте в кафе?

Я хмыкнул и сказал:

- Лёша, хоть ты не повторяй этот бред. Ты вчера и сегодня в школе не отходил от меня ни на шаг. Когда бы я с Клубничкиной договорился о походе в кафе без твоего ведома? Ерунду-то не говори.

Черепанов пожал плечами.

- Ну, я не знаю… - сказал он.

- Не нужно знать, Лёша. Головой подумай. Не телеграммами же мы с ней обменивались. А раз ты не присутствовал при моём с ней общении – это значит, что его и не было. Разве не так?

Алексей вздохнул.

- Наверное.

- Не наверное, а точно, - сказал я. – Или ты не понимаешь, что происходит?

- Что?

- Что происходит? – продублировала Лёшин вопрос Иришка.

Лукина и Черепанов скрестили взгляды на моём лице.

Я посмотрел сперва в глаза двоюродной сестре, затем взглянул на Алексея. Покачал головой.

- Вы как маленькие, - заявил я. – Верите во всякую ерунду. Клубничкина устроила себе рекламную кампанию. Нравится ей быть в центре внимания, понимаете? Актрисы все такие. Наверное. Она хайпанулась за счёт меня…

- Хай… что? – переспросила Лукина.

Она поправила съехавшую ей на брови шапку.

- Раздула тему моего недопонимания с Тюляевым, - сказал я. – Придумала эту пушкинскую дуэль. Растрезвонила о ней на всю школу. Представила себя в образе Татьяны Лариной…

- Ольги Лариной, - сказала Иришка.

- Что?

- Онегин убил на дуэли Ленского из-за Ольги Лариной, а не из-за Татьяны, - пояснила Лукина.

Я махнул рукой.

- Пусть будет Ольга. Без разницы. Важно то, что всю эту историю раздула Клубничкина. Помните её появление в нашем классе? Вот что-то похожее она, наверняка, отчудила и в одиннадцатом «Б» для Тюляева. Даже не сомневаюсь в этом.

Я повернул голову, взглянул на то, как пионеры снежками сбивали с крыш сосульки.

- Так ты не пойдёшь с ней в воскресенье в кафе? – спросил Лёша.

Я повернул к нему лицо.

- Разговаривать с ней о системе Станиславского? Боже упаси. Но сосиски в кафе мне понравились. Я бы с удовольствием поел их снова. Так что вопрос с кафе оставляю открытым.

Черепанов вздохнул.

- Я бы с вами пошёл, - сказал он. – Если ты не против.

- Наблюдал бы за тем, как Светка строила бы моему брату глазки? – спросила Иришка.

Лёша дёрнул плечами.

- Ну и что. Зато она была бы рядом со мной. Хотя бы так…

Иришка фыркнула, покачала головой.

- Вот объясните, мальчики, что вы нашли в этой дурочке? – сказала она. – Я этого не понимаю.

***

Сегодня Черепанов отрабатывал исполнение трёх новых музыкальных композиций. Исполнял он их старательно, но без огонька. Будто мысленно пребывал за пределами Иришкиной квартиры.

Во время очередного перерыва он спросил:

- Вася, почему ты выбрал именно эти песни? Может, лучше споёшь про траву? Трава в иллюминаторе понравится гостям больше… чем всё вот это.

Черепанов указал на нотную тетрадь.

- Дойдёт очередь и до песни «Трава у дома», - пообещал я. – Впереди ещё День космонавтики. Не забыл? А пока мы с тобой исполним «правильные» песни. Которые одобрит комитет комсомола. Потому что мы с тобой, Лёша, смотрим далеко вперёд. Наша цель не выступление в крохотном школьном актовом зале. Мы хотим, чтобы нас позвали во Дворец Культуры имени Крупской. Где в мае будет большой концерт в честь Дня города. Вот там уже всё будет по-взрослому. Вот увидишь, Лёша. И сцена будет большая. И хорошая акустика. И концертный рояль. И заполненный людьми большой зрительный зал. Это будет совсем другой уровень выступления, Лёша. Мы с тобой на него обязательно поднимемся. Но только после того, как исполним песни про «всё вот это».

***

В четверг на первом уроке мне передали записку. В ней я увидел написанный красивым почерком вопрос: «Ты встречаешься с Клубничкиной?» Подписи в записке не было.

Я показал записку Черепанову.

Лёша насупился и прошептал:

- Это Надька Веретенникова написала. Вечно она суёт свой нос, куда не следует.

Он стрельнул недовольным взглядом в затылок Нади-большой.

На обратной стороне записки я написал три большие буквы: «Н», «Е» и «Т». Продемонстрировал их будто бы невзначай посмотревшей в мою сторону комсоргу класса. Постарался, чтобы эту надпись заметили и другие девчонки.

***

На перемене после физики ко мне в школьном коридоре подошёл Гена Тюляев. Его сопровождали хмурые братья Ермолаевы. Тюляев преградил мне дорогу. Пристально посмотрел мне в лицо. Я заметил, как напрягся замерший слева от меня Лёша Черепанов, и как с интересом взглянула на Геннадия моя двоюродная сестра.

Нашу с Тюляевым встречу заметили находившиеся в это время в школьном коридоре старшеклассники. Они тоже остановились, с интересом ожидали развития событий. «А наш Вася симпатичнее, чем этот Генка, - произнёс у меня за спиной женский голос. – Не удивительно, что Светка Клубничкина выбрала его».

Я понял, что Тюляев услышал эти слова: Геннадий вздрогнул, недовольно скривил губы.

- Москвич, это правда, что ты со Светкой в воскресенье пойдёшь в «Юность»? – спросил Тюляев.

Старшеклассники буквально расстреляли моё лицо своими любопытными взглядами.

Посмотрели на меня даже Черепанов и Иришка.

- Пока, враньё, - ответил я.

Тюляев скривил усы.

- Что значит, пока? – спросил он.

- То и значит, - ответил я. – Пока это враньё. Но может стать правдой.

- Ты же говорил… - произнёс Геннадий.

Я прервал его:

- Помню, что говорил. Хочешь пойти с нами?

- Что? Куда?

Мне показалось, что после заданных мне Тюляевым вопросов притихли даже бегавшие по коридору пионеры. Я увидел, как сложились домиком Иришкины брови – похожая удивлённая мина застыла и на лице Геннадия.

- В кафе, разумеется, - сказал я. – В «Юность», скорее всего. Других кафе в этом городе я пока не знаю. Предлагаю собраться там в воскресенье. Примерно в полдень. Вшестером. Ты, я…

Я кивнул на Черепанова.

- …Лёха…

Прикоснулся к Иришкиному плечу.

- …Моя сестра Иришка. Позовём туда Клубничкину, раз она вам всем так нужна, и ещё оного хорошего человека. Посидим там пару часов, послушаем рассказы о системе Станиславского. Как тебе такое предложение?

Тюляев сощурил глаза.

- Ты это серьёзно? – спросил он.

Я развёл руками.

- Почему бы и нет? Побеседуем. Обсудим насущные вопросы. Узнаем, кто с кем в Светином воображении бился на дуэли. Проясним, кто, что и от кого хочет. Чтобы после не возникало таких нелепых ситуаций, как сейчас. Что скажешь, Гена?

Тюляев пару секунд молчал, смотрел мне в глаза.

Лёша Черепанов тоже сверлил меня взглядом.

А вот Иришка рассматривала Геннадия.

- А Светка на такое согласна? – спросил Тюляев.

Я хмыкнул, развёл руками.

Сказал:

- Да куда же она денется? Она же только этого и добивалась. Вся школа до конца месяца будет обсуждать этот наш воскресный поход в кафе. Как и мечтала Клубничкина. Разве не для всей этой шумихи она так старалась?

Тюляев погладил пальцем свои усы.

- Что скажешь, Гена? – повторил я.

Развёл руками.

Геннадий тряхнул головой.

- Ладно, - сказал он. – Пойду. Если только Светка согласится.

Справа от меня шумно выдохнула Иришка.

- Договорились, Гена, - произнёс я. – Как только решу вопрос с Клубничкиной, сообщу тебе об этом. Тогда уже точно определим время встречи. Чтобы оно устроило всех нас. Думаю, детали воскресного похода мы с тобой обсудим в субботу.

Собравшиеся вокруг нас школьники зашушукались. Они переглядывались, ухмылялись, покачивали головами.

«Везёт же этой Светке Клубничкиной», - печально произнёс у меня за спиной женский голос.

Другой девичий голос спокойно ответил: «Гадина она. Хоть бы у этой Светки в воскресенье понос случился».

***

Около кабинета истории Иришка спросила:

- Василий, что ты задумал? Ты пригласишь в кафе эту дуру?

Хмурый взгляд Черепанова будто продублировал вопрос моей двоюродной сестры.

Я взглянул на Лукину и спросил:

- Но ты ведь хочешь, чтобы Тюляев пошёл с тобой в кафе?

Лукина растеряно моргнула и тут же возразила:

- Он пойдёт туда не со мной! А с этой!..

- Но и с тобой тоже, - сказал я. – Ведь так? Другого варианта пока нет. Или этот вариант тебя не устраивает?

Иришка вздохнула, неуверенно повела плечом.

- Ну, я не знаю… - произнесла она.

Я взглянул на Черепанова и спросил:

- Лёша, ты ведь хочешь провести вечер в компании Клубничкиной?

- Да, - буркнул Алексей. – Пусть хоть так…

Я развёл руками.

- Прекрасно. Вот мы и решили. Осталась маленькая деталь.

Я указал рукой на Черепанова и заявил:

- Всё будет. И Клубничкина, и Тюляев. Если ты пригласишь в кафе Надю Степанову.

- Кого? – переспросила Лукина.

- Нашу старосту, - уточнил я.

- Зачем? – спросил Черепанов. – Почему, я?

Я улыбнулся и сообщил:

- Потому что это моё условие, Лёша. Будет вам Тюляев и Клубничкина. Но только в нагрузку к Наде Степановой.

Снова ткнул пальцем в сторону растерявшегося Алексея.

- Вы с Тюляевым получите свою актрису, - сказал я. – Иришка полюбуется в кафе на Гену. Все будут относительно довольны. А с кем буду общаться я, вы подумали? Клубничкину я уже послушал в прошлый выходной. Больше не желаю такого счастья. Дайте мне хоть одного нормального собеседника в воскресенье. С кем-то же мне нужно поговорить, пока вы будете любоваться Геннадием и Светой. Пусть в этом дурдоме будет хоть один вменяемый человек. Такое моё условие, товарищи. Иначе фиг вам будет, а не Тюляев и Клубничкина.

***

После уроков Черепанов снова разучивал музыку для нашего субботнего выступления. Мы с Иришкой слушали его, сидя на диване, давали ему ценные советы. Сегодня Лёша допускал на удивления много ошибок, словно не мог сосредоточиться на игре.

На этот раз я отправил Черепанова на отдых раньше обычного. Занял его место у пианино.

Алексей примостился рядом с Лукиной на диван, спросил:

- Вася, ты в школе не пошутил? Ты пригласишь Свету в кафе?

- Клубничкину, тебя, Иришку, Тюляева, - перечислил я. – А ты позовёшь в «Юность» Надю Степанову. Хорошая компания соберётся: интересная.

- Почему Надю приглашу я? – поинтересовался Черепанов. – На твоё приглашение она бы скорее согласилась.

- Потому что таково моё условие, Лёша. Я обеспечу тебе компанию Светы. Ты – уговоришь Надю. Ты мне, я тебе. По-моему, всё честно. Разве не так?

- А если Надя не пойдёт? – спросил Алексей.

- Тогда и Света не пойдёт, - ответил я. – Всё просто.

Я опустил руки на клавиши пианино и пропел:

- Жил-был художник один, домик имел и холсты. Но он актрису любил, ту, что любила цветы…

Глава 3

Ночью мне приснилось, что я лежал в гейдельбергской клинике. Во сне я видел, как незнакомая пожилая медсестра-немка ставила мне капельницу. Я проснулся в холодном поту – заметил тёмный прямоугольник окна, за которым покачивала припорошенными снегом ветвями ива. Рассмотрел в полумраке на стене полку с книгами. Увидел письменный стол. А главное: пошевелил ногами и протёр глаза пальцами левой руки. Вот тогда мне и вспомнился стих Пушкина.

«Мороз и солнце; день чудесный!..» - вертелась у меня в голове строка из стихотворения, когда мы с Иришкой неторопливо брели утром к школе. Мороза сегодня не было (температура на улице ощущалась как пара градусов ниже нуля), солнце ещё не выглянуло из-за крыш домов. Но строки стихотворения Александра Сергеевича Пушкина сегодня соответствовали моему настроению. Я повторял их, как мантру, едва ли не с момента сегодняшнего пробуждения.

«Эмма, - сказал я. – Какая сейчас погода в Гейдельберге? Я имею в виду, у вас там: в две тысячи двадцать шестом году?»

«Господин Шульц, сегодня двадцать пятое января. Днём температура в городе Гейдельберг поднимется до плюс семи градусов по шкале Цельсия. Ночью опустится до четырёх градусов…»

«Разве это зима? У вас там не зима, а недоразумение. Видела бы ты, какие у нас здесь сугробы! А какие сосульки сейчас висят под крышами! Настоящие северные сталактиты…»

Ветер подтолкнул меня в спину.

Я уловил в воздухе запах табачного дыма и услышал:

- Пиняев, стой!

Мы с Иришкой одновременно обернулись. Увидели догонявшего нас по едва заметной в полумраке тропинке мужчину. В одной руке он держал портфель, в другой его руке светился ярким огоньком кончик сигареты (или папиросы).

- Тюляев? – удивлённо обронила Иришка.

После её слов и я узнал Тюляева.

Геннадий догнал нас. От его сигареты отломился яркий уголёк и промчался мимо моего плеча, словно крохотная комета или метеор. Гена поправил шапку у себя на голове, будто бы неохотно поздоровался с нами.

Мы ответили на его приветствие.

- Москвич, надо поговорить, - заявил Гена.

Он посмотрел на Иришку и добавил:

- Наедине.

Я кивнул.

- Давай поговорим. Иришка, иди в школу.

Почувствовал, как пальцы двоюродной сестры сжали мою руку.

- Мальчики, вы что задумали? – спросила Иришка.

- Успокойся, Лукина, - ответил Геннадий. – Не трону я твоего брата. Мы только поговорим. Без свидетелей. Что бы потом в школе не рассказывали о нашем разговоре… разную ерунду.

Он щелчком отбросил сигарету – та описала светящимся концом в воздухе дугу и приземлилась в сугроб.

- Иди в школу, Иришка, - повторил я. – Всё нормально. Я скоро приду.

- Ладно.

Иришка выпустила мою руку, мазнула по моему лицу взглядом и зашагала к школе. Тюляев проводил её взглядом (словно дожидался, пока моя двоюродная сестра отойдёт подальше).

- Чем могу помочь? – спросил я.

Геннадий перевёл взгляд на моё лицо и ответил:

- Мне твоя помощь не нужна. Лучше скажи, москвич, ты это серьёзно говорил насчёт похода в кафе в воскресенье?

Я кивнул.

- Вполне. Серьёзно.

Тюляев хмыкнул.

- Ты хоть понимаешь, как это глупо будет выглядеть? Я, ты, Черепушка и Светка за одним столиком в кафе. Народ в «Юности» животы надорвёт от смеха, когда такое увидит.

- Там с нами будут ещё две девчонки, - напомнил я. – Нормально отдохнём.

Геннадий махнул рукой.

- Что ты задумал, москвич? – спросил он. – Зачем тебе всё это нужно? Надеешься, что выставишь меня перед Светкой дураком? Так зря надеешься. Скорее, это вы с Черепановым будете там клоунами.

- Я надеюсь, Гена, что приятно проведу в кафе время. И поем сосиски с зелёным горошком. Неплохие сосиски там, кстати. Рекомендую. Повторяю тебе снова: Клубничкина мне и даром не нужна.

- Тогда зачем…

- Затем, что жаль мне вас дураков, - сказал я. – Тебя и Черепанова. В основном, конечно, Алексея. Ну, и тебя за компанию. Девка вам мозг полощет. А вы ведётесь на её провокации, как глупые телки.

- Это наше дело. Хотим, и ведёмся. Ты-то зачем в наши дела лезешь?

Я развёл руками.

- Сам не понимаю, как так получилось. Не предполагал, что окажусь в эпицентре ваших страстей. Но раз уж так вышло, то почему бы не поразвлечься? Как ты думаешь, Гена? Ведь это же будет интересно, согласись. Посмотрим, как поведёт себя Света не с каждым из нас наедине, а со всеми сразу. Она актриса – не сомневаюсь, что она выкрутится. Но с удовольствием за этим понаблюдаю.

- А если она не согласится?

- Такое тоже возможно, - сказал я. – Тогда я пойду в кафе без неё. Мне её отказ аппетит не испортит. Поем сосиски с горошком, пообщаюсь с хорошими людьми. С тобой, например. Если ты придёшь. Рассказы о поиске вдохновения и о системе Станиславского я уже слышал. Так что ничего не потеряю в случае Светиного отказа. Когда у вас следующая репетиция?

- Сегодня после уроков, - ответил Геннадий.

Я кивнул и сообщил:

- Загляну после уроков в актовый зал. Приглашу Свету в кафе. Вот сегодня мы и узнаем, в какой компании я в воскресенье поем сосиски.

***

Черепанов уже сидел за партой, когда я вошёл в класс. Мне показалось, что только он не заметил моё появление. Все остальные ученики десятого «Б» класса повернули в мою сторону лица. Я обменялся с одноклассниками приветствиями. Прошёл между рядами школьных парт к своему месту. Обнаружил, что Алексей… читал книгу (подаренный мной вчера первый том из серии «Библиотека современной фантастики»). Заметил я и встревоженный взгляд Иришки.

Лукина вопросительно вскинула брови.

- Всё нормально, - сказал я. – Просто поболтали.

Черепанов услышал мой голос, поднял лицо – я отметил, что у него усталый вид (будто он провёл бессонную ночь).

Лёша прикоснулся рукой к страницам книги (аккуратно, будто к хрупкой драгоценности). Виновато улыбнулся.

- Не дочитал вчера, - сообщил он. – Не успел.

Я уселся на лавку, вынул из портфеля тетрадь.

Спросил у Черепанова:

- Как тебе книга? Интересная?

Мне почудилось, что у Алексея восторженно сверкнули глаза.

- Невероятная! – заявил Черепанов. – Там!.. такое…

Он положил на страницы изготовленную из поздравительной открытки закладку, закрыл книгу, прижал к её обложке ладони.

Мне показалось, что Алексей мысленно сейчас находился далеко за пределами школы и даже нашей планеты.

- Как думаешь, Вася, когда мы полетим в космос вот так же, как в этом романе? – спросил Черепанов. – В другую солнечную систему! Встретимся с другими цивилизациями!

Я усмехнулся и ответил:

- Полетим, Лёша. Обязательно полетим. Но только после того, как посадим на Марсе яблони.

***

«Слушай, Эмма, сегодня я заметил, что уроки в школе теперь не кажутся мне нелепыми спектаклями. Всю эту будничную суету я воспринимаю спокойно, без удивления и без раздражения. Как и ставшие за полтора года привычными процедуры в клинике. Забавно. Не находишь? За полтора года после второго инсульта я отвык от звонков по работе, от деловых встреч и от общения с коллегами-переводчиками.

Те полтора года я провёл, как обычный никому не нужный больной старикан. Довольствовался лишь вниманием медперсонала. Видимо, именно поэтому сейчас я не страдаю от смены деятельности. Моя деятельность не «сменилась», Эмма. Она сперва закончилась (процедуры в клинике я деятельностью не считаю). А затем началась снова – на этот раз в виде нынешних школьных будней, подзабытых за шестьдесят лет.

Если честно, то сегодня на уроке истории я откровенно скучал. Снова. Но заметь: я отсидел его от звонка до звонка. Я по-прежнему считаю эту учёбу глупым занятием. Да. Но уже не вижу её напрасной тратой времени. Новая жизнь развивается по тем же законам, что и прошлая. Поэтому я точно тебе говорю: эти оставшиеся до получения школьного аттестата четыре месяца учёбы – сэкономят мне в будущем год учёбы в вечерней школе.

Зачем мне вечерка, Эмма?

Нет, теперь мне вечерка нужна.

А вот аттестат о среднем образовании мне точно понадобится, вот увидишь».

***

В пятницу после уроков я настоял на том, чтобы Иришка и Лёша меня не ждали – шли к Иришке домой. Сказал, что Черепанов часок прекрасно помузицирует и без меня. Заявил, что Лукина не хуже меня подскажет ему ошибки. Проводил Алексея и Иришку до выхода из школы. Свернул в актовый зал, где пока ещё не собрались артисты школьного театра (у одиннадцатого «Б» и десятого «А» сегодня было на один урок больше, чем у нашего класса).

Свет я не включил (за окном пока не стемнело). Прошёл по пустому залу, поднялся на сцену. Уселся рядом с пианино, отрегулировал под себя стул. Скудное освещение напомнило о концертах, которые я устраивал для своей прикованной к постели второй жены. Тогда я тоже обходился лишь светом из окна. Вот только я играл не на пианино – тогда я терзал струны гитары. Я усмехнулся: вспомнил, как странно звучали под гитару песни Джо Дассена.

Я поднял клавиатурную крышку, прикоснулся к клавишам.

В памяти послушно всплыла мелодия.

Пианино пусть и коряво, но всё же её озвучило.

- Et si tu n'existais pas, dis-moi pourquoi j'existerais, - пропел я. – Pour traîner dans un monde sans toi, sans espoir et sans regrets…

«А если бы тебя не было, скажи мне, почему я существую, - переводила Эмма мои слова с французского языка. – Болтаться по миру без тебя, без надежды и сожалений…»

Пение на французском языке успокаивало мою больную супругу. Потому что она по утрам не узнавала моё морщинистое лицо; не понимала, где и почему очутилась. Встать с кровати она не могла. Я брал в руки гитару, усаживался около её кровати. Начинал почти всегда с репертуара Джо Дассена. Жена успокаивалась, прислушивалась к моему пению. После третьей песни я обычно склонялся над ней – вытирал платком с её глаз слёзы…

- Et si tu n'existais pas…

«А если бы тебя не было…»

Я пел третий куплет, когда мой голос дрогнул. Сердце в груди забилось чаще, потому что мне вдруг померещилось: я увидел призрак моей покойной жены. Но я тут же сообразил, что заметил вовсе не приведение. Да и на мою вторую жену эта женщина не походила. В актовый зал вошла Лидия Николаевна (моя нынешняя классная руководительница). Я видел, как она бесшумно прошла вдоль стены, уселась в кресло третьего ряда; подпёрла подбородок кулаком.

- Et si tu n'existais pas…

«А если бы тебя не было…»

Слова песни на французском языке прекрасно вплетались в музыку. Мой голос словно стал вторым музыкальным инструментом: солировал в дуэте с уставшим школьным пианино. Он не фальшивил, задавал тон выступлению. Звучал успокаивающе. При тусклом освещении он будто бы убаюкивал – Лидия Николаевна не шевелилась, точно она уснула под моё пение. Но она не спала. Я видел, как влажно блестели её широко открытые глаза.

- …Simplement pour te créer. Et pour te regarder.

«…Я себе тебя создал. Смотрю в твои глаза».

Я замолчал. Смолк в моей голове и голос моей виртуальной помощницы. Стихли звуки музыки.

Тихо и нерешительно прозвучали аплодисменты.

- Я обожаю песни на французском языке, - сказала Лидия Николаевна. – Они прекрасны.

Я увидел, как она прикоснулась к своим глазам носовым платком.

- Всегда мечтала выучить французский язык… но не сложилось.

Учительница улыбнулась.

- Ещё выучите, Лидия Николаевна, - сказал я. – Если захотите. Какие ваши годы.

- Поздно мне уже новые языки учить. Это вам, молодёжь, сейчас открыты все дороги. А мне, Василий, почти сорок пять лет. Да и вообще… Не до языков мне теперь.

Я искренне усмехнулся.

- Вы ещё не вышли за рамки молодости, Лидия Николаевна. У вас ещё всё впереди. Ваша жизнь только началась. Хотите – языки учите. Хотите – на скрипке играйте. Кто вам мешает?

Учительница улыбнулась, покачала головой.

- Скрипка – это точно не моё, - сказала она. – На скрипке я в детстве играла. Больше не хочу. Музыкант из меня не получился.

Я кивнул.

- Прекрасно вас понимаю, Лидия Николаевна. Меня бабушка в детстве тоже скрипкой пытала. Страшно вспомнить. Мне нравилось петь. Нравилось танцевать. Нравилась игра на фортепиано. Но скрипка – это точно не для меня.

Мы с классной руководительницей обменялись понимающими взглядами, рассмеялись.

Я отметил, что Лидия Николаевна будто бы расправила плечи. Вспомнил слова своей жены о том, что лучшее лекарство для женщины – это сперва всплакнуть, а потом посмеяться.

- О чем была эта песня, Василий? – спросила Лидия Николаевна. – Звучала она приятно. О любви?

- Все лучшие песни – о любви, - сказал я. – И эта – не исключение.

Пожал плечами, засучил рукава и сообщил:

- Существует русский вариант этой песни. Мне он нравится меньше, чем французский. Но тоже звучит неплохо.

Я снова опустил руки на клавиши – оживил пианино.

Посмотрел классной руководительнице в глаза и пропел:

- Если б не было тебя, скажи, зачем тогда мне жить…

***

До окончания урока я спел для Лидии Николаевны ещё пять песен из репертуара Джо Дассена. Мой новый Голос для них подходил почти идеально. Хотя с этим моим утверждением наверняка бы не согласились поклонники знаменитого (особенно в СССР будущего), но пока только начавшего певческую карьеру француза. Лидия Николаевна не слышала песни в оригинальном исполнении (их пока не слышал даже сам Джо Дассен). Но ей явно понравилось моё пение и звучание французского языка – это я прочёл в её взгляде.

- …A la vie, a l'amour, a nos nuits, a nos jours… - спел я.

«…За жизнь, за любовь, за наши ночи, за наши дни…» - произнесла Эмма.

Прозвенел звонок.

Дверь актового зала резко распахнулась – вошла группа артистов из одиннадцатого «Б» класса (в том числе Гена Тюляев и Ермолаевы). Они остановились у входа. Зажгли в зале свет.

Я опустил клап (прикрыл клавиши пианино), встал со стула. Поднялась со своего места в зрительном зале и Лидия Николаевна. Я отметил, что у неё сегодня снова были тёмные круги вокруг глаз.

Одиннадцатиклассники заметили учительницу – притихли, замерли. Они явно соображали, что сейчас происходило в зале. Я отметил, что классная руководительница десятого «Б» задумчиво улыбнулась.

- Спасибо, Василий, - сказала она. – Это было здорово. Ты прекрасно поёшь. Я уверена, что у тебя будет прекрасное будущее. Надеюсь, что скоро увижу тебя по телевизору. В передаче «Голубой огонёк», к примеру.

Я пожал плечами, ответил:

- Кто знает, Лидия Николаевна. Возможно, и увидите. А если всё же возьмётесь за изучение французского – обращайтесь. Помогу. Хотя бы объясню вам азы. Да и выучить язык будет проще при использовании его на практике.

Учительница вновь улыбнулась, качнула головой.

- Учту твоё предложение, Вася, - сказала она. – Я в качестве ответного жеста научила бы тебя немецкому языку. Вот только ты его знаешь получше меня. Твои родители молодцы. С таким языковым багажом у тебя будет хорошее будущее.

Я сошёл со сцены.

Остановился рядом с учительницей и сообщил:

- В сорок пять лет жизнь только начинается, Лидия Николаевна. Понимаю: вы мне не поверите. Но я знаю, что говорю.

***

Клубничкину я пригласил в кафе в присутствии Тюляева (Геннадий в это время находился примерно в трёх метрах от меня). Я спросил у Светланы, пойдёт ли она в воскресенье в «Юность» вместе со мной.

Клубничкина театрально задумалась. Заломила руки, в притворном смущении опустила глаза. После навеянных песнями Джо Дассена воспоминаний я не желал флиртовать с шестнадцатилетней школьницей.

Поэтому спросил:

- Пойдёшь, или нет? Света, решайся скорее. У меня нет времени на уговоры.

Я указал рукой в направлении настенных часов.

Светлана явно уже знала ответ. И почувствовала, что я не настроен на игры.

Она вздохнула.

- Хорошо, - сказала Клубничкина. – Василий, зайди за мной…

- Встретимся в полдень, - сказал я. – В «Юности». Не опаздывай.

Я бросил взгляд на Тюляева и вышел из зала.

***

- Она согласилась? – спросил Черепанов.

При моём появлении он прервал репетицию.

- Она согласилась, - ответил я. – А вот я пока ещё размышляю. Допускаю, что отменю завтра это своё приглашение.

- Почему? – удивилась Иришка.

- Потому что Лёша пока не поговорил со Степановой.

Лукина повернулась лицом к Черепанову и строго сказала:

- Алексей!..

Черепанов вскинул руки.

- Ладно, ладно! – ответил он. – Завтра поговорю. Утром. Обещвю.

***

В пятницу Черепанов ушёл из квартиры Лукиных позже, чем обычно. Перед завтрашним выступлением он заметно нервничал. Или же он переживал перед грядущим разговором с Надей Степановой. Выглядел Алексей растерянным и бледным (с его щёк почти исчез привычный румянец). Его волнение заметил Иришкин отец. О «проблеме» с Надей-маленькой он не знал. А вот о нашем завтрашнем прослушивании помнил.

Он указал на Черепанова трубкой и заявил, что сам сейчас его прослушает. Потребовал, чтобы Лёша отыграл для него все три подготовленные на завтра музыкальные композиции. Виктор Семёнович и Вера Петровна уселись на диване, будто строгое жюри. Иришка примостилась рядом с родителями на стуле. Мы с Черепановым исполнили для них три песни. Я заметил, что Лёша при этом вспотел от волнения.

Иришкин отец тряхнул трубкой и заявил:

- Превосходно. Вас хоть сейчас на сцену в Большой Кремлёвский дворец. Даже мне понравилось. Так что не тряситесь. Комсомольцам для концерта ваше выступление точно сгодится.

***

Вечером Иришка улеглась на кровать с учебником в руках, а я сел за свой письменный стол. Открыл чистую тетрадь. Достал из портфеля привезённую из Москвы ГДРовскую авторучку «Heiko 360».

«Эмма, - сказал я. – Найди-ка мне информацию о системе Станиславского. Для начала загляни в Википедию».

«Господин Шульц, система Станиславского – это теория сценического искусства, метода актёрской техники. Была разработана…»

Я просидел над конспектами почти полтора часа. Затем всё же выбрался из-за стола, подошёл к лежавшей на кровати двоюродной сестре. Протянул Лукиной тетрадь со сделанными только что записями.

Иришка опустила учебник физики, послушна забрала у меня тетрадь. Она приподнялась на локте, отбросила с плеч косички. Заглянула на первую страницу, пробежалась взглядом по строкам, растерянно моргнула.

Подняла на меня глаза и спросила:

- Вася, что это? Зачем мне это?

- Это то, о чём ты будешь говорить послезавтра с Клубничкиной и с Тюляевым в кафе, - ответил я. – Читай, запоминай. Ведь ты же не собираешься сидеть в «Юности» молча?

Глава 4

В субботу утром Черепанов встретил меня и Иришку около школы. Лёша выглядел взволнованным. Он улыбнулся, лихо сдвинул шапку на затылок.

Черепанов стал у нас на пути и заявил:

- Всё. Пригласил.

- Здравствуй, Алексей, - сонно поздоровалась Иришка.

Лукина зевнула, прикрыла рот варежкой. Сегодня утром она была вялой и не выспавшейся. Вчера я засыпал – на Иришкиной половине комнаты ещё светилась настольная лампа. Утром Лукина мне рассказала, что почти всю ночь заучивала составленные мной конспекты. Сегодня Иришка не услышала сигнал будильника – я впервые её разбудил.

Черепанов кивнул, ответил:

- Привет.

Мимо нас к дверям школы прошла шумная ватага пионеров.

Их голоса стихли – Черепанов повторил:

- Я её пригласил.

- Степанову? – уточнил я.

- Да. Только что. Она согласилась.

Лукина вновь зевнула и будто бы нехотя заявила:

- Прекрасно. Просто замечательно.

Она дёрнула меня за руку.

- Мальчики, давайте зайдём в школу, - попросила она. – Холодно тут. Я замёрзла.

***

В гардеробе Черепанов признался: он не ожидал, что у него так легко «это получится». Сообщил: дождался старосту нашего класса около школы «чтобы не опозориться на глазах у всех». Он отвёл Надю в сторону от входа в школу…

- Я сказал, что мы в воскресенье пойдём в кафе, - тихо произнёс Алексей. – Спросил, пойдёт ли она с нами.

- А что она? – поинтересовалась Иришка.

Лукина вздохнула, потёрла глаза.

Алексей дёрнул плечами.

- Спросила у меня, кто ещё там будет.

- Ты сказал? – спросила Иришка.

Черепанов пожал плечами и сообщил:

- Ну… да. Я перечислил. Она сказала, что придёт.

***

Я добрался до своей парты – ко мне подошла Надя Веретенникова, комсорг нашего класса. Она сообщила, что была вчера вечером на собрании комсомольского актива школы. Рассказала, что комсомольские активисты обсудили моё предложение. Порадовала меня тем, что на собрании «приняли положительное решение» по моему вопросу. Веретенникова недовольно поджала губы.

- Я плохо поняла, зачем понадобились эти приглашения, - сказала Надя-большая. – Но раз ты сам это придумал, то я тебе ничего объяснять не должна. Лена пообещала, что сама с тобой сегодня поговорит. Мы решили, что эти приглашения будут твоим, Василий, комсомольским поручением. Разбирайся с ним сам. Но если понадобится помощь, скажешь мне. Я найду для тебя помощников.

***

Сегодня во время уроков я не однажды замечал, как Надя-маленькая бросала задумчивые взгляды в направлении моей парты. Но ни ко мне, ни к Черепанову староста класса до окончания занятий не подошла.

Лишь после уроков Надя Степанова перехватила меня и Черепанова у выхода из класса и поинтересовалась (от имени едва ли не всего десятого «Б») можно ли посетить наше вечернее прослушивание в актовом зале.

Я ответил одноклассникам, что нас с Алексеем их поддержка только порадует. Предупредил, что сегодня у нас будет «патриотический» репертуар – десятиклассников это моё сообщение не смутило.

***

Вечером мы (я, Иришка и Черепанов) вернулись в школу – в вестибюле около входа в актовый класс увидели едва ли не всех своих одноклассников. Они столпились у стены, тихо переговаривались. Пожилая техничка намывала ведущую на второй этаж лестницу, бросала на десятиклассников недовольные взгляды. Ученики десятого «Б» заметили нас – рванули нам навстречу. Они сообщили: классная руководительница с ними не пришла, Лена Зосимова тоже ещё не явилась, а на сцене сейчас репетировали «эти актёры».

Иришка поинтересовалась у наших одноклассников, почему те не в зале.

Надя Степанова махнула рукой и сказала:

- Да ну!.. Потом эти из одиннадцатого «Б» снова директрисе пожалуются, что мы им мешали. Больно надо нам за ними подсматривать! Мы решили: вас дождёмся – вместе с вами туда войдём.

- Или с Ленкой, - добавила Надя-большая.

- Да, или вместе с Зосимовой.

Я распахнул дверь, шагнул в актовый зал. Отметил, что свет там горел лишь над сценой, где сейчас толкали пафосные речи актёры школьного театра. Сразу свернул к стене, где начинался ведущий к лестнице на сцену проход. Голоса на сцене смолкли – у меня за спиной тихо переговаривались явившиеся в зал следом за мной ученики десятого «Б» класса. «Сейчас эта дурёха Клубничка снова развозмущается», - услышал я произнесённую женским голосом у меня за спиной фразу (узнал голос Нади-большой).

Я дошёл до первого ряда; снял верхнюю одежду, уложил её на кресло. Замершие на сцене актёры следили за моими действиями. Я запрокинул голову, увидел на подмостках чуть склонившую на бок голову Свету Клубничкину, черноволосую Галину, недовольно кривившего губы (и усы) Тюляева, кудрявых братьев Ермолаевых и ещё пятерых старшеклассников (чьи имена я не вспомнил или не знал). Ко мне подошли Иришка и Черепанов – они тоже сбросили шапки и пальто. Иришка уселась в кресло, скрестила на груди руки.

- Ещё без пятнадцати семь! – сказал Тюляев. – Вы рано припёрлись. Не видите?! Мы репетируем!

Всё это Геннадий сказал, глядя мне в лицо.

Я заметил, как Клубничкина обернулась и одарила Тюляева улыбкой.

- Да ладно, Гена, не кричи, - произнесла она. – Мы ведь уже почти закончили. Концовку этой сцены мы миллион раз репетировали. В следующий раз повторим её снова. Вон, посмотри: Галя уже устала.

Она взглянула на своих коллег-актёров, сказала:

- Ребята, предлагаю закончить сегодняшнюю репетицию.

Света не дождалась ответов, повернулась ко мне и сообщила:

- Васенька, ребята мне говорили, что ты вчера пел для нашей немки на французском языке. Обожаю французские песни! Я бы сейчас с удовольствием их послушала. Ты нам споёшь?

Я отметил: причёска Клубничкиной выглядела безупречной, будто Света не носила шапки и лишь пару минут назад была у парикмахера. Клубничкина подошла к краю сцены, присела на корточки – направила мне в лицо свои колени. Улыбнулась. Я с удивлением понял: мой молодой организм относительно спокойно отреагировал на замершие в метре от моих глаз женские ноги (будто сказался полученный при посещениях стрип-клубов опыт). Заметил, как налились краской щёки стоявшего слева от меня Черепанова.

- Васенька, - повторила Клубничкина, - споёшь?

Справа от меня фыркнула Иришка.

- Васенька… - едва слышно передразнила она Клубничкину.

Я посмотрел Светлане в глаза – ответил на её улыбку свой улыбкой. Чуть опустил взгляд. Рассмотрел на правом колене Клубничкиной тонкий белый шрам, похожий на росчерк молнии. Подумал о том, что такой же шрам (только гораздо более заметный) красовался на лбу у киношного Гарри Поттера. Усмехнулся. Потому что мысль о Гарри Поттере показалась мне сейчас странной и ничем не оправданной реакцией на симпатичные женские ноги. Снова посмотрел Клубничкиной в лицо и покачал головой.

- Французский язык никто не поймёт, - сказал я. – Мы вам что-нибудь понятное исполним.

Повернулся, к едва дышавшему Черепанову и спросил:

- Потренируемся, Лёша? Давай-ка мы с тобой про Землю в иллюминаторе споём.

Черепанов вышел из ступора, кивнул.

- Ладно, - произнёс Алексей.

Его голос дал петуха.

Лёша смущённо опустил глаза и поспешил к ведущим на сцену ступеням.

***

До прихода Лены Зосимовой я спел «Трава у дома» и «Песня о медведях». Разогрел голосовые связки, взбодрил пением одноклассников. Черепанов отыграл музыкальные композиции вполне уверенно.

Лена Зосимова пришла в компании будущего первого секретаря городского комитета ВЛКСМ Фёдора Митрошкина. Они поприветствовали старшеклассников, прошли к сцене, заняли места рядом с Иришкой.

Я спустился в зрительный зал, пожал Митрошину руку. Перечислил комсоргу школы наименования подготовленных музыкальных композиций: «Ленин всегда с тобой», «Прощальная комсомольская» и «Комсомольская походная».

Зосимова взглянула на Фёдора – тот кивнул.

- Неплохой выбор, - сказал он. – Уместный. Патриотичный.

- Хорошо, - сказала Лена.

Она стряхнула со своей шапки капли влаги (растаявшие снежинки), подняла на меня взгляд.

- Василий, начните с «Прощальной комсомольской».

Она улыбнулась – я почувствовал в её улыбке смущение.

- Эта песня нравилась моему дедушке, - сообщила она.

Я кивнул, вернулся на сцену. Сообщил Черепанову название первой композиции – тот кивнул, перевернул страницы нотной тетради. Повернулся ко мне, вопросительно поднял брови.

Я кивнул и сказал:

- Давай, Лёша. Начали.

Черепанов опустил руки на клавиши – школьное пианино тревожно запело.

А затем пропел и я:

- Дан приказ: ему – на запад, ей – в другую сторону... Уходили комсомольцы на гражданскую войну…

***

Черепанов справился со своей задачей превосходно.

Мой Голос тоже не подвёл.

Вслед за песнями «Прощальная комсомольская» и «Комсомольская походная» мы исполнили музыкальную композицию «Ленин всегда с тобой». Затем повторили уже спетую для комсомольских вожаков недёлю назад песню «Комсомольцы-добровольцы». По лицам сидевших в зале людей я понял, что отработали мы с Лёшей превосходно: глаза сидевших в зрительном зале людей блестели от полученного при нашем выступлении заряда бодрости.

Музыка ещё звучала, когда я спустился со сцены.

Я подошёл к сидевшим плечо к плечу комсомольским лидерам, спросил:

- Ваш вердикт, товарищи комсомольцы.

- Молодцы, - сказал Митрошкин.

Зосимова тряхнула головой, подняла на меня глаза и заявила:

- Замечательно. Все четыре песни превосходные. И по содержанию, и по исполнению.

Она улыбнулась.

- Я, признаться, надеялась, что выберу из них две или три, - сказала Лена. – Но теперь уже прикинула, что мы просто обязаны предъявить гостям все четыре песни. Подумаю, как вместим их в концертную программу. Посоветуюсь с ребятами.

Она взглянула на подошедшего к краю сцены Черепанова и сказала:

- Василий и Алексей, вы молодцы. Хотела сказать, чтобы вы готовились. Но вижу, что вы уже полностью готовы к концерту. Берегите себя ребята, не болейте. Чтобы к праздничному выступлению вы подошли, что называется, во всеоружии.

Зосимова взглянула на меня.

- С вашим репертуаром мы определились, - сказала она.

Поставила себе на ноги портфель, щёлкнула пряжками. Вынула из портфеля скреплённые большой канцелярской скрепкой листы бумаги – те самые списки, которые я в начале недели получил от Иришкиного отца. Показала их мне.

- Теперь то, что касается твоего, Василий, предложения, - произнесла Лена. – Со вчерашнего вечера это уже не просто предложение. Это твоё, Василий, комсомольское задание. Нисколько не сомневаюсь, что ты с ним справишься.

Она вручила мне списки – я тут же передал их Иришке.

- Комсомольский актив школы одобрил твою, Вася, инициативу, - сообщила Зосимова. – Готовь пригласительные карточки. Вот только мы с ребятами пришли к выводу, что отправлять приглашения по почте не следует.

Лена взглянула на Мирошина – тот кивнул.

- Мы рассудили, что грамотнее будет передать именные пригласительные билеты в отдел кадров завода. Туда, где подготовили список приглашённых на наш концерт работников. Пусть они уже сами передадут открытки рабочим.

Фёдор Митрошин снова качнул головой.

Я ответил:

- Понял. Так и сделаю.

- Вот и хорошо, - произнесла Лена. – Комсорга твоего класса я предупредила. Надя Веретенникова окажет тебе посильную помощь и мобилизует в помощь тебе комсомольцев класса. Обращайся к ней.

Сидевшая позади Лены во втором ряду Надя-большая тряхнула головой – будто скопировала недавний жест Митрошкина.

Зосимова дёрнула рукой – взглянула на циферблат наручных часов.

Она вновь подняла на меня свои голубые глаза и сказала:

- Василий, неделю назад ты пел нам песню о медведях. Для нашего концерта она, к сожалению, слишком легкомысленна.

Лена выразила сожаление: пожала плечами.

- Но песня прекрасно подойдёт для исполнения на танцевальном вечере, - сообщила Зосимова. – Танцевальный вечер для старшеклассников нашей школы состоится сразу по окончании праздничного концерта.

Школьники радостно загудели.

Лена снова взглянула на Черепанова, затем – на меня.

Добавила:

- Разумеется, там будут звучать грампластинки. Но я бы потанцевала и под вашу музыку, ребята. Скажите, есть ли у вас в репертуаре что-нибудь ещё, похожее на песню о медведях? Такое же зажигательное и современное.

- Разумеется, - ответил я.

Зосимова чуть склонила на бок голову и заявила:

- Мы бы с удовольствием эту песню сейчас послушали.

Она оглянулась на сидевших позади неё десятиклассников.

- Послушаем, ребята? – спросила она.

Ответом ей стало дружное многоголосое «Да!»

- Ладно, - сказал я.

Прошёл на сцену, покачал головой в ответ на вопросительный взгляд Лёши Черепанова.

Уселся за пианино и объявил:

- Музыка Юрия Саульского, стихи Михаила Танича. Композиция называется «Чёрный кот».

Я сыграл бодрое вступление, повернул лицо к зрительному залу.

- Жил да был чёрный кот за углом, - пропел я. – И кота ненавидел весь дом. Только песня совсем не о том…

***

С Черепановым мы попрощались около школы. Договорились, что завтра он явится к нам за полчаса до полудня. Пару минут мы с Иришкой шли в компании с одноклассниками. Но уже за квартал до дома Лукиных мы продолжили путь вдвоём. Двоюродная сестра держала меня под руку, посматривала себе под ноги. Я отметил, что Черепанов и Лукина сегодня были на удивление неразговорчивы, будто мандражировали накануне важного экзамена. Поначалу я думал, что Иришка не выспалась, а Алексей трясся из-за вечернего прослушивания. Но теперь уже сообразил: мысленно они уже переживали завтрашний поход в кафе.

Будто в подтверждение моих слов, Иришка спросила:

- Вася, ты уверен, что завтра мне пригодится вся эта информация из твоих записок?

- Это то, что нам будет втирать Клубничкина, - ответил я. – Будет неплохо, если ты в чём-то поправишь её, в чём-то ей возразишь. Но сделаешь это не наугад, а со знанием дела. Так ты обратишь на себя внимание Гены Тюляева. Ты же этого хочешь?

Иришка вздохнула.

Почти пять секунд она молчала, затем всё же ответила:

- Хочу.

- Вот и прекрасно, - сказал я. – Только не будь назойлива. Открою тебе страшную тайну: мужчины охотники, а не собиратели. Они охотятся на женщин. Женщины, полученные без борьбы, ценятся ими значительно меньше. Если вообще ценятся.

Иришка вскинула голову.

- Что значит, без борьбы? – спросила она.

- То и значит. Борьба за внимание женщин мужчинам часто интересна не меньше, чем само это внимание. Иногда и больше. Мужчины соревнуются друг с другом, борются за статус в коллективе. Победы всегда повышают статус. Как и полученные трофеи.

Лукина нахмурилась.

- Я не трофей, - сказала она.

- Вот это и плохо, - ответил я. – А вот Клубничкина – трофей. За неё идёт борьба. Быть может, в этом и есть её главная ценность для того же Тюляева? Если бы Света ответила ему взаимностью – быть может, Гена и потерял бы к ней интерес.

Иришка покачала головой.

- Вася, ты говоришь неприятные вещи. Зачем ты называешь женщин добычей? Это звучит… неприятно, пошло.

- Поменяй слово «добыча» на слово «приз». Если «приз» для тебя звучит приятнее. Смысл моих пояснений от этого не изменится.

- Мне не нравится, что ты рассуждаешь о женщинах, как о вещах.

Я усмехнулся, покачал головой.

- Я рассуждал не о вещах, Иришка, а о жизни. Ты можешь сколько угодно отмахиваться от моих слов. Но только обманешь сама себя. Ведь женщины тоже в общении с мужчинами ищут выгоду. Разве не так? Ведь ты выбрала того мужчину, которого посчитала лучшим. Конкурируешь за него с той же Клубничкиной. Получишь удовольствие от победы. Женщины тоже хищницы, пусть и маскируют эту сторону своей натуры. Это не хорошо и не плохо. Это просто факт, Иришка. Такова жизнь.

Я развёл руками и заявил:

- Поэтому запомни главное, сестрёнка. Завтра твоей основной целью будет не мелькание перед глазами у Тюляева. Твоя цель – это чтобы Гена сообразил: ты трудная, но интересная цель. Он не должен до общения с тобой «снизойти». Он должен за тебя сразиться.

Я встретился глазами с задумчивым взглядом сестры.

- Бери пример с той же Клубничкиной, - сказал я. – Света разгадала эту особенность мужчин. Она умело набивает себе цену в их глазах. Ты думаешь, ей нравится Черепанов? Нет. Но он важен ей, как ещё один соперник для того же Тюляева. Или для кого-то ещё. Чем больше будет таких охотников за «призом», тем более ценным этот приз будет выглядеть в их глазах. Поэтому Клубничкина с радостью явится в кафе завтра в полдень. Ведь после этого вся школа узнает: за Светино внимание существует огромная конкуренция.

Иришка фыркнула.

Пробормотала:

- Конкуренция…

Она опустила лицо, взглянула на тропинку у себя под ногами. Вздохнула.

- Где ж её взять… эту конкуренцию? – едва слышно спросила она.

Я усмехнулся и ответил:

- А кому сейчас легко, сестрёнка? Запомни, Иришка: любые отношения – это труд. Вот завтра ты и потрудишься.

***

Вечером я увидел, как Лукина стояла в ночной рубашке около зеркала. Она расчёсывала волосы. Я отметил в очередной раз, что у неё хорошая фигура и симпатичное лицо. Подумал, что по внешним данным моя двоюродная сестра ничем не уступала той же Свете Клубничкиной.

Я подошёл к Лукиной и поинтересовался, чем она сейчас занималась.

- Причёсываюсь, - ответила Иришка.

Она почувствовала на себе мой взгляд – приосанилась.

Я сказал:

- Вижу, что причёсываешься. А что сделаешь потом?

Лучина дёрнула плечами – ночная рубашка скользнула вверх-вниз по её телу.

- Спать лягу, - ответила Иришка.

Я шумно выдохнул и спросил:

- Сестрёнка, ты с ума сошла?

Иришка растеряно моргнула, посмотрела на меня из зеркала.

- Почему это?

- Ты ляжешь спать, а завтра утром снова заплетёшь косички? – спросил я.

- Ну… да.

- Точно, сумасшедшая. Забыла? Ты завтра в кафе пойдёшь. Там тебя не только Тюляев и Черепанов увидят. Там будет много народу. В том числе и из нашей школы. Понимаешь? Чем пристальнее парни будут тебя разглядывать, тем более ценным призом ты покажешься тому же Генке. Или ты захотела, чтобы завтра смотрели только на Клубничкину? Нет? Поэтому… отставить косички!

Лукина вздрогнула от резкого звука моей команды, повернула в мою сторону лицо.

Я указал на неё пальцем и потребовал:

- Неси бигуди своей мамы, сестрёнка. Сделаем из тебя к завтрашнему дню сногсшибательную красавицу.

Глава 5

Утром мы с нервно хмурившей брови Иришкой пили чай, когда в кухню заглянул Виктор Семёнович. Лукин переступил порог, взглянул на свою уже снявшую бигуди дочь. Замер на пороге кухни с не прикуренной трубкой в зубах. Я отметил, что его семейные трусы отдалённо напоминали по фасону и расцветке шотландскую юбку. Пару секунд Виктор Семёнович изображал статую – смотрел на смущённо опустившую глаза Иришку. Затем он сунул руку под мятую майку, почесал живот. Вынул изо рта трубку, указал ею на дочь.

- А я тут на днях вспоминал, почему я женился на твоей маме… - тихо произнёс он.

Виктор Семёнович, хмыкнул, покачал головой и сообщил:

- Всё. Вспомнил. Она была такой же красавицей, как и ты, доча.

Иришкин отец снова закусил загубник трубки.

- Почему это, была? – донеслись из гостиной слова Веры Петровны. – Я что, по-твоему, теперь некрасивая?

Виктор Семёнович закатил глаза, бесшумно вздохнул. Снова вынул трубку, описал ею в воздухе полукруг.

- Потому что ты сейчас ещё прекраснее, чем в день нашего знакомства, любимая! – крикнул Иришкин отец. – Теперь бы я к тебе даже не подошёл: испугался бы, что ты мне откажешь!

- Все вы, мужики, трусливые, - сказала Вера Петровна. – Витя, принеси мне водички.

***

Лёша Черепанов явился за три четверти часа до полудня: на пятнадцать минут раньше оговоренного времени. От него пахло одеколоном и табачным дымом. Выглядел он взволнованным и будто бы испуганным. Лёша переступил порог квартиры Лукиных; снял шапку, шмыгнул носом. Я заметил у него на шее подсохшую царапину от пореза – отметил, что с подбородка Черепанова исчезли похожие на пушинки волоски. Лёша взглянул на себя в зеркало, поправил на голове причёску.

- Десять минут подожди, - сказа я. – Иришка наряжается.

Черепанов кивнул, сжал в руке шапку, прислонился плечом к стене. Он поздоровался с Иришкиным отцом, заглянувшим в прихожую по пути на кухню. Наблюдал за тем, как я перешнуровал ботинки.

И вдруг шумно выдохнул:

- Ух, ты!..

- Что? – с вызовом спросила у Алексея ступившая в прихожую Иришка.

Она впилась в лицо Черепанова строгим взглядом.

- Ты это… прямо как львица, - сказал Лёша. – С гривой. Классная причёска. Раньше я тебя такой не видел.

Иришка фыркнула и заявила:

- У львиц нет гривы, балбес.

Она нахмурила брови, но всё же не сдержала довольную улыбку.

Я отметил, что Иришка улыбнулась сегодня впервые.

- Тогда, как лев, - сказал Черепанов.

Лукина тряхнула «гривой»

- Ну, спасибо, Лёша! – сказала она. – Я что, по-твоему, на мужчину похожа? Да?

Иришка недовольно скривила губы – мне показалось, что её недовольство было показным.

- Я не это хотел сказать…

- Прекращайте, - потребовал я. – Вы ещё подеритесь, горячие финские… товарищи.

- Почему финские? – спросил Алексей.

- Потому что я так сказал. Не ссорьтесь. Собирайтесь. Выходим. Нам ещё в кафе столик нужно найти. Будет смешно, если уже все столы расхватали. В «Юность» сегодня явится много народа, чтобы за нами понаблюдать.

***

Погода сегодня порадовала: ярко светило солнце, слабый мороз едва ощутимо покалывал кончик моего носа. Радостно чирикали птицы, рычали моторы проезжавших по дороге мимо нас автомобилей. Лукина держалась за мою руку. Черепанов не отставал от меня ни на шаг. По пути к кафе говорил в основном я. Устроил своим спутникам инструктаж по «правильному» поведению в общественном месте. Иришка и Алексей шли насупившись. Будто китайские болванчики кивали головами в ответ на мои вопросы «вам понятно?»

Я вкратце повторил для Алексея основанную на заключениях Дарвина теорию поведения мужчин и женщин. Напомнил Иришке, что она сегодня шла в кафе не для того, чтобы заглядывать в рот Тюляеву. А чтобы оказавшиеся в кафе мужчины засматривались на неё. Напомнил двоюродной сестре, что главное оружие женщины это хорошая осанка и улыбка. Лукина тут же улыбнулась, расправила плечи, выпятила вперёд грудь (которая у неё была ничем не хуже, чем у Клубничкиной – об этом я сестре сообщил ещё вчера вечером).

- Помните, - повторил я, - что в кафе мы идём, чтобы отдохнуть и развлечься. Поэтому не забывайте о еде, смотрите по сторонам. Не зацикливайтесь на своих переживаниях. Сосиски и мороженое вкусные. Я знаю: неделю назад мы с вами это уже выяснили. Поэтому не обижайте их своим невниманием. Покажите, что у вас хороший аппетит. Плохой аппетит у трусов и у больных людей. Покажите окружающим, что у вас всё в полном порядке. Пусть все видят, что вы наслаждаетесь отдыхом. Даже если это неправда.

***

Стол в кафе мы нашли быстро. Точнее, его заняла для нашей компании Надя Степанова. Едва я перешагнул порог зала кафе и вдохнул знакомые запахи советского общепита, как заметил: взмахом руки Надя-маленькая привлекала к себе наше внимание. Я улыбнулся и кивнул – показал старосте своего нынешнего класса, что увидел её. Отметил, что Надя расположилась за тем самым столом, который в прошлое воскресенье занимали Тюляев и его компания. Обратил внимание на то, что в зале кафе сегодня было много знакомых мне лиц: почти все сегодняшние гости кафе «Юность» были старшеклассниками из сорок восьмой школы.

По пути к восседавшей за пустым столом Наде Степановой я пожал с десяток протянутых ко мне рук, ответил улыбками на дюжину девичьих приветствий. Я прошёл через зал неторопливо, по-хозяйски. Иришка и Черепанов следовали за мной по пятам, будто гружёные баржи вслед за ледоколом. Я остановился перед Надей-маленькой, пару секунд полюбовался её будто бы светящимися зелёными глазами. Честно сообщил Степановой, что сегодня она выглядела превосходно. Хотя мысленно отметил: бледно-розовый цвет помады терялся на фоне ярких зелёных глаз и длинных прямых блестящих рыжевато-русых волос.

Надя смущённо опустила глаза, поблагодарила меня за комплимент. Я уселся рядом с ней – Черепанов примостился по правую руку от Степановой (места за столом я распределил заранее). Надя-маленькая взглянула на усевшуюся слева от меня Иришку, восторженно всплеснула руками. Заявила, что новая причёска Лукиной «очень идёт». Надя сбивчиво сообщила, что пришла пораньше, чтобы занять места. Повторила вслух озвученную мною недавно мысль о том, что сегодня в кафе явятся многие наши знакомые. Вот только она умолчала о возможной причине сегодняшнего аншлага в «Юности» - смущённо улыбнулась, поёрзала на стуле.

Официантка принесла нам листы сегодняшнего меню. Обвела нас усталым взглядом, приняла наш заказ. Надя-маленькая робко намекнула на то, что следовало подождать «остальных». Я ей ответил, что «остальных» мы не обидим. Но и голодать ради них не будем. Поделился с ней подозрением, что Клубничкина опоздает. В ответ на Надин вопрос «почему» я пожал плечами. Иришка пробормотала: «Цену себе набивает». Я снова оглядел зал кафе – заметил за столом у окна черноволосую Галю (подругу Светы Клубничкиной) и братьев Ермолаевых (они будто бы демонстративно не смотрели в нашу сторону). Кивнул своим одноклассникам.

Повернулся к Степановой и спросил:

- Надя, какие у тебя планы на будущее? В какой ВУЗ поступишь по окончании школы?

Степанова пожала плечами.

- В наш университет, наверное, - ответила она. – Если, конечно, поступлю…

***

Гена Тюляев вошёл в зал ровно в полдень. При виде него я невольно улыбнулся. Потому что хмурый Геннадий мне напомнил о том, как переживали перед походом в кафе Иришка и Черепанов. Тюляев заметил нас – кивнул. Я махнул ему рукой. Наученная мною Лукина словно не заметила появление Гены – она слушала мой рассказ о запусках советских межпланетных автоматических станций на Луну. Черепанов и Надя-маленькая не увидели приближение Геннадия. Потому что они действительно увлеклись моим рассказом.

«До станции «Луна-9» было совершено…» - говорила у меня в голове Эмма.

- …Одиннадцать попыток мягкой посадки на Луну, - повторял я. – Лунной поверхности достигли только три аппарата: «Луна-5», «Луна-7» и «Луна-8». Они разбились. В прошлом году Королёв предложил, чтобы разработку автоматических межпланетных станций передали в конструкторское бюро имени Лавочкина. «Луна-9» стал первым аппаратом, подготовленным новым конструкторским бюро с учётом задела, созданного прошлыми разработчиками. Тридцать первого января с космодрома «Байконур» запустят ракету-носитель «Молния-М», которая выведет станцию «Луна-9» на траекторию полёта к Луне.

Я замолчал, привстал со стула, протянул руку замершему около нашего стола Тюляеву. Геннадий обменялся рукопожатиями со мной и с Черепановым. Задержал взгляд на лице Иришки. Но уселся он не рядом с моей сестрой – он занял пустовавший стул рядом с Черепановым. Алексей недовольно насупился, но промолчал. Геннадий пробежался взглядом по стоявшим на нашем столе тарелкам, сказал подошедшей к нему официантке, что сделает заказ позже.

- Василий, так чем всё закончится? – спросила Надя-маленькая. – Как ты думаешь? «Луна-9» тоже разобьётся?

- Могу с уверенностью сказать только то, что станцию выведут на околоземную орбиту, - ответил я. – Затем она стартует в сторону Луны.

- Какая станция? – спросил Тюляев.

- Советская автоматическая межпланетная станция «Луна-9», - пояснила Иришка.

Она с показным безразличием взглянула на лицо Геннадия, но тут же опустила глаза в свою тарелку и ловко наколола на зубья вилки сразу две зелёные горошины.

- Так что же с ней случится? – повторила вопрос Надя. – Она приземлится?

Степанова будто бы забыла о своём салате – смотрела на меня. Смотрел на меня и Черепанов, позабывший мои наставления. Лукина ела сосиску с видимым спокойствием, не поглядывала на Гену.

Я пожал плечами и ответил:

- Уже скоро она полетит к Луне, как я сказал. В процессе полёта сделают несколько корректировок траектории. Состоится девять или десять сеансов связи станции с Землёй. Расчётная дата прилунения – третье февраля.

- В этот четверг, - произнёс Черепанов.

- По плану, на высоте семьдесят пять километров над поверхностью Луны по сигналу с радиовысотомера отделятся два навесных отсека станции и включится двигательная установка, - процитировала мой конспект Иришка. – Маршевый двигатель обеспечит гашение скорости относительно поверхности Луны до нескольких метров в секунду. После чего он выключится. Дальнейший спуск произойдёт в режиме парашютирования. Направление движения откорректируют сопла контрольно-тормозной двигательной установки.

Тюляев не увидел мою ухмылку. Потому что он не спускал глаз с лица моей двоюродной сестры.

Иришка снова наколола горошину – отправила её себе в рот.

- Мальчики, как вы думаете, - сказала Надя-маленькая, - на этот раз-то у нас получится? Мы сядем на Луну?

Лукина пожала плечами, тряхнула локонами волос.

- Прогнозы хорошие, - сказала она. – Я почти не сомневаюсь, что уже на следующей наделе наша советская станция впервые в мире совершит мягкую посадку на Луне. Прогнозируют: это случится на западном краю Океана Бурь, к северо-востоку от кратера Кавальери.

Иришка не удержалась – победно посмотрела мне в глаза: вчера вечером она лишь с пятого раза безошибочно выговорила записанное мною в конспекте название лунного кратера.

- Откуда вы всё это знаете? – спросил Тюляев.

Лукина сделала отработанное вчера движение плечами и сказала:

- Геннадий, это неуместный вопрос. Мы поделились с вами конфиденциальной информацией. Ваше дело: верить нам, или нет. Но источник этих сведений мы с Василием вам, разумеется, не назовём. Можете нам не верить. После третьего февраля убедитесь в правдивости наших слов. Лично я считаю, что попытка станции «Луна-9» обречена на успех. Советский Союз снова подарит миру сенсацию. На этот раз мы всем покажем первую фотографию Луны, сделанную непосредственно с лунной поверхности.

- Было бы здорово, - сказал Черепанов.

- Я тоже на это надеюсь, - произнесла Надя-маленькая.

- Так и случится, - пообещал я.

Тюляев кивнул – он будто бы согласился с моим утверждением.

Я отметил, что Гена вновь посмотрел на Иришку.

На мою двоюродную сестру посматривали и сидевшие за соседним столом парни. Лукина смотрела в свою тарелку – увлечённо охотилась на зелёные горошины.

Я чуть склонился в сторону Степановой и спросил:

- Надя, мне показалось, или тебя действительно заинтересовала тема космоса?

Надежда поняла на меня глаза, смущённо улыбнулась.

- Я люблю книги о космосе, - сказала она. – Приключенческие.

Надя говорила тихо, почти шептала.

- Какие, например? – так же тихо поинтересовался я.

Степанова дёрнула плечом.

- Разные…

Она взглянула на Черепанова – мне почудилось смущение в её взгляде.

- «Туманность Андромеды» я тоже читала, - сообщила она. – Это одна из моих любимых книг. Я её раз пять перечитывала. Давно. Вчера вечером снова прочла первые главы. После того, как увидела её в школе у Алексея.

Черепанов услышал её слова – он повернул голову и посмотрел в Надины глаза.

- Правда, что ли? – спросил он. – Пять раз?

Степанова будто бы смутилась, опустила глаза и кивнула.

- А я всё ещё не дочитал, - сообщил Лёша. – Сегодня дочитаю. Вечером.

- Вы знали, что роман «Туманность Андромеды», - сказал я, - это наш советский ответ на книгу американского фантаста Эдмонда Гамильтона «Звёздные короли»?

Черепанов и Степанова переглянулись.

Надя покачала головой, снова подняла на меня лицо и сказала:

- Никогда про такую книгу не слышала. Она похожа на «Туманность Андромеды»?

- Гамильтон написал свою книгу в сорок седьмом году, - сказал я. – Там, как и в романе Ефремова, события происходят в далёком будущем. У Гамильтона наша галактика давно заселена и раздробленна на множества воюющих друг с другом государств. Это приключенческий роман. Но основан он, как мне кажется, на событиях Второй мировой войны. Имена персонажей у Ефремова очень похожи на имена персонажей из романа Гамильтона. Я думаю, что это неслучайно.

Я заявил:

- Мне говорили, что нашему Ивану Антоновичу Ефремову не понравился описанный Гамильтоном мир будущего. Своей книгой он сказал, что в будущем человечества нет места всяким там королевствам, войнам и прочим пережиткам прошлого. Он показал, что победа коммунистической идеи неизбежна. Он очень хорошо описал коммунистическое общество будущего. Которое совершенно не похоже на тот ущербный мир, который показал Эдмонд Гамильтон.

- Интересно, - сказала Степанова. – Завтра загляну в библиотеку, спрошу эту книгу. Как она называется? «Звёздные короли»?

Я покачал головой.

- В библиотеке ты эту книгу не найдёшь. Её пока не опубликовали в нашей стране. По идеологическим причинам. Как вы понимаете, все эти королевства и войны – всё это пережитки империализма. Я прочёл роман Гамильтона на английском языке. Но в библиотеке ты наверняка найдёшь повесть Ефремова «Сердце Змеи». Это продолжение романа «Туманность Андромеды». Повесть в пятьдесят девятом году печатали в журнале «Юность». Выходила она и в сборниках.

- Я поищу, - сказала Надя.

- Знакомые мне говорили, - сообщил я, - что Ефремов сейчас работает над третьим произведением из этого цикла. Это будет роман. Мне сказали, что Ефремов его назовёт «Час Быка». Но работа над романом, по слухам, идёт медленно. Не думаю, что мы увидим его в журналах или на полках книжных магазинов в этом или в следующем году. Мне кажется, что его публикация начнётся в шестьдесят восьмом или в шестьдесят девятом. В журнале «Юность» или в журнале «Техника молодёжи».

- Там тоже будет про космос? – спросил Черепанов.

Надя тряхнула головой – будто в поддержку Лёшиного вопроса.

- Конечно, - ответил я. – Про космические полёты. Но не только о них. Мне говорили: в книге «Час Быка» жители коммунистической Земли полетят на другую планету, где…

***

Я заметил, что на улице пошёл снег. За панорамными окнами кафе пролетали крупные снежинки. Они создали плотную завесу, сквозь которую едва виднелись дома, находившиеся по другую сторону улицы от кафе «Юность». Собравшиеся в зале кафе шумные компании старшеклассников снег будто бы не замечали. А вот в сторону нашего стола школьники посматривали. Я видел, как они разглядывали мою двоюродную сестру, задевали взглядами сидевшего к ним спиной Тюляева, с любопытством посматривали мне в лицо.

- …Если честно, роман «Каллисто» Мартынова мне понравился больше, чем «Туманность Андромеды», - сказала Надя Степанова. – Я его тоже много раз перечитывала.

Она поочерёдно посмотрела на меня, на Черепанова, на Иришку и на всё ещё не сделавшего заказ Тюляева.

- Там был очень интересный момент, - сказала она, - когда в космическом корабле открылась дверь, и оттуда появились существа с крыльями. Наши подумали, что инопланетяне – не люди, а птицы. Но потом оказалось, что эти крылья ненастоящие. Помню, как я мечтала о том, что у меня тоже будут такие крылья. Представляла, как полечу на них из дома и приземлюсь около школы. Все подумают, что я инопланетянка и вовсе не человек. А я такая… просто эти крылья отстегну и пойду в школу…

- Надеюсь, что в нашей библиотеке эта книга есть, - сказал Черепанов. – Завтра после школы туда пойду. Лишь бы только на «Каллисто» очередь не была расписана на пару месяцев вперёд.

- Зачем тебе идти в библиотеку? – спросила Надя. – У меня эта книжка дома стоит. На полке над столом. Я её только перед новым годом снова перечитала. Завтра я тебе её в школу принесу. Если хочешь, конечно.

- Хочу, - заявил Алексей.

Он улыбнулся.

Надя тоже улыбнулась и сообщила:

- Мне эту книгу мама с папой в позапрошлом году на день рождения подарили. Вы не представляете, как я тогда обрадовалась. Там две части под одной обложкой. Во второй части романа наши учёные полетели на звездолёте на планету Каллисто…

Степанова замолчала.

Потому что её перебил Гена Тюляев.

- Мне кажется, что Светка не придёт, - сказал Геннадий. – Я предполагал, что она опоздает. Но мы уже час тут сидим.

Он покачал головой, посмотрел мне в глаза.

Я пожал плечами и ответил:

- Гена, ты сам видел, как я её позавчера пригласил.

Геннадий кивнул.

- Видел, - сказал он. – Может… не смогла?

- Возможно, - сказал я.

Тюляев скрестил на груди руки и заявил:

- Ладно, подождём ещё немного.