Sui

Так себе наемники. Принцесса по ошибке

Глава 1

ISBN 978-5-0068-5469-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Смета милости

Всё в её жизни должно было быть безупречным. От мельчайшего завитка на подписи до числа жемчужин на вечернем головном уборе. Совершенство не было капризом, а обязанностью, защитой и оружием. Она олицетворяла Лифон — государство, где воля Богини Жизни проявлялась в безукоризненной гармонии лепестков, кристальной чистоте молитв и неукоснительном соблюдении ритуалов.

Поэтому письмо на столе из чёрного дерева было не просто оскорблением. Это была грязная клякса на чистом полотне её жизни. Эллианора-Аделаида не швырнула его в гневе. Она положила ладонь рядом, ощущая прохладу полированного дерева. Запах лифийских роз из хрустальной вазы висел в воздухе. Гнев был для простолюдинов. У неё были принципы.

Принцесса снова перечитала письмо, переводя грубый язык эшвернского писца на язык пренебрежения. — …С глубоким сожалением сообщаем, что не можем обеспечить военную охрану для безопасного прохода через наши земли…

Перевод: — Наши дороги недостаточно хороши для ваших босых ног, принцесса. И нам не хочется вас здесь видеть раньше времени. — …Чтобы не обременять Ваше Высочество, все сопутствующие расходы будут компенсированы из нашей казны…

Перевод: — Вот вам монета, дитя, купите пряник и не плачьте. Только не задерживайтесь.

Уголки её губ дрогнули в усмешке. Они думали, что имеют дело с избалованной девицей, которая всплакнёт и побежит жаловаться отцу-королю? Предлагали откупиться. Считать её безопасность — её безопасность! — статьёй расходов, которую можно оплатить по минимальному тарифу.

Они не знали, с кем имеют дело. Видели титул, но не человека. Видели будущую невесту, но не дочь богини, в чьих жилах текла кровь предков: за каждое оскорбление отвечать милостью. И насколько эта милость будет тяжела и разорительна для обидчика, зависело от степени его проступка.

— Отец Луциан, — её голос, чистый, как колокольчик, разорвал тишину кабинета.

Советник, старый паладин с безупречной белой ризой и преданным взглядом, немедленно выпрямился у двери. — Я здесь, Ваше Высочество.

— Мой *возлюбленный* проявляет трогательную заботу о нашем бюджете, — произнесла она, скользя пальцем в перчатке по печати Эшверна, изображавшей угрюмого орла с молотом. — Он предложил оплатить все расходы на моё путешествие. Было бы грешно отказаться от такой щедрости.

Отец Луциан, который знал свою госпожу с детства, почувствовал под маской её бесстрастия бурю эмоций. Но это был не гнев. Нет. Что-то более зловещее — леденящий душу, безжалостный расчёт. — Ваше Высочество? — осторожно переспросил он.

— Мы, конечно, выберем самый безопасный маршрут, — продолжила она, глядя на него своими весенне-зелёными глазами, которые сейчас казались кусками льда. — Чтобы наши гостеприимные хозяева не беспокоились о нашей безопасности. Через долину Регента.

Лицо советника побелело, и его седая борода стала единственным цветным пятном на лице. — Но… долина Регента… это же верная смерть для любого кортежа! Даже воинский караван не решится…

— Именно поэтому мы покажем всем, на что способен истинный верующий, подкреплённый щедрой казной, — мягко прервала его Эллианора. — Составьте список всего необходимого. Мне потребуется весь мой двор. Не половина, не треть. Все. Паладины личной гвардии, конечно. Сёстры-госпитальерки с полным полевым лазаретом. Весь мой гардероб. Вся посуда. Вся мебель для моей походной палатки. Вина из королевских погребов. Фрукты и деликатесы из оранжерей. Я не хочу ударить в грязь лицом перед своими новыми подданными.

Дочь богини говорила ровным, деловым тоном, как будто составляла меню для званого ужина. — Но… но такой обоз! Он растянется на весь путь! Нам понадобятся дополнительные наёмники, повозки, фураж… — Я рада, что вы так быстро вникаете в детали, отец Луциан, — улыбнулась она, но в этой улыбке не было ни капли тепла. — Нанять все свободные отряды гильдий на границе. За тройное жалованье и полное содержание. Всё за счёт казны Эшверна. По крайней мере так будет записано в договоре, который они подпишут. Составьте самую подробную смету: каждый гвоздь, каждую подкову, каждую бутылку масла для светильников. Я хочу, чтобы их счетоводы изучали её не меньше недели.

Принцесса поднялась и подошла к окну, за которым простирались идеальные сады Лифона — живое свидетельство благосклонности их богини. — Он хотел сэкономить на моей безопасности, — произнесла она тихо, глядя на безупречные клумбы, где каждый бутон знал своё место, в отличие от её жениха. — Я превращу это в грандиозный спектакль… Он — не мужчина, а сторона договора, допустившая ошибку в расчётах. И сейчас я выставляю ему счёт.

Она повернулась к советнику, и на её лице появилась самая чистая, самая благочестивая улыбка, какую только можно представить. — Мы выезжаем через неделю, и я лично проверю каждый пункт в этой смете.

Отец Луциан поклонился, чувствуя, как по его спине пробежали мурашки. Это была не прихоть. Это была холодная, расчётливая месть, облачённая в государственную мантию и увенчанная короной. И он, как верный слуга, пойдёт за своей госпожой хоть в самое пекло. И что ещё более страшно — он уже начал мысленно подсчитывать, сколько будет стоить фураж для двухсот лошадей для Эшверна.

Эллианора медленно провела пальцем по краю стола, и это незначительное движение заставило Луциана выпрямиться, забыв о практичных расчётах. В её безмолвии была такая мощь, что она подавляла любую суету. Она и впрямь казалась воплощением божественности — её красота была холодной и отстранённой, как лунный свет. Эллианора даже для него была высокой, и её рост становился не физической характеристикой, а ещё одним элементом дистанции, отделявшим её от других. Мужчины инстинктивно сутулились в её присутствии. Сначала, в юности, это удивляло её. Потом она поняла: они видели не её, а олицетворённый идеал Лифона. Они сутулились не перед высокой девушкой, а склонялись перед идолом. И она перестала пытаться разбить это невидимое стекло, начав воспринимать его как часть пейзажа. Прядь волос цвета мёда, выбившаяся из сложной причёски, была бесшумно убрана на место. Отточенный жест лишь подчеркнул белизну кожи, высокие скулы и упрямый подбородок — черты, почти не знавшие румянца. На этом безупречном фне особенно яркими казались её глаза цвета молодой листвы. Они не манили, а повелевали созерцать свою глубину с почтительным восхищением.

Именно этими глазами принцесса смотрела на советника Луциана, ожидая его слов. Луциан, человек, видевший трёх королей и участвовавший в небольшой войне, под этим взглядом ощущал себя учеником, впервые переступившим порог храма. — Ваше Высочество, — наконец произнёс он, сжимая в руках воображаемый свиток со сметой. — Отряд инквизиторов-отцепителей… Их включение в кортеж… Это может быть воспринято как… провокация.

Он осторожно подобрал слово, стараясь не задеть принцессу. Принцесса медленно обвела взглядом библиотеку, остановившись на полках с фолиантами в белой коже. — Провокация против чего, отец Луциан? Против ереси? Против тьмы? Разве моя святая обязанность как будущей правительницы — не нести свет богини туда, где он больше всего нужен? Разве земли Эшверна не страдают от бандитов и тёмных культов? — её голос звучал ровно, как у учителя, объясняющего ученику простейшую истину. — Мы просто проявим инициативу. Покажем нашу добрую волю. Очистим путь для нашего общего будущего. Это забота, а не провокация.

Сделав паузу, она дала советнику осознать нелепость его сомнений. — Включите их. И их содержание. Двойной оклад за работу в полевых условиях. И, конечно, оснащение. Им понадобятся новые цепи для пыток. Старые, я слышала, затупились.

Она произнесла это с таким спокойствием, будто приказывала добавить в повозку ящик со столовым серебром.

В этот момент дверь открылась, и в проёме застыла тень. Юная служанка, чьё имя Эллианора не помнила и не стремилась запомнить, замерла с подносом в руках. Она была не человеком, а лишь функцией — «подать-унести». Принцесса не повернула головы. Она давно привыкла, что люди замирают в её присутствии, словно перед иконой. Она не строила эти стены — их возводили взгляды, полные благоговения и страха. Её палец, совершивший лёгкое движение, был не приказом, а ритуалом, который от неё ожидали. Девушка на цыпочках подошла, поставила кубок — и растворилась, а тишина снова сомкнулась, как вода над утонувшим предметом.

Принцесса не обратила внимания на кубок. Её взгляд по-прежнему был устремлён на отца Луциана. Взаимоотношения между ней и слугами отличались не рабской покорностью, а благоговейным, почти мистическим трепетом. Они не опасались наказания. Их страшило лишь нарушение идеальной, божественной гармонии, которую она воплощала и поддерживала вокруг себя. Служить ей было делом не обыденным, а священным. Её молчаливое одобрение ценилось выше любых похвал. — У вас есть ещё вопросы? — спросила она, и в её голосе прозвучало не утомление, а лёгкое раздражение учёного, которого отвлекают от грандиозного вычисления мелочей. Она взглянула на него так, будто проверяла, правильно ли настроен инструмент.

Советник понял, что битва была проиграна. Более того, он осознал, что никакой битвы и не было. Лишь спусковой механизм великой, совершенной машины, которая теперь пришла в движение. — Нет, Ваше Высочество, вопросов больше нет. Смета будет составлена с особой тщательностью. Я принесу её для вашего утверждения. — Отлично, — она кивнула и, наконец, повернулась к окну, спиной к нему, ясно дав понять, что аудиенция окончена. — И, отец Луциан? — бросила она через плечо. — Не забудьте включить в расходы новый набор парадных чернильниц для моей походной канцелярии. Из тёмного эшвернского мрамора. По-моему, это будет… символично.

Отец Луциан поклонился ей, чья спина была прямой и неприступной, как дворцовый шпиль, и тихо закрыл за собой дверь. Эллианора-Аделаида осталась одна. Она подошла к подносу, взяла кубок, но пить не стала. Лишь смотрела на изумрудную жидкость, в которой отражались блики витражного света. Лёгкая, холодная улыбка тронула её губы. Подняв кубок, она сделала лёгкий тост — в сторону невидимого Эшверна, за горизонтом. — За ваше здоровье, мой будущий супруг, — прошептала она, — и за вашу щедрую казну.

Дверь кабинета принцессы закрылась за отцом Луцианом с тихим, но окончательным щелчком, словно крышка сундука, в который только что уложили государственную тайну. Он на мгновение замер в прохладной галерее, залитой солнечным светом, давая себе время успокоиться. Воздух здесь был наполнен ароматом воска для полов, ладана и лёгким запахом цветущего жасмина, который обвивал мраморные колонны. Идиллия. Спокойствие. Благодать. Но в его душе царил абсолютный, леденящий хаос.

Сделав первый шаг, он почувствовал, как его мягкие сапоги из белой кожи понесли его по отполированному до блеска полу, пока его мысли были заняты совсем другим. «Паладины личной гвардии…» — мысленно произнёс он, и перед ним возникли цифры. Не просто числа, а золотые слитки. Жалованье, питание, фураж для боевых коней. Двести лошадей. Двести благородных, прожорливых животных, которых нельзя кормить чем попало. Только отборным овсом. Овёс. По тройной цене, так как срочно. Плюс триста золотых…

Проходя мимо двух сестёр-послушниц, которые склонились над вышивкой, они замерли, почти не дыша, чувствуя его приближение. Он машинально кивнул, не видя их, и продолжил путь. — Сёстры-госпитальерки… Полевой лазарет… — его внутренний взор наполнился образами бинтов, склянок с эликсирами, сушёных трав и серебряных хирургических инструментов. Серебро! Цена на серебро на бирже в порту Святого Мардария взлетела на прошлой неделе… Нужно закупать немедленно, пока не стало ещё дороже… Плюс пятьсот… нет, семьсот золотых…

Спускаясь по широкой парадной лестнице, он едва не столкнулся с капитаном гвардии Роландом, чья кираса блестела так ярко, что в ней можно было увидеть своё отражение. — Отец Луциан! Есть новые приказы? — спросил капитан с энтузиазмом, в его глазах горел огонь предвкушения настоящего дела, а не церемоний. Луциан взглянул на него, и в его голове мгновенно сложился новый план: доспехи изношены в походе. Нужно их ремонтировать. Мечи заточить. Закупить запасные копья… — Готовьте солдат, капитан, — произнёс он ровным, без единой дрожи голосом. — К длительному походу. Через долину Регента.

На мгновение лицо Роланда вытянулось от удивления, но затем озарилось радостью. — Хвала богине! Наконец-то мы сможем испытать нашу сталь в деле, а не на тренировочных мишенях!

«…И на ремонте можно будет заработать ещё двадцать… нет, тридцать процентов… Эшверн богат…» — мысли Луциана текли автоматически, пока он прощался с капитаном и выходил на солнечный внутренний двор.

Там кипела жизнь: слуги носили корзины с бельём, священники неспешно прогуливались, читая молитвы, пажи гоняли голубей. Над всем этим возвышалась статуя богини Жизни, её руки были подняты в благословении. Луциан остановился, рассматривая её, и его посетила странная мысль: «Сколько бы стоило отлить такую статую из чистого серебра? Вероятно, половина казны Эшверна…» Он быстро отогнал её, но мысль открыла новые перспективы.

— Гардероб… Все платья… Все украшения… — он представил себе бесконечные повозки, нагруженные сундуками, где на мягких подушках покоились диадемы, ожерелья и броши. Камень к камню, золото к золоту. Расчёт страховой стоимости… Нанять дополнительных стражников только для охраны обоза с гардеробом… Ещё двадцать человек… — Серебряная посуда… — он закрыл глаза, и перед ним проплыли тарелки, чаши, подносы и столовые приборы. Целая сервировка на пятьсот персон. Вес. Чистый вес серебра. Умножить на текущий обменный курс… Боже милостивый… — Нанять всех наёмников… Тройной оклад… — эта мысль превратилась в абстрактное представление о гигантской горе золота, на вершине которой сидел правитель Эшверна с ухмылкой и кровавыми слезами на глазах. — Отцепители… — упоминание этих людей заставило его вздрогнуть. Он представил их мрачные лица, цепи с шипами и испепеляющие взгляды. Их содержание? Двойной оклад? Эти аскеты почти ни в чём не нуждаются. Но новые цепи… из закалённой стали… длинные и тяжёлые… Их вес… Стоимость металла… Кузнечные работы…

Отец Луциан прислонился к прохладной стене, внезапно почувствовав лёгкое головокружение. Он был не просто советником — он был администратором, бухгалтером и логистом всей этой сложной системы. И сейчас он видел, как эта система, обычно работающая слаженно и эффективно, превращается в ненасытного зверя, которого его принцесса решила направить на казну своего жениха.

Он оторвался от стены и направился к своей канцелярии. Его походка стала более решительной и целеустремлённой. Если уж это неизбежно, он сделает это идеально. Он выжмет из казны Эшверна каждую монету, каждую копейку, каждую крупицу золота. Он составит смету, которая войдёт в историю как образец финансового мастерства. Опишет каждую подкову, каждую булавку, каждую свечу с такой точностью, что у эшвернских счетоводов закружится голова.

В его глазах загорелся странный огонь. Это был не праведный гнев, а профессиональный азарт. Это была месть, да. Но для отца Луциана это также было величайшее в его жизни бухгалтерское соревнование. И он не собирался его проиграть.

Отец Луциан распахнул дверь своей канцелярии, где его помощники-клирики усердно трудились за столами. — Внимание всем! — его голос прозвучал громко и решительно, заставив всех присутствующих вздрогнуть. — Отложите все текущие задачи. Начинаем планирование операции «Благословенный путь». Берём чистые свитки. Первый пункт… фураж для лошадей. Начнём с овса…

Канцелярия отца Луциана, с её высокими арочными окнами и множеством канцелярских принадлежностей, напоминала святилище строгой отчётности и безупречной бухгалтерии. Воздух был насыщен запахом пергамента, сухих чернил и пота трудолюбивых клириков. Свет, проникающий через окна, освещал столы, на которых лежали счета, весы для монет и счёты-абак.

Сам отец Луциан стоял перед большой грифельной доской, где его помощник мелом намечал первые пункты будущего финансового плана. Вместо паладинского посоха в руках советника было длинное указующее перо, с которым он чувствовал себя уверенно. — Седьмой пункт, — голос Луциана был жёстким и чётким, как удар монеты о стол. — Обувь для пехоты. Начинаем подсчёт. Один из клириков, молодой человек с бледным от усердия лицом, решился задать вопрос: — Отец Луциан, поставщик Армандо предлагает сапоги из йобанской бычьей кожи. Они прочны, но тяжелы. А мастер Гвидо предлагает сапоги из кожи речного дублёра. Легче, но быстрее изнашиваются. Какой вариант выбрать?

Луциан даже не раздумывал. В его глазах загорелся огонь, знакомый полководцам перед решающей битвой. — Выбрать? Нет, не выбирать! Ставим оба варианта.

В канцелярии наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев. — Но, отец… это неразумно… — осмелился пробормотать юноша. — Это необходимость! — резко ответил Луциан, и его перо с треском опустилось на грифельную доску, заставив всех вздрогнуть. — Йобанские сапоги предназначены для марша по каменистым тропам. «Дублёры» — для смены на привалах и для ночного караула, где лёгкость важнее прочности. Солдаты принцессы должны иметь возможность выбирать в зависимости от обстоятельств! Записываем: двести пар йобанских сапог и двести пар дублёров. Не забудьте добавить запас стелек на меху для горных холодов и специальное сало для пропитки. Отдельный пункт!

Луциан видел, как глаза клириков расширялись от удивления. В воздухе начали появляться новые колонки цифр, которые ещё недавно не существовали. Он ощущал прилив священного воодушевления. — Следующее предложение! — Палатки, отец Луциан! — подхватил старший клирик. — У нас есть стандартные на десять человек и новые облегчённые на шестерых, с шёлковыми вставками для вентиляции. Какие брать? — И те, и другие, — без колебаний ответил Луциан, уже войдя во вкус. — Стандартные — для обозной прислуги и младших клириков. Облегчённые, шёлковые — для сестёр-госпитальерок, музыкантов и архивариусов! Кроме того, закажите индивидуальные походные шатры для офицеров гвардии с медными заклёпками и вышитыми гербами. И, — он сделал театральную паузу, — самый большой шатёр для отцепителей, с усиленными кольями и символикой их ордена, чтобы все видели!

Луциан повернулся к доске и начал писать мелом, его почерк был уверенным и решительным. — Провизия! Не просто мука и крупы! Закупите три сорта мёда: цветочный — для каши, гречишный — для лечебных нужд, липовый — для подслащивания вин. Сыры! Не один вид, а минимум пять: твёрдый — для дороги, мягкий с плесенью — для стола Её Высочества, копчёный — для паладинов, овечий — для регионалов и тот острый, в масле… как его… — «Слёзы паладина», отец Луциан? — уточнил старший клирик, делая отметку. — Именно! Два бочонка — «Слёз паладина»! И оливки! Зелёные и чёрные! Бочку тех, бочку этих! И каперсы! Маринованные и солёные!

Голос Луциана становился всё увереннее с каждым новым пунктом. Он уже не просто составлял смету — он творил. Создавал что-то грандиозное, монументальное и невероятно дорогое. — Отец Луциан, — осторожно вмешался старший клирик, когда пауза затянулась, — а как насчёт личного транспорта для Её Высочества? Карета, конечно, но… — Одна карета? Вы с ума сошли? — взгляд Луциана стал задумчивым, а затем осветился новой, ослепительной идеей. — Одна? Ей понадобится минимум три! Основная — парадная, с золочёной резьбой и бархатными сиденьями. Вторая — походная, облегчённая, но непробиваемая для стрел, на рессорах особой работы. И третья — закрытый паланкин для горных троп, где карета не проедет! К каждой — запасные колёса, полный комплект упряжи и сменные команды носильщиков для паланкина! И отдельную повозку под гардероб для каждой кареты! Записывайте!

Он откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Пот стекал по его лицу. Он смотрел на доску, покрытую белыми линиями и цифрами, на своих священников, которые уже не писали, а словно высекали на пергаменте будущую сагу, и ощущал, как трепет перед волей принцессы трансформировался в экстаз непревзойдённого творца. Где-то за стенами ждала принцесса, жаждущая мести. А здесь, в этой комнате, отец Луциан превращал её желание в осязаемые, дорогостоящие товары и услуги. Он не был просто слугой. Он был дирижёром симфонии расточительности.

— Кофе! — внезапно воскликнул он. Все вздрогнули. — Отец? — Не обычный, а тот, что привозят раз в год с Огненных островов. Купить весь запас в порту! Пусть пьют воду Её Высочество и приближённые! И сахарный тростник! Не мёд, а тростник! Чтобы колоть прямо при ней! И…

Дверь в канцелярию тихо скрипнула, и на пороге появился капитан Роланд в сверкающих доспехах. Он хотел задать вопрос о снаряжении, но слова застряли у него в горле. Он замер, наблюдая за сценой, которая больше напоминала священный ритуал безумцев, чем планирование похода. Отец Луциан с горящими глазами исступлённо рисовал мелом на огромной доске, усеянной колонками цифр. Священники, бледные и истощённые, скрипели перьями и жужжали, как улей: — …и настойка из лепестков сумеречной розы для омовения рук Её Высочества после еды, минимум два флакона в день… — …шестнадцать пар запасных перчаток для пажей, вышитых золотой нитью… — …отдельный корабль для переправы через реку Регент? Но там же есть брод! — — Нанять корабельщиков! Установить понтоны! Построить временный мост! Занести в смету: лес, гвозди, труд плотников, страховка от потопления!

Роланд медленно вошёл в комнату, его сапоги гулко грохотали по каменному полу, но никто не обратил на него внимания. Он подошёл к столу и взял верхний свиток. Его глаза пробежали по цифрам. — …фураж для лошадей: отборный овёс — 2000 мер, ячмень — 1500 мер, сушёные яблоки — 500 мер, вяленая морковь — 300 мер, рафинированный сахар для поощрения лучших коней — 50 фунтов…

Роланд моргнул. Сахар для лошадей? Он отложил свиток и взял следующий. — …расходы на содержание отряда инквизиторов-отцепителей: закалённые цепи с шипами — 20 комплектов, кованые щипцы для вырывания ногтей — 10 пар, уголь для костров под железные башмаки — 5 возов, освящённая соль для очищения мест пыток — 100 фунтов…

Капитан почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Он посмотрел на отца Луциана, который с энтузиазмом доказывал молодому священнику необходимость закупки не только основного запаса свечей из чистого воска, но и запасного — из воска с ароматом ладана — на случай, если основной запас промокнет под дождём и потеряет аромат.

Роланд медленно, очень медленно вернул свиток на место. Он больше не мог разобрать отдельные слова. Он слышал только гул голосов, выкрикивающих невероятные суммы, названия экзотических товаров и услуг — необходимости которых могла возникнуть только в воспалённом воображении. Он заметил, как отец Луциан, всегда сдержанный и рациональный человек, тыкал пером в карту и говорил: — Мост! Я сказал — мост! Не понтонный! Каменный! Чтобы остался в память потомкам! Пусть называют его Мостом Доброй Воли! Включить в смету оплату труда каменотёсов, доставку гранита из карьеров Лифона и… установку мемориальной таблички в честь нашего будущего супруга, который оплатил это благодеяние!

Капитан Роланд пятьдесят раз отправлялся за линию фронта в разведку. Он видел смерть, предательство и отчаянные проявления храбрости. Но то, что он наблюдал сейчас, вызвало у него ужас, превосходящий любую вражескую засаду. Это не был обычный поход. Это было как самоубийство, замаскированное под финансовый отчёт. Это было… это было…

Он не смог подобрать слов. Развернувшись на каблуках, он вышел из канцелярии, закрыв за собой дверь с чувством, похожим на то, как закупоривают сосуд с чумой. Остановившись в прохладном коридоре, он прижался лбом к гладкой, холодной мраморной стене. В ушах всё ещё звучал гул безумия: — …шёлковые струны для лютни придворных музыкантов, запасной набор… — …ванна складная, медная, с подогревом… — …соколы для соколиной охоты в пути — два кречета и один сапсан, с содержанием сокольничих…

Роланд выпрямился. Нет, он не мог этого слушать. Лучше пусть эти безумцы останутся здесь со своими счетами. Ему нужно было на свежий воздух — туда, где всё просто и понятно, где господствуют логика стали и сила мышц.

Быстрым, решительным шагом он направился к внутреннему плацу, где должны были проходить тренировки его гвардейцев. Ему нужно было увидеть что-то настоящее: лязг металла о металл, крики команд, тяжёлое дыхание мужчин, совершенствующих своё мастерство. Ему нужно было убедиться, что мир ещё не полностью сошёл с ума.

Выйдя на залитый солнцем плац, он наконец смог вздохнуть полной грудью. Здесь, среди пыли, пота и звона мечей, он почувствовал себя в безопасности. Это был его храм, его реальность. Он видел, как молодые рекруты отрабатывают стойки, как ветераны сходятся в учебных боях, слышал властный голос сержанта, наводящего порядок в строю. Закрыв глаза, он впитывал эти знакомые, успокаивающие звуки. Но даже в этом мире порядка и дисциплины ему чудился навязчивый, безумный шёпот: «…и отдельная повозка под ванну… с подогревом…»

Открыв глаза, Роланд сжал кулаки и громко, почти яростно скомандовал: — Второй взвод! К бою! Да быстрее! Вы что, на пикник собрались?!

Ему нужно было заглушить этот голос — голос финансового апокалипсиса, который теперь навсегда поселился в его голове. Роланд шёл вдоль строя гвардейцев. Его взгляд, закалённый в десятках схваток, искал малейшие изъяны: слабо натянутый ремень, не до блеска начищенную застёжку, едва заметную рассеянность во взгляде. — Ты! — его голос, привыкший перекрывать грохот сражения, заставил молодого паладина вздрогнуть. — Твой плащ защищает от ветра? Или ты собрался на бал? Подбери подток! Чтобы я больше не видел, как он шлёпает по грязи, которой здесь, к счастью, пока нет!

Он пытался найти утешение в этом мирке порядка и дисциплины. Здесь всё было чётко: приказ, исполнение, результат. Меч либо попадал в цель, либо нет. Щит либо держал удар, либо нет. Никаких… ароматических свечей на случай дождя.

Но даже здесь, в сердце военной машины Лифона, тень грандиозного абсурда, исходящего из канцелярии отца Луциана, уже настигла его. К нему подошёл старший сержант с выражением крайней озадаченности на лице. — Капитан, прошу прощения, но… от канцелярии советника пришёл запрос. — Какой запрос? — Роланд нахмурился, предчувствуя что-то недоброе. — Они требуют… снять мерки с каждого гвардейца. Не только для обмундирования. Им нужен рост, вес, размах рук и длина шага каждого человека. И лошади. Отдельно.

Роланд уставился на сержанта, пытаясь понять логику происходящего. — Во имя богини, зачем? Для пошива парадной формы? — Нет, капитан, — сержант сглотнул. — Они объяснили: для расчёта индивидуального рациона питания, соответствующего физическим нагрузкам и другим данным. И… для пошива эргономичных чехлов для оружия, чтобы избежать трения и преждевременного износа клинка в походных условиях.

Капитан на несколько мгновений застыл в задумчивости, его взгляд был устремлён в никуда. Он представил себе отца Луциана, который с невозмутимым видом требует от него измерить шаг двухсот паладинов, чтобы определить, сколько раз они наступят на землю на пути к Эшверну. Затем, исходя из этих данных, он рассчитывает точное количество калорий, которые должны быть доставлены в отдельных, промаркированных повозках. — Они совершенно спятили, — тихо, но с явным раздражением произнёс Роланд. — Это ещё не всё, капитан, — продолжил сержант, заметно смущаясь. — Пришёл список… — предметов первой необходимости для поддержания боевого духа. Её Высочество желает, чтобы гвардейцы, как говорится, находились в состоянии радости и бодрости.

Роланд принял у него свиток и бегло просмотрел содержимое: …наборы для настольных игр (кости, шашки) из мамонтовой кости с инкрустацией…

…музыкальные инструменты (флейты, лютни) для вечернего отдыха…

…сборники стихов и духовных гимнов в кожаных переплётах…

…ароматические мешочки с травами для борьбы с походной скукой…

Капитан медленно поднял взгляд на сержанта. — Мешочки с травами? — переспросил он с лёгким недоумением; в его голосе не было ни тени гнева. — Для борьбы со скукой, капитан, — подтвердил сержант, уже смирившись с новыми требованиями.

В этот момент на плац вбежал запыхавшийся молодой паж с глазами, полными изумления. — Капитан Роланд! Отец Луциан срочно зовёт вас! Нужно выбрать уздечки для гвардейских лошадей! — Уздечки? — удивлённо переспросил Роланд, чувствуя, как под ногами начинает уходить почва. — У нас есть стандартные, прочные кожаные уздечки. Почему вдруг такая необходимость? — Говорит, стандартные не подходят! — выпалил паж. — Нужно решить между уздечками с серебряными или позолоченными бляшками! Прислали образцы кожи, вам нужно выбрать, какая мягче и не будет натирать губы лошадям в пути! Он также спрашивает, предпочитают ли ваши кони украшения с гравировкой в виде молота (символ Эшверна) или лилии (наш символ)!

Роланд окинул взглядом своих паладинов, затем посмотрел на сержанта и пажа. В его голове мелькнула мысль о принцессе, которая, вероятно, решила проучить своего жениха. А где-то в канцелярии, вероятно, бушевал отец Луциан, превращая это в настоящий финансовый хаос. Теперь этот хаос добрался и до его плаца, требуя решать, какие бляшки украсить уздечки его боевых коней. Он глубоко вздохнул. Воздух вокруг уже не казался свежим и свободным — он пах чем-то иным: духами, дорогой кожей и каким-то безумием. — Сержант, — сказал он ровным, но уставшим голосом. — Измерьте шаги всех паладинов и передайте отцу Луциану. — Он повернулся к пажу. — Я выбираю уздечки… с серебряными бляшками и лилиями. Кожа должна быть самой мягкой, чтобы не натирать губы коням.

Паж кивнул с явным облегчением и убежал обратно — в этот странный мир, где всё казалось перевёрнутым с ног на голову. Роланд снова посмотрел на своих паладинов, которые стояли перед ним с недоумением в глазах. — Что встали?! — рявкнул он, и в его голосе впервые за долгое время зазвучала ярость. — Не видите, что ли? Учитесь чеканить шаг! Нам предстоит пройти много миль, и от длины вашего шага теперь… многое зависит! К бою!

Он раздавал приказы, но мыслями был далеко. Его беспокоило, что настоящие преступники в долине Регента, возможно, не будут самой большой проблемой в этом походе. Главная трудность заключалась в том, где разбить лагерь для этого красочного и роскошного карнавала и где найти воду для медной ванны с подогревом.

Капитан Роланд не мог найти себе покоя. После визита пажа, который спросил об уздечках, он не мог сосредоточиться на тренировках. Он видел, как его паладины, обычно сосредоточенные и грозные, теперь тихо переговаривались, обсуждая предстоящий поход, который казался им чем-то средним между триумфальным шествием и безумным карнавалом.

На грани ухода в свои покои, чтобы забыться за бокалом крепкого вина, он заметил принцессу. Эллианора-Аделаида стояла у арочного прохода, ведущего из плаца в сады. Она не смотрела на солдат; её взгляд был прикован к аккуратно подстриженному кусту. Роланд сразу понял, что она здесь ради него. Её присутствие в этом мужском мире, пропитанном потом и металлом, было столь же расчётливым, как и все её поступки.

Он подошёл и склонился в уважительном, но не подобострастном поклоне. Доспехи скрипнули. — Ваше Высочество, вы оказали мне честь своим присутствием. — Капитан Роланд, — её голос был тихим, но отчётливым, несмотря на звон мечей.

Она повернулась к нему, и её глаза, внимательно изучали его лицо, отражая всё его смятение и недоумение. — Вы выглядите обеспокоенным. Проблемы с подготовкой?

Роланд на мгновение задумался, но, будучи солдатом, предпочитал прямоту лестью. — Ваше Высочество, могу ли я говорить откровенно? — Конечно, капитан. Я всегда предпочитаю прямоту. — Тогда… зачем всё это? — он махнул рукой, охватывая не только плац, но и всю масштабную подготовку. — Этот… передвижной дворец, этот карнавал… Мы и так будем сопровождать вас с почестями и под надёжной охраной! Но действия отца Луциана… Это же… это разорение! Даже если Эшверн богат, этот обоз оставит его правителя в уязвимом положении. А эти… отцепители… Это же финансовая дыра, которая может поглотить целое королевство! Никто этого не простит!

Он произнёс всё это на одном дыхании и замер, ожидая либо гнева, либо хотя бы холодного ответа. Но принцесса лишь улыбнулась. Её улыбка была не светской и отстранённой, а хитрой и почти детской, полной какого-то дьявольского удовольствия. — Вы очень проницательны, капитан. И совершенно правы. Такой счёт не простят. Но именно в этом и заключается наш план.

Роланд недоумённо посмотрел на неё. — Но… зачем тогда? Ради мести? Чтобы он почувствовал себя… неловко? — О нет, капитан, — она мягко покачала головой, и солнечный луч заиграл в её идеально уложенных волосах. — Месть — это эмоция, а эмоции недолговечны. Я же создаю… фундамент.

Она сделала паузу, чтобы он мог осмыслить её слова. — Правитель Эшверна оскорбил меня, предложив откупиться от моего сопровождения.

Произошла заминка, она замолчала на секунду… Случайность? Или всего лишь миг слабости… — Он увидел в письме лишь титул. Как и все. Так пусть теперь этот титул станет для него кошмаром. Если я для них всего лишь драгоценность, то я буду самой дорогой и самой разорительной вещью, которая у них когда-либо была. — произнесла она тихо, и в её голосе впервые зазвучало что-то живое, похожее на боль.

Она сделала шаг вперёд, и её голос стал тише, почти доверительным — от чего слова приобрели ещё больший вес. — Казна Лифона оплатит всё это великолепие. Каждый гвоздь, каждую шёлковую нить, каждую подкову для моих паладинов. Мы сами заплатим за это. Роланд открыл было рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Его мозг, привыкший к простой логике поля боя, отказывался понимать эту стратегию. — Но… тогда почему? — наконец выдавил он. — Потому что, капитан, — её глаза блеснули, как отполированный изумруд, — это станет долгом. Государственным долгом Эшверна перед Лифоном. Официальным, закреплённым печатями и с распиской моего будущего супруга. И, — она произнесла следующее слово с особой интонацией, — с процентами. С высокими процентами. Ежегодными. Это будет зафиксировано в книгах Эшверна. Долг. С печатями. С процентами. Ежегодно. — Чтобы не забыли? — уточнил Роланд. — Чтобы привыкли, — ответила она, видя, как до капитана начинает доходить смысл её плана.

Она снова улыбнулась, наслаждаясь тем, как он постепенно понимает её замысел. — Его попытка сэкономить несколько золотых на эскорте обернётся долгом, который будет тяготить его королевство и его потомков на десятилетия. Каждый год он будет вынужден отправлять нам дань — золотом, ресурсами, политическими уступками. Я же ставлю под сомнение его финансовую независимость. Это не месть, капитан. Это… переговоры с позиции силы. Заранее.

Роланд стоял неподвижно; его взгляд был прикован к этой хрупкой женщине, которая предстала не как принцесса, а как полководец. Только полководец этот сражался не на полях битв, а в тихих залах, используя не мечи, а цифры и проценты. Это было страшнее и эффектнее любой осады. Женщина, вернувшись к своему официальному тону, произнесла: — Итак, капитан, пусть отец Луциан использует все доступные средства. Пусть он заказывает самые мягкие уздечки и самые ароматные мешочки для утешения. Чем дороже будет этот, как вы выразились, спектакль, тем крепче будет финансовая удавка на шее Эшверна. И тем уступчивее будет мой будущий супруг в любых… последующих вопросах.

Кивнув Роланду, она развернулась и пошла прочь, её лёгкое платье едва касалось камней плаца. Роланд остался один. Звон мечей теперь казался ему звоном монет. Ветер, гулявший по плацу, пах уже не пылью и потом, а холодным, неумолимым расчётом и долгом, который будет длиться вечно.

Новость разлетелась по столице Лифона с быстротой ветра. Она проникала в богатые дома через резные ставни, проносилась над мощёными улицами и врывалась в шумные таверны и тесные гильдейские дворы, как свежий, но опьяняющий воздух. Сначала были только слухи, шёпоты за кружками дешёвого сидра. Потом — уверенные утверждения. К вечеру на дверях гильдии наёмников «Стальной Коготь», на стене цирюльни и на воротах конюшен уже висели официальные объявления с печатью советника.

По городу пробежала странная, нервная лихорадка. Мальчишки-гонцы с пачками листов в холщовых сумках бежали по узким улочкам, расталкивая мирных граждан. Их голоса, ещё не сломленные, выкрикивали: — Тройной оклад! Слушайте все! — Вербовка в охрану каравана! Все свободные руки! — Оплата вперёд! Золотом!

В таверне «Подломленный посох», где обычно собирались опытные воины, теперь стояла напряжённая тишина. Кто-то читал объявление вслух, водя пальцем по строчкам: — Тройной оклад? — переспросил седой ветеран со шрамом. — За такие деньги я свою бабушку в охрану возьму, если понадобится! — Здесь написано: «…и полное довольствие. И компенсация за износ снаряжения», — прочитал другой, помоложе. — Износ снаряжения? — засмеялся кто-то с дальнего стола. — Мой меч уже износился до рукояти! Они новый выдадут? — У гильдии колесников уже очередь! Заказывают повозки! Самые крепкие! — вбежал вспотевший парень.

Шум нарастал, превращаясь из удивлённого гула в жадный гул. Золотые монеты мерещились в воздухе, сверкая перед глазами. Тройной оклад означал не просто выпить получше — а рассчитаться с долгами, купить новую кольчугу, привезти жене с Эшверна какую-нибудь диковинную безделушку. В гильдии наёмников уже ломились желающие. Старший вербовщик, обычно угрюмый, теперь сиял и выкрикивал условия: — Бонус за наличие коня! Надбавка за опыт службы в горах! Страховка на случай ранения и… — он сделал паузу, — пенсия семьям в случае гибели!

Эти слова повергли собравшихся в благоговейный шок.

По всему городу слышался лязг кузнечных молотов, работавших внеурочно. Повозчики втридорога сдавали телеги. Торговцы уже сговаривались, задирая цены на солонину, сухари и вино, предвкушая невиданные заказы. Воздух, обычно пропитанный ароматом ладана и цветов, теперь пах прагматичной суетой, кожей, потом и звоном монет. Это был не тихий, благочестивый Лифон, а огромный вооружённый лагерь, который с благословения принцессы готовился к самому дорогому и бессмысленному походу в истории.

Эллианора-Аделаида осталась в идеальной тишине, которую нарушал лишь гул далёкого города — мира, в котором у неё не было места. Её взгляд скользнул по отражению в изумрудной жидкости. Иногда, в редкие мгновения, ей казалось, что под маской идеальной принцессы должна быть другая девушка. Но та девушка была так глубоко похоронена под грузом ожиданий, что от неё не осталось даже имени. Она была своим собственным идолом, заключённым в храме, построенном не ею.

«Принимаю ваши условия, мой будущий супруг, — мысленно произнесла она, беря хрустальный кубок с изумрудным напитком. — Со всей серьёзностью, на какую я способна». Она сделала глоток. Вкус был горьким. И очень долгим.

Глава 2.. Легендарное Трио

Город Лифон, известный своей безмятежной атмосферой и запахом ладана, превратился в шумный улей. По идеально вымощенным улицам спешили гонцы, грохотали повозки с припасами, а на каждом углу толпились наёмники, торговцы и ремесленники, жадно глядя по сторонам и обещая золотые горы.

Двое путников, чьи лица выражали скорее недоумение, чем азарт, пробирались сквозь эту суету.

— Ты уверен, что мы всё правильно рассчитали? — нервно спросил Деймос, поправляя перчатку. Его глаза, быстрые и проницательные, как у горной лисицы, изучали толпу, выискивая возможности, а не угрозы. Самой очевидной возможностью казалось уйти прочь. — Тройной оклад, конечно, звучит заманчиво, но посмотри на этот хаос! Это же не охрана, а… сопровождение абсурда!

Ронарт шёл впереди, сжав плечи под потёртой кожаной кирасой. Двигался с решимостью быка, идущего на бой: без особого энтузиазма, но с осознанием неизбежности.

— Рассчитали, — оттолкнул он плечом навязчивого торговца амулетами. — Контракт подписан, аванс получен. Делаем работу — получаем деньги. Никакой лирики.

— Никакой лирики? — усмехнулся Деймос, уклоняясь от брызг из лужи, через которую перескочила повозка. — Мы не просто «делаем работу». Нам предстоит вести этот… передвижной дворец, парад чужого тщеславия, через долину Регента! Ты в курсе, что там творится? Истории такие, что у троллей мурашки бегут.

— За тройной оклад я готов и с троллем встретиться, — мрачно бросил Ронарт. — Лишь бы платили.

— Платят так щедро, что становится подозрительно, — не унимался Деймос. — Кажется, мы недооценили масштаб безумия. Где наша сила? Где Дагна? Она должна была быть на брифинге.

Ронарт кивнул на узкую улочку, откуда доносились гомон и запах дешёвого пива с жареным мясом.

— Сказала, что встретится в таверне «Седой Боров». Готовится — морально или физически. С ней никогда не знаешь.

Деймос замер, лицо исказилось от ужаса.

— В каком?.. Ронарт, в этом районе их с десяток! «Седой Боров» — это же та, где…

Он не успел договорить: из дверей таверны напротив них с треском вылетело нечто большое и мясистое, оглашая улицу руганью. Мужчина внушительных размеров в засаленной кожанке, вращаясь в воздухе, пролетел несколько метров и шлёпнулся на мостовую. По инерции проскользил ещё пару — и уткнулся головой в колесо повозки.

На мгновение даже уличный шум стих. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Дагна. Слегка запыхавшись, она сдвинула брови и посмотрела на результат с лёгким недоумением, будто удивляясь, почему он так шумно приземлился. Отряхнула руки — словно стряхнула пыль, а не последствия.

Деймос медленно выдохнул. Паника сменилась философским принятием неизбежного.

— Ладно. Неважно.

Ронарт устало потер переносицу. Взглянул на лежащего, на Дагну, на Деймоса — и на роскошный хаос вокруг.

— Похоже, — обречённо констатировал он, — наш «надёжный эскорт» уже начался.

Деймос переступил порог «Седого Борова». Щепки косяка торчали, как декорации. Воздух был густ, словно бульон: перегар, пот, жареное, острый аромат адреналина.

Таверна напоминала арену. У каждого стола кипела драка, и каждая быстро вливалась в общую свалку. Стулья летали в такт невидимому метрономy. Кто-то, размахивая кулаками, кричал про тройной оклад; кто-то, получив в челюсть, пытался на пальцах объяснить преимущества страховки от гибели. Это была не просто пивная — биржа, где торговали не акциями, а силой и удачей. Котировки росли и падали прямо здесь.

— О, как мило, — пробормотал Деймос, пригибаясь от пролетающего кубка. — Уже делят наши будущие деньги. Трогательная забота о бюджете.

Ронарт повёл их к относительно спокойному углу: крепкий стол у дальней стены, скамья намертво прибита — видно, опытный бармен заранее продумал «островок безопасности». Их путь был как бой: шаг — уклон от падающего тела; наклон головы — мимо пролетает табуретка; шаг — хруст под сапогом выбитых зубов.

Добравшись, рухнули на скамью. Отсюда было видно всё. Дагна с ностальгией разглядывала размах потасовки, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки — оценивала технику.

Бармен рассекал волну, как ледокол. Монументальное лицо человека, который видел здесь всё и чуточку больше. Фартук в пятнах пива и жира — и чего-то тёмного.

— Ну что, герои, — его голос, как горный обвал, на миг заглушил зал. — Закажете? Или пришли поболеть?

— Три покрепче. И поесть, — не дрогнул Ронарт. — Не важно что.

Бармен кивнул, вытащил восковую табличку. В ту же секунду из левого крыла залa со свистом прилетел снаряд — здоровенный, окровавленный коренной зуб. Зуб звякнул о его лысину и исчез в стороне.

Бармен не моргнул. Медленно повернул голову, оценивающе хмыкнул и завершил:

— И жареную грудинку с хреном. — Бросив взгляд на метнувшего зуб: — Хороший бросок. Чистый, без сколов. Парень знает своё дело.

Он развернулся к стойке, ловко проплывая между летящей мебелью и телами.

Деймос закрыл лицо руками.

— Мы все умрём, — прошептал он уже без отчаяния, почти с научным любопытством. — Нас растопчут наши же будущие коллеги, охваченные золотой лихорадкой.

— Они ещё не знают, — буркнул Ронарт. — Не видели, что нам предстоит охранять. Смету не видели.

Дагна подняла выбитый зуб, повертела и отложила.

— Техника слабая, — заключила. — Но дух есть. С бандитами справятся.

— В этом беда! — вскинулся Деймос. — С бандитами справятся. А кто — с ними? С нами? И с этой ужасной…

— С жизнью, — глухо ответил Ронарт, принимая кружки.

Он сделал глоток, глядя поверх пены на продолжающееся побоище. Их уголок — затишье перед бурей. Настоящая ещё впереди. И её имя — Эллианора-Аделаида Марцеллина Лоренция фон Арвель де Лиссан.

Пиво в «Седом Бороде» было таким же грубым, как посетители. Деймос поморщился не от вкуса — от осознания, что эта бурда нынче самый адекватный элемент окружающей действительности.

Хаос постепенно структурировался. Ссоры сменяли дружеские похлопывания, гул мечтаний о будущих богатствах заглушал звон ударов.

— Я куплю целый остров! — орал здоровяк с разбитой губой, обнимая недавнего противника. — И найму наёмников для его охраны!

— Дурак! — хрипло смеялся тот. — Какая польза с острова? Возьму таверну — побольше этой!

— А я коню мраморный сарай построю! — раздалось сбоку.

Деймос слушал хор алчности с гримасой отвращения и профессиональным интересом. Эти люди уже чувствовали вес своих несбывшихся богатств. Жили в мощной иллюзии.

— Слышите? — он наклонился к своим. — Они не нанялись — они уже потратили авансы. Острова, таверны, конюшни… Опасная порода — те, кто уверен, что им уже все должны.

— Попадутся на первую же уловку, — мрачно согласился Ронарт. — Набросятся на любого, кто тронет их мечты о мраморе. Будет бойня. Бесполезная.

— Зато эффектная, — оживилась Дагна. — Вон тот, про остров. Сильный замах, но ноги не держат. Его надо…

— Нет, — оборвал Ронарт. — Мы не набираем людей. Мы пьём, берём последние указания и уходим до того, как он решит, что я претендую на его песок.

Подошёл бармен-гигант с тремя мисками. Расставил их с точностью библиотекаря.

— С вас двенадцать медяков.

Ронарт потянулся к кошелю, но из угла вынырнула тень — тощий человечек с глазами-бусинками и беспокойными пальцами.

— Позвольте представиться, господа удачи! — пискнул он, усаживаясь без приглашения. — Гримм, агент гильдии снабжения. Интересуют выгодные вложения? Эксклюзив по премиум-овсу для знатных особ! Цена растёт быстрее дрожжей! Пока другие думают, умные скупа…

— Нас это не интересует, — тихо, стально сказал Деймос. Взглядом он заставил даже бармена отступить на полшага.

— Но… позвольте! — затараторил Гримм. — Это золотое дно! Одна только принцесса со своим штатом…

Он не договорил. Дагна подняла на него взгляд — холодный и пустой. Этого хватило. Гримм побледнел, вскочил, зацепился за соседний стол, пробормотал нечто и растворился в толпе.

Ронарт отодвинул миску, посмотрел на Деймоса.

— Видишь? Даже они уже здесь. Мы ещё не выехали — а всё идёт к чертям.

— Это не дно, — возразил Ронарт. — Это хорошо смазанный механизм. Алчность, глупость, безнаказанность. И мы — его шестерёнки.

Он посмотрел на дверной проём. Двери больше не было — зияла дыра в ад.

— Пугает, что это мы крутим его, а не он нас.

Повисло красноречивое молчание. Ронарт допил, поставил кружку с глухим стуком.

— Ладно. Ситуацию это не меняет. Контракт подписан. Отступать некуда. Надо выжить.

— Спасибо за вдохновляющую речь, капитан, — фыркнул Деймос. — Я полон сил и готов к подвигам.

— Заткнись, — беззлобно бросил Ронарт. — Правило первое: мы не герои. Задача — довести этот… цирк до Эшверна и сохранить содержимое и себя.

— Содержимое? — уточнила Дагна, ковыряя вилкой. — Принцесса или её серебряные унитазы?

— И то, и другое, — мрачно. — Но в приоритете — она. Без неё балаган теряет смысл, а нам — оплату. Правило второе: принцесса — центр вселенной. Всё вокруг неё. Никто не должен её коснуться.

— Великолепно, — протянул Деймос. — То есть мы станем кольцом и погибнем под градом стрел, пока она пьёт чай?

— Нет, — покачал головой Ронарт. — Это план идиотов, — он кивнул на ревущую толпу. — Наш план другой. Мы не будем стеной. Мы будем…

— Прятаться, — подсказал Деймос.

— Использовать их, — поправил Ронарт, указывая на зал. — Это мясо. Наш щит. Пусть рвут друг друга и бандитов за свои мраморные конюшни. А мы…

— А мы будем изображать, что руководим, — подхватил Деймос. — Держаться ближе к центру, но не под первыми стрелами. Я накрою нас иллюзиями — сольёмся с обозом, когда нужно.

— Прятаться за спины — нечестно, — нахмурилась Дагна.

— Это выживание, — отрезал Ронарт. — Ты — наш козырь. В ход пойдёшь, если щит прорвут. Не раньше.

— А я? — изобразил смирение Деймос. — Болтать и пускать дым?

— Ты — глаза и уши. Будь рядом с принцессой, советниками, капитанами. Подслушивай, запускай слухи. Если полезут в нашу биографию — отвлекай, путай следы.

— Трогательно, — прижал руку к сердцу Деймос. — Поручают то, что я и так делаю.

— А я буду делать самое сложное, — вздохнул Ронарт. — Вид, будто знаю, что делаю. И надеяться, что вы двое не устроите здесь ещё один «Седой Боров» раньше, чем нас найдут бандиты.

С соседнего стола рявкнуло: «На тройной оклад и дракона найму!» — и посыпалась посуда.

— Ладно, — поднялся Ронарт. — Теорию обсудили. Пора взглянуть на наше рабочее место. Да пребудет с нами… здравый смысл. Хотя, кажется, поздно.

Он бросил монеты. Бармен-тень тут же подхватил их и кивнул.

Они двинулись к выходу, пробираясь сквозь море алчных мечтаний и летающих зубов. План был дыряв, команда — сборище безумцев, шансы — смешные.

Выйти из «Седого Борова» оказалось сложнее, чем войти. На улице их накрыла свежая волна подравшихся и помирившихся. Воздух, теперь без запаха дешёвого пива, оставался густым и липким от общей лихорадки.

Город превратился в огромный, шумный военный лагерь, одержимый одной идеей — золотом.

— Смотри, — Деймос указал на кожевника, который ещё вчера продавал седельные сумки, а сегодня вывесил табличку: «Походные аксессуары для знатных особ. Позолота по запросу». — Оперативность.

Ронарт хрипло хмыкнул. Взгляд скользил по перегруженным повозкам, уже съезжавшим с мощёных улиц на аккуратные газоны. Одну, огромную, с золочёными бортами, запрягала шестёрка белых лошадей. Клерк в белой ризе сверялся со свитком, проверяя, подходит ли сбруя.

— Эй, вы! — окликнул румяный торговец. — Герои дороги? Спецпредложение для защитников её высочества! Набор «Сладость победы» — поднимает боевой дух!

— А «Горечь неминуемого провала» есть? — не сбавляя шага, отозвался Деймос. — Актуальнее.

Торговец задумался, проверяя ассортимент.

Дагна молчала, взгляд цеплял детали: грузчики несут хрусталь в белых перчатках, кузнецы подгоняют пластины, сотни людей вовлечены в водоворот чужих желаний.

— Они все верят, — тихо сказала она.

— Во что? — спросил Деймос.

— В деньги, — ответил Ронарт. — В обещания. Самая прочная вера — пока не пора платить.

Их путь лежал к дворцу. Суета сменилась организованным, но не менее сумасшедшим хаосом. Узкие улочки уступили место широким проспектам, заполненным людьми.

Они увидели его. Отец Луциан восседал на коне. Не просто сидел — парил над толпой, белый демон-администратор. Перед ним очередь поставщиков, капитанов, мастеров, клерков.

— Нет, мастер Бертранд, — холодно звенел голос. — Бархат вышивать золотом не менее чем в три нити. Пункт 4-Б. Следующий!

— Капитан, ваш отряд — повозка номер семь. Банные принадлежности её высочества. Любая царапина на медной ванне — и вы возмещаете из… сомнительного жалованья. Следующий!

Троица застыла, глядя на отлаженную машину расточительства.

— Боги, — выдохнул Деймос. — Безумный, но гений. Он заставляет эту толпу работать.

— Он заставляет её двигаться, — поправил Ронарт. — Вопрос — куда и зачем.

Взгляд Луциана на мгновение зацепил их: ни приветствия, ни вопроса — один лишь учёт. Он кивнул в сторону огромного плана на стене и продолжил отдавать распоряжения.

Ответ на невысказанное «что дальше?» пришёл сам. К ним подбежал молодой, испуганный паж в ливрее Лифона.

— Вы… из отряда капитана Ронарта?

— Да, — кивнул тот.

— Вам назначен сектор прикрытия. Левый фланг. Обоз с… — он заглянул в веер табличек, — запасом ароматических свечей и мягкой туалетной бумаги для её высочества. К утру занять позицию. Вот пропуска.

Три вощёные таблички — и паж уже ретировался.

Они переглянулись, посмотрели на переполненную площадь, на Луциана, на нескончаемый обоз.

— Ароматические свечи, — безэмоционально сообщил Деймос. — И мягкая бумага. Наш участок фронта.

Ронарт устало потер виски.

— Левый фланг… Даже хорошо. На краю. Можно будет…

— …первыми заметить, откуда придут бандиты, — мрачно закончила Дагна.

Они стояли в центре суматохи, окружённые приготовлениями к апокалипсису, который им предстояло сопровождать. Путь по городу закончился — начинался путь через хаос.

Таблички лежали в руках как небольшие надгробия. Гул площади, команды Луциана, ржание — всё сливалось в фон грядущей катастрофы.

Первым очнулся Деймос. Подкинул табличку — ловко поймал.

— Фланг — прекрасно. Вид отличный: или для бегства, или чтобы наблюдать, как основная часть эскорта превращается в кровавое месиво. В досье, пожалуй, запишу иначе: «обеспечивал неприкосновенность тыловых логистических ресурсов королевского двора».

Ронарт смотрел на зубчатые стены города. Лицо — камень.

— Тылы, — сказал он глухо. — Сюда ударят первыми. Любой командир знает: караван не нужно брать в лоб, достаточно перерезать обоз. А наш обоз — это и есть караван, от начала до конца. Мы не на фланге, Деймос. Мы — цель.

— Значит, за спинами не спрячемся? — уточнила Дагна.

— Не спрячемся, — кивнул Ронарт. — Бить будут в спину. В нашу. Здесь самое ценное и самое беззащитное. Золото, вино, шёлк… и мы.

Шутливость спала с Деймоса.

— Отлично. Значит, старый бухгалтер не просто так сунул нас сюда. Он понимает, что мы расходники. Пушечное мясо ради… простите, туалетного мяса. Нас поставили в слабое место.

— Слабых мест тут нет, — резко возразил Ронарт, сжав табличку до хруста воска. — Он не знал. Просто ставил галочки: «три наёмника — сюда». Не повезло. Как всегда.

Подошёл суровый сержант в практичных доспехах. Окинул их взглядом — на лице смесь презрения и жалости.

— На левый фланг? Обоз семь-дельта?

— Да, — кивнул Ронарт.

— Повезло. Задача простая. Не почётная, зато риск минимальный. Следите, чтобы ящики целы были и свои ничего не растащили. Там шёлковые платки для утреннего умывания её высочества. Вещь дорогая.

— Шёлковые платки, — издал странный звук Деймос. — Конечно. А мы уж подумали — бумага.

Сержант нахмурился.

— Бумага — в обозе семь-гамма. Следом за вашим. Не перепутайте. Смена — с рассветом. Не опаздывать.

Развернулся и ушёл, уже отчитывая кого-то за тюк.

Молчание. Циничный план Ронарта рухнул под тяжестью хозяйственной прозы.

— «Минимальный риск», — прошептал Деймос. — Они правда считают, что бандиты ударят в лоб, а не по тылам.

— Может, и не ударят… — начал было Ронарт и сам себя оборвал: — Ударят.

— Значит, план меняется, — решительно сказала Дагна, скрестив руки. В глазах загорелся боевой огонь. — Не прячемся. Готовим сектор. Укрытия. Точки подхода. Сюрпризы.

— Сюрпризы для тех, кто придёт за шёлковыми платочками, — усмехнулся Деймос. — «Кровавый шёлк». Или «Алая нить судьбы».

Ронарт вздохнул — и в этом вздохе впервые проступило смирение с авантюрой.

— Пошли, — сказал он, направляясь к краю площади. — Ищем наш семь-дельта. Смотрим, чем будем воевать. И хотя бы один ящик — в баррикаду.

Они двинулись, оставляя за спиной гул организованного безумия. Впереди — их личный, маленький участок фронта абсурдной войны. Наполненный ароматом дорогого мыла и предчувствием крови.

Вереница повозок тянулась, казалось, на лигу. Запахи менялись: кузнечный дым и конский пот уступали ладану, дорогой коже, сушёным травам и воску. К тылу обоз становился роскошным.

— Смотри, — Деймос указал на повозку, с которой сняли брезент, обнажив резной ящик с гербами. Рабочие в белых перчатках, под надзором клерка, переносили на мягкую телегу хрустальные графины в серебряных оправах. — Наш участок оживает. Рай для мародёров с тонким вкусом.

— Замолчи, — отрезал Ронарт. — И смотри в оба.

— Не могу, я слишком тронут, — не унимался Деймос. — О, вот наши подопечные!

Перед ними стояла большая бархатная повозка. На боку — «7-Дельта» и аккуратная надпись: «Гигиенические принадлежности Её Высочества. Хрупкое. Беречь от ударов».

Дагна провела пальцем по бархату.

— Мягко. Стрела соскользнёт. Плохо.

— Тактическая оценка принята, — кивнул Деймос. — Добавлю: хорошо горит. На случай сигнального костра из бумаги — чтобы точно пришли бандиты.

Рядом стояла другая, грубее, но явно не дрова: ящики с мылом, сандаловым маслом, прочей «гигиеной». Слуги и конюхи суетились, но атмосфера была расслабленной — как перед пикником.

— Хорошо, — увёл их в тень мешков с овсом Ронарт. — Присядем. Пока нас не накрыло ароматическими солями.

С поддона весь механизм похода казался ещё нелепее и страшнее.

— Видели их? — тихо спросил Деймос, кивая к голове колонны. — Белые плащи. Сталь. Паладины.

— Видела, — в голосе Дагны впервые прозвучало уважение. — Твёрдые. Как скала. Двигаются как один.

— Потому что они — стена, — мрачно пояснил Ронарт. — Выдрессированные, благословлённые. Говорят, обычный меч не берёт, стрелы отскакивают, раны срастаются за минуты. Идеальные телохранители.

— Тем интереснее вопрос, — Деймос щёлкнул пальцами. — Зачем нам охранять обоз, если у них есть такие защитники?

— Потому что их клятва — только она, — ответил Ронарт. — Её безопасность — их смысл. Всё остальное — балласт. Если нападут, они сомкнутся вокруг неё и прорвутся. Через трупы бандитов — или через наши.

Он посмотрел на них без злобы и страха — с горькой ясностью.

— Они будут уходить. А мы — останемся. Придержим преследователей. Нас на это и наняли. Мы — преграда из плоти.

— Оставить своих — бесчестно, — нахмурилась Дагна.

— Для них это математика, — холодно заметил Деймос. — Одна жизнь принцессы против сотни наёмников. Простое уравнение. Мы — дёшево, она — бесценно. Выбор очевиден.

Он обвёл взглядом бархат, ящики, всю эту роскошь, обречённую на дорогу.

— Наш выбор — не «победить или выжить», — продолжил он. — Наш выбор — «как именно». Можем героически прикрывать отход за шёлковые платочки… или слегка изменить уравнение.

Повисла тяжёлая тишина.

— Изменить уравнение? — медленно повторил Ронарт. — Предлагаешь напасть на паладинов? Похитить принцессу? Сдать обоз и смыться?

— О нет, — улыбнулся Деймос. — Слишком грубо. Я предлагаю играть по их правилам. Они считают нас расходниками? Прекрасно. Мы и будем ими — но самыми ценными в истории.

Он понизил голос:

— Их доктрина проста: угроза — сомкнуться вокруг принцессы — прорыв вперёд. А если путь «случайно» перекроет оползень? Если в обозе с маслами вспыхнет пожар? Если лошади дружно почуют невидимого, очень страшного демона?

Улыбнулся:

— Они уйдут в обход. Самый логичный — наши фланги. А мы подготовим «тёплый приём». Не останавливать — направлять. Создать коридоры, вести туда, где наши укрытия, ловушки, козыри.

— Манипулировать паладинами? — недоверчиво спросил Ронарт. — Этими непробиваемыми идиотами — силой мысли?

— Не ими — полем боя, — покачал головой Деймос. — Дать иллюзию выбора, где оба пути — наши. Пусть думают, что спасают принцессу. А фактически поведут её туда, где мы контролируем преследователей. Или — туда, откуда удобнее ретироваться, если всё пойдёт не так.

— Безумие, — сказал Ронарт, но уверенности в голосе уже не было. Остался расчёт риска.

— Единственный шанс, — пожал плечами Деймос. — Мы не возьмём их силой. Возьмём хитростью. Они — стена. Мы — мышь, знающая, где щель.

Дагна кивнула:

— Ловушки, засады, контроль территории. Умно. Не честно, но умно.

— Именно, — оживился Деймос. — Мы не дерёмся с ними — используем их. Как таран и щит. Хотят увезти принцессу? Пусть. Но по нашей указке.

Ронарт поднялся, глядя на изношенную перчатку, на «7-Дельта», на вереницу повозок.

— Ладно, — выдохнул он, в этом слове была капитуляция перед неизбежностью авантюры. — Предположим, я вложу остатки своего здравомыслия в эту… схему. Он посмотрел на них, и в его глазах погасла последняя искра сомнения. Отступать было некуда. Весь этот абсурдный поход был не работой, а искуплением. Они сожгли пол-гавани Порт-Вереро, пусть и случайно, и теперь корона давала им шанс: либо они сгорят здесь, либо долг будет считаться оплаченным защищая бархатные повозки. Тройной оклад был лишь сладкой оберткой на горькой пилюле.

— С чего начнём? С поиска демона, пугающего лошадей? — С проверки, — глаза Деймоса блеснули азартом. — Обходим участок. Ищем узкие места, овраги, перелески. Где устроить оползень, где спрятаться, где… — он посмотрел на Дагну, — крепко завалить дорогу после колесницы принцессы, чтобы задержать хвост.

— Найду камни, — серьёзно сказала Дагна.

— А я пригляжу обоз с маслами для светильников, — добавил Деймос. — На предмет их… пиротехники.

Ронарт посмотрел на них обоих. На лице впервые за день мелькнула улыбка — улыбка человека, чей корабль мчит в пропасть всеми парусами, и остаётся лишь выбрать траекторию.

— Пошли, — сказал он уже твёрдо. — Готовим сцену для нашего безумия. Пока на ней не началась чужая пьеса.

Глава 3. Другая Сторона

В Эшверне воздух был пропитан особым запахом, не похожим ни на аромат ладана, ни на благоухание роз. Он был острым, с металлическим привкусом, в котором чувствовалась пыль вековых гранитных плит и едва уловимый запах озона от магических конденсаторов, питавших счётные машины. Здесь царили порядок, точность и логика чисел, а воздух гудел низким, равномерным гулом, словно работа огромного, безупречно функционирующего механизма.

Старый Гуннар, главный казначей Эшверна, с лицом, испещрённым морщинами, напоминавшими бухгалтерские проводки, с привычным хладнокровием принимал утренние депеши. Его пальцы, похожие на счётные палочки, ловко разламывали печати и сортировали свитки. Ничто не предвещало беды.

Курьер из Лифона, в белых одеждах, выделявшийся своей элегантностью в этой суровой обители расчётов, почтительно вручил ему последний свиток. Он был необычно тяжёлым и запечатан не воском, а изысканным резным камнем.

— От её высочества, принцессы Эллианоры-Аделаиды, — сказал курьер, чувствуя на себе тяжёлые, лишённые теплоты взгляды эшвернских клерков. — Счёт к оплате.

Гуннар усмехнулся. Он ожидал чего-то подобного. Эти южане всегда стремились получить лишнюю монету. Ну что ж, он их научит. Он, который считал каждый гвоздь в подковах горной стражи и каждую крупинку пороха для рудниковых работ, собирался проучить эту избалованную южанку её же оружием — строгой арифметикой.

С лёгким пренебрежением он сломал печать. Свиток упал на массивный дубовый стол с полированной сланцевой столешницей.

Но на этом история не закончилась.

Пергамент, плотный и белоснежный, с изящным каллиграфическим почерком, с лёгким шелестом начал разворачиваться. Гуннар нахмурился и попытался придержать его рукой, но безуспешно. Свиток, словно живой, сполз со стола, уперся в пол и продолжил разматываться, пересекая весь кабинет, пока не достиг противоположной стены. Гуннар, загипнотизированный, шёл за ним, и его дыхание становилось всё тяжелее.

— Что за безумие? — прошептал он, глядя на строки.

Сначала шли цифры, которые он мог понять. — Фураж… овёс отборный… 2000 мер… — Он кивнул. Дорого, но терпимо.

Но затем началось нечто странное. — …сахар-рафинад для поощрения особо отличившихся коней… 50 фунтов… — Его глаз дёрнулся.

Дальше шли ещё более необычные пункты: — …ароматические свечи на случай дождя…, — …шёлковые платочки для утреннего утирания…, — …запасные перчатки для пажей, вышитые золотой нитью….

Свиток продолжал разматываться, уже пересекая весь кабинет. Гуннар шёл за ним, чувствуя, как его охватывает паника. Он увидел — …ванна медная складная с подогревом…, — …оплата работы каменотёсов для возведения моста Доброй Воли…, — …два бочонка сыра «Слёзы паладина»….

Дойдя до стены, он увидел, что свиток развернулся во всю длину комнаты. Старый казначей, забыв о достоинстве, опустился на корточки, чтобы прочитать последние строки. Его дрожащий палец пополз вниз, выискивая итоговую сумму. Он бормотал про себя, умножая и складывая, пытаясь найти ошибку, оправдание, хоть что-то.

Но его усилия были тщетны. Мозг, годами отточенный на сложных вычислениях, выдал окончательный вердикт.

На несколько мгновений в казне воцарилась абсолютная тишина. Даже гудение конденсаторов затихло, словно в ожидании.

А затем тишину разорвал нечеловеческий рёв. Это был звук существа, которое только что увидело, как в бездне открывается портал в ад, и оттуда протягивается щупальце, готовое утащить за собой всё королевство.

— НЕТ! — вырвалось из груди Гуннара с такой силой, что задрожали чернильницы и с потолка посыпалась пыль. Курьер в ужасе отпрянул к стене.

Этот звук, пробиваясь сквозь толщу камня, достиг узких ущелий столицы Эшверна, где его услышали прохожие, часовые на стенах и, возможно, даже сам правитель Торгрим в своей высокой башне.

Крик, долетевший снизу, был приглушённым, больше похожим на отдалённый рёв раненого зверя, застрявшего в горной расщелине. Но для Торгрима, годами тренировавшего свой слух, этого было достаточно. Он замер, держа в руках отчёт о добыче руды.

Его кабинет, высеченный из цельного куска чёрного базальта, был образцом суровой функциональности. Здесь не было места гобеленам или излишествам. Только карты местности, схемы шахт, чертежи оборонительных орудий и полки с толстыми фолиантами законов. Воздух пах сталью и камнем.

Перед ним лежало то самое письмо. Он перечитал его уже три раза. …с глубокой признательностью принимаем Вашу любезную озабоченность нашим бюджетом и столь щедрое предложение взять на себя сопутствующие расходы…

Мысленный перевод: Я вижу твою попытку откупиться, и я принимаю вызов. Готовься платить. …дабы наш въезд в Ваши владения стал поистине незабываемым и достойным уровня наших держав…

Мысленный перевод: Я устрою такое шоу, что твои аскетичные горцы онемеют от зависти и ужаса. …мы позволили себе проявить инициативу и немного скорректировать список необходимого, дабы наше пребывание стало максимально комфортным и безопасным…

Мысленный перевод: Я заказала всё, что видела, и ещё немного сверху.

Торгрим сидел неподвижно, его лицо, обычно непроницаемое и суровое, как скала, выражало напряжение. В его холодных, как горное озеро, глазах плескалось не просто раздражение. Пока ещё нет. Там читалось нечто иное — глубокое, леденящее изумление перед масштабом наглости, которое он не мог до конца осознать.

Он водил пальцем по строке: …возведение временного моста через реку Регент силами лифийских каменотёсов с использованием местного гранита… — когда дверь кабинета с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Гуннар, но это был уже не прежний сухой и собранный казначей. Его одежда была в беспорядке, глаза дико блестели, а из груди вырывались хриплые, нечленораздельные звуки. Он напоминал механизм, в котором заклинило главную шестерню.

— Ведьма! — выдохнул он, задыхаясь. — Кровопийца! Золотая лихорадка в юбке! Убить!.. Надо… сжечь чек!.. Повесить всех!.. Всех кожевников! И конюхов! И того, кто придумал этот чёртов сыр «Слёзы паладина»!..

Он сделал шаг вперёд, пошатнулся и почти упал, ухватившись за косяк.

— Оползень! — внезапно выкрикнул казначей, словно найдя единственное решение. — Срочно! Надо вызвать оползень! Прямо на границе! Чтобы ничего не проехало! Ни повозки! Ни шёлкового платочка! Пусть всё похоронит! ВСЁ!

Торгрим медленно поднял на него взгляд. Он не встал, не повысил голос. Его ладони лежали на столе, пальцы аккуратно касались строк письма, где перечислялись расходы на ароматические мешочки от тоски.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием казначея.

— Гуннар, — тихо, но с ледяной ясностью произнёс Торгрим. — Успокойся. Ты говоришь неразборчиво.

— Но… сумма… — бормотал казначей, его глаза наполнились слезами бессильной ярости и отчаяния. — Она… это же…

— Я видел сумму, — холодно оборвал его Торгрим. Его взгляд упал на письмо, и что-то щёлкнуло внутри. Изумление сменилось чем-то более зловещим — абсолютной ясностью. Он понял не просто оскорбление, а метод, вторжение.

— Это не счёт, Гуннар, — произнёс он с металлическим оттенком в голосе. — Это объявление войны иного рода. И мы ответим на него.

Он отодвинул письмо и взял чистый лист пергамента и острое перо.

— Оружие будет иного рода.

Торгрим смотрел на измождённого казначея, который, казалось, вот-вот рухнет. Гуннар всё ещё хватал ртом воздух, бормоча о шёлковых платочках и сыре.

— Убить? Сжечь? — голос Торгрима звучал спокойно, но в нём слышалось лёгкое, опасное раздражение. — Ты предлагаешь уничтожить уникальный, невероятно дорогой инструмент только потому, что не понимаешь его принципа работы. Это не рационально. Он указал на письмо пером. — Посмотри на это. Внимательно. Это не счёт. Это… техническое задание. Или, точнее, декларация о намерениях. Она везёт не просто приданое, а частную армию. Такую мощную, что с ней можно штурмовать неприступные крепости, основывать новые города или подавлять инакомыслие на чужой территории.

Торгрим встал и медленно подошёл к окну, глядя на дымящиеся мастерские и ровные квадраты плацев, где тренировались солдаты.

— Мы не будем её убивать. Смерть принцессы Лифона в наших землях — это не решение проблемы, а билет в небытие для всего Эшверна. Нас сотрут в порошок. Нет.

Он повернулся, его глаза были холодны и безжалостны.

— Мы будем наблюдать. И контролировать. Я отправлю людей из Серого Легиона. Они вольются в её отряд наёмников. Их задача — быть моими глазами и ушами. Следить за каждым её шагом, за каждой встречей. Мне нужно знать, говорит ли она с моими горожанами о милостях своей богини. Посещает ли рудники не с добрым словом, а с проповедью. Её цель — замужество или… мягкая аннексия?

Торгрим вернулся к столу и взял перо.

— Если её намерения чисты, пусть шепчется с придворными и тратит моё золото на свои духи. Но если она перейдёт черту… — он сделал паузу, и воздух в комнате наполнился напряжением, — …тогда мои люди устроят несчастный случай. Не с ней, а с тем, кто её слушает. С проповедником или паладином, который решится творить «чудеса» на моей земле. Пусть всё выглядит как бытовая ссора, пьяная драка или обвал породы. Всё, что угодно.

Он посмотрел на Гуннара, в его глазах не было ни капли жалости.

— И если придётся пожертвовать несколькими людьми, чтобы сохранить видимость случайности… что ж. Инженер знает: иногда детали перегреваются и ломаются. Но главное, чтобы механизм в целом продолжал работать. Их молчание будет вечным. Их жертва войдёт в отчёт как… эксплуатационные расходы.

Гуннар застыл, на его лице отразилась смесь ужаса и облегчения. Он всё понял. Это был не гнев, а холодный, бездушный расчёт, который был страшнее любой ярости.

— Составь список, — приказал Торгрим, возвращаясь к работе. — Всех её «расходов». Я хочу знать стоимость каждого гвоздя. Если мы это оплачиваем, то должны точно знать, за что умирают или убивают наши люди.

Торгрим не стал ждать ответа от Гуннара. Его ум, холодный и точный, словно часовой механизм, уже обрабатывал новую информацию, выстраивая логические связи и оценивая риски. Он повернулся к глухой стене кабинета, где вместо камня была матовая серая панель с едва заметными руническими символами. Он положил ладонь на её поверхность.

Панель тихо засветилась синим светом, и по её краям пробежали сложные геометрические узоры. Воздух наполнился статическим электричеством.

— Капитан Ривис, — спокойно произнёс Торгрим, не повышая голоса. — Ко мне.

Он убрал руку, и свет погас. Гуннар, бледный и дрожащий, остался у двери. Через минуту в кабинете беззвучно появилась другая фигура.

Это была женщина. Высокая, стройная, в облегающей форме из тёмно-серого материала, который не отражал свет. Её лицо выглядело молодо, но глаза были плоскими и лишёнными эмоций, как у хищной птицы. На виске у неё слабо пульсировал свет — признак подключения к сети Эшверна.

— Капитан, — кивнул Торгрим. — У нас появилась… оперативная необходимость.

Он передал ей письмо принцессы. Ривис взяла его и быстро пробежала глазами по тексту. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она просто анализировала информацию.

— Понимаю, — произнесла она монотонным голосом, лишённым интонаций, словно её голос был синтезирован. — Угроза идеологической диверсии и финансового истощения. Задача — наблюдение и нейтрализация элементов чужеродного влияния. Приоритет — сохранение статус-кво.

Торгрим кивнул с лёгким удовлетворением. С ней было легко — она мыслила его категориями.

— Всё верно. Собери группу из Серого Легиона — лучших оперативников-аналитиков. Они должны войти в её окружение, стать частью пейзажа. Ваша задача — отслеживать всё: её разговоры, маршруты, контакты с местным населением. Каждое слово, каждый взгляд, который длится дольше положенного.

— Критерии для нейтрализации? — спросила Ривис, глядя в пустоту, словно уже видела будущие отчёты.

— Любая попытка проповеди, публичное «чудо» или намёк на обращение в её веру. Исполнение должно быть максимально тихим: несчастный случай, бытовой конфликт, самоубийство. Никакой связи с Эшверном. Вы — призраки.

— Понятно. А если угроза исходит от самой цели? — её глаза на мгновение встретились с его взглядом.

Торгрим холодно усмехнулся.

— Цель неприкосновенна. Пока. Её смерть — это клеймо, которое невозможно смыть. Но если её действия станут откровенной диверсией… мы пересмотрим протокол. Сейчас — только наблюдение и сдерживание её окружения.

Ривис кивнула, развернулась и бесшумно вышла, оставив после себя запах озона. Гуннар, наблюдая за этой сценой, наконец вздохнул. Его дрожь немного улеглась. В этой бездушной эффективности была своя зловещая, но понятная ему логика.

Торгрим снова взглянул на него.

— Теперь ваша очередь, старина. Вы видели сумму. Я видел её. Теперь мы начинаем действовать. Мы не будем оплачивать этот… балаган. Мы будем его финансировать. Каждую деталь. Каждую подкову. Каждый ароматический мешочек.

Он подошёл к столу и нажал на скрытую панель. С потолка бесшумно спустился сложный механический манипулятор с пишущим устройством на конце.

— Мы напишем ответное письмо, — сказал Торгрим с оттенком сарказма в голосе. — Поблагодарим её высочество за тщательную подготовку. Возразим по паре незначительных пунктов, чтобы сохранить лицо. И запросим… ежедневные детальные финансовые отчёты для утверждения. Под предлогом заботы о прозрачности расходов.

Гуннар смотрел на него с недоумением.

— Но… зачем? Это же дополнительная работа!

— Нет, — возразил Торгрим. — Это контроль. Если мы платим, мы должны знать всё. Во сколько обходится каждая свеча. Сколько слуг приписано к каждой повозке. Где они останавливаются и что едят. Эта информация… — его взгляд стал жёстким, — …бесценна. Кто владеет информацией о снабжении армии, тот владеет и самой армией, хотя бы частично. Возможно, в этих отчётах мы найдём слабые места. Уязвимости в логистике. Излишние расходы, которые можно… сократить.

Манипулятор завис над чистым листом пергамента, готовый зафиксировать его указания.

— Начинаем диктовать, — твёрдо произнёс Торгрим, и его голос снова стал стальным и беспристрастным. — Его Превосходительству, Канцлеру казны Лифона, Отцу Луциану. В ответ на Ваше исходящее письмо №…

…признательны за столь скрупулёзную детализацию расходов, что позволяет нам в полной мере оценить степень заботы Вашего Высочества о собственной безопасности и комфорте…

Мысленный перевод: Мы видим ваш наглый разбор полётов и принимаем к сведению. …считаем своим долгом обеспечить полную прозрачность дальнейшего финансирования и потому будем ожидать ежедневные детализированные отчёты по статьям…

Мысленный перевод: Мы установим за вами тотальный финансовый контроль и будем знать каждый ваш шаг.

Пока он диктовал, его взгляд устремился за окно. Кабинет правителя Эшверна располагался на одном из верхних уровней горной крепости, и окно было изготовлено из цельного, безупречно отполированного пластины горного хрусталя, которая слегка искажала изображение.

За окном открывался не привычный вид на сады или городские площади, а индустриальный пейзаж, впечатляющий своей грандиозностью и строгой функциональной красотой.

Город Эшверн не был построен, а высечен прямо в теле горы и размещён в её ущельях. Вместо улиц здесь простирались многоуровневые террасы и мостовые конструкции, по которым с характерным шипением перемещались пар и расплавленный металл. Вместо зелёных насаждений здесь возвышался лес из поршней, шатунов и дымящихся труб, ритмично поднимающихся и опускающихся, словно железные лёгкие. Воздух над городом дрожал от жара плавильных печей, а в небе парили стаи механических орлов-разведчиков с медными крыльями, отбрасывающими резкие тени на скалы.

Гуннар, оправившись от удивления, осторожно приблизился к другому окну, наблюдая за этим царством огня и металла с благоговейным трепетом. В этом мире не было места для богов — здесь правили расчёт, труд и неумолимые законы физики.

— Взгляни, старый друг, — произнёс Торгрим, прервав диктовку и указывая пером в сторону главного карьера, где кипела работа сотен рабочих и десятков землеройных машин, напоминающих гигантских стальных жуков. — Они роют землю. Но не ради руды.

Гуннар присмотрелся внимательнее. В центре гигантского котлована, превосходящего по размерам любой рудник, зияла глубокая яма. Из её недр, словно исполинский шип, поднималась башня. Однако это сооружение не предназначалось для красоты или религиозных обрядов.

Башня была сложена из чёрного, неотёсанного базальта и прочного, тускло сияющего металла. Её форма была строгой, конической, лишённой каких-либо излишеств. Вокруг нее суетились не священники, а инженеры с чертёжными досками, а вместо паладинов у основания несли караул безмолвные, неподвижные железные големы, вмонтированные прямо в фундамент.

— Основание уже заложено на глубину трёхсот локтей, — голос Торгрима звучал с холодной гордостью. — Сердцевина будет изготовлена из закалённой стали и останется полой внутри. Когда строительство будет завершено, это будет не просто башня. Это станет маяком. Но не световым.

Он оторвал взгляд от стройки и снова посмотрел на Гуннара.

— В случае необходимости… она спасёт не всех. Но самое главное. Систему. Закон. Знания. То, что не должно быть уничтожено ни войной, ни… чужеземными богами.

Торгрим не стал вдаваться в дальнейшие объяснения. Смысл этого сооружения был слишком велик и страшен, чтобы обсуждать его с кем-либо. Это был последний бастион Эшверна.

Торгрим снова взглянул на развернутый свиток, этот манифест безрассудной расточительности. Но сейчас он видел не только цифры. Он видел за ними нечто более опасное.

«Они не понимают, — пронеслось у него в голове. — Они думают, что это просто счёт. Но это троянский конь, и в его чреве скрывается не армия, а идея. Самая разъедающая из всех.

Здесь, в горах, мы воздвигли цитадель не из камня, а из разума. Наш бог — это не капризное небесное существо, а неумолимый закон причин и следствий. Каждый шахтёр знает: если он ошибётся в расчёте крепления, порода его задавит. И винить будет некого — только его собственную некомпетентность. Каждый инженер понимает: перегреешь котел — он взорвётся. И молитвы не спасут. Только точный расчет.

Эта ответственность — наш стержень. Она закаляет нас, делает сильнее с каждым поколением. Мы не просим милостей у небес. Мы берём у природы её богатства силой нашего интеллекта и воли.

А что она привозит? Удобного бога. Бога, который прощает. Бога, на которого можно переложить ответственность. «Я ошибся, но бог милостив, он простит». «Урожай не удался, но на то воля божья». «Я не смог, но бог поможет». Это наркотик для слабых. Это идеологическая чума, которая не штурмует стены, а тихо просачивается в умы, размягчая их, отучая думать и бороться.

Её паладины с их «чудесами» — это живое опровержение наших законов. Они показывают моим людям, что можно получить что-то просто по молитве, а не по трудовому договору. Что можно исцелиться верой, а не скальпелем хирурга и антисептиком. Это подрыв всего фундамента, на котором мы стоим. И это… гениально. По-своему, чёрт побери, гениально».

Он сжал кулаки. Нет, эта война будет вестись не только в тени серых оперативников. Она будет вестись за души его людей. И он проиграет её в тот день, когда первый эшвернец посмотрит на лифийского паладина не с насмешкой, а с надеждой.

— Вернёмся к нашему ответу, — произнёс Торгрим, обращаясь к механическому писцу. — На чём мы остановились? Ах да… — …и выражаем надежду, что столь детальная отчётность укрепит доверие между нашими народами…

Торгрим замолчал, позволяя механическому писцу завершить последнюю фразу. Его взгляд снова устремился за окно, к дымящимся мастерским и недостроенной башне на горизонте. В его обычно непроницаемом лице мелькнула лёгкая тень — едва уловимая тень мысли, скрытой глубоко внутри.

— Странно, — пробормотал он так тихо, что его слова больше походили на размышления вслух, чем на обращение к Гуннару. — Она предъявляет этот счёт… как оружие. Как объявление войны. Подсчитывает каждую монету, словно это удар по моему самолюбию. Глупо. Расточительно. По-женски истерично.

Он ненадолго замолчал, и на его губах мелькнула едва заметная усмешка — холодная и лишённая веселья.

— Но… с точки зрения стратегии это безупречно. Удар пришёлся точно в самое слабое место. Она знала, что я не смогу отказаться, не потеряв лицо. Она вынудила меня платить за собственное унижение. Это… изобретательно.

Он перевёл взгляд на Гуннара, и в его глазах, скрытых за маской льда, мелькнула искра нового — холодного, интеллектуального любопытства.

— Я разрушал государства, видя их слабые стороны. Я заключал союзы, видя в них выгоду. Но давно не встречал никого, кто бы так дерзко и элегантно начал конфликт, подъезжая к моим воротам с таким вызывающим посланием.

Торгрим откинулся на спинку своего каменного трона, сложив пальцы в шпиль.

— Мне почти… интересно. Интересно, кто она. Эта женщина, прячущаяся за спинами паладинов и использующая деньги как оружие. Понимает ли она, что её игра раскрыта? Хватит ли ей смелости продолжать, зная, что противник видит доску?

Он снова обратил внимание на письмо, и на этот раз в его взгляде не было ярости. Он был сосредоточенным и почти… жадным.

— Возможно, это не только политический союз. Возможно, это… достойная партия. Для ума. Жаль, что её мировоззрение — это хаос и суеверия. Из такого материала могла бы получиться великая правительница. А она предпочитает тратить золото и верить в сказки.

Торгрим выпрямился, и его лицо вновь стало непроницаемой маской правителя.

— Что ж, посмотрим, оправдает ли она мои… ожидания. Надеюсь, она окажется столь же интересной личностью, сколь и дорогой. Иначе её пребывание здесь будет не только разорительным, но и до невозможности скучным.

Он махнул рукой механическому писцу, и тот замер в ожидании.

Торгрим медленно продиктовал, вкладывая в каждое слово двойной смысл, понятный только ему и, возможно, той, кому оно было адресовано: — С нетерпением жду возможности лично оценить… масштаб личности той, кто смогла так впечатляюще организовать столь сложное предприятие.

Мысленный перевод: Я жду нашей встречи, принцесса-разорительница. Удиви меня. Покажи, что ты не просто испорченный ребёнок с кошельком, а достойный соперник.

Приказ Торгрима начал действовать, как ток по медным проводам. Он не вызвал суеты или громких команд. В казармах Серого Легиона, скрытых глубоко в горе, зажглись три сигнальные лампы у трёх конкретных кроватей.

В течение следующих тридцати минут три агента завершили свои текущие задачи с холодной эффективностью. Один закончил проверку парового сердца голема-часового, другой завершил отчёт о расходе взрывчатки в карьере, третий окончил тренировочный цикл в виртуальном симуляторе. Ни прощаний, ни лишних взглядов.

Они встретились в закрытом грузовом лифте, который бесшумно доставил их к потайному выходу на склоне горы. Ни слова не было сказано. Они были одеты в простую, но прочную экипировку без опознавательных знаков, а их лица были покрыты специальным пигментом, меняющим цвет кожи и размывающим черты — временная мера, но она была эффективной.

Их ожидал не бронированный транспорт, а потрёпанный закрытый фургон с запахом овечьей шерсти и овощей. Их новыми документами стали бирки торговцев-скотоводов с горного плато.

Капитан Ривис встретила их у фургона, вручив каждому небольшой кристалл, мерцающий синим светом.

— Канал «Тишина». Только экстренные сообщения. Цели: наблюдение и сдерживание. Дополнительные задачи — сбор данных о логистике и уязвимостях обоза. Присоединиться к охранному контингенту. Методы — по ситуации.

Молодой агент с плоскими, как у рептилии, глазами поднял взгляд на мгновение.

— Если цели конфликта противоречат друг другу, что важнее — сбор данных или сохранение легенды?

— Легенда — приоритет, — без колебаний ответила Ривис. — Ваша смерть — приемлемый риск. Раскрытие — нет. Вы — призраки. Исчезайте, если потребуется.

Она не пожелала удачи, ведь это понятие было бессмысленным в контексте их задачи.

Фургон двинулся, растворяясь в облаке пара от геотермальной трубы. Ривис стояла на месте, пока звук колёс не слился с индустриальным гулом Эшверна. Затем она направилась обратно в цитадель, завершив свою часть работы. Теперь оставалось только ждать отчётов.

В то же время механический писец завершал своё письмо, добавив последнюю фразу. Свиток был аккуратно свёрнут и перевязан чёрной лентой, готовый к отправке лифийскому курьеру, который ждал в приёмной, попивая кисловатый квас и тоскуя по родине.

Торгрим решил отправить письмо с горным орлом-почтальоном, не из-за скорости, а из принципа. Пусть южане видят их технологии.

Затем он сделал то, чего никогда раньше не делал. Он подошёл к окну из горного хрусталя, откуда открывался вид на фабрики и его таинственную башню, и позволил себе маленькую слабость.

Он представил себе её лицо — высокомерное, умное и ядовитое. С живым интересом, который он старательно скрывал, он подумал: Интересно, она уже получила моё письмо? И что она почувствовала, прочитав последнюю строчку?

Далеко от холодных залов эшвернской цитадели, в пыльной атмосфере городских задворок Лифона, трое наёмников завершили свой «тактический осмотр».

— Кажется, всё ясно, — Ронарт стряхнул с сапога липкую грязь, разглядывая груду ящиков с надписью: «Запасная партия ароматических саше для гардероба Её Высочества». — Здесь сможем укрыться, если что. Там устроим завал. Дальше — побежим.

— Чудесный план, — с сарказмом заметил Деймос, вытирая платком шею. — Непревзойдённая стратегическая глубина. Особенно та часть про «побежим». Можно добавить пару иллюзий для паники, хотя местные эстеты вряд ли оценят.

Дагна молча проверяла прочность бурдюка с оливковым маслом — экстра вирджин, размышляя, как его лучше использовать.

Они были довольны. Немного запуганы, циничны до мозга костей, но довольны. У них был план — хлипкий, абсурдный, но план. Они готовились к встрече с бандитами, дикой природой и капризами принцессы.

Они изучали карту маршрута для своего маленького оползня, не подозревая, что рядом с ними стояли трое «призраков» с кристаллами «Тишины». Они готовились к бутафорской битве, не зная, что стали пешками в самой настоящей, тихой и безжалостной войне.

Буря действительно приближалась. Но её фронт проходил не по карте долины Регента, а в умах двух правителей. А наши герои лишь стояли на пути, наслаждаясь теплом костра своих наивных замыслов, пока с неба начинали падать первые капли, которых они не замечали.

Глава 4. Сделка

Вечер опустился на долину Регента, принеся с собой порывистый ветер и первый настоящий холод. Огромный караван, растянувшийся на многие мили, встал на ночлег, превратившись в беспорядочный, но быстро выросший город из повозок, шатров и костров. Воздух гудел от голосов, ржания лошадей и звона котлов — звуков армии, внезапно ставшей миниатюрной столицей.

На краю этого временного поселения, где роскошные фургоны сменялись простыми повозками прислуги, горел скромный костёр. Возле него располагались трое.

Дагна с гримасой отвращения ковыряла ложкой в миске. — Что это за блюдо? — проворчала она, тыча в подозрительно яркое рагу. — Повар, похоже, перепутал ящик с перцем с ящиком… не знаю, с камнями? Это не еда, а химическая атака. У меня язык немеет. Ты хоть что-то чувствуешь?

Она взглянула на Деймоса, который невозмутимо уплетал свою порцию. Тот поднял на неё взгляд, прожевал и махнул ложкой. — Вкусно. Тепло. Сытно. Чего ещё желать? — Вкусно? — фыркнула Дагна. — Деймос, ты из железа? Это ж можно подковы точить! У тебя рецепторы вообще работают?

Деймос задумался, его ложка застыла в воздухе. Взгляд стал отстранённым, будто он смотрел внутрь себя и не находил ответа. — Забавно, — произнёс он с лёгкой небрежностью. — Я… особо ничего не чувствую. Ни вкуса, ни запаха. Вернее, чувствую, но будто через стекло. Так что мне всё равно. Главное — сытно. Он снова принялся за еду, но в его движениях появилась механичность, словно он выполнял ритуал.

Ронарт, чинивший темляк своего меча, бросил на него короткий взгляд. Он промолчал, но его молчание было красноречивее любых слов.

В этот момент на борт их повозки, гружёной стратегическим запасом туалетной бумаги, с лёгким шорохом опустился крупный ворон. Птица была угольно-чёрной, с синеватым отливом у клюва. Она устроилась поудобнее и уставилась на костёр блестящими бусинами глаз.

И в этот миг Деймос вздрогнул. Ложка с грохотом упала в миску. Он резко провёл ладонью по шее, словно пытаясь сбросить невидимую паутину. Лицо исказилось не от боли, а от глубокого дискомфорта. — Что? — насторожился Ронарт, его рука потянулась к мечу. — Чувствуешь что-то?

Деймос замер, потом выдохнул и отнял руку. Он посмотрел на пальцы, ожидая увидеть кровь, но они были чисты. — Нет, — ответил он слишком поспешно. — Просто… мурашки. Холод, наверное. Или твой перчёный кошмар уже до галлюцинаций доводит. Он нервно рассмеялся, но смех вышел сухим и коротким, как треск ветки. Взгляд его на мгновение зацепился за ворона, а затем быстро отпрянул в сторону. — Привиделось, — отмахнулся он, снова хватая ложку и принимаясь есть с демонстративным аппетитом. — Просто усталость. Ерунда.

Но он лгал. И Ронарт, и Дагна, отложившая миску, это видели. Потому что в тот миг, когда ворон сел на повозку, Деймос почувствовал не просто мурашки. Он ощутил, как сзади, из темноты, к его шее прикоснулись холодные женские пальцы. Они не причиняли боли, но сжимались с безошибочным намерением. И он почувствовал лёгкий, едва уловимый запах увядших орхидей и старого бархата. Видение длилось одно мучительно долгое, леденящее мгновение. А затем исчезло, оставив лишь призрачное давление на коже и тихий шёпот, похожий на шелест платья.

Деймос наклонился над миской, пытаясь согреть руки, но пальцы дрожали. Он не чувствовал вкусов и запахов настоящего мира. Но к призракам прошлого его кожа была куда чувствительнее.

Ворон каркнул один раз — хрипло и почти издевательски — и, взмахнув крыльями, растворился в сумерках.

На краю лагеря, в тени колеса повозки с винами, новый наёмник — молчаливый тип с пустым взглядом — бесшумно отвёл глаза от троицы у костра и сделал пометку в маленьком блокноте.

Ронарт отложил темляк и сурово посмотрел на спутников. — Пора думать о главном, — сказал он. — Пока мы греемся, другие строят планы. Он кивнул в сторону лагеря, где среди шатров виднелись фигуры в белых плащах — паладины. Они стояли обособленно, лица скрыты за идеально отполированными забралами, но в осанке чувствовалась железная дисциплина. — Видите их? Они готовят манёвр. Не для охраны обоза, — он презрительно махнул рукой, — а для атаки на Золотую Клетку. Нас в том числе. — Значит, наш план с оползнем и перенаправлением остаётся в силе, — сказала Дагна, её глаза сузились, а взгляд стал профессиональным. — Нужно найти место, где путь сужается. Где их нельзя обойти. — Точно, — Ронарт достал мятую карту долины. — Через полтора дня пути будет ущелье Разбитого Колеса. Скалы с двух сторон, посередине — высохшее русло. Идеальное место для засады. И для нашего «несчастного случая».

Деймос, оторвавшись от миски, лениво протянул руку и взял карту. Пальцы двигались с привычной ловкостью. — Ущелье подойдёт, — сказал он, изучая карту. — Вход можно заблокировать парой булыжников. Не полностью, но достаточно, чтобы создать видимость опасности и направить их на старую тропу. Она ведёт в обход, и там есть скальные выступы. С них удобно наблюдать. — А что насчёт иллюзий? — спросил Ронарт. — Сможешь сделать так, чтобы старая тропа казалась им единственным спасением?

Деймос усмехнулся, в глазах загорелся азартный огонёк. — Ронарт, я могу заставить их поверить, что ты их командир. Несколько правильно расположенных огоньков и звуков… Паника — как огонь. Нужно лишь подбросить первую щепочку. — Хорошо, — кивнул Ронарт. Взгляд его оставался серьёзным, но в глазах блеснуло одобрение. — План такой: Дагна готовит «сюрприз» на подходах к ущелью. Я буду на высоте, чтобы видеть всё и дать знак. Деймос — в центре толпы. Твоя задача — начать панику и увести всех на старую тропу. — А паладины? — спросила Дагна. — Они не побегут, как стадо. Они будут охранять принцессу. — Они пойдут туда, где безопаснее и проще двигаться, — ответил Ронарт. — Мы подготовим для них такой путь. Они не побегут, а тактично отступят. Он убрал карту за пазуху. — Вопросы?

Дагна покачала головой, а Деймос сделал небрежный жест рукой.

Троица у костра замолчала. План, отчаянный и сырой, висел между ними, словно паутина. Ронарт смотрел в темноту, пытаясь разглядеть очертания будущих засад. Дагна точила клинок, движения её были почти медитативными. А Деймос сидел, обхватив колени, и смотрел на угасающие угли. Лицо его было странно отрешённым. Он резко потеребил амулет на шее — дешёвую подделку под серебро, которую никогда не снимал.

— Эй, иллюзионист, — голос Ронарта вернул его в реальность. — Ты в порядке? Сможешь завтра творить свои «чудеса»?

Деймос моргнул, и маска насмешливости вернулась. — О, капитан, я всегда в форме. Готов заставить поверить хоть в розовых единорогов. Лишь бы это всех увлекло. — Чтобы увлечь, нужно быть убедительным, — не отступал Ронарт. — Ты сегодня выглядишь так, будто сам не веришь в то, что говоришь. — Уверенность — главный секрет, — парировал Деймос с театральным жестом. — Она продаёт любую ложь. У меня её хоть отбавляй. Он встал, потянулся. — Не волнуйся за меня. Лучше проследи, чтобы Дагна не переусердствовала с камнями. Нам нужно направление, а не братская могила. — Я знаю свою работу, — буркнула Дагна, не открывая глаз. — А я — свою, — легко ответил Деймос.

Но когда он снова сел, взгляд его упал на пепел. Уверенность… Да, это был его дар и его проклятие. Он мог убедить кого угодно в чём угодно. Однако от самого себя некоторые вещи скрыть было куда сложнее.

Ронарт внимательно посмотрел на него, затем на тёмное небо. — Ладно, — тяжело поднялся он. — Всем спать. Завтра нам понадобятся все наши навыки вранья, скрытности и разрушения. В особенности вранья. Он пнул сапогом последнее тлеющее полено, погружая их лагерь в темноту. Где-то вдали завыл ветер, и звук этот был полон не обещаний, а предупреждений.

А в темноте, за пределами их света, плоские, лишённые выражения глаза наблюдателя из Серого Легиона медленно моргнули, фиксируя каждый жест. Кристалл в его кармане тускло пульсировал, передавая данные в холодные залы эшвернской цитадели.

Рассвет пришёл в долину Регента с резким, пронизывающим холодом. Лагерь пробуждался со стоном и скрипом. Ронарт уже был на ногах, его лицо твёрдым, как скала. — Подъем, — его голос прозвучал тихо, но властно. — Собираемся быстро и тихо.

Деймос медленно открыл глаза. Он почти не спал, чувствуя себя разбитым. Но, встретив взгляд Ронарта, быстро взял себя в руки. — Доброе утро, сияющий лидер, — сказал он, с трудом поднимаясь. — Какие планы? Всё те же — организовать хаос и сбежать? — Для начала — выжить, — ответил Ронарт, — и не привлекать внимания. Взгляни. Он едва заметно кивнул в сторону. Лагерь «тихих» наёмников исчез. Они стояли поодаль, равнодушно жуя паёк. Один из них, вчерашний наблюдатель, медленно обвёл взглядом окрестности. Его взгляд на мгновение остановился на троице — быстрый, оценивающий, безразличный. Деймос почувствовал холодную дрожь. Но лишь зевнул и потянулся. — Эстеты, — произнёс он с наигранной лёгкостью. — Наверное, купаются в ледяной воде и за завтраком философствуют. Скучно!

В этот момент по лагерю разнеслись команды. Паладины, невозмутимые даже на рассвете, уже садились на коней, выстраиваясь вокруг центрального шатра — Золотой Клетки. — Ну, пора, — Деймос с раздражением посмотрел на свою лошадь. — Поехали навстречу приключениям и аромату дешёвой колбасы.

Он сделал шаг, но замер. Его взгляд упал на землю рядом с местом, где ночевали «тихие». Там лежал небольшой камень с выцарапанным символом: два скрещённых молота. Символ Эшверна. Деймос медленно поднял голову и встретился взглядом с наблюдателем. Тот не отвёл глаз. В его холодных глазах мелькнуло не угроза, а напоминание. Холодное, как утренний ветер. Наёмник развернулся и исчез в толпе.

Деймос замер, его мысли прояснились. Эшверн. Они уже здесь. Они всё знают. Он глубоко вдохнул, поднял камень и сунул в карман. Маска спокойствия вернулась на лицо. — Ну что, капитан? Пора в путь? Пока эти философы не заняли лучшие места в суете!

Но в кармане холодный камень напоминал: игра только начиналась. И ставки стали намного выше.

Карета была для Эллианоры коконом, бархатной ловушкой для звуков, но её стены были прозрачны для её взгляда. Она видела весь караван, копошащихся наемников и среди этого хаоса — одну фигуру на левом фланге. Её поза казалась расслабленной, но все нервы были натянуты. Она следила за ним так пристально, словно могла ощутить текстуру его плаща.

Роланд, сидевший напротив, был частью этой вечной игры. — Госпожа, вы уже заметили наших новых попутчиков? — Крысы из Эшверна? Да, милые создания, — её голос был ровным. Но затем он стал тише, превратившись в шёпот. — Но тот, на левом фланге… посмотри, как он держится. Расчетливо. Безупречно. Она замолчала, её глаза сузились. — И у него, — прошептала она почти беззвучно, — весьма любопытная спутница. Дикая птица в клетке из простой кожи. Интересно…

Эллианора наконец посмотрела на Роланда с холодным, неотрывным интересом. — Он мне очень интересен. Приведи его ко мне.

Роланд слегка наклонил голову. — Позвольте спросить, зачем уделять внимание этой черни? Разве не лучше оставить ваш взор незапятнанным?

Эллианора медленно повернулась к нему. На губах играла улыбка, холодная и острая. — Присутствие пятнает взор только тех, кто не умеет смотреть, мой дорогой Роланд. Я же вижу не чернь. Я вижу инструмент. Мой будущий супруг попытался сэкономить на моей безопасности, превратив её в статью расходов. Что ж, я принимаю его правила. — Её пальцы сомкнулись в лёгком, властном жесте. — Я подарю ему его собственного личного врага. Воспитанного, выдрессированного и направленного в самое сердце его влияния моей рукой. Разве это не самый изысканный способ… вернуть долг?

Её безмолвный кивок был понят мгновенно. Двое паладинов с гербом Лифона развернули коней и рысью направились к левому флангу.

Деймос остался неподвижен, его лицо не выразило ни удивления, ни страха. Он лишь взглянул на приближающиеся доспехи. — Приветствую, — произнёс он спокойно. — Похоже, меня и вправду искали. — Деймос, — тихо произнёс Ронарт. В его голове вихрем пронеслись мысли: Раскусили? Если это она — игра началась.

Паладины подъехали вплотную. — Ты поедешь с нами. — От имени кого? — спросил Ронарт. — От Её Высочества.

Дагна молча дёрнула плечом; её рука сама потянулась к рукояти меча. Деймос едва заметно кивнул. — Если Её Высочество зовёт, грех заставлять ждать, — сказал он и направил коня вперёд. — Вернусь живым и готовым к разговору. Он бросил своим на прощание, уже без тени шутки: — Прикройте тыл. На моём фронте — всё в порядке.

Он поехал за звенящими доспехами, демонстрируя ледяное спокойствие. Ронарт смотрел ему вслед, понимая: план вновь пошёл наперекосяк.

Карета, стоявшая посреди долины, была не просто повозкой. Для Эллианоры это была мобильная версия её сущности — такой же безупречный, выстроенный до последней детали храм, в котором она была и божеством, и главной жертвой. Снаружи — позолота и гербы, внушающие трепет. Внутри — бархатная ловушка для звуков, где каждый предмет лежал на своём месте, как догмат веры.

Принцесса, сидевшая напротив, не предложила ему сесть. Её взгляд был изучающим — не как у человека, разглядывающего редкий экземпляр, а как у хирурга, видящего болезнь сквозь кожу.

— Ты продажный человек, — начала она, и её голос, прежде бывший стальным, теперь звучал с лёгкой, нечеловеческой вибрацией, будто за ним стоял шум весеннего леса. — Но это мелочь. Мне противно не это.

Она медленно провела рукой по воздуху между ними, и Деймосу почудилось, что за её пальцами тянется тусклый свет.

— Я вижу сквозь твои иллюзии. И мне противно то, что скрывается под ними. От тебя пахнет тишиной. Гнилой пустотой. Ты ходишь и дышишь, но для меня в этом месте, где ты стоишь, — мёртвая зона. Тварь, притворяющаяся человеком, всегда отвратительна.

Внутри у Деймоса всё сжалось в ледяной ком. Она видит. Богиня, она действительно видит. Это было хуже, чем любая опасность, хуже Эшверна. Это был взгляд, добиравшийся до самой сути его проклятия.

— Но мне отвратительна и грубая, тупая честность, — продолжила она, и её голос вновь стал светским и острым. — Я ценю совершенство. Даже совершенство порока. Даже искусство, с которым ты изображаешь жизнь. Ты — мастер иллюзий, скрывающих смерть. А я — мастер, превращающий хаос в порядок, а оскорбления — в неоплатные долги. Мне нужен человек, который может лгать так безупречно, что сама смерть поверит в жизнь. Хочешь стать частью чего-то совершенного?

Интерес, острый и болезненный, как укол иглы, вспыхнул в нём. Она не просто предлагала сделку. Она предлагала вызов самому его существованию.

— Сначала скажи, что продаётся, — выдавил он, и в его голосе уже не было насмешки, а лишь сухая, отчаянная надежда. — И какая цена за то, чтобы закрыть глаза на… запах.

Эллианора выдержала паузу. Затем наклонилась вперёд; в её глазах загорелся огонь не игрока, а алхимика, готового превратить яд в эликсир и тем самым осквернить или освятить своё безупречное узилище.

— Давай заключим сделку.

Глава 5. План?

# Ущелье Разбитого Колеса

Ущелье Регента плотно обхватывало караван каменными тисками, выжимая из путников последние остатки мужества. Холодный ветер пробирался под плащи, а эхо монотонно повторяло оклики: «Подвинься! Подвинься!». Колонна извивалась, как больной нерв, готовый вот-вот сорваться.

А Деймос сидел в карете — бархатной ловушке, пропитанной ароматами роз, кожи и холодной стали власти. Ирония судьбы была так густа, что ею можно было подавиться. Они тащили на себе весь этот хаос, пока их маг вёл светские беседы.

Ронарт стоял у края дороги, чувствуя, как его руки зудят от нетерпения. Мир снова шёл не туда. *Ну вот, опять. Чем я прогневил богиню логистики на этот раз?* Паладины с сияющими забралами, но непробиваемые, отталкивали людей: «Дорогу! Дорогу!» Золочёная колесница, которую Ронарт мысленно называл «Клеткой», медленно приближалась к самому узкому месту ущелья. Его пальцы сами складывались в знакомые жесты — один точный толчок, несколько верных слов — и толпа послушно потекла бы в нужном направлении. Но его главный иллюзионист находился внутри, у принцессы. Прекрасно.

«Он где?» — голос Дагны был спокоен, как вода перед бурей. Это был не вопрос, а утверждение.

«Всё ещё там», — Ронарт не отрывал взгляда от кареты. «Важные люди ведут беседу. Мы — работаем.»

Дагна кивнула. Её мир был прост: «можно бить» и «пока не надо». Она поправила ремни на груди и проверила нож за спиной, убеждаясь в реальности происходящего. Она была готова к команде — «иди».

Ронарт оценивал ситуацию: слева — телеги с овсом, справа — ящики с хрупкими вещами, а между ними — клубок из напряжённых людей и измученных лошадей. Иллюзий больше не осталось. Придётся действовать по старинке: подтолкнуть мир в нужном месте и наблюдать, как он рушится.

«Отец, у тебя ступица скрипит», — бросил он погонщику, проходя мимо.

«Где скрипит?» — тот мгновенно обернулся, наклонившись к колесу.

«Прямо там, где через пять минут будет пустая ось, если не остановишься и не затянешь. Дай ей пять минут — будешь героем дня.»

Погонщик заворчал, но натянул поводья. Телега остановилась. Кто-то сзади грубо упёрся в её корму, посыпались ругательства, извинения и тяжёлый вздох облегчения прошел по колонне. Отлично. Обыкновенный бытовой затор — лучшая магия. Как раз перед «Клеткой» дорога сужалась, пусть постоят.

В стороне, у подножия крутого склона, притаились трое загадочных фигур. Их называли «тихими» — они не прятались и не выдавали своего присутствия, просто существовали. Их плоские лица и пустые глаза были лишены эмоций, а движения — механической точности. Они были здесь, чтобы собирать информацию. Ронарт бросил на них быстрый, безразличный взгляд, словно на камень у дороги, и отвернулся. Никаких дополнительных знаков.

«Тебе нужно быть там», — он указал Дагне на тёмный уступ скалы. «Дойдёшь до начала карниза и остановишься. Сигнал — это моя рука. Не спеши.»

«Я не спешу», — ответила она, её голос был прост и ясен. «Я просто делаю свою работу.»

Её прямота была словно глоток свежего воздуха в этом мире, полном уклончивости. Сказал — сделал. В отличие от вселенной, которая вечно пыталась подкинуть неожиданности.

Мальчишка с ведром неожиданно появился в строю, крича: «Воды подвезли!» — но Ронарт не остановил его. Пусть двигается. Живое препятствие лучше мёртвого порядка. Паладины быстро переглянулись, подтянули строй, и «Клетка» закачалась в узком проходе. По всему каравану прокатилась знакомая нервная дрожь. Идеально.

«А если он не появится?» — спросила Дагна, уже направляясь к скале.

«Тогда будем импровизировать, как всегда», — ответил Ронарт. «Импровизировать» означало верёвки, грубую силу и умение притворяться, что так и было задумано.

Он прошёл вдоль телег, раздавая короткие команды: «Слева держись», «Не торопись», «Ты — на шаг назад, тут узко». Люди подчинялись. Не потому, что он был их начальником. Потому, что его голос звучал так, словно он знал, как найти верный путь в этом хаосе. В мире, катящемся в бездну, это был главный авторитет.

Ветер внезапно дёрнул полог кареты, и из щели на мгновение вырвался знакомый запах — розы, кожи и дорогого вина. Ронарт на мгновение закрыл глаза. *Деймос, чёрт бы тебя побрал, если ты там принимаешь решения — поторопись. Здесь судьбу решают без тебя.*

Он бросил взгляд на «тихих»: на месте. На паладинов: сгруппировались, щиты подняты. На людей: усталое раздражение, но пока без паники. Хорошо. Плохо. Идеального не бывает.

«Дойдёшь до того тёмного пятна на скале, видишь?» — он догнал Дагну взглядом и указал на вертикальную трещину, скрытую в тени. «Остановишься там. Дальше — только по моему знаку.»

«Вижу», — она даже не подняла головы, мгновенно определив маршрут. «Сигнал — твоя рука. Всё.»

Он хотел сказать «будь осторожна», но слова застряли. Это было бы так же бесполезно, как просить ветер не дуть.

«Иди», — коротко бросил он.

Дагна отвязала моток верёвки, быстро проверила узлы и направилась к скале. Она двигалась сквозь толпу, как нож сквозь масло — без усилий, её плечи сами расталкивали людей. Толпа на мгновение расступилась, поглотила её, и она исчезла. Ронарт проводил её взглядом, сжал кулаки. *Ну, поехали.*

— —

**Нам нужен отвлекающий манёвр.**

Идея возникла мгновенно — чистая механика. Отвлечь внимание на пару минут. Простота и эффективность. Его взгляд выхватил идеальную цель — повозка с духами. Деревянные ящики, промасленная ткань — всё это могло вспыхнуть как порох, создавая дым и панику, но без большого пожара. Короткий, яркий спектакль.

С видом человека, чинящего замок, Ронарт вытащил из подкладки короткий промасленный фитиль и сунул его в щель между досок. Расчёт был прост: фитиль догорит, подожжёт упаковку, всё зашипит, люди запаникуют — внимание с фланга будет отвлечено. Он отошёл, изображая озадаченного погонщика, и стал ждать знакомого шипения.

Он ошибся. Глупо, по-любительски. Он не учёл не количество, а концентрацию. Это были не обычные духи. Это были парфюмерные масла, экстракты и спиртовые настойки для придворных алхимиков, запечатанные в стекле, упакованные в пропитанную маслами стружку. Не факел. А бомба.

Фитиль догорел.

Никакого шипения.

Только короткий, оглушительный хлопок, выбивший дно повозки, и ослепительный шар огня, рванувший вверх, поглощая соседние телеги с тканями и сушёными травами. Грохот разорвал ущелье, а следом пришла огненная волна, опалившая бороды лошадям.

На мгновение — шоковая тишина, а затем её разорвал крик: «НАПАДЕНИЕ! ИХ БОЛЬШЕ! ИЗ ЗАСАДЫ!»

Всё пошло кувырком. Наёмники, неделями ждавшие засады в каждом камне, сорвались с цепи. Крики «Измена!» и «К оружию!» смешались с ржанием обезумевших лошадей. Кто-то полез на повозки в поисках врага, кто-то рубил мечами кусты. Паладины, позабыв про «Клетку», развернулись щитами к несуществующему противнику и отступили… прямо туда, где должна была быть Дагна.

Лицо Ронарта оставалось неподвижным. Он не видел ни огня, ни криков. Он осознавал только чудовищный масштаб своего провала. Его план, его «управляемый хаос», превратился в ад.

*Ну вот. Теперь я точно знаю. Мы не просто в беде. Мы в самой глубокой, тёмной и безвыходной точке. И я сам нас туда привёл.*

— —

Скала под ногами Дагны была холодной и прочной. Идеальное место. Отсюда, сверху, всё внизу казалось муравейником. Беспорядочным, шумным, но управляемым. Она ждала. Важен был только один человек — Ронарт. Всё остальное — лишь фон.

И тут этот фон взорвался.

Сначала ослепительная вспышка, затем грохот, от которого задрожала скала. Внизу хаос поглотил всё: огонь, дым, беготню, блеск стали. Руки взлетали вверх, но это была не сигнализация — это была паника. Среди дыма и мелькания плащей уже невозможно было различить, где свои, а где чужие.

Дагна мрачно наблюдала. Её задача была простой: сигнал рукой — и запускай камни. Но сигнала не было. Был только этот хаос, который так ненавидел Ронарт.

Мысль в её голове возникла ясно и чётко, как удар топора: *Ждать бессмысленно. Сойдёт и так.*

Она упёрлась ногами в рыхлый склон, наклонила плечо и с силой толкнула огромный, неустойчивый валун вперёд. Её расчёт был прост: обрушить пару камней, создать шум, отрезать паладинов.

Но скала ответила ей не сопротивлением, а податливостью. Слишком большой податливостью.

Тот адский взрыв внизу уже потряс фундамент ущелья. Её толчок стал последней каплей.

Вместо глухого стука булыжников раздался низкий, нарастающий рёв. Не просто осыпь — огромная секция скалы, на которой она стояла, пришла в движение. Расщелина разверзлась под её ногами, и каменная глыба величиной с дом с грохотом отделилась от массы, увлекая за собой лавину щебня и пыли.

Дагна ощутила под ногами пустоту. Её мир перевернулся. Ни страха, ни удивления — лишь краткое, обречённое осознание: *Не спастись.*

И скала, которую она должна была контролировать, поглотила её, затянув в огненный хаос, который они сами же и создали.

— —

Ронарт застыл, наблюдая, как его «управляемый хаос» превратился в апокалипсис. Мысль о безвыходной ситуации казалась недостижимо оптимистичной. Но его мозг, привыкший анализировать угрозы, уловил новое движение.

Паладины. Вопреки логике, вместо того чтобы окружать карету, они, выставив щиты, направились прямо к нему. Их стальные шлемы не выражали ничего, кроме холодной решимости очистить территорию. Любой, кто создаёт помехи, будет уничтожен. Катком.

*Бежать. Немедленно.*

И в этот миг жизнь показала ему, что всё может стать ещё хуже.

Подняв взгляд от надвигающихся доспехов, он устремил взор вверх, на небо, покрытое дымом. Его сердце замерло.

Это был не просто камень. Это был огромный кусок скалы, оторвавшийся от вершины. Огромные глыбы неслись вниз, сметая всё на пути. И в центре этой каменной мясорубки мелькнул знакомый силуэт в кожаном доспехе, беспорядочно кружащийся в воздухе.

Дагна.

Ронарт забыл о ней. В хаосе, который он сам создал, он упустил из виду свою собственную «дубину».

И теперь его напарница падала прямо в эпицентр обрушения, которое он инициировал, прямо навстречу паладинам, которых сам же и направил в эту сторону.

Глубина бездны, в которой он оказался, стала очевидной.

Проклятие, вырвавшееся из его уст, было коротким, ёмким и охватывало всё мироздание. Разум отключился. Остался лишь чистейший, животный инстинкт — спасти.

Он рванулся с места, и в тот же миг тяжёлые шлемы паладинов резко поднялись вверх. Ледяное спокойствие сменилось человеческой растерянностью. Их строй замер. Развернуться и бежать обратно, в узком горле ущелья, под градом камней, — верная смерть. Прорваться вперёд — единственный шанс.

Дисциплина дрогнула перед стихией. Щиты взметнулись вверх, и стальной клин, нарушив строй, устремился вперёд.

А Ронарт, лёгкий, как тень, нырнул в клубы едкого дыма. Дым жёг глаза и горло, но теперь это было его укрытие. Пригнувшись, он перебегал от телеги к телеге, двигаясь к карете. Его мозг, отключившись от паники, лихорадочно вычислял: траектория, скорость, точка удара… *Где она? Где, чёрт возьми, Дагна?!*

Он не спасал план. План был мёртв. Он пытался вытащить из-под обрушивающегося мира ту самую «дубину», которую сам же и подвесил над пропастью.

Сквозь дым и пепел его взгляд выхватил не просто падающее тело — он узнал знакомый кожаный доспех, беспомощно раскинутые руки.

*Дагна.*

Все расчёты исчезли. Он бросился вперёд. Не от лавины, а навстречу ей.

Его ноги несли его прямо к краю обрушения, где каменный дождь уже превратился в стену. Времени не было. Он оттолкнулся от земли с последними силами, совершив отчаянный прыжок — прямо на траекторию её падения.

Удар был оглушительным. Он поймал её, и хруст, проникший в уши, был ужасен — его рука? Её рёбра? Неважно. Сила удара выбила воздух, но инерция стала их спасением. Используя её, он вцепился ногами в землю и сделал ещё один судорожный бросок вперёд.

Они выскользнули из-под тени падающих глыб за мгновение до того, как многотонная масса с рёвом обрушилась на место, где только что были. Ударная волна швырнула их на землю. Они кувыркались, сплетённые в неестественных объятьях, пока не замерли в облаке пыли, израненные, но живые.

Ронарт, задыхаясь, откашлялся, пытаясь сообразить, какие части тела ещё слушаются. Но открывшаяся картина была не лучше.

Обвал не остановился. Он дотянулся до края дороги. И карета.

Массивная золотая «Клетка», подкошенная ударом глыбы, с грохотом опрокинулась набок. Её вес медленно, неумолимо тянул её к краю пропасти. Теперь она замерла в шатком равновесии, покачиваясь над бездной. От величия осталось жалкое зрелище — разбитое корыто на краю обрыва.

И в этот момент ледяной ужас, куда страшнее страха за свою жизнь, сжал его горло.

Принцесса. Она там.

Все его циничные богохульства испарились. Из пересохших губ вырвался хриплый шёпот. Он лихорадочно рылся в памяти, в обрывках молитв, услышанных в тавернах, от умирающих.

*Боги, духи, хоть кто-нибудь… Пусть жива. Просто пусть будет жива.*

— —

Воздух в карете был насыщен невысказанными угрозами и сладким ароматом роз. Переговоры висели на волоске.

«Итак, продажный человек, — произнесла Эллианора ледяным тоном, в котором сквозила победа. — Ты согласен?»

Деймос, чувствуя, что продаёт душу, но не видя выхода, пожал плечами с вымученной небрежностью.

«Ну что ж, когда предлагают войти в историю с парадного входа, глупо пробираться через чёрный ход…»

Не успел он договорить, как раздался оглушительный взрыв. Карета резко качнулась, стекло задребезжало.

Эллианора даже не вздрогнула. Она лишь перевела взгляд с Деймоса на окно, за которым начинались крики и разгоралось зарево, а затем снова посмотрела на наемника. На её лице застыло выражение, не требующее перевода: *Ты серьезно? Прямо сейчас?*

Без единого слова она щёлкнула пальцами. Снаружи раздался грохот доспехов. Паладины, забыв о карете, бросились к месту происшествия.

«И это, — прошептала принцесса, её голос был едва слышен, но от этого казался еще страшнее, — это и есть ваш гениальный план? Устроить драку у меня под окнами?»

В этот момент раздался новый, нарастающий грохот — не взрыва, а чего-то древнего и масштабного. Карета снова качнулась, с потолка посыпалась пыль. Деймос инстинктивно пригнулся.

«Вы что, действительно хотите всех убить?» — спросила она с неподдельным недоумением. «Это… гениально. Безумно, абсурдно, но… масштабно.»

Мир рухнул. Буквально.

Внезапный удар пришёлся в бок кареты. Дерево застонало, ось с треском лопнула. Эллианора и Деймос были выброшены со своих мест, их тела сплелись и ударились о противоположную стену. Деймос перевернулся, пытаясь смягчить падение, и принял на себя её вес. Они рухнули на пол, она — на него, разбросав бархат и розы. Воздух наполнился пылью, страхом и запахом разбитых духов.

Не успели они прийти в себя, как карета, скрипя, начала двигаться. Инерция и уклон толкали её к обрыву. Они метались внутри этого гроба, ударяясь о стены. Свет из окон мелькал, создавая безумную карусель. Наконец, их швырнуло к дверному проему, и карета застыла в зловещем равновесии, на самом краю. Её дно упиралось во что-то на дороге, а основная часть накренилась в пустоту, покачиваясь, словно маятник, отмеряющий последние секунды.

Дверь, ослабленная ударом, с тихим щелчком сорвалась с петель. Не с грохотом, а бесшумно скользнула в серую мглу пропасти.

Деймос, прижавшись к остаткам пола, вцепился одной рукой в остов сиденья. Второй рукой он схватил Эллианору, когда она начала соскальзывать в провал.

Так они и повисли над бездной. Два актёра в абсурдной пьесе. Он, из последних сил удерживая себя, держал её на весу. Она, абсолютно неподвижная, цеплялась пальцами за его запястье.

Деймос посмотрел вниз, но не в бездну. Его взгляд устремился в её глаза, в сантиметрах от его лица. В них не было страха — лишь ледяная, бездонная глубина. Взгляд существа, знавшего, что всё в этом мире — сделка, а цена жизни известна заранее.

В этом взгляде он увидел приговор. И ей, и себе.

Деймос вздохнул. Не вздох обречённости, а короткий, деловой выдох человека, принимающего чудовищно рациональное решение. Его пальцы, сведённые судорогой, разжались…

Но не было борьбы. Лишь молчаливое принятие. Её пальцы соскользнули с его запястья, и она начала падать. Без крика, без проклятий. Её фигура медленно растворилась в туманной дымке, исчезла, не оставив ни звука, лишь лёгкий шелест шёлка.

— —

Пыль медленно оседала, словно саван. Деймос откашлялся и выбрался из перевёрнутого остова, с трудом вытаскивая онемевшую руку. Его одежда была в пыли и копоти, по лицу стекала кровь из рассечённой брови. Он стоял, пошатываясь, и смотрел на хаос, который они создали.

И тут из клубящейся пелены, как призраки, появились двое. Ронарт, бледный как смерть, с лицом, на котором читались все строки завещания, и Дагна, которая шла с лёгкой хромотой, будто вернулась с неудачной прогулки, а не пережила падение со скалы.

«Деймос!» — хрипло выдохнул Ронарт. Его глаза лихорадочно искали среди обломков. «Где она?»

Деймос провёл рукавом по лицу, размазывая грязь и кровь. Его голос звучал удивительно ровно:

«Не успел… Всё произошло слишком быстро. Карету перевернуло… Я не смог ничего сделать.»

Взгляд Ронарта стал пустым. *Конец. Катастрофа.* Он уже видел, как из пыли появятся стальные фигуры. Трое наёмников у разбитой кареты пропавшей принцессы. Объяснений не потребуется — только кара.

И, как по нотам, раздался тяжёлый, мерный топот. Сначала один, затем несколько. Из дымной завесы выступили силуэты в сияющих, но покрытых пылью доспехах. Впереди — капитан паладинов, его лицо искажено яростью и тревогой.

«Её Высочество! Немедленно найти…»

Его взгляд метнулся по троице, по перевёрнутой карете, по отсутствующей принцессе… и остановился на Дагне.

Что-то произошло. У Ронарта перехватило дыхание. Мозг Деймоса начал лихорадочно работать.

Капитан застыл, его глаза расширились. Он сделал шаг к Дагне, но вместо того чтобы обнажить меч, рухнул на одно колено. Тяжёлые доспехи с глухим стуком ударились о землю.

«ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО!» — голос капитана, сорвавшийся на крик, прорезал гул ущелья. «ХВАЛА ВСЕМ СВЯТЫМ! Мы… мы не смогли защитить! Простите нас!»

Он продолжал бормотать что-то о прощении и долге, но его уже никто не слушал.

Дагна, не дрогнув, смотрела на рыдающего гиганта в латах. Её разум явно дал сбой. Она медленно перевела взгляд на Ронарта, затем на Деймоса.

«Чё?» — произнесла она, выдавив из себя единственное слово.

Ронарт, парализованный, проследил за её взглядом. Он смотрел на Дагну и… видел нечто невероятное. Сквозь грубые черты и кожаную куртку начинал проступать другой образ — принцессы Эллианоры в разодранном, но роскошном платье, с королевской осанкой и ледяным взглядом.

Иллюзия была настолько реальной, что он на мгновение поверил.

Его взгляд метнулся к Деймосу. Тот стоял, слегка выпрямившись, его пальцы были спрятаны в складках плаща, но Ронарт заметил едва уловимое, повторяющееся движение запястья. Деймос завершал свою работу. Удерживая самый гениальный и безумный блеф.

И вместо облегчения, в душу Ронарта начала проникать тяжёлая, ледяная уверенность. Он обменял быструю казнь на медленную и мучительную смерть.

*Мы выжили… и теперь нам точно пришёл конец.*

Глава 6. Уроки

Повозка, ставшая их временной тюрьмой на колесах, размеренно качалась, подпрыгивая на ухабах. Внутри витали запахи кожи, оружия и неизгладимого аромата катастрофы. Дагна прислонилась к ящику с едой и погрузилась в сон. Её храп был настолько громким и глубоким, что казалось, будто он сотрясает стены повозки. Лицо девушки выражало полное, почти блаженное отсутствие мыслей.

Напротив неё, на жёстких скамьях, расположились Ронарт и Деймос. Они не спали и просто смотрели друг на друга через небольшое пространство между ними. В их взглядах не было ни ненависти, ни обвинений — лишь полное, бесповоротное, стоическое смирение.

Молчание длилось так долго, что храп Дагны стал казаться единственным разумным звуком во всей вселенной.

— Семь дней, — наконец тихо произнёс Деймос, его голос был хриплым от усталости и напряжения. — У нас есть семь дней до того, как этот обоз достигнет столицы. Семь дней, чтобы превратить… это… — он едва заметно кивнул в сторону спящей Дагны, — в достойную принцессу Лифона. Которая сможет выдержать аудиенцию у короля. Которая не подавится супом за королевским столом и не назовёт придворного поэта — дряхлой козой.

Он замолчал, позволяя осознать масштаб трагедии, нависшей над ними.

В этот момент Дагна особенно громко и смачно храпнула, почесав нос во сне.

Ронарт и Деймос одновременно перевели на неё взгляд. В её безмятежном лице был заключён весь абсурд их ситуации.

Ронарт медленно выдохнул, звук был похож на скрип открывающейся крышки гроба.

— Мы обречены, — констатировал он с той же безмятежной простотой, с какой говорят о смене времён года. — Мы не просто обречены. Мы — обречённые, которые ещё неделю будут вынуждены ходить, улыбаться и делать вид, что не пахнут разложением.

Это будет самым эпичным, самым зрелищным провалом в истории. Нас будут помнить веками. Как пример того, как не надо действовать.

Он замолчал, наблюдая, как Дагна во сне ловит муху.

— Возможно, стоит сдаться прямо сейчас и сэкономить всем время?

Деймос закрыл глаза.

— Они нас повесят на таких же позорных виселицах, что и для цареубийц. Рядом с надписью: — Вот что бывает, когда пытаешься.

— Обнадеживающе, — пробурчал Ронарт. — Ну что ж… С чего начнем? С этикета или с того, как не раздавать всем подряд подзатыльники?

— С того, — Деймос безжизненно ткнул пальцем в сторону Дагны, — чтобы она для начала перестала храпеть. Хотя бы на людях. Это задаст тон.

Повозка продолжала трястись, а храп Дагны задавал мрачный ритм этого похоронного шествия. Ронарт, всё ещё осмысливая масштаб катастрофы, первый нарушил тишину, указывая большим пальцем на полог, за которым виднелись силуэты всадников в сверкающих доспехах.

— А как насчёт них? — спросил он глухо, с ноткой смирения в голосе. — Паладины. Они же не слепые. Вскоре они начнут задавать вопросы. Почему — она не появляется? Почему только мы с ней общаемся? Почему она внезапно перестала отдавать приказы и язвить?

Деймос, не открывая глаз, лениво откинулся на спинку сиденья. Его лицо выражало усталость человека, уставшего от бесконечных объяснений.

— Всё просто, — его голос был монотонным, лишённым эмоций, как у лектора, объясняющего очевидное. — Она недавно пережила покушение, крушение кареты и едва не сорвалась в бездну. Её личный шут, к слову, погиб, что добавляет драматизма. Она в глубоком шоке. Ей нужен полный покой и… постоянная забота тех, кто спас ей жизнь. Она не хочет видеть никого, кроме нас. Любой чужой взгляд может стать триггером: истерика, приступ паники. — Он приоткрыл один глаз, чтобы взглянуть на Ронарта. — В общем, у нас есть время. Паладины, чувствуя свою вину, будут держаться на почтительной дистанции.

— Но есть один нюанс, — он закрыл глаза, его лицо исказилось от умственного напряжения. — Моя иллюзия… она только внешняя. Я могу заставить их видеть её лицо, осанку, даже заставить её губы шевелиться в такт твоим словам, если буду достаточно близко. Но проникнуть в её мысли я не могу. Её характер, привычки, манера речи, её проклятые энциклопедические знания в политике и генеалогии — всё это остаётся за кадром. Так что когда мы доберёмся до Эшверна и ей придётся выйти — в свет… — он сделал паузу, в которой чувствовалось нечто зловещее. — Вот тогда и начнётся самое интересное.

Ронарт, ссутулившись, уставился в деревянный пол повозки, будто надеясь найти там ответы или потайной люк.

— Одна проблема за раз, — пробормотал он себе под нос, как некую мантру. — Одна проблема за раз. Сперва бы до места добраться. А потом… — он решительно поднял голову и пнул спящую Дагну в бок. — Эй, соня. Просыпайся. Работа начинается.

Дагна, не открывая глаз, мыкнула и резким движением руки отогнала воображаемую муху, но не проснулась.

Ронарт тяжело вздохнул и посмотрел на Деймоса.

— С чего начнём? Как объяснить ей, что такое — этикет, чтобы она не начала всех бить?

— Для начала, — Деймос произнёс это безжизненно, не открывая глаз, — принцессы не чешут задницу на людях. Это, как мне кажется, основа дипломатии.

Ронарт уставился на спящую Дагну с видом человека, которому поручили научить медведя вышивать. Он пнул её сильнее.

— Эй, соня, вставай. Начинается курс молодого бойца аристократии.

Дагна приоткрыла один глаз, мутно глядя на него.

— Чего?

— Вот именно это — чего мы и будем исправлять, — вздохнул Ронарт. Он опустился перед ней на корточки и взял её руки в свои. Она машинально сжала кулаки.

— Нет-нет-нет. Первое правило. Руки. Не оружие. Их нужно… расслабить. — Он попытался разжать её пальцы, которые казались стальными тисками.

— Видишь, — подключился Деймос, не двигаясь с места и всё ещё с закрытыми глазами. — Представь, что ты только что от души надрала кому-то задницу и теперь демонстративно показываешь, что у тебя чистые ладони. Без крови. Вот это и есть светская утонченность.

Дагна хмыкнула, но немного ослабила хватку. Ронарт, воодушевленный даже таким незначительным успехом, продолжил.

— Хорошо. Теперь… походка. Принцессы не ходят, они… парят. — Он поднялся и сделал несколько чрезмерно плавных шагов по узкому пространству повозки, чуть не задев потолок.

— Как в грязи? — уточнила Дагна, внимательно следя за его движениями.

— Нет! Совсем не так! Как по… лепесткам роз, которые ты только что не смяла!

— Лепестки такие хрупкие, — заметила она. — Неудобно.

Деймос, не открывая глаз, поднес руку к лицу и изящным движением пальцев поправил воображаемую прядь волос.

— Смотри, Дагна. Видишь? Это не то, как ты чешешь затылок. Это — утомленный жест изящной скуки. И разница в том, что ты делаешь это вот так, — он резко потер себе лоб, — а надо вот так. — Он повторил движение с нарочитой небрежностью.

Дагна попыталась повторить. Её жест выглядел так, будто она пыталась поймать летящую тарелку.

— Ещё ближе, — простонал Деймос. — К тому, чтобы тебя казнили. Но ближе.

— Ладно, теперь слова, — Ронарт снова переключил её внимание. — Запомни. Вместо — чё говори — простите, я не расслышала. Вместо «не мешай» — «будьте так добры, оставьте меня в покое». Вместо «убью» — «вы меня очень расстроили».

Дагна нахмурилась, её голова явно была перегружена информацией.

— Это слишком длинно и неэффективно.

— Да, — Ронарт почти истерически рассмеялся. — Зато звучит! А теперь самое важное. Еда. — Он поднял с пола черствую краюху хлеба. — Это не мясо, которое ты разрываешь зубами. Это… — с притворным ужасом он отломил крошечный кусочек, — канапе. Его нужно класть в рот. Так. — Он сделал вид, что кладет невидимую крошку в рот и жует с закрытым ртом. — И ни в коем случае не чавкать. Никогда.

Дагна забрала у него хлеб, внимательно посмотрела на него, затем на Ронарта и с хрустом откусила половину, громко жуя.

— Это неудобно, — заявила она, разбрасывая крошки во все стороны.

Ронарт уронил голову на руки.

— Я сам надену платье. Клянусь. Я даже сяду на трон, если придется. Нарисую родинку и буду махать веером. Всё что угодно, лишь бы ты запомнила хотя бы десятую часть этого.

Деймос наконец открыл один глаз.

— Веер сломается в первый же день.

— Верно. Лучше дать ей нож. И представить, что это изысканный аксессуар.

Ронарт с отчаянием наблюдал, как неуклюже Дагна пытается — парить, напоминая медведя, крадущегося к берлоге. Он повернулся к Деймосу, который, казалось, погрузился в медитацию, восстанавливая силы после создания иллюзии.

— Ладно, мастер иллюзий, — хрипло сказал Ронарт. — С внешностью, похоже, ты справишься. А что насчет характера? Ты хоть немного знаешь, какая она была? Есть ли у неё какие-то привычки, которые мы можем скопировать? Или будем импровизировать на ходу, пока она не назовет короля — старым другом?

Деймос медленно открыл один глаз, его взгляд был пустым и уставшим.

— Хм, — протянул он задумчиво. — Какой она была… — Он закатил глаза под лоб, пытаясь вспомнить. — Последний раз, когда я имел неосторожность столкнуться с ней, она смотрела на меня так, будто я не просто грязь под её каблуком, а какая-то редкая и заразная плесень, которая осмелилась отвлечь её от созерцания собственного величия.

Он приподнялся на локте, и в его глазах на мгновение промелькнула старая язвительность.

— Думаю, ключевая черта — это всепоглощающее высокомерие. Она не говорит, а изрекает. Не слушает, а снисходит. Не смотрит, а осматривает свои владения. Каждый её жест должен говорить: — Я здесь случайно, и вы все — временное недоразумение на моём пути к чему-то действительно важному.

Ронарт с надеждой посмотрел на Дагну.

— Слышала? Нужно смотреть на всех свысока, будто они все тебе должны, и ты решаешь, прощать долги или нет.

Дагна нахмурилась, пытаясь представить это. Затем она упёрла руки в бока и попыталась изобразить надменное лицо. Вышло так, будто она принюхивается к протухшему мясу и готовится к драке.

— Нет, нет, нет! — застонал Ронарт. — Ты не на рынке, ты на троне! Мысли шире! Вот смотри… — Он сам попытался изобразить высокомерие, оттопырив мизинец и глядя на несуществующую толпу сквозь прищуренные веки. — Видишь? Лёгкое презрение. Скука. Как будто тебе вот-вот станет от всех здесь тошно.

Дагна внимательно изучила его, затем кивнула с пониманием.

— А, понятно. — Она скрестила руки на груди, подняла подбородок и бросила на Ронарта тяжёлый, мрачный взгляд, полный немого обещания расправы. — Так?

Деймос хмыкнул и снова закрыл глаза.

— Ближе. Это взгляд не принцессы, а профессионального убийцы, который только что получил заказ на всех присутствующих. Но для начала сойдёт. Главное — не улыбаться. Улыбка — признак слабости или глупости. Лицо должно быть маской лёгкой, бесконечно утомлённой брезгливости.

— Маска? — повторила Дагна, будто запоминая пароль.

— Именно, — вздохнул Ронарт. — Ладно, продолжим. Следующий урок: — Как кивать головой, чтобы это выглядело как милость, а не кивок маньяка перед нападением. Готовься, будет весело.

Повозку трясло, троицу трясло ещё сильнее. Ронарт, с лицом человека, согласившегося на пытку, тыкал пальцем в воздух, пытаясь объяснить необъяснимое.

— И ещё… веер! — выдохнул он, с тоской глядя на спокойную Дагну. — У них там эти… веера. Ими можно выражать… всякое. Например, если резко его сложить — это значит «ты мне надоел». Если прикрыть лицо — «ты недостоин моего взора». Если бросить на пол… Ну, лучше не бросать на пол.

Деймос, не открывая глаз, мрачно добавил из своего угла:

— Главное, чтобы она не запустила им в кого-нибудь как метательным ножом. Придворные к такому плохо относятся.

Ронарт с обречённым видом посмотрел на свои грубые, в царапинах и мозолях, руки.

— Я уже представляю, как объясняю капитану паладинов, что её высочество настолько прониклась народными забавами, что решила поучаствовать в турнире метателей столовых приборов.

Он замолчал, прислушиваясь к мерному скрипу колёс. За стенкой слышались приглушённые голоса и ржание лошадей — их почётный караул, который в любой момент мог превратиться в похоронную процессию.

— Хорошо, — Ронарт устало провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с себя чувство надвигающейся катастрофы. — Давай по порядку. Сначала не чесаться. Затем не чавкать. И смотреть на всех так, будто они досадный недоразумение. Остальное… как-нибудь позже.

Он легонько пнул Дагну, которая снова задремала во время урока, на этот раз с оттенком нежности.

— Эй, наше самое ценное и проблемное сокровище. Просыпайся. Урок ещё не окончен. Сейчас будем учиться правильно зевать. Это, скажу я тебе, целое искусство — демонстрировать смертельную скуку, не показывая при этом свои миндалины всему королевству.

Дагна пробормотала что-то невнятное и смахнула его ногу, словно надоедливую муху. Ронарт и Деймос обменялись взглядами, в которых читалась одна и та же мысль: это полный провал.

Повозка продолжала катиться, а внутри неё разворачивалась своя маленькая, безнадежная вселенная. Ронарт с лицом человека, который пытается понять инструкцию на неизвестном языке, уперся руками в бока и уставился на Дагну.

— Ладно, с ходьбой и взглядами мы, может быть, разберёмся. Теперь самое сложное — светская беседа.

Дагна посмотрела на него пустым и сонным взглядом.

— О чём?

— Именно! — с горькой иронией воскликнул Ронарт. — Ни о чём! О погоде, о качестве дорог, о последних тенденциях в садоводстве какого-нибудь герцога. Главное — ни слова по существу. Никаких — как убить человека одним ударом или — сколько бочек пива нужно на зиму. Просто пустота, обернутая в красивую упаковку.

— Глупо, — отрезала Дагна.

— Согласен, — пробормотал Деймос из своего угла. — Но именно эта глупость и правит бал. Запомни: когда тебя спросят, как у тебя дела, нельзя отвечать — «нормально» или — «как всегда». Нужно сказать что-то вроде: — «О, как мило, что вы интересуетесь! Надеюсь, у вас дела обстоят ещё лучше». — Он произнёс это с такой язвительной любезностью, что у Ронарта свело лицо.

Дагна нахмурилась, её брови образовали одну угрожающую линию. Было видно, как её мозг пытается переварить эту информацию.

— Долго. Можно просто кивнуть.

— Не-не-не! — замахал руками Ронарт. — Кивок — это уже шаг вперёд, но от тебя ждут слов! Пустых, ничего не значащих слов! Как пена на пиве. — Он замолчал, осознав, что привёл неудачный пример.

— Пена вкусная, — неожиданно заметила Дагна.

Ронарт с надеждой посмотрел на Деймоса.

— Может, она сможет говорить метафорами? О пиве, о боях… но переложить это на их язык?

Деймос хмыкнул с сомнением.

— Ваше Величество, ваша политическая стратегия напоминает мне хороший эль: с насыщенным послевкусием, но с опасной способностью ударить в голову, если перебрать. Пойдёт?

— Нет, — мрачно ответил Ронарт. — Ни за что. Ладно… следующий пункт. Комплименты. Их будут говорить тебе. Ты должна будешь отвечать. Никакого — «спасибо» или, упаси боже, — «сам дурак». — Он сделал глубокий вдох. — Например, тебе скажут: — «Ваше Высочество, сегодня вы ослепительны». Ты отвечаешь: — «О, это всё благодаря утреннему солнцу в ваших глазах». Враньё, конечно, но красивое.

Дагна задумалась, переваривая информацию.

— А если это неправда?

— Тем более! — воскликнул Ронарт. — Ври в ответ! Соревнуйся в красоте лжи! Это и есть высший свет!

Повозка подпрыгнула на камне, и всех подбросило. Дагна инстинктивно вцепилась в скамью с такой силой, что казалось, она вот-вот вырвет кусок дерева.

— Видел? — простонал Деймос. — Никакой грации. Одно сплошное усилие. Придворные так не держатся. Они томно опираются.

Ронарт внимательно смотрел на свою ученицу, которая сидела, вцепившись в скамью, словно готовилась к атаке. Он поднял с пола плащ и попытался накинуть его ей на плечи, но она лишь раздражённо дёрнула плечом, и мантия упала на пол.

— Этот плащ из горностая, — сказал он, поднимая его, — он дорогой и белый. Ты должна носить его так, будто он ничего не весит. Элегантно.

Дагна нахмурилась и посмотрела на него с недоумением.

— Он мешает мне двигаться.

— Потому что ты должна стоять неподвижно! Ты — статуя! Роскошная, неприступная статуя!

Уроки продолжались, и с каждым новым правилом пропасть между Дагной и образом принцессы казалась всё непреодолимее. Время до Эшверна неумолимо сокращалось.

Ронарт посмотрел на Дагну с выражением человека, который пытается обучить камень плавать. Он вздохнул, поднял плащ и снова накинул его ей на плечи, завязав концы узлом под подбородком.

— Ладно, забудь про мантии. Забудь про павлинов. Начнём с основ. Сидение.

Дагна сидела прямо и напряжённо, её спина была неестественно прямой, а плечи — как будто она готовилась к удару.

— Нет, нет, нет, — застонал Ронарт, нервно обходя её. — Ты не на военном совете. Ты… устала. Ты — изнеженный цветок. Тебе нужно… расслабиться.

Он попытался придать её позе лёгкость, слегка надавив на плечо, но Дагна напряглась ещё сильнее. Ронарт отпрянул, боясь, что его рука сломается о её мышцы.

— Расслабься, — повторил он, пытаясь сохранить спокойствие. — Как котёнок на подушке. Мягко, расслабленно.

— Коты раздражают, — мрачно сказала Дагна, но всё же сделала попытку немного ссутулиться. Однако её движения были резкими и неестественными, словно она готовилась к прыжку.

Деймос, не открывая глаз, медленно провёл рукой по воздуху, как будто рисуя невидимую картину.

— Представь, что ты — желе, — сказал он. — Дорогое, аристократическое желе… Ты колышешься от лёгкого ветерка.

Дагна посмотрела на него с таким выражением, будто он предложил ей съесть что-то несъедобное.

— Я не желе, — отрезала она. — Я камень.

— Отлично! — воскликнул Ронарт, хватаясь за любую возможность. — Ты — драгоценный камень. Твёрдый, холодный и неприступный. Ты просто лежишь на бархате и сияешь. Тебе не нужно двигаться, просто… сияй. Молча.

Ронарту показалось, что идея быть неподвижным камнем понравилась Дагне больше, чем быть желе или котёнком. Она немного расслабилась, её взгляд стал чуть более рассеянным, что на её лице было равносильно выражению задумчивости.

— Прогресс, — тихо прошептал Ронарт, обращаясь к Деймосу. — Она уже не выглядит готовой к бою.

— Ликуйте, — ответил Деймос без эмоций. — Теперь нужно научить её сиять нужным цветом. Желательно не кроваво-красным.

Воодушевлённый небольшим успехом, Ронарт решил перейти к следующему этапу.

— Сидение — это уже неплохо, — сказал он. — Теперь… жесты. Принцессы не размахивают руками, как мельница. Их движения… скупы и экономны. — Он поднял руку и изящным движением отвёл воображаемую прядь волос. — Видишь? Минимум движений, максимум смысла.

Дагна внимательно посмотрела на Ронарта, затем медленно подняла руку и почесала кончик носа тыльной стороной ладони.

— Так? — спросила она.

— Нет, — ответил Ронарт, зажмурившись. — Это — «у меня чешется нос», но мы к этому ещё вернёмся. А пока давайте просто попробуем ничего не делать. Сидите и смотрите свысока. Молчите. Если кто-то обратится — кивните. Если задаст вопрос — посмотрите на меня. Я буду отвечать.

Дагна кивнула, и на этот раз её кивок был чуть менее похож на движение совы, высматривающей добычу.

В повозке наступила хрупкая, зыбкая тишина, которую нарушал только скрип колёс. Двое мужчин с надеждой смотрели на свою ученицу. Она, уставившись в стену, пыталась воплотить в жизнь их безумные инструкции. До Эшверна оставалось семь дней. Семь дней на то, чтобы превратить скалу в драгоценность.

Ронарт внимательно наблюдал за Дагной. Она сидела, уставившись в стену с выражением человека, который пытается сжечь её взглядом. Хрупкая иллюзия прогресса таяла на глазах.

— Ладно, — тихо прошептал он Деймосу. — Молчание — это хорошо, но она не может молчать вечно. Рано или поздно ей придётся что-то сказать. Хотя бы одно слово. Давайте отработаем одно-единственное слово, которое она сможет использовать как универсальный ответ.

Деймос мрачно усмехнулся, не открывая глаз.

— Предлагаю — «прекрасно». Оно многозначное. Можно сказать это с лёгкой улыбкой, когда тебе дарят драгоценность. Можно прошипеть это сквозь зубы, когда тебя оскорбляют. Можно произнести это с лёгкой ноткой скуки, когда спрашивают о погоде. Универсальный инструмент.

— Гениально, — сказал Ронарт и повернулся к Дагне. — Слушай внимательно. Запоминаем: — пре-кра-сно. Попробуй произнести.

Дагна медленно перевела на него взгляд, её губы шевельнулись, будто пробуя это слово на вкус.

— Пре… прекрасно, — сказала она. Звучало это как приговор, вынесенный с ледяным спокойствием.

— Нет! — взмолился Ронарт. — Ты не объявляешь приговор! Ты… восхищаешься! Попробуй снова, с лёгкой улыбкой. — Он изобразил жутковатую, неестественную ухмылку.

Дагна скривила губы, обнажив зубы. Получился оскал голодного волка.

— Прекрасно, — повторила она.

Деймос содрогнулся.

— Лучше пусть молчит. Пусть просто кивает. Слегка, одобрительно. Как будто она только что решила, что подданный может продолжать существовать.

Ронарт, почти смирившись, подошёл к Дагне и попытался придать её голове нужный угол и амплитуду для — одобрительного кивка. Его усилия напоминали попытку придать изящный изгиб стальной балке.

Внезапно повозка резко дёрнулась и остановилась. Снаружи послышались голоса, ржание лошадей и металлический лязг. Сердце Ронарта упало в сапоги. Они остановились. Кто-то подходил к их повозке.

— Маска! — прошипел Деймос, мгновенно напрягаясь и принимая позу почтительного слуги. Его взгляд стал пустым и отрешённым.

Ронарт отпрыгнул от Дагны, отчаянно пытаясь придать своему лицу выражение — верного стражника, а не — паникующего заговорщика.

Шторы у входа в повозку отодвинулись, и на пороге появился капитан паладинов. Его взгляд скользнул по внутреннему убранству, задержался на неподвижной Дагне, на напряжённом Ронарте и бесстрастном Деймосе.

— Всё в порядке? — спросил капитан с подозрительной вежливостью. — Послышались… странные звуки.

Ронарт с трудом сглотнул, не смея дышать. Он ощущал, как его лицо могло выдать все его мысли в любую секунду. Он бросил взгляд на Дагну, моля её оставаться на месте.

Дагна медленно повернула голову в сторону капитана, её взгляд был холодным и сосредоточенным, как у профессионального убийцы, которому только что указали на новую жертву. Её губы едва заметно дрогнули.

— Прекрасно, — произнесла она ледяным, бесстрастным тоном, который они отрабатывали.

Капитан паладинов замер, его лицо отразило неуверенность. Этот тон, это презрение… Он был до боли знаком. Точно так же с ним разговаривала настоящая принцесса, когда была в плохом настроении. Он невольно выпрямился.

— Прошу прощения, ваше высочество, — пробормотал он, отходя назад и опуская глаза. — Я… побеспокоил вас. Из-за ветра показалось.

Шторы закрылись, и в повозке воцарилась напряжённая тишина. Ронарт и Деймос обменялись взглядами, не веря в происходящее. Это сработало. Каким-то нелепым, странным образом, но это сработало.

Дагна, сохраняя непроницаемое выражение лица, медленно перевела взгляд на Ронарта.

— Сколько ещё? — спросила она своим привычным грубым тоном.

Ронарт тихо рассмеялся, нервно и обречённо.

— До конца, тушка. До конца.

Повозка снова двинулась с места, едва Ронарт успел перевести дыхание после ухода капитана. Хрупкое затишье длилось недолго. Через несколько минут шаги снаружи изменились — теперь они были лёгкими и почти бесшумными, что делало их ещё более зловещими. Занавеска у входа отодвинулась без стука.

На пороге стоял вовсе не паладин. Это был пожилой мужчина в безупречно чистом, хотя и походном камзоле с неброским, но узнаваемым гербом Лифона. Его седые волосы были аккуратно уложены, а взгляд за очками был острым и проницательным. Отец Луциан — воспитатель, наставник и, по слухам, единственный человек, чьё мнение принцесса Эллианора хоть как-то принимала во внимание.

Он вошёл без приглашения, его движения были тихими и уверенными. Его глаза мгновенно оценили обстановку: Деймос застыл в почтительном полупоклоне, Ронарт замер в неестественной позе — расслабленной готовности, а Дагна сидела с каменным лицом, глядя куда-то поверх его головы.

— Ваше высочество, — его голос был тихим, вежливым и сухим, как осенний лист. Он склонил голову в уважительном, но не подобострастном поклоне в сторону Дагны. — Рад видеть вас в добром здравии. Напряжение последних дней, наверное, было огромным.

Он сделал паузу, но Дагна, следуя указаниям — молчи и смотри свысока, лишь медленно перевела на него взгляд, полный молчаливого вопроса: — кто ты такой?

Луциан не смутился. Он достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги с массивной восковой печатью.

— Я послан передать вам послание от правителя Эшверна, — он развернул письмо, но читать его не стал, а просто озвучил его содержание, не отрывая глаз от Дагны. — Разумеется, он вне себя от радости, узнав о вашем удивительном путешествии, и жаждет встретиться лично, чтобы выразить свои чувства той, кто сумела организовать столь… впечатляющее и запоминающееся шествие через его владения.

Его интонация при словах — «впечатляющее и запоминающееся» была пропитана лёгкой, едва уловимой иронией.

— Кроме того, — Луциан продолжил, его голос стал ещё более сухим, — учитывая исключительные обстоятельства и масштаб… этого похода, его финансисты требуют вести самый подробный отчёт о каждой потраченной монете. О содержании стражи, о провизиях, о… строительстве моста. — Он едва заметно улыбнулся уголками губ. — Такова уж бюрократия.

Его взгляд наконец оторвался от Дагны и переметнулся на Ронарта и Деймоса. Взгляд был не враждебным, а скорее оценивающим, холодным и абсолютно непроницаемым.

— И говоря о страже… — Отец Луциан сложил письмо и аккуратно убрал его обратно. — Ваше высочество, я понимаю вашу… благодарность этим людям. Но оставлять их без присмотра придворных из вашей свиты — это не совсем правильно. Не по протоколу. Я настоятельно советую позволить мне или одному из паладинов оставаться с вами во время вашего… выздоровления.

В повозке воцарилась вязкая, почти осязаемая тишина. Луциан не угрожал. Он просто изложил факты, вежливо и непреклонно. Его присутствие было опаснее криков целой армии паладинов. Он смотрел на Дагну, ожидая ответа, который она не могла дать.

— Прекрасно.

Это слово повисло в воздухе, хрупкое и выверенное. Оно прозвучало с той ледяной, отстранённой вежливостью, которой их так старательно обучал Деймос.

Лицо отца Луциана преобразилось. Суровые складки вокруг рта смягчились, а в глазах вспыхнул настоящий, неподдельный огонь радости и… облегчения. Он увидел в этом слове не просто формальность, а возвращение своей воспитанницы — холодной и уверенной принцессы. Он даже выпрямился, и его следующая фраза прозвучала почти с теплотой.

— Правда, ваше высочество? Это… это действительно прекрасно слышать! — Он почти просиял, его суровый взгляд смягчился. — Значит, мы можем…

И тут раздался раскат грома.

— Нет.

Это было не ледяное — «прекрасно». Это было короткое, рубленое, каменное — «нет». Оно прозвучало с такой жёсткостью, бескомпромиссной окончательностью, что будто срезало ножами все только что нарисованные надежды.

Радость на лице Луциана померкла, и его проницательный взгляд стал холодным и настороженным. Он смотрел на Дагну с пристальным вниманием, не как на спасённую принцессу, а словно на загадочный и внезапно подозрительный объект.

Внутри Ронарта всё сжалось от тревоги. Его рука невольно потянулась к спрятанному ножу — не для нападения, а в поисках хоть какого-то твёрдого якоря в роящемся мире. Всё было кончено. Она всё испортила одним словом.

Лицо Деймоса, казалось, не изменилось, но на висках выступили капельки пота, а пальцы, скрытые в складках плаща, побелели от напряжения. Иллюзия принцессы над Дагной дрогнула, став чуть более прозрачной и менее убедительной.

Луциан молчал, лишь пристально наблюдал. Его взгляд скользнул с неподвижного лица Дагны на бледное и напряжённое лицо Ронарта, затем на застывшего Деймоса и снова вернулся к Дагне. Тишина в повозке стала густой и давящей, словно смола. Она звенела в ушах.

Он снова медленно достал письмо из Эшверна, словно искал в нём скрытый смысл или просто хотел занять чем-то руки, пока его разум лихорадочно работал.

— Я понимаю, — наконец произнёс он сухо и безлично, но с явной стальной ноткой в голосе. — Вы всё ещё не пришли в себя после пережитого ужаса. Ваши реакции непредсказуемы. — Он убрал письмо обратно в складки одежды. — Возможно, я был слишком настойчив. Я оставлю вас под защитой ваших… спасителей.

Луциан поклонился ещё раз, но на этот раз его спина была прямой, а взгляд, устремлённый в пол, источал скрытую угрозу.

— Но будьте уверены, ваше высочество, — тихо добавил он, поворачиваясь к выходу, — ваше благополучие будет под самым тщательным наблюдением.

С этими словами, которые звучали страшнее любой открытой угрозы, он бесшумно опустил занавеску.

В повозке остались только трое. Трое и гробовая тишина, которую никто не решался нарушить. Они только что отразили первую атаку самого опасного человека в обозе. Но они понимали — это была не победа, а начало конца. Луциан что-то заподозрил, и теперь он не отступит.

Занавеска захлопнулась за спиной отца Луциана, отделив его от трёх пар глаз, в которых застыл животный ужас. Он двинулся к своим паладинам, его мысли лихорадочно метались, пытаясь осмыслить странное поведение — «принцессы». Но внезапно чья-то цепкая, неожиданно сильная рука схватила его за рукав чуть выше локтя.

Луциан, вырванный из глубокой задумчивости, резко развернулся, готовый обрушиться на наглеца, однако слова застряли у него в горле.

Перед ним стояла женщина. Высокая, худощавая, с лицом, изрезанным усталостью и озабоченностью, словно временем. Она была одета в простую, но безупречно чистую рясу госпитальерки, на которой выделялась нашивка полевого госпиталя. Её глаза, цвета серого неба, смотрели на него без тени подобострастия, с холодной практичностью хирурга, оценивающего очередного пациента.

— Мессе Луциан, — её голос был низким, лишённым эмоций, и резал воздух, как скальпель. — Вы нужны. Срочно.

Луциан, всё ещё погружённый в мысли о повозке с её гнетущей атмосферой, на мгновение растерялся от такой дерзости.

— Сестра, я сейчас занят чрезвычайно важным… — начал он, пытаясь высвободить руку, но её хватка только усилилась.

— Все заняты чрезвычайно важным, — ответила она, не повышая голоса. Её взгляд скользнул в сторону повозки, и на её лице промелькнуло что-то — не презрение, а скорее усталое раздражение от всех этих церемоний, когда в палатках стонут раненые. — Следуйте за мной. Без слов.

И, мгновенно сменив резкость на сухую, официальную интонацию, добавила чуть мягче, но не оставив места для возражений:

— В северном крыле раненые требуют вашего присутствия для сверки отчётов. Не могу отпустить ни одного целителя без вашей визы.

Она развернулась и потащила его за собой, не дожидаясь ответа. Луциан, ошеломлённый такой прямолинейностью, на секунду остановился, бросив последний взгляд на злосчастную повозку. Подозрения никуда не исчезли, они лишь отступили перед острой реальностью войны и её последствий, которые олицетворяла эта женщина. С глухим вздохом он позволил ей увести себя, его разум разрывался между поведением принцессы, напоминавшим деревенскую наивность, и скучными, но жизненно важными столбцами цифр в госпитальных книгах. Ирония судьбы была поистине изощрённой.

Из тени разбитой повозки, заваленной ящиками с трофеями, за всем действом наблюдали три пары плоских, невыразительных глаз. — «Тихие из Эшверна». Они видели, как отец Луциан с подозрительной поспешностью направился к повозке — спасённой принцессы. Видели, как он исчез внутри, а затем вышел с тем странным, заторможенным видом человека, чей ум был перегружен противоречивыми данными.

И они видели, как его почти насильно утащила госпитальерка.

Один из теней, тот, что стоял ближе к краю, без движения извлёк из складок одежды маленький кристалл и начал диктовать в записывающее устройство:

— Наблюдение. Объект: Луциан. Состояние: повышенная настороженность. Цель: повозка принцессы. Результат: выход с признаками когнитивного диссонанса. Взаимодействие: конфликт приоритетов. Вероятность обнаружения аномалии: высокая. Рекомендация: усилить готовность. Запросить инструкции.

После завершения записи он отправил её в Эшверн, где уже вовсю кипела подготовка к встрече странной делегации ради свадьбы.

Луциан, отец принцессы, машинально подписывал бумаги, которые ему подсовывала сестра-госпитальерка. Он не видел ни строк, ни цифр, перед его глазами мелькали два образа.

Первый — идеальная, холодная маска принцессы Эллианоры, произносящей ледяное — «прекрасно». Словно сошедшая с портрета.

Второй — короткое, резкое, животное — «нет», которое срезало всё наносное и обнажило что-то чужеродное, грубое и пугающе простое.

Перо замерло над очередным рапортом, по позвоночнику пробежал холодок. Это было не просто раздражение из-за странностей выздоравливающей. Что-то было глубоко не так.

Он резко поднял голову и посмотрел на повозку, окружённую паладинами и его собственными обострившимися подозрениями.

Пальцы непроизвольно сжали перо до побелевших костяшек. Эти наёмники. Слишком удобные спасители. Слишком странная атмосфера в повозке. Слишком резкий контраст в её поведении.

Он не знал, что происходит, но чувствовал — игра только началась, и он уже пропустил первый ход.

— Мессе? — сухой голос госпитальерки вернул его к реальности. — Вы закончили? Здесь люди ждут.

Луциан медленно поставил визу. Его лицо стало непроницаемой маской советника, но внутри всё застыло. Началась новая, тихая и гораздо более опасная миссия. Миссия по выяснению правды.

Глава 7. Союзник?

За окнами повозки царила непроглядная тьма, словно сотканная самим Деймосом. Она давила, окутывая всё вокруг. В этой иллюзии покоя едва различались отблески костров и приглушённые голоса ночного караула. Внутри повозки была своя, особая темнота. В ней звучали тяжёлое, ровное дыхание Дагны, уже погрузившейся в сон праведницы, и нервный шёпот Ронарта и Деймоса.

— Ещё раз, — прошипел Ронарт, в очередной раз пытаясь вдолбить в голову что-то важное. — Герцог Альберт из Веймута. Толстый. Лысый. Обожал своих гончих больше, чем семью. Сдох в прошлом году от обжорства устрицами. Если спросят — кивни с лёгкой грустью. Будто вспоминаешь его… устриц.

Дагна что-то пробормотала во сне, кажется, о порции тушёнки.

— Не слышу этой твоей элегантной грусти! — раздражённо воскликнул Ронарт, потирая виски.

— Оставь её, — глухо сказал Деймос, полулёжа и закрывая глаза рукой. Его лицо было серым от усталости, пальцы слегка подрагивали. Поддерживать иллюзию даже во сне — принцессы было всё равно что удерживать полное ведро воды, не пролив ни капли. — Пусть выспится. Завтра нас ждёт ещё тот ад.

В этот момент скрип шагов за повозкой раздался так громко, что это было похоже на пушечный выстрел. Они замерли. Шаги были лёгкими, точными и почти крадущимися. Этот звук был знаком.

Занавеска у входа без предупреждения отодвинулась. В проёме, освещённый тусклым светом ночного факела, стоял отец Луциан. В его руках был небольшой серебряный кубок, от которого поднимался лёгкий пар и исходил терпкий аромат пряного вина.

— Ваше высочество, — его голос звучал мягко, но в нём была скрытая угроза. — Я принёс вам успокоительное. После всех потрясений сон редко приходит сам.

Его взгляд скользнул по фигуре — принцессы, неподвижно лежащей на импровизированной кровати, затем переметнулся на Ронарта и Деймоса, застывших в неестественных позах. Войдя, он бесшумно опустил занавеску, и повозка вдруг стала катастрофически тесной.

— Я её не разбужу, — тихо сказал Луциан и, удобно устроившись на единственном свободном ящике, поставил кубок на пол. — Просто посижу. Хочу убедиться, что её сон спокоен. Всё-таки тревожно за её благополучие после всего произошедшего.

Он пристально посмотрел на Дагну. Тишина давила на уши.

— Вы даже не представляете, какая это ответственность, — продолжил Луциан, не отводя взгляда. — Воспитывать её с пелёнок, помнить каждую мелочь. Вот, например, — он перевёл взгляд на Ронарта, и в его глазах заиграли колкие искорки, — после того случая с яблоками в семь лет у неё остался маленький шрам на внутренней стороне левого запястья. Белый, почти незаметный. Вы ведь видели?

Ронарт почувствовал, как дыхание перехватило. Он видел руки Дагны, но все её шрамы были старыми, грубыми и явно от серьёзных травм. Никаких — беленьких, почти незаметных следов детских шалостей.

— Нет, — быстро ответил Деймос, его голос прозвучал ровно, хотя по лицу струился пот. — Мы больше сосредоточились на очевидных ранах после падения.

— Конечно, конечно, — с любезной улыбкой согласился Луциан, снова переведя взгляд на Дагну. — И всё же память — странная вещь. Помню, как она впервые села на пони. Это был подарок от дяди, герцога. Рыжий, строптивый жеребёнок по имени Орешек. Она так боялась его, что плакала. А вы знали, что в детстве она боялась лошадей?

Луциан снова посмотрел на них, и вопрос повис в воздухе. Дагна, в реальной жизни не боявшаяся ничего, кроме недостатка еды, во сне громко чмокнула губами.

Ронарт почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была не допрос, а игра. Луциан не проверял факты — он проверял их. Их реакцию, их нервы. Он расставлял ловушки, наслаждаясь процессом.

— Страх — понятие относительное, мессер, — выдавил Ронарт. — После того, как на тебя падает скала, многие страхи… пересматриваются.

— Глубокомысленно, — почти шёпотом произнёс Луциан с одобрительной, но холодной улыбкой. — Вы не только храбры, но и мудры. Скажите, когда вы вытащили её из-под обломков… она была без сознания или что-то говорила? Шептала? У неё всегда была привычка бормотать что-то на старом наречии в бреду. Это наследственное, от бабушки-герцогини.

Он снова пристально смотрел на них, словно читая каждый мускул, дёргающийся на их лицах, и каждый пот, выступивший на спине.

Деймос чувствовал, как иллюзия над Дагной начала плыть от напряжения. Ему приходилось концентрироваться не только на картинке, но и на этой психологической пытке. Ещё немного, и от — принцессы, казалось, начнёт исходить лёгкое марево.

Ронарт понимал, что они проигрывают. Каждый их ответ, каждая заминка — это ещё один гвоздь в крышку их гроба. Луциан играл с ними, как кот с мышками, и они могли только отчаянно метаться в его лапах.

Тишина в повозке стала густой, как смола. Казалось, даже храп Дагны на мгновение стих, подавленный тяжестью этого безупречно вежливого допроса.

— Старое наречие… — хрипло рассмеялся Ронарт, но звук вышел неестественным и пугающим. — Мессер, ей бы сознание собрать после такого удара, а не наречия вспоминать. Она… мычала, как раненый зверь. Ничего разобрать было нельзя.

Луциан медленно кивнул, его взгляд скользнул по лицу Ронарта, будто читая невидимый текст, и задержался на капле пота, скатившейся с виска.

— Сострадание — редкая и ценная добродетель в наши жестокие времена, — произнёс он с неожиданной грустью. — Вы знаете, когда её принесли после родов… она тоже тихо плакала. Такой крохотный, красный комочек… А теперь вот… — Он махнул рукой, показывая на всё вокруг: на спящую Дагну, на них, на свою беспомощность. — Войны, заговоры, интриги… Всё это отнимает у них детство, уносит самое светлое.

Он умолк, оставив свои слова висеть в воздухе. Это был новый уровень игры. Он не только проверял, но и вовлекал. Создавал общую атмосферу скорби, в которую они должны были войти, чтобы не показаться черствыми и бессердечными. Ронарт почувствовал, как его охватывает тошнота от этого театрального представления.

— Мы… мы сделали всё, что было в наших силах, — пробормотал он, опустив взгляд, не в силах выдержать пронзительный и проницательный взгляд Луциана.

— Я не сомневаюсь, — ответил Луциан с теплотой, которая обжигала сильнее насмешки. — Именно поэтому… — он оживился, его тон стал легким и почти светским, — я хочу, чтобы завтра утром её навестили леди Изабелла и граф Финнан. Из её свиты. Самые преданные. Они сейчас сходят с ума от волнения. Им нужно всего пять минут. Пусть просто увидят, что она жива, что дышит. Это успокоит их и остановит лишние слухи.

У Ронарта внутри всё похолодело. Это был не просто приказ. Это был смертный приговор.

— Ваше высочество… ей нужен покой… — начал он, но Луциан мягко перебил его.

— Именно этот покой они ей и принесут, — улыбнулся он. — Вид близких лиц, знакомые голоса… Это лучшая форма лечения. Она не должна ничего им говорить. Просто… кивнёт. Даст им понять, что узнаёт. Вы ведь поможете, не так ли? Создадите нужную… атмосферу?

Он посмотрел на Деймоса прямо и открыто. Его взгляд ясно говорил: — Я знаю, что ты делаешь. И сейчас я выдвигаю тебе условие.

Деймос медленно, с видимым усилием, приоткрыл глаза. Его взгляд был стеклянным от усталости.

— Всё что угодно… для её высочества, — прошептал он, его голос был едва слышен.

— Прекрасно, — Луциан мягко хлопнул ладонями по коленям и поднялся. — Тогда я не буду вам мешать. Спокойной ночи, господа. И… — он наклонился и поднял нетронутый бокал с вином, — ваша преданность не останется незамеченной.

Он вышел из повозки так же бесшумно, как и появился, оставив за собой шлейф изысканных духов, запах страха и ощущение неизбежной катастрофы.

В повозке воцарилось гробовое молчание.

— Завтра, — произнёс Ронарт хриплым голосом, глядя в пустоту. — Он выводит нас на дневной свет. На суд.

— Он ведёт нас на убой, — поправил Деймос и, закатив глаза, без сил повалился на бок.

Дагна в этот момент громко и оглушительно храпнула, словно соглашаясь с каждым их словом.

Время, последовавшее за уходом Луциана, казалось тягучим и бесконечным. Даже пылинки в воздухе, казалось, замерли, боясь пошевелиться. Тяжёлое и гнетущее молчание давило сильнее, чем любая угроза.

Первым нарушил тишину Деймос. Он резко поднялся, словно пружина, которую сжали до предела. Холодными пальцами он провёл по лицу, стирая обильный холодный пот.

— Он знает, — прошептал он едва слышно, его губы едва двигались, но в этой гнетущей тишине его слова прозвучали громче крика. — Он не спрашивал. Он… показал. Показал, что знает каждый её чих, каждый шрам. Он провёл нас по миниатюрной галерее её жизни, чтобы мы сами поняли, насколько наша подделка жалка и ничтожна.

Ронарт молчал. Он сидел, уставившись в тёмный угол повозки, где тень от ящика напоминала оскал неведомого зверя. Его разум, обычно кишащий безумными планами, был пуст. Пуст и холоден. Перед его глазами стояло только одно: завтрашнее утро. Яркое солнце, ослепительно бьющее в глаза. Два придворных — леди Изабелла и граф Финнан. Их ожившие, полные надежды лица. И они. Три обманщика и их грязная, неряшливая кукла, которую они пытаются выдать за фарфоровую принцессу.

— Целая ночь, — едва слышно произнёс он. Его голос, хриплый и чужой, заставил её вздрогнуть. — Он дал нам целых сутки. Это не проверка, а… Церемония. Отсчёт времени до казни.

С улицы доносился смех ночных дозорных. Кто-то выкрикнул что-то непристойное. Жизнь лагеря шла своим чередом, в то время как их маленький изолированный ад продолжал существовать.

Деймос с силой растирал виски, пытаясь вернуть себе остатки концентрации.

— Иллюзию я ещё могу удерживать. Если к вечеру не справлюсь, то пять минут… Возможно, продержусь, — он замолчал, осознавая абсурдность ситуации. Визуальная составляющая — это полбеды. — Но они будут говорить. Спрашивать. Смотреть на неё. Ожидать, что она… отреагирует. Узнает их. А она…

Деймос бросил взгляд на Дагну. Она, почувствовав его внимание, во сне ухватилась за край одеяла и начала что-то похожее на удушающий приём, одновременно пытаясь обнять. Раздался довольный хрюкающий звук.

Ронарт закрыл глаза.

— Просто кивнёт. Всего лишь, — он горько усмехнулся. — Но как заставить её кивнуть так, чтобы это выглядело не как согласие на дополнительную порцию каши, а… Снисходительно. Милосердно.

— Приставить к виску кинжал, — мрачно предложил Деймос.

— Не сработает. Она просто отнимет кинжал и начнёт точить о него зубы.

Они снова погрузились в тишину. Воздух стал душным и тяжёлым. Казалось, что их окружает множество глаз. Глаза Луциана, глаза паладинов, глаза леди Изабеллы и графа Финнана, которых ещё не было, но уже присутствовали в их воображении, обжигая кожу своими взглядами.

— Другого выхода нет, — спокойно сказал Ронарт. — Мы не можем отказаться. Не можем сбежать. Не можем её обучить. Остаётся только одно.

Он посмотрел на Деймоса с последней, отчаянной надеждой.

— Тебе придётся всё взять на себя. Говорить за неё. Шёпотом, из-за её спины. Надеяться, что они примут твой голос за её, ослабленный болезнью. А она… — Ронарт с грустью посмотрел на свою — ученицу, — …должна будет просто сидеть. Не чесаться. Не рыгать. Не сломать руку одному из старейших друзей своей семьи. Всего пять минут. Разве это сложно?

Его слова прозвучали, как надгробная эпитафия.

Деймос застонал и откинулся назад, закрыв лицо руками. Он уже чувствовал, как его горло сжимается от необходимости изображать женский, высокомерный, надтреснутый голос принцессы. Это казалось невозможным даже для его актёрского мастерства.

Над ними, как насмешка над их недоступным спокойствием, раздавался мощный храп Дагны, который становился всё громче, заглушая их страхи и шёпот, заполняя собой всё пространство, готовое обрушиться на их головы с первыми лучами солнца.

Тишина после ухода Луциана была особенной. Она не просто отсутствовала. Она была живой, плотной, наполненной отзвуками его вежливого, но убийственного голоса и треском разрушающихся надежд. Казалось, даже стены впитывали этот яд и теперь источали его обратно, отравляя воздух.

Ронарт медленно поднялся и, пошатываясь, сделал несколько шагов по качающемуся полу, будто пытаясь физически уйти от неизбежного. Его тень от тусклого ночника металась по стенам, отражая его беспокойство.

— Тихо, — прошипел он, обернувшись к Деймосу. — Говори тише. Ты слышал себя? Это же абсурд! Леди Изабелла, которая, уверен, кормила её манной кашей и вытирала сопли… Она не узнает голос своей воспитанницы даже ослабленным? Она бы впала в истерику, услышав твой сиплый голос, выдаваемый за её!

Он схватился за голову, сжимая виски с такой силой, что костяшки побелели.

— О чём я думаю? Они же будут рядом! Они увидят, что её губы не шевелятся! Увидят, как ты двигаешься за её спиной! Луциан, проклятый, будет стоять рядом и наблюдать! Он ждёт этого! Ждёт, чтобы мы опозорились перед всеми!

Деймос молчал. Он сидел, сгорбившись, его плечи были напряжены от истощения, а не от концентрации. Он смотрел на свои дрожащие руки, лежащие на коленях.

— Не получится, — наконец выдавил он, не поднимая глаз. — Я… не смогу одновременно удерживать иллюзию… и говорить. Мозг… взорвётся.

Он сделал паузу, чтобы перевести дух.

— Ты прав. Это самоубийство. Красивое, театральное. Он выставит нас на арену, и мы сами перережем себе глотки на потеху публике.

Ронарт издал звук, напоминающий одновременно смех и стон.

— Ты уже начинаешь думать, как они. Скоро будешь учить этикет за столом.

— К чёрту этикет, — безжизненно ответил Деймос. — Я уже забыл, каково это — держать вилку как принцесса.

Он откинулся на ящики и закрыл глаза, но сон ускользал от него, как от прокажённого. Веки дёргались, под ними метались цифры и расчёты, но всё сводилось к нулю.

Ронарт снова начал ходить. Его мозг, не найдя решения, генерировал абсурдные идеи.

— Сказать, что она больна корью. Страшной, обезображивающей корью. И она заразна. Нельзя подходить, только смотреть издалека.

— Он потребует показать хотя бы одно пятно, — парировал Деймос, не открывая глаз. — Или пригласит лекаря.

— Тогда… она впала в мистический транс! Говорит на языке древних богов! Мы — её жрецы, интерпретаторы!

— Они решат, что она одержима демоном, и потребуют экзорцизма. С калёным железом и святой водой. Нет уж.

Ронарт упёрся лбом в стенку повозки.

— Значит, конец. Просто… конец, — он слабо ударил кулаком по обшивке. — Мы прошли через столько всего… Столько испытаний… Чтобы вот так… Из-за светской беседы.

Дагна громко захрапела, перевернувшись на другой бок и увлекая за собой одеяло. Её движение было простым, естественным и лишённым драматизма, контрастируя с их истерикой.

Они молча смотрели на неё. На живой, дышащий, бесполезный в этой ситуации актив.

— Ладно, — выдохнул Ронарт, отходя от стенки. Его голос стал плоским, приняв неизбежное. — Утром ты делаешь всё возможное. Я встану позади, буду прикрывать тебя. Если что… отвлеку их. Крикну: «СМОТРИТЕ, ПЕГАС!», и побегу в сторону. А ты… хватай её и беги. Куда угодно.

Деймос открыл глаза и посмотрел на него с вопросом.

— Это твой план?

— Это не план. Это… отвлекающий манёвр. Чтобы у вас был шанс. Ценой одного многословного идиота.

Они смотрели друг на друга в тусклом свете. В этой безумной идее была странная логика. Логика последнего рубежа.

В этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь храпом спящей — принцессы, они встретили первые предрассветные признаки. За окном было ещё темно, но тьма уже не была такой плотной. Скоро должно было наступить утро, а вместе с ним — суд.

Серый, суровый свет утра начал проникать сквозь щели повозки. Он не нёс надежды, лишь подчеркивал масштаб грядущей катастрофы. Ронарт, выглядевший гораздо старше своих лет после бессонной ночи, опустился перед Дагной на корточки. Она уже проснулась и с хрустом разминала шею, как обычно.

— Слушай, — начал он, с трудом сохраняя спокойствие в голосе. — Сейчас придут люди. Очень важные люди. Они любят ту, другую, ту, которую мы все изображаем.

Дагна прекратила разминать шею и посмотрела на него своим обычным, немного отрешённым взглядом.

— Кто?

— Неважно! — голос Ронарта дрогнул, но он взял себя в руки. — Важно, что они будут смотреть на тебя. Говорить с тобой. Ты… — он сделал глубокий вдох, как будто готовясь к самому важному событию в своей жизни, — …ты просто должна сидеть. Сидеть и молчать. Как камень. Тот самый драгоценный камень, о котором мы говорили. Ты сможешь это сделать?

— Смогу, — безразлично ответила Дагна, потянувшись за краюхой хлеба.

— НЕТ! — Ронарт схватил её за руку, не давая ей взять еду. — Не сможешь! Они будут ждать, что ты как-то отреагируешь! Узнаешь их! Если ты просто будешь сидеть… они поймут, что что-то не так!

— Сделаю им больно, — предложила Дагна, как всегда переходя к самому очевидному решению. — Тогда уйдут.

Деймос, наблюдавший за происходящим с потухшим взглядом, беззвучно молился, надеясь, что это всего лишь сон.

— Нельзя делать им больно! — Ронарт почти плакал от отчаяния. — Это её друзья! Её свита! Если ты сделаешь им больно, нас растерзают! Понимаешь? РАСТЕРЗАЮТ. Медленно.

Дагна нахмурилась. Идея друзей и свиты не укладывалась в её голове, уступая место концепции — устранить угрозу.

— Мешают — убрать. Сильно мешают — убить, — она посмотрела на сжатый кулак, оценивая его силу.

Ронарт схватил со стола грязную кожаную карту иерархии и ткнул пальцем в неё.

— Видишь? Вот это — они, а вот это — мы. Они приходят, говорят: «Здравствуйте, а мы…» то есть ты молчишь, а мы… о боги… — он запутался в словах и снова указал на карту. — Они не мешают! Они проверяют! Как инспекторы на кухне! Ты ведь не бьёшь инспекторов, верно?

Дагна внимательно посмотрела на карту, потом на Ронарта, и в её глазах мелькнула искра понимания. Она резко ткнула указательным пальцем в центр карты.

ШМЯК!

Палец прошёл сквозь кожу, пергамент и дерево стола, как сквозь масло. В повозке повисла ошеломлённая тишина. Дагна вытащила палец, оставив за собой аккуратную дыру.

— Не мешают, — заключила она, глядя на свою работу. — Проверили. Можно идти.

Ронарт медленно опустил голову на край стола, рядом с новой дырой. Его плечи начали дрожать. Сначала это выглядело как рыдания, но через мгновение стало ясно — это был истерический, беззвучный смех, от которого становилось ещё страшнее.

Деймос закрыл глаза.

— Я даже не знаю, что сказать, — прошептал он. — Это… это новый уровень. Она не просто не понимает. Она… гениально, принципиально, космически не от мира сего. Мы пытаемся объяснить ей правила игры, а она играет в… в дырявую реальность.

Ронарт поднял голову, его лицо было искажено безумной ухмылкой.

— Понимаешь?! — воскликнул он, обращаясь к Деймосу. — Она права! Абсолютно права! Это самое логичное решение! Просто… продырявить реальность и уйти в неё! Почему мы раньше об этом не подумали?

Он снова засмеялся вслух, и его смех оказался страшнее любого крика.

Дагна с недоумением наблюдала за происходящим, вытирая испачканный палец о штанину. Она явно была удовлетворена тем, что наконец-то прояснила ситуацию.

За стеной послышались отчётливые шаги, щелчки оружия и приглушённые, но оживлённые голоса. Леди Изабелла и граф Финнан уже здесь.

Веселье Ронарта сразу прекратилось. Его лицо исказилось от ужаса. Деймос побледнел ещё сильнее, если это было возможно.

— Принцесса сидела перед ними, готовая либо замолчать, как скала, либо атаковать гостя вместе с его доспехами. Ни один из этих вариантов не сулил им ничего хорошего.

Стук в дверь повозки раздался, как гром в маленьком душном пространстве их кошмара. Тихий, почти вежливый, но от этого ещё более пугающий.

Ронарт и Деймос вздрогнули одновременно, как марионетки. Их глаза, полные паники, встретились. Взгляд говорил всё: — Началось.

За дверью раздался спокойный, бархатистый голос Луциана:

— Ваше высочество? Вы позволите войти? Леди Изабелла и граф Финнан не могут дождаться, чтобы лично увидеть ваше выздоровление.

Дагна, услышав чужие голоса, перестала разглядывать дырку в столе и посмотрела на дверь с лёгким любопытством, как дикий зверь, учуявший новый запах.

Ронарт, руководствуясь инстинктом самосохранения, бросился к ней и, схватив за плечи, прошипел уже не умоляя, а приказывая:

— Сидеть! Не двигаться! Не говорить ничего! Только кивать! Ты поняла?!

Он яростно тряс её, но это было бесполезно.

Дагна медленно перевела на него взгляд.

— Мешаете? — спросила она, и в её глазах мелькнул опасный блеск.

— НЕТ! — воскликнул Ронарт, отпуская её и отскакивая, как от раскалённого железа. — Это гости! Почётные! Важные! Кивни им, и они подарят тебе… вкуснятину! Да, целую кучу!

Слово — вкуснятина заставило Дагну задуматься. Она даже облизнулась.

В этот момент дверь приоткрылась, и в проёме появилась улыбающаяся физиономия графа Финнана, за его плечом — изящное, худощавое лицо леди Изабеллы, на котором читалась лёгкая тревога.

— Элли, дорогая! — радостно воскликнул граф, входя внутрь. — Мы так испугались! Не позволяй больше так шутить с каретами!

Леди Изабелла, сдержанная и элегантная, мягко улыбнулась, но её глаза жадно смотрели на сидящую фигуру — принцессы.

Ронарт и Деймос замерли на своих местах: Ронарт — в полуприседе с выпученными глазами, Деймос — прижавшись к стене, его лицо искажено невероятным усилием удержать иллюзию, которая под давлением стресса начала слегка дрожать — вокруг Дагны появились едва заметные марева, словно её контуры собирались поплыть.

Луциан вошёл последним. Его холодный и проницательный взгляд скользнул по обоим наёмникам, оценивая степень их тревоги, а затем устремился к Дагне, выискивая малейшую оплошность.

Дагна продолжала смотреть на гостей. Долго, пристально, не моргая. Тишина стала почти оглушительной. Граф Финнан почувствовал себя неловко под этим взглядом.

— Ну что, плутовка, не узнаешь старых друзей? — попытался пошутить он, но шутка прозвучала напряжённо.

Ронарт, затаив дыхание, мысленно молился:

«Кивни. Просто кивни. Как камень. Как драгоценный, немой камень».

И Дагна кивнула.

Один раз, резко и коротко, с такой силой, что её голова едва не вдавилась в плечи, она кивнула. Это был не королевский поклон, а жест мясника, рубящего тушу топором по плахе.

Леди Изабелла вздрогнула и отступила на шаг. Граф Финнан застыл с открытым ртом, а Луциан приподнял бровь в молчаливом удивлении.

— О! — воскликнул Ронарт с наигранной радостью. — Видите! Она узнала вас! Она очень рада! Просто… слаба ещё. Очень слаба. Доктор сказал: минимальные движения! — Он засуетился, словно пытался защитить Дагну от неминуемой опасности.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился граф Финнан, смущённый и растерянный после такого — радушного приёма. — Мы не будем вас утомлять, дитя моё. Просто хотели посмотреть… Ты выглядишь… — он запнулся, не зная, как описать человека, только что кивнувшего ему с силой кузнечного молота.

— Прекрасно, — прошипел Деймос из своего угла, его голос дрогнул от напряжения. — Она выглядит прекрасно для своих обстоятельств.

Все взгляды устремились на него. Леди Изабелла прищурилась, пытаясь понять, что происходит.

— Ваш голос… Вы нездоровы, молодой человек? — спросила она с вежливым участием.

Деймос, бледный как полотно, лишь покачал головой, не в силах произнести ни слова.

Луциан наблюдал за этой сценой с холодным, почти научным интересом, словно коллекционер, изучающий редкое насекомое.

Дагна, выполнив свой — ритуал и удовлетворив любопытство, потеряла интерес к гостям. Её взгляд упал на рукав платья, где прилипла крошка хлеба. Она поднесла руку ко рту и ловким движением языка слизнула её.

В повозке наступила мёртвая тишина. Граф Финнан покраснел, а леди Изабелла побледнела от удивления. Подобные манеры были за гранью даже для эксцентричной принцессы.

Ронарт почувствовал, как земля уходит из-под ног. Они оказались на краю пропасти, держась за соломинку, и теперь она начала гореть.

Ледяная тишина, установившаяся после этого — застольного инцидента, была густой и липкой, как смола. Граф Финнан прокашлялся, пытаясь скрыть смущение и найти хоть что-то, что можно было бы сказать. Леди Изабелла неотрывно смотрела на — принцессу, её сердце билось в такт с тревогой и надеждой.

Ронарт пытался изобразить на лице что-то среднее между странной улыбкой и маской отчаяния, мысленно прощаясь с жизнью.

Деймос чувствовал, как его разум начинает рушиться. Удерживать иллюзию под пристальными взглядами, в состоянии паники и после бессонной ночи, было невыносимо. Пот заливал ему глаза, в висках стучало, перед глазами мелькали чёрные точки. Образ, наложенный на Дагну, начал — пульсировать, теряя чёткость, словно плохо настроенное зеркало.

И в этот момент произошло нечто, от чего кровь застыла в жилах.

Из-за его спины, из тени в углу повозки, где, казалось, ничего не было, кроме ящиков и старой ткани, появилась рука. Бледная, с длинными пальцами и ухоженными ногтями, она двигалась с неестественной, призрачной плавностью.

Холодные пальцы обхватили его шею сзади. Прикосновение было ледяным и влажным, как у трупа. Деймос задрожал всем телом, но не мог пошевелиться, парализованный ужасом. Пальцы начали медленно сдавливать его горло.

И тогда, почти касаясь уха, прошептал голос, сладкий и вкрадчивый, но от этого не менее пугающий.

— Думал, я просто так тебя отпущу, мой милый иллюзионист? Думал, позволю уйти тому, кто единственный сумел меня так… развлечь?

Деймос закрыл глаза, в которых отражались боль и паника. Он изо всех сил старался держаться, но его силы были на пределе. Иллюзия над Дагной задрожала ещё сильнее. На мгновение всем, включая удивлённых гостей, показалось, что черты лица принцессы начали расплываться, а под ними вдруг проступило другое лицо — более грубое, с резкими скулами и военной стрижкой.

Леди Изабелла ахнула и прикрыла рот веером. Граф Финнан растерянно протёр глаза.

— Элли, дорогая, ты в порядке? Почему у тебя такое лицо… — он не смог подобрать слова.

Луциан, внимательно наблюдавший за происходящим, прищурился. Его аналитический ум работал на пределе, пытаясь связать все факты: странное поведение помощника, его срывающийся голос, а теперь и этот мираж.

Когда Ронарт увидел, что с Деймосом происходит что-то странное, он бросился вперёд, защищая Дагну от любопытных взглядов гостей.

— Лицевой спазм! — выкрикнул он, сам не веря в свои слова. — Последствия травмы! Доктор предупреждал! Это временное явление, скоро пройдёт!

Тем временем ледяные пальцы сильнее сжали шею Деймоса, лишая его возможности дышать. Его собственные пальцы судорожно впились в сиденье. Сила, удерживающая иллюзию, натянулась, как струна, готовая порваться.

Шёпот в ухо стал более отчётливым и ядовитым, наслаждаясь его беспомощностью:

— Ты мой, Деймос. Я следил за тобой с самого начала. Такой талант… такой цинизм… Зачем тебе пропадать в трущобах? Нет, ты будешь играть в моей игре. До самого конца. А теперь… держись. Не подведи меня. Мне нужен хороший спектакль.

Внезапно давление ослабло, и рука исчезла так же внезапно, как появилась, оставив на шее Деймоса ледяной, влажный след и жгучую боль.

Деймос судорожно вдохнул, чуть не потеряв сознание. Собрав всю свою волю и остатки сил, он попытался сосредоточиться. Плывущее, двоящееся изображение над Дагной снова стало чётким, но теперь оно выглядело бледным и размытым, как дымка.

В повозке воцарилась тяжёлая, недоумевающая тишина. Гости были смущены и напуганы. Луциан был заинтригован как никогда. Ронарт чуть не упал в обморок. А Дагна, осознав, что на неё снова все смотрят, решила повторить свой трюк и потянулась рукавом ко рту, чтобы слизнуть несуществующую крошку.

Рука Дагны почти коснулась губ, когда Луциан быстро вмешался. Он не стал кричать или бросаться вперёд. Он просто сделал шаг вперёд, оказавшись между гостями и тем, что они принимали за принцессу. Его спина полностью закрыла обзор.

— Леди Изабелла, граф, прошу вас, не волнуйтесь, — его голос звучал уверенно и искренне. Он протянул руки вперёд, как бы ограждая пространство. — Это действительно последствия травмы головы и сильного нервного потрясения. Лекарь строго запретил ей любое напряжение, даже незначительное. Любая эмоция может вызвать у неё эти… приступы. Мы должны быть очень осторожны.

Он развернулся к ним спиной, закрывая обзор, но его взгляд, обращённый к Ронарту и Деймосу, был холодным и решительным. В нём не было места для сомнений. Он своими руками помогал им сохранить их ложь.

Ронарт замер, не в силах поверить в происходящее. Защищает нас? Нет, это невозможно. Это новая уловка. Более изощрённая.

Деймос, всё ещё тяжело дыша и держась за шею, смотрел на Луциана с ужасом. Призрачное прикосновение и ледяной шёпот всё ещё звучали в его ушах, и теперь этот человек, этот страж порядка, встал на их сторону? Мир вокруг него рушился.

— Но… но её движение… это… — леди Изабелла пыталась заглянуть за широкую спину Луциана, её голос дрожал от смятения.

— Рефлекторный мышечный спазм! — тут же, почти перебивая её, уверенно парировал Луциан. — Совершенно непроизвольный. Никакого смысла не несёт. Тело вспоминает боль и страх. — Он сделал шаг назад, ещё больше сужая поле обзора для гостей, но его глаза, прикованные к Дагне, метали молнии. Взгляд говорил яснее слов: — Сиди смирно, тварь, или я лично прибью тебя к полу.

И Дагна, встретившись с ним глазами, замерла. Её рука медленно опустилась. Что-то в Взгляд графа Финнана, полный холодной ярости или безоговорочной власти, подействовал на неё сильнее, чем все молитвы и угрозы Ронарта. Она опустила голову, как побитая собака, и уставилась в пол.

Финнан, смущённый и подавленный, положил руку на плечо леди Изабеллы.

— Может, оставим её, Иззи? Она явно не в себе. Нет смысла пялиться на неё, как на диковинку.

Луциан, воспользовавшись моментом, мягко, но решительно начал выталкивать гостей к выходу.

— Вы правы, друг мой. Ей нужен покой. Ваша забота и внимание — лучшее лекарство, но сейчас важнее тишина. Я сам прослежу, чтобы ей ничего не мешало.

Он уже почти вытолкнул их за порог, когда обернулся и бросил последний взгляд вглубь повозки. Его глаза сосредоточились на бледном, почти зелёном лице Деймоса, с пальцами, всё ещё впившимися в шею.

— И вы, молодой человек, — голос Луциана стал ледяным, как приказ. — Выложитесь на полную. Сделайте всё, что должны. Ваша преданность сейчас как никогда важна. — В этих словах не было и тени благодарности. Только приказ. Ты должен справиться. Иначе последствия будут ужасными для всех.

Дверь закрылась. Шаги затихли.

В повозке остались только трое. Но теперь тишина была иной. Она была оглушающей, наполненной неразрешёнными вопросами и парализующим недоумением. Их спас самый опасный человек в обозе. Но стало ли их положение от этого страшнее, или… нет?

Глава 8. Затишье

Дверь захлопнулась, отрезав последний отзвук шагов и бормотания графа Финнана.

Тишина, ворвавшаяся в повозку, была иной — густая, звенящая, как воздух после раската грома.

Деймос рухнул первым, но не театрально, а по-настоящему. Он скатился с ящика на пол, прижимаясь лбом к прохладным деревянным половицам. Его плечи судорожно поднимались, но из груди не вырывалось ни звука — лишь сухой, прерывистый хрип, будто лёгкие отказывались работать. Иллюзия принцессы над Дагной пошатнулась, поплыла и на миг исчезла, обнажив её настоящее лицо — озадаченное, уставшее, с каплей пота на переносице.

Ронарт стоял неподвижно. Он переводил взгляд с двери, за которой исчез Луциан, на мага, распростёртого на полу, и на Дагну. Обычно его голова была наполнена циничными комментариями, но сейчас там царила оглушительная, бесполезная тишина.

— Объясни, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал хрипло и чужеродно. — Объясни мне, что, чёрт возьми, только что произошло. Он… Он нас прикрыл.

Деймос лишь беззвучно кашлянул, уткнувшись лицом в рукав. Ткань быстро намокла.

— Он всё знает, — прошептал он в пол, его голос был сорван и лишён привычной язвительности. — Он не просто подозревает. Он в курсе. И он… Не дал нас разоблачить не из благородства. Мы стали его козырем. Его грязным секретом.

Ронарт медленно присел на корточки напротив мага.

— Твоя иллюзия… Она дрогнула. В конце. Они могли нас заметить.

— Она вовсе не дрогнула! — Деймос резко поднял голову, и Ронарт невольно отшатнулся. Его лицо было серым, измождённым за несколько часов, а под глазами залегли глубокие тени, почти синие. — Она чуть не рухнула. Потому что я… — Он замолчал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Потому что мне приходится создавать не одну иллюзию. Понимаешь? Каждый её вздох, каждый мускул на её лице — это работа. Постоянная. А сегодня… Сегодня мне пришлось работать за двоих.

Он не стал вдаваться в объяснения. Лишь провел рукой по лицу, выражая бесконечную усталость. На мгновение Ронарту показалось, будто черты его лица дрогнули, стали размытыми и чужими, словно набросанными водой, а не краской. Это не было иллюзией принцессы. Что-то другое.

Дагна пошевелилась. Она подняла руку и коснулась своего лица, словно проверяя, на месте ли оно. Затем её взгляд упал на Деймоса, корчащегося на полу.

— Ты разваливаешься, — произнесла она без осуждения, с профессиональным интересом, как смотрят на треснувший щит. — Скоро будешь бесполезен. Нужно либо починить, либо заменить.

Её прямолинейный вывод, прозвучавший на фоне их страданий, был настолько абсурдным, что у Ронарта вырвался истерический смешок.

— Точно, — он с трудом поднялся, чувствуя, как мир обретает очертания. — Починить. — Он посмотрел на Деймоса. — Что тебе нужно? Что… поддерживает тебя?

Деймос приподнялся на локте. Его глаза были пустыми, в них читалась не просто усталость, а древняя истощенность.

— Спокойствие. Тишина. Пять минут, чтобы всё… — он махнул рукой, — …отпустило. Но этого не будет. — Он посмотрел на дверь с предвидением обреченности. — Он уже идет. С новыми инструкциями. Он не оставит нас в покое. Никогда.

Как будто по сигналу, снаружи послышались быстрые шаги. Не тяжелая поступь паладина, а крадущийся и неумолимый шаг Луциана. Он возвращался.

Ронарт, Деймос и Дагна застыли, как актёры, застигнутые вспышкой света в момент между репликами. Их маленький, душный мирок снова сжался до размеров этой повозки.

Шаг замер у самой двери. Дерево слегка подалось под тяжестью опершейся на него руки. Ронарт замер, затаив дыхание, готовый к тому, что сейчас войдет их судья и тюремщик в одном лице.

Но вместо скрипа занавески раздался резкий, отрывистый голос, который они уже слышали ранее. Голос, не терпящий возражений.

— Мессере Луциан.

В нём не было ни капли почтительности. Только холодная, стальная констатация факта.

— Ваше присутствие требуется. Немедленно, — послышался лёгкий шорох ткани, будто кто-то нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

За дверью на секунду воцарилась тишина. Ронарту показалось, что он даже слышит, как в голове Луциана с бешеной скоростью прокручиваются варианты, взвешиваются приоритеты.

— Сестра, — его голос прозвучал снаружи вежливо, но с лёгкой, едва уловимой примесью раздражения. — Как я уже говорил, я занят…

— У нас горят свечи с двух концов, а вы тут играете в няньки, — парировала госпитальерка, безжалостно обрывая его. Её слова были отточены, как скальпель. — Инфекция. В северном крыле. Ваши решения нужны сейчас, пока мы не начали терять не раненых, а целые отряды. Или вы предпочитаете, чтобы об этом доложили правителю лично?

Вторая пауза была короче и гораздо более красноречивой. Послышался сдавленный, глубокий вздох.

— Ведите, — произнес Луциан, и в этих двух словах сквозила редкая для него покорность. Не страх, а признание более высокого приоритета. Шаги раздались снова — теперь уже удаляющиеся. Быстрые, чёткие — госпитальерки, и чуть более тяжёлые, вымученные — Луциана.

В повозке снова воцарилась тишина. На сей раз — оглушительная.

Ронарт медленно выдохнул, словно пытался избавиться от тяжести, которая, казалось, давила на него изнутри. Он взглянул на Деймоса, всё ещё неподвижно лежавшего на полу.

— Она его… просто… забрала, — пробормотал он, не веря своим глазам. — Как будто он — щенок, а она — его хозяйка.

Деймос не отвечал. Он лишь перевернулся на спину и уставился в потолок повозки пустым, безразличным взглядом. Его силы удивляться, казалось, окончательно иссякли.

— Она повсюду, — наконец прошептал он, и его голос прозвучал тускло, лишённый эмоций. — Она появляется именно тогда, когда это нужно. Как будто… как будто она всё знает.

— Знает что? — Ронарт нахмурился, пытаясь понять, о чём говорит его спутник.

— Всё, — коротко ответил Деймос и закрыл глаза, словно последняя мысль окончательно утомила его.

Дагна, тем временем, потеряв интерес к их разговору, снова уставилась на дыру в столе. Она осторожно коснулась её пальцем, проверяя прочность, и удовлетворённо кивнула.

— Ушёл, — произнесла она. — Можно поесть.

Эти слова отрезвили Ронарта. Да, они снова получили временную передышку. Небольшую, хрупкую, но всё же передышку.

— Она права, — сказал он, поднимаясь и отряхиваясь, словно пытался вернуть себе хоть немного уверенности. — Пока он не вернулся, тебе нужно прийти в себя. — Он бросил взгляд на Деймоса. — Есть что-нибудь, что может… помочь?

Деймос, не открывая глаз, слабо покачал головой.

— Ничего, что есть в этой повозке. Просто… тишина.

Тишина. Вот что сейчас было самым ценным в их положении. Ронарт кивнул, понимая, что его совет бесполезен.

Они сидели в безмолвии, каждый погружённый в свои мысли, слушая, как удаляющиеся шаги уносят с собой одну угрозу. Но в воздухе витали другие, более загадочные и, возможно, не менее опасные.

Ронарт прислушался ещё несколько секунд, пока шаги окончательно не утонули в шуме лагеря. Тишина снова стала их единственным союзником, таким же хрупким и ненадёжным, как и прежде.

— Ну что ж, — выдохнул он, потирая лицо руками. — Пока наш личный ангел-хранитель отвлекает Луциана от беды, будем работать. — Он посмотрел на Деймоса, который всё ещё лежал неподвижно, его дыхание стало ровным, но неестественно глубоким, словно он погрузился в глубокий сон. — Без иллюзий. Только ты и я, Деймос. Репетиция.

Дагна перевела на него свой неподвижный взгляд.

— Что делать? — спросила она.

— То, что не получалось раньше, — ответил Ронарт. — Сидеть. Смотреть. Кивать.

— Он сгорбился, изображая из себя льстивого придворного. — Представь, что я — герцог. Я подхожу к тебе и говорю: — Ваше высочество, ваш прорыв через ущелье — это песня о мужестве, которая будет вечно звучать в наших сердцах!

Он сделал паузу, наполненную пафосом, и посмотрел на неё, ожидая реакции.

Дагна нахмурилась.

— Это глупо, — сказала она. — Прорыв — это грязь, кровь и сломанные повозки. Какие ещё песни?

— Не вслух! — простонал Ронарт. — Внутри! Внутри ты можешь думать, что это глупо, но снаружи ты должна выглядеть так, будто я только что произнёс гениальную поэму. Кивни. Одобрительно. Словно ты говоришь: — Да, я именно такая великая, спасибо, что заметил.

Он показал ей, как это сделать — лёгкое движение подбородком и томный полувзгляд из-под опущенных век.

Дагна повторила жест. Её кивок вышел резким и коротким, будто она ударилась головой о низкий дверной косяк.

— Нет! — воскликнул Ронарт. — Ты не барана бьёшь! Ты… словно лепестком розы касаешься водной глади. Плавно. Мягко. С чувством своего превосходства.

— Превосходства? — переспросила Дагна.

— Да! Ты выше этого всего. Ты уже всё это знаешь. Ты просто делаешь ему одолжение, чтобы выразить своё восхищение.

Он снова взял на себя роль учителя и показал, как правильно выполнять движение. На этот раз у него получилось довольно убедительно.

Дагна попыталась повторить, но её жест вышел чуть лучше, но всё ещё напоминал угрозу.

— Ладно, с кивком мы разберёмся. Теперь перейдём к взгляду, — Ронарт сел напротив неё и пристально посмотрел ей в глаза. — Вот смотри на меня. Я — ничтожество. Пустое место. Ты смотришь сквозь меня. Как будто я — пыль на твоём ботинке.

Дагна ответила ему таким же пристальным взглядом. Её глаза были настолько сосредоточены и интенсивны, что Ронарт почувствовал себя неловко. Казалось, она пытается найти уязвимые места, чтобы нанести удар.

— Это неправильно, — он отвернулся, не в силах выдержать её взгляд. — Ты не собираешься меня убивать! Ты… просто не замечаешь меня. Твой взгляд должен быть… рассеянным. Блуждающим где-то за моей головой.

Ронарт снова продемонстрировал, как нужно смотреть, направив свой взгляд куда-то над её плечом с выражением лёгкой скуки.

Дагна закрыла глаза и попробовала повторить. Её взгляд стал пустым и безжизненным, как у рыбы на прилавке.

— Ещё чуть ближе, — неуверенно прошептал Ронарт. — Но добавь больше… томности. Меньше… выражения посмертной маски.

Они продолжали свои попытки. Ронарт, словно заезженная пластинка, повторял одни и те же наставления, пока его голос не стал хриплым. Дагна же, с упрямством, которое могло бы найти более достойное применение, пыталась воспроизвести то, что её тело и разум отказывались понимать. Это напоминало попытку научить волка играть на флейте — бесполезно, мучительно и до абсурдной комичности.

В какой-то момент, после особенно неудачной попытки изобразить — милостивую улыбку, которая больше походила на оскал, Ронарт рухнул головой на стол.

— Всё потеряно, — простонал он. — Мы все обречены. Луциан нас убьёт. Паладины нас разорвут. А мой призрак будет вечно скитаться по этим землям и шептать: — Кивай плавнее… Смотри томнее…

Дагна посмотрела на его согнутую спину.

— Может, мне просто молчать? — предложила она свою версию решения. — И свернуть шею первому, кто задаст глупый вопрос.

Ронарт покачал головой, не издавая ни звука.

— Нет, это не сработает.

— Сработает, — упрямо заявила она. — Проверено.

В этот момент снаружи послышались отдалённый крик и лязг металла — обычные звуки для большого лагеря. Но Ронарт вздрогнул, словно от выстрела. Его нервы были натянуты до предела.

Он поднял голову и посмотрел на спящего Деймоса, на свою — ученицу и на дыру в столе. Истерика уступила место ледяному, спокойному отчаянию.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Давай начнём сначала. — Ваше высочество, ваш прорыв…

И он продолжил свои попытки, словно выстукивая ритм молотком часовщика, пытаясь настроить единственный правильный механизм в груде бесформенного железа.

Ронарт уже почти примирился. Его голос звучал как заклинание, лишённое надежды, но произносимое по привычке. Он вновь изображал герцога, вновь рассыпал цветы красноречия, вновь готовился к неизбежному провалу.

— …и поэтому осмелюсь предположить, что именно ваша непоколебимая воля стала тем солнцем, что разогнало тучи над нашими мрачными головами…

Дагна сидела, не отрывая от него взгляда. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, как будто она готовилась отразить физическую атаку этих витиеватых речей.

Ронарт закатывал глаза, ожидая очередного — это глупо или кивка-удара головой. Но случилось нечто неожиданное.

Её взгляд, обычно сосредоточенный с убийственной интенсивностью, вдруг помутнел. Он не стал стеклянным и мёртвым, как прежде. Он стал… вялым. Она медленно, едва заметно перевела взгляд с Ронарта на свою руку, лежавшую на столе, словно разглядывая невидимую пылинку. А затем — почти незаметное движение — кончик её подбородка слегка качнулся вниз. Это был не кивок. Скорее, намёк на кивок. Призрак согласия.

Ронарт застыл с открытым ртом.

Она даже не взглянула на него, чтобы оценить эффект. Она продолжала сидеть, сохраняя новую, слегка расслабленную, немного отстранённую позу. Это не было изяществом принцессы, но в нём было что-то другое. Оттенок… безразличия. А это уже было чертовски близко к тому самому — снисхождению, о котором он говорил.

— Ты… — Ронарт прокашлялся, сбитый с толку. — Скажи ещё раз. Что я только что сказал?

Дагна медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было понимания, только лёгкое раздражение от того, что её отвлекли.

— Про солнце и тучи, — буркнула она своим обычным тоном. — Глупо. Если бы было солнце, дороги бы просохли, а не развезло бы ещё сильнее.

Ронарт проигнорировал содержание. Его интересовала форма.

— Но ты… кивнула. Почти.

Она пожала плечами.

— Ты сказал кивать. Я киваю.

— Но не так! Ты сделала это… по-другому.

Он подошёл ближе, внезапно оживившись.

— Сделай ещё раз. Это… безразличие. Ты поняла? Тебе скучно. Ты уже тысячу раз это слышала.

Он снова начал свою речь, внимательно следя за каждым её словом. Дагна смотрела на него, и он заметил, как её брови медленно сдвигаются в привычную хмурую складку. Он уже был готов к неудаче, но вдруг её взгляд изменился. Он стал тяжёлым и томным. Она отвела глаза и лёгким, почти незаметным движением кивнула, сопровождая это едва слышным выдохом, который можно было воспринять как проявление скуки.

Сердце Ронарта забилось быстрее. Это был не прорыв, а лишь случайность. Возможность, которую он мог использовать.

— Да! — выпалил он, стараясь не упустить момент. — Вот это! Запомни! Запомни, как ты сейчас сидишь! Это не просто — я злюсь или — я туплю. Это… — мне всё равно. Это наша цель!

Он быстро подошёл к своему рюкзаку, достал полированный металлический обломок, который служил ему зеркалом, и протянул его Дагне.

— Смотри! Смотри на себя! Запомни это выражение лица!

Дагна с удивлением взглянула на своё отражение. Она бросила взгляд на Ронарта, будто проверяя, не шутит ли он.

— Я выгляжу сонной.

— Нет! Ты выглядишь… высокой! Очень высокой и очень важной! Смотри и запоминай!

Она пожала плечами и продолжала разглядывать себя, явно не понимая, что именно она должна увидеть. Но она не отводила взгляд. И, что самое важное, она старалась.

Ронарт отступил на шаг, чтобы дать ей пространство. Его взгляд упал на спящего Деймоса.

— Слышишь это? — прошептал он, глядя в сторону спящего. — У нас тут есть прогресс. Крошечный, едва заметный. Но прогресс.

Это осознание не принесло облегчения. Наоборот, оно вызвало странное чувство. Похоже, они не умрут прямо сейчас. Они умрут позже. Но в этой душной повозке, пропитанной страхом и потом, этот маленький, нелепый успех казался величайшей победой.

Солнце уже давно миновало зенит, когда в повозку постучали. На этот раз стук был робким, почти подобострастным. Ронарт вздрогнул, отрываясь от наблюдения за Дагной.

Она с упорством, достойным лучшего применения, пыталась — расфокусировать взгляд. Он быстро укрыл её плащом, чтобы не привлекать внимания.

— Войдите, — хрипло крикнул он, уже предчувствуя что-то недоброе.

В проёме появился не солдат, а щуплый слуга в ливрее с гербом Лифона. В руках он держал серебряный поднос, на котором дымились изысканные блюда: запечённый фазан с ягодным соусом, тушёные груши в вине, свежий хлеб с хрустящей корочкой и графин рубинового вина. Аромат был волшебным и совершенно неуместным в этом душном и пропитанном страхом пространстве.

— По высочайшему распоряжению, — прошептал слуга, не поднимая глаз. — Его превосходительство отец Луциан просил передать, что её высочество не должна испытывать недостаток в достойном угощении даже в дороге.

Ронарт кивнул, поражённый таким поворотом. Луциан продолжал свою двойную игру: то ужесточал правила, то осыпал позолотой. Он молча указал на пустой ящик. Слуга, стараясь не смотреть на — принцессу, поставил поднос и поспешно удалился.

Ронарт вздохнул и подошёл к яствам. Он посмотрел на Деймоса, который всё ещё спал, погружённый в неестественный, мертвецкий сон. Было ясно, что разбудить его не удастся.

— Значит, на троих, — пробормотал Ронарт, раскладывая порции. Он отложил свою долю и часть для Деймоса — на всякий случай. Самые сочные куски, грудку фазана и крупную грушу, он оставил для Дагны.

Он уже собирался взять свою порцию, как вдруг остановился. Дагна неподвижно сидела, уставившись на роскошное угощение с тем же каменным безразличием, с которым только что отрабатывала — томный взгляд. Но теперь её поза выдавала не отстранённость, а вымуштрованную неподвижность.

— Что такое? — спросил Ронарт. — Не так подано? Хочешь, чтобы я позвал того павлина обратно, чтобы он переложил на блюдо с позолотой?

Дагна медленно перевела на него взгляд.

— Я не первая, — сказала она просто, без вызова, как констатация факта.

Ронарт замер. Он смотрел на её неподвижную фигуру, на её сложенные на коленях руки. И вдруг с леденящей ясностью понял. Это не было игрой. Это был ритуал. Глубоко укоренённый, выжженный в подсознании кодекс, не имеющий ничего общего с придворным этикетом, но от этого не менее обязательный.

Он медленно отложил свою порцию.

— Тушка… — его голос дрогнул. — Здесь действуют другие правила. Смотри, — он взял кусок хлеба и громко откусил. — Видишь? Я ем первым. Потому что я… дегустирую. Проверяю на яд. Видишь? Не отравился. — Он с преувеличенным удовольствием проглотил кусок. — Теперь твоя очередь. Это приказ.

Он сглотнул, осознавая, что играет с огнём, нарушая какие-то глубоко укоренившиеся, священные для неё правила.

Дагна внимательно посмотрела на него. Её каменное лицо дрогнуло, а в глазах мелькнула не просто растерянность, а глубокая тревога. Она перевела взгляд на еду, затем на Ронарта, затем на спящего Деймоса. Казалось, она искала у них разрешение нарушить закон, который вбили в её голову с детства.

Медленно, почти нерешительно, её рука потянулась к фазану. Она взяла его, но не откусила, а лишь сжала в ладони, ощущая тепло птицы.

Ронарт затаил дыхание, наблюдая за этим тихим актом неповиновения её прошлым убеждениям. Он видел, как напряжены её плечи — словно она ожидала, что с потолка обрушится кара.

— Всё в порядке, — прошептал он неожиданно мягко. — Здесь так можно.

Ронарт отвернулся, делая вид, что поглощён своей едой, чтобы дать ей время и пространство. Он громко чавкал и причмокивал, демонстрируя, что ест первым, беря вину на себя.

Однако Ронарт, продолжая жевать хлеб и притворяться, что не замечает её внутреннего конфликта, не выдержал. Он повернулся к ней, смахнул крошки с губ и посмотрел на неё с искренним недоумением.

— Погоди-ка, — сказал он, перестав притворяться. — Такой принцип, да? Не работаешь — не ешь. Тогда объясни мне одну вещь. В тавернах. По пути. Ты там ела за троих, и ничего. А тут на тебя будто что-то нашло… Почему? Там правила другие были?

Дагна медленно опустила кусок фазана обратно на тарелку. Она смотрела в пространство перед собой, её взгляд стал тяжёлым и обращённым внутрь.

— Там я работала, — глухо, но чётко произнесла она. Каждое слово было словно выковано из стали. — Охраняла. Дралась. Иногда. — Она мотнула головой в сторону двери, имея в виду весь обоз. — Здесь же… я просто сижу. Я… не работаю.

Дагна произнесла последнее слово с таким ледяным презрением к самой себе, что Ронарту стало не по себе. Для неё «работа» означала только одно — физическое действие, угрозу, которую можно устранить силой. Сидеть, говорить или носить платья — это, по её мнению, не работа. Это ничто. Пустота. Паразитирование.

— Я… обуза, — выдавила она, в её голосе впервые прозвучал стыд. — Как… в детстве. Когда не пускали на охоту. Сначала едят те, кто добыл. Потом те, кто готовил. Потом… — она умолкла, но продолжение висело в воздухе. Потом те, кто не пригодился.

Ронарт посмотрел на неё, и кусок хлеба в его руке вдруг показался ему неподъёмным. Он наконец понял. Это не было упрямством. Это была её философия, вбитая в неё с детства. Жестокая, простая и, в её мире, абсолютно справедливая. В таверне она могла кого-нибудь придушить за взгляд и чувствовала, что заработала ужин. Здесь, в этой золотой клетке, её сила была бесполезна. Поэтому и права на первую порцию у неё не было.

— Боги… — тихо выдохнул он. — Да ты… перфекционистка, — он провёл рукой по лицу. — Слушай, тушка. Здесь другая работа. Твоя работа сейчас — не драться. Понимаешь? Самая сложная работа — это не делать то, что ты умеешь лучше всего. Это и есть твой труд. За который ты и получаешь свой пай. — Он ткнул пальцем в фазана. — Вот. Ты его заработала. Тем, что сидишь смирно и не проламываешь головы нашим гостям.

Дагна нахмурилась. Её логичный и конкретный ум пытался переварить эту абсурдную логику. Заработать бездействием? Это было так же невозможно, как сварить суп из камней.

И снова посмотрела на еду. Потом на свои руки — руки воина, приспособленные для того, чтобы ломать и крушить, а не лежать сложа на коленях. Она не откусила сразу. Она просто держала его, привыкая к его весу, к его теплу, к этому новому, странному, извращённому праву на него.

Ронарт затаил дыхание, наблюдая за происходящим. Он только что стал свидетелем удивительного события — противостояния слепой веры в силу и призрачной надежды на ценность бездействия.

Он видел, как её пальцы, привыкшие к рукояти меча, с неловкой осторожностью берут сочную ножку фазана. Она медленно, почти задумчиво, поднесла её ко рту и откусила первый кусок. Жевала она методично, без улыбки, поглощённая не вкусом блюда, а самим актом его потребления. Это было не просто принятие пищи, а утверждение новой, абсурдной для неё реальности.

И тут его озарило. Этикет. Столовые приборы. Во дворце не едят руками, там используют изящные ножи и вилки, множество правил о том, какой прибор для чего предназначен. Мытьё рук в чаше с лепестками роз перед трапезой, салфетки особого качества. Он уже открыл рот, чтобы начать новый урок: — Ты, Тушка, послушай, есть ещё кое-что…

Но слова застряли у него в горле. Он посмотрел на её сосредоточенное лицо, на пальцы, испачканные соусом. Она только что совершила тихий, но невероятный для себя подвиг. Она преодолела глубинное табу, закон, выжженный в её сознании огнём и сталью.

В этот момент она не училась притворяться принцессой. Она училась быть собой в новых, неподходящих для неё условиях.

Он глубоко выдохнул и откинулся на ящик.

— Знаешь что? — сказал он тихо, больше для себя, но она подняла на него взгляд. — Забудь. Забудь сегодня про ножи и вилки. Про салфетки и все эти глупости.

Он указал пальцем на её тарелку.

— Ешь. Как хочешь. Как привыкла. Ты заслужила это. Сегодняшняя победа — твоя. Небольшая, но твоя.

Он взял свою порцию и откусил кусок, демонстративно обойдясь без ножа. Не ради бравады, а в знак солидарности. Чтобы показать: в этой повозке, в этот момент, её правила имеют право на существование.

Дагна не ответила. Она снова опустила взгляд на еду. Но напряжение в её плечах, стальная пружина внутреннего ожидания наказания наконец ослабла. Она сделала ещё один укус. И ещё. Уже чуть увереннее.

Они ели в тишине, прерываясь лишь потрескиванием факелов за стеной и тяжёлым дыханием спящего Деймоса. Это была не мирная трапеза. Это было хрупкое перемирие между двумя мирами, заключённое над тарелкой с запечённым фазаном. И Ронарт понимал, что эта маленькая, странная победа значит куда больше, чем все вымученные поклоны и томные взгляды вместе взятые.

Лунный свет, проникая через узкую щель в стенке повозки, медленно скользил по полу и касался закрытых век Деймоса. Он не двигался, лишь его дыхание, прежде ровное и глубокое, вдруг сбилось. Затем он медленно, очень медленно открыл глаза.

Не сразу он понял, где находится. Потолок повозки, запах дорожной пыли, воска и жареного мяса. И тишина. Но не напряженная, звенящая тишина ожидания расправы, а странная, почти умиротворяющая. Только тихое чавканье и скрип дерева нарушали её.

Деймос повернул голову. То, что он увидел, настолько удивило его, что на мгновение он подумал, что всё ещё спит. Ронарт, прислонившись к деревянному ящику, доедал кусок хлеба, задумчиво глядя в пустоту, словно пытался решить задачу, которую невозможно решить. А напротив него сидела Дагна. Она держала почти чистую ножку фазана и методично обгладывала с неё последние остатки мяса.

Она заметила его взгляд. Перевела свои чистые, ясные глаза на него, прожевала и облизнула губы. Затем, с ухмылкой, ткнула костью в его сторону:

— Проснулся. Ешь. Хорошо.

Ронарт вздрогнул и обернулся. Увидев, что Деймос уже не спит, он нервно сглотнул.

— О, смотрите, кто вернулся с того света. Как спалось, наша принцесса на горошине? — попытался он шутить, но в его голосе прозвучала тревога.

Деймос медленно приподнялся на локте. Его лицо уже не выглядело таким серым, а круги под глазами стали меньше заметными. Он провёл рукой по лицу, словно стирая остатки сна, и замер на мгновение у виска, словно проверяя, всё ли на месте.

— Отлично, — сказал он низким, прокуренным голосом, в котором уже не было прежней истощенности. — Мне снилось, что две дамы ссорились. Очень громко. Одна была в шелках, другая — в доспехах. Они никак не могли поделить что-то важное и чуть не подрались.

Он бросил взгляд на остатки пира на столе, на Дагну, вытиравшую руки о ткань своей накидки, на Ронарта, смотрящего на него с опаской.

— Но тут явно было тише, — заключил он и, поймав вопросительный взгляд Ронарта, добавил: — Не спрашивай. Я и сам не знаю, что это значит. Просто сон.

Его глаза снова вернулись к Дагне. Та, закончив с гигиеной, теперь внимательно разглядывала графин с вином, словно прикидывая, можно ли его разбить и кого-нибудь этим поранить.

— Пей, солнце, пей, — произнес Деймос неожиданно мягко, почти ласково, и в его усталом голосе прозвучала какая-то новая, неизвестная Ронарту нота — не язвительность, не сарказм, а нечто вроде горькой нежности. — Набирайся сил. Нам ещё предстоит сегодня вести себя прилично.

Он отпихнул от себя поставленную Ронартом тарелку с остывшей едой.

— А мне, пожалуй, не надо. Сейчас меня вытошнит от одного запаха. — Он откинулся назад, упираясь спиной в стену, и закрыл глаза, но уже не погружаясь в забытье, а просто отдыхая. Тень легкой, ироничной улыбки тронула уголки его губ. — Две дамы… Интересно, кого бы из них победила третья, с ножкой фазана в руке…

Деймос медленно выдохнул, все еще не открывая глаз, как будто слова давались ему с огромным трудом.

— Вы теперь видели, — его голос был тихим, хриплым, но абсолютно четким. — Что происходит, когда я… отпускаю. Держать это постоянно — невозможно. Я не выдержу. Мой разум треснет, как пересушенная глина, и тогда от вашей принцессы останется мокрое место. И от меня — тоже.

Он наконец поднял веки и посмотрел на них. В его взгляде не было ни паники, ни страха. Только холодная, трезвая констатация факта, от которой у Ронарта похолодело внутри.

— В Эшверне, при дворе… Мне будут нужны передышки. Регулярные. Короткие, но частые. И вам придется врать. Изворачиваться. Придумывать мигрени, молитвы, уединенные прогулки для её высочества… Что угодно. Лишь бы мне дали пять минут, чтобы всё это… — он снова провел рукой перед лицом, и на мгновение его черты снова поплыли, стали призрачными, — …отпустить. Или я рухну на балу перед всем двором, и Луциан прирежет нас на месте.

Ронарт молча кивнул, мысленно уже прокручивая возможные отговорки и легенды. Проблема была чудовищной, но он привык работать с тем, что есть.

— И как же мы будем это объяснять нашему тюремщику? — спросил он, кивая в сторону двери. — Луциан не дурак. Он заподозрит неладное, если его — козырь начнет регулярно таять.

На губах Деймоса появилась узкая, безрадостная улыбка. В его потухших глазах вспыхнула искра чего-то опасного и расчётливого.

— А ему и объяснять ничего не придется. Он и так всё знает. Или догадывается. Он видел, как я чуть не рассыпался тут, у него на глазах. Он понимает, что у всего есть цена. И что его инструмент требует… обслуживания.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в душном воздухе повозки.

— Я почти уверен, что он найдёт способ обеспечить мне передышки. Он придумает красивую легенду. Возможно, даже обеспечит охрану, чтобы его — драгоценная принцесса могла уединиться. Он вложился в нас и будет беречь свой актив. До поры до времени.

Он замолчал, и снаружи был слышен крик торговца свежим сеном.

— Наша задача — не убеждать его. Наша задача — дожить до Эшверна и… довериться его цинизму. — Деймос фыркнул, выражая горькое презрение ко всему миру и к себе. — Он решит проблему за нас. Потому что мы ему нужны целыми. Или хотя бы внешне целыми.

Ронарт смотрел на него с открытым ртом, поражённый догадкой и леденящей душу логикой.

— Боги… — прошептал он. — Мы будем зависеть от его милости? От его желания сохранить свою марионетку?

— Мы уже от него зависим, — парировал Деймос и закрыл глаза, завершая дискуссию. — Просто теперь у зависимости появится конкретный график.

Дагна, молча переваривавшая слова, вдруг ткнула пальцем в его сторону.

— Значит, он как кузнец. А ты — его меч. Меч точат. Значит, он даст точильный камень.

Она сказала это с простой уверенностью, как констатировала факт треснувшего щита.

Деймос не открыл глаз, но его улыбка стала шире.

— Что-то вроде того, тушка. Что-то вроде того.

Ронарт заёрзал на ящике, нервно барабаня пальцами по дереву. Логика Деймоса была железной, но в ней была одна огромная дыра.

— Подожди, — он поднял руку. — С какой стати ему нам помогать? Мы его — козырь, — грязный секрет. Но какой в этом прок для него? Он прикрыл нас, чтобы не выгореть. Но обеспечивать тебе комфортный режим? Это перебор. Он наш личный благодетель? Нет, это не укладывается в его образ мыслей.

Деймос не открывал глаз, лишь его брови поползли вверх, выражая скептицизм.

— Ронарт, наивный Ронарт, — его голос звучал устало-снисходительно. — Политика — сложная и грязная штука. Мы в этой каше по колено, а такие, как он, — по самые уши. Ему может быть выгодно всё. Выставить принцессу мистически замкнутой, объявить, что она получает божественные откровения. Или что у неё слабое здоровье. Чем не причина для жалости? — Он взглянул на Ронарта, и в его взгляде была глубина их отчаяния. — Он выжмет из ситуации всё, что можно. А лезть в его расчёты… Лучше не совать нос туда, где не просят. Целее будем. Или хотя бы так умрём, не успев понять, за что.

Он помолчал, а потом его взгляд скользнул к Дагне. На его лице появилось выражение — смесь усталой иронии и жалости.

— Кстати, тушка, поздравляю с грядущим бракосочетанием. Будет надеяться, что твой супруг переживёт вашу первую брачную ночь. Или хотя бы первую встречу. Иначе две нации потеряют правителей. Мда. Так себе из нас наёмники — наша специализация — устраивать межгосударственные кризисы, а не решать их.

Ронарт издал звук, средний между смешком и стоном, и схватился за голову. Дагна же Слова — бракосочетание и — супруг словно ударили её по голове, и она замерла, как дикий зверь, почуявший угрозу. Плечи напряглись, взгляд сделался острым, хищным. Она медленно перевела глаза на дверь, будто оценивая её на прочность и возможность побега. Пальцы невольно сжались в кулаки.

— Нет, — сказала она твёрдо, её голос зазвучал сталью, которую Ронарт не слышал со времён последней драки. — Не буду. Нельзя.

— Дагна, подожди… — начал Ронарт, инстинктивно отступая и поднимая руки в успокаивающем жесте. — Это всего лишь слова… Церемония… Никто не заставит тебя… Э-э-э… — он замолчал, осознавая, что любое объяснение только усугубит ситуацию.

Деймос молча наблюдал за происходящим. Его циничная маска на мгновение дрогнула. Он видел, как Дагна ищет выход, как её тело готовится к взрыву, к уничтожению всего вокруг. Видел панику Ронарта, который пытался залатать пробоину в тонущем корабле словами.

В его голове, сквозь усталость и страх, промелькнула горькая мысль, обращённая к ним обоим:

— Простите, что приходится надевать эти маски и играть эти роли. Простите, что я втащу вас в этот кошмар интриг и обмана. Вы оба… Вы слишком настоящие для этого ада. И в этом виноват больше всего я.

Он отвернулся, притворяясь, что снова погрузился в сон, оставляя Ронарта наедине с бурей, которая вот-вот должна была обрушиться на стены их хрупкой тюрьмы.

Глава 9. Да Будет Благословение

Солнце уже давно растопило утренний иней на потолке повозки, превратив его в холодные капли, когда снаружи послышался незнакомый голос. Не громкий, не повелительный, а ровный и четкий, как линия горизонта.

— Его превосходительство отец Луциан просит передать, что выступление откладывается на два часа. По медицинским показаниям.

Ронарт, дремавший в углу на ящике, вздрогнул и уставился на дверь, словно ожидая, что она сейчас распахнется. Деймос, сидевший с закрытыми глазами и лицом человека, сосредоточенно слушающего тиканье собственных часов в голове, даже не пошевелился, лишь веки его дрогнули. Дагна перестала методично перетирать в пальцах крошки хлеба, оставшиеся с вечера.

Молчание в повозке стало плотным, настораживающим. Медицинские показания? У кого? У принцессы? Но принцесса — это Дагна и Деймос, а второй, судя по мертвенной бледности, нуждался не в отсрочке, в реанимации.

Занавеска у входа отодвинулась, пропуская внутрь не солдата, а женщину в простом, но безупречно чистом платье госпитальерки. На ее поясе висела сумка с лекарствами, пахнущая травами и строгостью. Ей было лет под тридцать, но взгляд — спокойный, оценивающий, без тени подобострастия — делал ее старше. Она обвела взглядом тесное пространство, скользнув по Ронарту, задержавшись на лице Деймоса — и Ронарту показалось, что в ее глазах мелькнуло мгновенное, профессиональное понимание, — а затем перевела его на Дагну.

— Сестра Алисия, — представилась она просто, без титулов и реверансов. — Отвечаю за здоровье обоза. У нас возникли непредвиденные обстоятельства. В северном крыле каравана — подозрение на краснуху. Карантин до выяснения. Никто не въезжает, никто не выезжает. Это включает и вашу повозку.

Ронарт выдавил из себя что-то похожее на облегченный вздох. Не нападение, не разоблачение, а болезнь. Почти милость.

— Краснуха? — переспросил он, чтобы что-то сказать. — Но… ее высочество… у нее крепкое здоровье.

Сестра Алисия посмотрела на него так, будто он только что заявил, что луна сделана из сыра.

— Болезни мало интересуют титулы, мессер. А я мало интересуюсь политикой. Моя задача — не допустить эпидемии. Два часа — оптимистичный прогноз. — Ее взгляд снова вернулся к Деймосу. — Ваш спутник выглядит изможденным. Дорога дается ему нелегко?

Вопрос прозвучал как чистая формальность, но Ронарт почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Она видела. Видела, что «принцесса» — а именно так должена была выглядеть Дагна — в полном порядке, а вот ее маг едва держится.

— Усталость, — быстро парировал Ронарт. — Бессонные ночи. Понимаете…

— Понимаю, — Алисия перебила его тем же ровным, бесстрастным тоном. — Рекомендую покой. И тишину. Стресс — главный провокатор всех болезней. — Она сделала паузу, и в повозке стало слышно, как Деймос с трудом сглатывает. — Я распоряжусь, чтобы вас не беспокоили. Никто не войдет. Никто не побеспокоит. Считайте это… медицинским карантином.

Она повернулась, чтобы уйти, но на прощание еще раз бросила взгляд на троицу. И в этом взгляде было нечто большее, чем простая забота медика. Была полная, абсолютная ясность. Она видела их насквозь. Видела ненастоящую принцессу, истощенного мага и паникующего проходимца. И этот карантин был не столько защитой для обоза, сколько глотком воздуха для них. Прикрытием.

— Вам не стоит беспокоиться, — сказала она, уже отодвигая занавеску. — Пока вы здесь, под моим наблюдением, с вами ничего не случится. Я слежу за своими пациентами.

И вышла, оставив после себя запах полыни и ощущение, что они только что познакомились не с госпитальеркой, а с еще одним опасным человеком в обозе.

Ронарт выдохнул, которого, казалось, не делал целую вечность.

— Краснуха, — пробормотал он. — Никогда не думал, что буду так рад заразной болезни.

Деймос медленно открыл глаза. В них не было облегчения, только глубокая, животная усталость и… понимание.

— Это не краснуха, — прошептал он. — Это прикрытие. Она купила нам время.

А в палатке лазарета…

Сестра Алисия вернулась к своему столу, где на развернутой карте маршрута лежало несколько запечатанных донесений. Она взяла одно из них, с печатью, которую знала слишком хорошо, и, не распечатывая, поднесла к пламени свечи. Пергамент занялся огнем, почернев и скрутившись в пепел.

«Два часа, Луциан, — подумала она, глядя на язычок пламени. — Максимум, что я могу тебе дать. Дальше — разбирайся сам. Мои пациенты требуют покоя».

Она потушила свечу, и в палатке воцарился полумрак, в котором было удобнее скрывать улыбку. Небольшую, едва заметную. Улыбку человека, который только что расставил фигуры на доске именно так, как было нужно.

…в повозке.

— Прикрытие? — Ронарт сглотнул. — То есть эта… сестра… она что, знает? И покрывает нас?

Деймос с трудом выпрямился, опираясь спиной о стену. Казалось, сама мысль о том, что кто-то увидел его немощь, причиняла ему физическую боль.

— Она не знает. Она видит. Разницу чувствуешь? Ей не нужны доказательства. Ей хватило взгляда на меня, чтобы понять, что я — слабое звено. А слабое звено в ее обозе — это угроза ее пациентам. Вот и все, что ее волнует.

— Но она же сказала «пока вы под моим наблюдением»! — возразил Ронарт, в голосе его звучала почти надежда. — Значит, она на нашей стороне?

— Она на стороне порядка и стерильности, — с горькой усмешкой ответил Деймос. — Мы — хаос, инфекция, которая может взорвать ее идеально отлаженный мирок. Она не на нашей стороне. Она просто изолировала источник заразы, чтобы он не мешал работе. Не обольщайся.

Дагна, до этого молчавшая, ткнула пальцем в сторону, где стояла Алисия.

— Сильная, — произнесла она с тем же тоном, каким констатировала бы факт, что дверь сделана из прочного дуба. — Не боится. Пахнет… железом и кореньями.

Это заявление повисло в воздухе. Для Дагны, чье восприятие мира делилось на белое и черное, это была высшая характеристика.

— Железом… — прошептал Ронарт. — Вот именно. Так и есть. Что нам делать с этими двумя часами?

— Что мы и делаем, — Деймос уже закрыл глаза, стараясь вцепиться в дарованную передышку всеми силами своей измотанной воли. — Сидим. Молчим. Я… пытаюсь не развалиться. А ты… — он с трудом открыл один глаз, — …продолжай вбивать в тушку азы благородного кивания.

Ронарт с обреченным вздохом повернулся к Дагне. Тишина в повозке снова стала их единным союзником, но теперь она была иной — звенящей от осознания, что за ней наблюдают.

…у палатки лазарета.

Сестра Алисия стояла, глядя на суету обоза, замершую в ожидании. Карантин был настоящим — два солдата с симптомами уже были изолированы, но масштаб угрозы она преувеличила вдесятеро. Расчетливый риск.

К ней приблизился Луциан. Его лицо было напряжено.

— Сестра. Это задержка… Она критична. График…

— График выздоровления пишется не в канцелярии, отец Луциан, — холодно парировала она. — Он пишется здесь. — Она указала рукой на палатки. — Ваш график может подождать, пока я не буду уверена, что мы не завезем заразу прямиком в сердце Эшверна. Хотите отвечать перед герцогом за вспышку болезни на его пороге?

Луциан сжал челюсти. Он не мог спорить с ее профессиональным авторитетом, тем более когда она прикрывалась благом целого города.

— Два часа, — сквозь зубы произнес он. — Ни минутой больше.

— Ровно столько, сколько потребуется, — ровным тоном ответила Алисия и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Она наблюдала, как он уходит, и в ее глазах не было ни страха, ни триумфа. Был холодный расчет. Эти два часа были нужны не только тому изможденному магу в повозке. Они были нужны ей. Чтобы проверить кое-какие донесения.

Ее пальцы невольно потянулись к маленькому, скрытому в складках платья медальону с гербом, который никто в обозе не должен был видеть. Все шло по плану.

…спустя два часа.

Резкий звук рога пронзил воздух, возвещая об окончании карантина. Суета в лагере возобновилась с новой силой. Послышались команды, лязг упряжи.

В повозке все трое вздрогнули, как от внезапного выстрела. Идиллии пришел конец.

Дверь отодвинулась, и в проеме показался не Луциан, а тот же щуплый слуга. В руках он нес кувшин свежей воды и корзину с яблоками.

— От сестры Алисии, — пробормотал он. — Для поддержания сил в дороге.

Он быстро поставил провизию на пол и ретировался.

Ронарт, Деймос и Дагна смотрели на простые дары. Это не было проявлением доброты. Это было напоминанием. «Я вас вижу. Я вас кормлю. Я решаю, когда вам можно дышать».

Повозка с грохотом тронулась с места. Путешествие продолжалось. Но теперь за ее стенками маячил не только призрак Луциана, но и безмолвный, всевидящий образ сестры с глазами цвета стали и руками, пахнущими железом и кореньями.

А впереди, на горизонте, уже начали вырисовываться первые, едва заметные башни Эшверна.

…спустя несколько часов пути.

Луциан отыскал Сестру Алисию в её передвижной лаборатории — крошечной палатке, заставленной склянками, сушеными травами и свитками с анатомическими рисунками. Она изучала под увеличением какой-то образец ткани, но взгляд её был рассеянным, будто мысли витали далеко.

— Сестра, — начал Луциан, останавливаясь у входа. Его тень легла на стол. — Карантин снят. Последствия?

Алисия не подняла глаз от линзы.

— Последствия минимальны. Два случая подтвердились, но протекают в легкой форме. Очаг изолирован. Эпидемии удалось избежать. — Она наконец отложила увеличительное стекло и посмотрела на него. Её глаза были ясными и холодными, как горное озеро. — А как ваши… пациенты? Перенесли вынужденную изоляцию?

— Стабильны, — сухо ответил Луциан. — Но хрупкость состояния основного пациента не уменьшилась. Дорога истощает его.

— Это ожидаемо, — Алисия провела рукой по стеллажу с склянками, словно выбирая нужное снадобье. — Длительная нагрузка на одну систему неминуемо приводит к декомпенсации. Особенно если речь идет о системе, которая и так работает на пределе своих возможностей, выполняя несвойственные ей функции. — Она взяла пузырек с мутноватой жидкостью и поднесла его к свету. — Возьмем, к примеру, сердце. Оно может годами работать с перегрузкой, но стоит добавить фактор стресса, инфекцию… и развивается острая недостаточность.

Луциан молчал, внимательно слушая. Он понимал, что речь не только о медицине.

— Ваш основной пациент, — продолжала она, ставя пузырек на место, — демонстрирует симптомы сильнейшего истощения. И его главная проблема — необходимость постоянной… мимикрии. Верно? — Она посмотрела на Луциана, и в её взгляде было нечто, заставившее его внутренне напрячься. — Организм вынужден тратить колоссальные ресурсы не на жизнеобеспечение, а на поддержание иллюзии. Рано или поздно наступит момент, когда ресурсов не останется. И тогда произойдет отказ. Резкий и, вероятно, фатальный для всей… экосистемы.

Она подошла к нему ближе, и запах полыни и чего-то металлического стал острее.

— Вам нужно не просто давать ему передышки, Луциан. Вам нужно изменить режим нагрузки. Создать условия, при которых сама необходимость в постоянной мимикрии снизится. Найдите способ уменьшить количество… раздражителей. Внешних наблюдателей. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Иначе я не ручаюсь за прогноз. Вы можете получить не управляемый актив, а терминального больного, который умрет у вас на руках в самый неподходящий момент.

Луциан кивнул, его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькало понимание.

— Я принимаю к сведению ваш диагноз, сестра. Но как изменить режим нагрузки в условиях постоянного наблюдения? Герцог Финнан уже выражал… беспокойство по поводу затворничества принцессы.

Алисия улыбнулась тонко, почти невидимо.

— Медицина — это не только лечение, но и профилактика. Иногда нужно не ждать симптомов, а создать условия, при которых они не проявятся. Например… объявить о необходимости строгого постельного режима для высокородной пациентки после перенесенного потрясения. С минимальным контактом. Под предлогом… ну, скажем, под предлогом заботы о её психическом равновесии. Кто станет спорить с лекарем, опасающимся за рассудок наследницы престола?

Она говорила спокойно, но каждый её звук был отточен, как скальпель.

— А что касается наблюдателей… — она пожала плечами, — …иногда лучший способ скрыть слабость — это продемонстрировать силу. Покажите им то, что они хотят видеть. Кратко, ярко, безупречно. А затем — изоляция. Для «восстановления». Вы же понимаете, о чем я?

Луциан смотрел на нее, и в его взгляде читалось не только уважение, но и растущая тревога. Эта женщина мыслила категориями, далекими от простого лечения ран.

— Понимаю, — наконец сказал он. — Вы предлагаете не просто лечить симптомы, а… переделать среду.

— Я предлагаю обеспечить пациенту выживание, — поправила она его мягко, но твердо. — А какими методами… это уже детали тактики. Моя задача — поставить диагноз и предложить лечение. Ваша — выполнить его. — Она повернулась к столу и взяла небольшой свиток. — Вот. Расписание процедур. Строгий режим, периоды полного покоя. Ознакомьтесь. И обеспечьте его выполнение. Любой ценой.

Она протянула свиток Луциану. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и он почувствовал холод её кожи.

— И, Луциан, — добавила она, когда он уже собирался уйти. — Помните. Самый опасный враг любого организма — это не внешняя инфекция. Это внутренний разлад. Следите, чтобы в вашей… команде… не возникло раскола. Диссонанс в работе систем убивает быстрее любой язвы.

Луциан замер на мгновение, затем кивнул и вышел из палатки, сжимая в руке свиток с предписаниями, которые были куда больше, чем просто медицинскими рекомендациями.

Алисия смотла ему вслед, а потом её взгляд упал на карту, лежавшую под листами с анатомическими зарисовками. Карту Эшверна с аккуратно помеченными точками. Она провела пальцем по линии городских стен.

— Скоро, — прошептала она про себя. — Скоро мы поставим окончательный диагноз этому городу. И начнем лечение.

Луциан вошел в повозку без стука. Его взгляд сразу же упал на Дагну, сидевшую на ящике с каменным лицом. Именно на нее, потому что для всех снаружи она и была принцессой.

— Ваше высочество, — его голос был твердым, но лишенным подобострастия. Он обращался к ней. — Наш вынужденный простой породил беспокойство среди ваших людей. Они тревожатся за ваше здоровье.

Дагна не пошевелилась. Только глаза ее, широко открытые, метнулись к Ронарту, словно ища хоть какую-то подсказку. В ее взгляде читался животный ужас.

«Скажи что-нибудь!» — мысленно простонал Ронарт, чувствуя, как его бросает в жар. Он стоял чуть позади, делая вид, что поправляет складки ее плаща, и изо всех сил пытался поймать ее взгляд, чтобы молча сигнализировать: «Просто сиди. Молчи. Кивни».

Луциан, заметив ее замешательство, продолжил, чуть смягчив тон, но не снижая давления:

— Вам необходимо показаться им у балки перед въездом в ущелье. Всего на несколько минут. Простая речь о благодарности за верность. Ничего более.

«Речь?!» — мысленно взвыл Ронарт. Он видел, как побелели костяшки на сжатых кулаках Деймоса, который сидел в тени, прислонившись к стенке, с закрытыми глазами и лицом мокрым от пота. Иллюзия держалась, но сам маг был на грани.

«Деймос, шепни ей что-нибудь! Внуши!» — отчаянно думал Ронарт, но понимал, что это невозможно. Вся сила Деймоса уходила на поддержание видимости.

Дагна сидела, как парализованная. Ее грудь тяжело вздымалась. Она видела рот Луциана, произносящий слова, видела ожидание в его глазах. Она снова посмотрела на Ронарта, и в ее глазах читалась мольба.

«Кивни!» — мысленно закричал Ронарт, сам едва заметно кивая головой, надеясь, что она уловит движение.

И вдруг Дагна резко, почти судорожно кивнула. Ее подбородок дернулся вниз, как у марионетки. Это было неестественно и грубо, но это был ответ.

Луциан принял это как согласие. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Прекрасно. Я подготовлю краткий текст. Вы просто произнесете его. — Его взгляд скользнул по бледному лицу Деймоса, и в нем мелькнуло холодное понимание. — А затем, по настоянию лекаря, вам будет предписан строгий постельный режим. Полная изоляция до самого Эшверна. Вы сможете отдохнуть. Но сначала — этот небольшой ритуал.

Он развернулся и вышел.

Как только занавеска закрылась, Ронарт рухнул на сундук, дрожащими руками вытирая лоб.

— Боги… Речь… Она же слова двух связать не может!

Деймос с трудом открыл глаза. Они были стеклянными от изнеможения.

— Не… сможет… говорить, — выдохнул он, каждое слово давалось ему с трудом. — Иллюзия… не выдержит… вибраций… голоса. Срыв… будет мгновенным.

«Так что делать?!» — мысленно кричал Ронарт, глядя на Дагну, которая сидела, сжимая и разжимая кулаки, явно готовясь к физическому столкновению, а не к публичному выступлению.

Деймос, собрав последние силы, прошептал:

— Обморок… Скажи… что от волнения… перед верными подданными… её высочество… потеряла сознание… до… речи…

Ронарт уставился на него. Это было гениально и отчаянно. Сорвать выступление, не произнеся ни слова, и превратить это в доказательство её «ранимой натуры», которая так волнует людей.

— Ты… ты уверен, что она сыграет обморок? А не рухнет как мешок с картошкой?

Дагна, услышав слово «обморок», нахмурилась. Она явно пыталась представить, как это делается.

— Упасть? — хрипло переспросила она. — Просто упасть?

Ронарт и Деймос переглянулись. Впереди их ждало не выступление, а самая рискованная импровизация в их жизни. Чудо было нужно им прямо сейчас.

Луциан вернулся менее чем через десять минут. В руках он держал небольшой листок пергамента. Он протянул его не Дагне, а Ронарту, как старшему свиты.

— Текст. Краткий и подобающий. Её высочеству нужно лишь зачитать его. — Его взгляд скользнул по бледному, как полотно, лицу Деймоса. — Состояние чтеца не имеет значения. Важны слова, исходящие из уст принцессы.

Когда Луциан снова вышел, в повозке воцарилась мертвая тишина. Ронарт развернул листок дрожащими пальцами. Текст был выведен аккуратным, каллиграфическим почерком.

«Верные сыны и дочери Лифона! Ваша преданность в этом трудном пути — лучшая опора для моего сердца. Мы приближаемся к цели, и наш долг — явить твердость духа. Да благословит богиня наши знамена и дарует нам мудрость для мира и процветания наших народов. Ваша стойкость будет вознаграждена».

Ронарт прочитал это вслух, и у него внутри всё сжалось в холодный комок. Эти витиеватые, напыщенные фразы были абсолютно чужды Дагне. Это был язык, который она не просто не понимала, а который её мозг отказывался воспринимать.

— Тушка, — прошептал он, поворачиваясь к ней. — Тебе нужно будет это сказать. Просто прочитать. Вот эти слова.

Дагна уставилась на листок, будто на замысловатую ловушку. Её глаза бегали по строчкам, губы беззвучно шевелились, пытаясь воспроизвести незнакомые сочетания звуков.

— Вер-ные сы-но-вы… — она произнесла с усилием, коверкая слова. — …и до-че-ри Ли-хо-на?.. Что за хрень? «Явить твердость духа»? Это как?

— Просто повторяй за мной! — зашептал отчаянно Ронарт, тыча пальцем в текст. — Слушай меня и говори!

Деймос, сидя в углу, сжал виски пальцами. Его лицо исказилось от боли и концентрации.

— Не… выйдет… — выдохнул он. — Голос… её голос… он другой… Тембр… Иллюзия звука… не удержу… Стоит ей заговорить своим голосом… всё… всё рухнет.

Ронарт замер. Это был тупик. Заставить Дагну говорить невозможно. А невыступление — тут же вызовет подозрения.

— Значит, план «Б», — с отчаянием в голосе прошипел Ронарт. — Ты говоришь. Шепчешь ей в ухо, а она повторяет, как попугай! Ты можешь изменить свой голос, чтобы он звучал как женский?

Деймос с трудом покачал головой.

— Нет сил… на звуковую иллюзию… Только визуальная… уже на пределе…

Отчаяние в повозке стало густым и осязаемым. Они смотрели друг на друга — изможденный маг, паникующий авантюрист и женщина-воин, для которой речь была сложнее рукопашного боя.

— Ладно, — с обреченной решимостью выдохнул Ронарт, хватая Дагну за плечи. — Слушай меня, и запоминай. Забудь этот текст. Запомни всего три предложения. Всего три.

Он пристально посмотрел ей в глаза.

— Первое: «Спасибо». Второе: «Вы — моя опора». И третье: «Да будет благословение».

Он повторил фразы медленно и четко.

— Поняла? «Спасибо. Вы — моя опора. Да будет благословение». Скажешь это, и всё. Больше ничего. Если запнёшься, если не получится… — он глотнул воздух, — …падай. Но, ради всего святого, падай в нашу сторону. А то ещё прибьёшь кого-нибудь из «верных сыновей».

Дагна смотрела на него, и в её глазах читалась настоящая битва. Она повторяла про себя эти слова, её губы складывались в непривычные формы.

— Спа-си-бо… Вы… моя… опора… Благословение…

Это звучало грубо и неестественно, но это было что-то, что она могла понять. Благодарность. Признание силы. Простое пожелание.

В этот момент повозка резко замедлила ход и остановилась. Снаружи донёсся гул сотен голосов. Они прибыли к балке.

Деймос, собрав последние силы, поднялся. Иллюзия принцессы дрогнула на мгновение, но он судорожным усилием воли стабилизировал её.

— Пора, — его голос был хриплым шёпотом. — Идите. Я… я сделаю, что смогу.

Ронарт кивнул, его сердце колотилось где-то в горле. Он взял Дагну под локоть, чувствуя, как её мышцы напряжены, как у зверя, готовящегося к прыжку.

— Помни три предложения, — прошептал он ей на ухо. — И если что… вались на меня. Пора.

Он отодвинул занавеску. Ослепительный дневной свет хлынул внутрь. Снаружи, по обеим сторонам от балки, стеной стояли солдаты и члены каравана. Все глаза были устремлены на них.

Их маленькая, душная вселенная рухнула, и они вышли в большой, полный опасностей мир. Сцена была готова. Занавес поднялся. А главная актриса не знала своей роли.

Шаг за шагом, ощущая на себе тяжесть сотен взглядов, Ронарт и Дагна вышли из повозки на импровизированную площадку у балки. Деймос остался внутри, у порога, его лицо было искажено нечеловеческим усилием, но иллюзия принцессы на Дагне держалась — платье не шелохнулось, осанка была безупречной, словно ее выточили из мрамора.

Луциан сделал шаг вперед, поднял руку, и гул толпы стих. Он обвел взглядом собравшихся — верных солдат Лифона, наемников с каменными лицами, придворных в дорожных плащах.

— Ваше высочество, — обратился он к Дагне, жестом приглашая ее сказать обещанные слова. — Ваши верные подданные ждут вашего слова.

Ронарт тихо подтолкнул ее в спину. «Давай же, тушка, всего три предложения…»

Дагна сделала шаг. Ее движение было не плавным, а резким, как у воина, выходящего на поединок. Она не смотрела на толпу перед собой. Ее взгляд, тяжелый и цепкий, метнулся куда-то в сторону, за спины паладинов, где у самого края толпы стояли три ничем не примечательные фигуры в потерших дорожных плащах. Те самые «тихие тени» из Эшверна.

Она замерла, уставившись на них. Тишина стала звенящей. Люди переглядывались. Ронарт почувствовал, как по его спине струится холодный пот.

И тогда Дагна заговорила. Ее голос, низкий и хриплый, резанул воздух, как пила по дереву. Она не произносила речь. Она выкрикивала отдельные фразы, вкладывая в них такую ненависть и презрение, будто это были не слова благодарности, а боевые кличи.

— СПАСИБО! — прозвучало так, будто она благодарила за предательство.

Пауза. Ее взгляд все так же был прикован к трем шпионам. Те, казалось, даже не дышали.

— ВЫ… — она сделала новый вздох, — МОЯ ОПОРА!

Эти слова прозвучали как обвинение. Среди солдат прошел нервный смешок, тут же заглушенный.

Ронарт закрыл глаза. В голове у него пронеслось: «Ну всё. Всё пропало. Я пытался. Теперь нас растерзают. Или паладины, или эти трое…» Он уже мысленно готовился поймать Дагну, когда она начнет падать.

Но падение не последовало. Вместо этого Дагна, не отводя взгляда от шпионов, из последних сил выдавила финальную фразу. Ее голос сорвался на угрожающий шепот, который, тем не менее, был слышен в гробовой тишине:

— ДА… БУДЕТ… БЛАГОСЛОВЕНИЕ.

Это прозвучало как проклятие. Как приговор.

Наступила мертвая тишина. Воины, паладины, наемники — все застыли в немом оцепенении, глядя на эту хрупкую, изящную принцессу, с которой только что изошла аура серийного убийцы. Никто не знал, как реагировать. Это было настолько нелепо и жутко одновременно, что это парализовало волю.

И тут с задних рядов донесся сдавленный, едва слышный звук. Сестра Алисия стояла, опустив голову, и прикрыв рот рукой. Ее плечи мелко дрожали. Сначала можно было подумать, что она плачет, но потом стало ясно — она изо всех сил пытается сдержать смех. Этот кошмарный спектакль был для нее высшим проявлением абсурда, и она, кажется, оценила его по достоинству.

Луциан выдержал паузу, которая показалась Ронарту вечностью. Затем он шагнул вперед, его лицо было абсолютно спокойным, почти невозмутимым.

— Благодарим ее высочество за милостивые слова! — провозгласил он громким, чистым голосом, словно только что услышал стандартную придворную речь. — Волнение и тяготы пути даются ей нелегко! По настоянию лекаря, ее высочество нуждается в полном покое до самого Эшверна! Дайте дорогу!

Он взял Дагну под локоть с одной стороны, Ронарт — с другой. Они развернулись и, почти неся окаменевшую Дагну между собой, направились обратно к повозке. Толпа молча расступалась, провожая их взглядами, в которых смешались страх, недоумение и благоговейный ужас.

Как только они скрылись за занавеской, Дагна просто рухнула на пол, как подкошенная. Иллюзия принцессы погасла, обнажив ее обычное, залитое потом лицо. Деймос на другой стороне повозки беззвучно открыл рот и потерял сознание, а Луциан их также быстро покинул.

Ронарт стоял, прислонившись к двери, и трясущимися руками пытался закурить трубку, которой у него не было.

Снаружи послышался голос Луциана, отдающего приказы. Повозка снова тронулась.

Они отыграли свой спектакль. Каким-то чудом они не провалились. Но Ронарт с ужасом думал о том, что теперь по всему каравану поползут слухи о принцессе, которая говорит, как палач, и смотрит, как смерть.

И о трех молчаливых тенях из Эшверна, которые теперь точно не упустят их из виду.

Тишина, повисшая после «речи» Дагны, была взрывоопасной. Люди замерли в ступоре, но этот ступор был хрупким. И как только принцессу скрыла занавеска повозки, вся энергия недоумения и страха, выплеснутая ею, требовала выхода.

Взгляды сотен солдат, паладинов и наемников, которые секунду назад были прикованы к «принцессе», теперь, будто по незримой команде, разом повернулись в ту же точку, куда смотрела она. На трех ничем не примечательных мужчин в дорожных плащах, которые уже начали было медленно, стараясь не привлекать внимания, отступать к краю толпы.

Они застыли, почувствовав на себе тяжесть всеобщего внимания. Их позы выдали их мгновенно — обычные путники бы запаниковали, засуетились. Эти же замерли, как каменные, оценивая ситуацию с холодной, животной расчетливостью. И это было хуже любой паники.

И тут же, будто из самой тени, за их спинами возникла высокая фигура Луциана. Он подошел так бесшумно, что они не услышали его до тех пор, пока он не возложил свои тяжелые, в кожаных перчатках, руки им на плечи. Легко, почти по-дружески. Но от этого жеста по спинам шпионов пробежала судорога.

— Куда так спешите, друзья? — голос Луциана прозвучал спокойно, даже приветливо, но его слова прокатились по замершей толпе громче барабанной дроби. — Столь знаменательный день, милостивые слова нашей принцессы… Неужели не хотите разделить с нами эту радость?

Один из шпионов попытался дернуться, но пальцы Луциана впились в его ключицу с такой силой, что у того вырвался сдавленный стон. Двое других поняли, что любое движение сейчас будет расценено как враждебное и даст паладинам и наемникам законный повод пустить в ход оружие.

— Я уверен, нам есть о чем побеседовать по душам, — продолжил Луциан, и его улыбка стала ледяной. — О дорогах, о новостях из Эшверна… О том, что может тревожить сердце нашей госпожи накануне ее приезда в Эшверн.

Он кивком головы подозвал двух своих паладинов, которые тут же взяли «гостей» в плотное кольцо.

— Проводите этих добрых людей в мою палатку, — распорядился Луциан, наконец убрав руки с их плеч. — Обеспечьте им все удобства. Я присоединюсь к ним, как только обеспечу покой ее высочеству.

Паладины, не говоря ни слова, мягко, но неумолимо повели троих прочь. Толпа молча расступалась перед ними, испуганно глядя на шпионов, которых так легко и публично вычислили.

Луциан же повернулся к оставшимся, его лицо снова стало невозмутимым и твердым.

— Шпионам не место среди верных слуг короны! — провозгласил он, и в его голосе зазвучали стальные ноты. — Пусть этот урок послужит предостережением для всех, кто посмеет сомневаться в прозорливости нашего дома! А теперь — по местам! Мы выступаем!

Его команда прозвучала как щелчок кнута. Суета возобновилась, люди бросились выполнять приказы, но в воздухе витало новое, тревожное осознание: принцесса, которую они считали слабой и испуганной, оказалась способна одним взглядом выявлять врагов. И Луциан был готов немедленно и беспощадно действовать по ее указке.

Ронарт, наблюдавший за этой сценой через узкую щель в стене повозки, медленно выдохнул.

— Ну вот, — прошептал он в гробовой тишине, где Деймос лежал без сознания, а Дагна сидела на полу, тяжело дыша. — Теперь мы не просто самозванцы. Мы — самозванцы, которые воткнули себе в грудь табличку «Расстрелять первыми». Отличная работа.

Стоило повозке тронуться, как за её стенками начал нарастать гул — но уже не тревожный, а восхищенный. Словно улей, потревоженный сначала громом, а потом увидевший, как громовая туча поразила их общего врага.

— Видал? — доносился взволнованный шёпот одного из солдат до своих товарищей. — Одним взглядом! Как будто змеюк этих насквозь увидела!

— А голос-то какой! — подхватывал другой, и в его голосе был не страх, а суеверный восторг. — Голос настоящей правительницы! Не лепечет, как девчонка, а рубит с плеча! «Вы — моя опора!» — это ж ясно как день: знает, кто ей верно служит, а кто так, шелуху молотит!

Толкований «речи» принцессы было столько же, сколько и слушателей.

— «Да будет благословение» она не просто так сказала, — уверенно заявлял седой ветеран, чистя свой клинок. — Это ж явное благословение на расправу над врагами! Какое ещё может быть благословение, когда шпионы у самого ущелья шныряют?

Молодые паладины, ещё не обременённые цинизмом, с горящими глазами обсуждали её стальную осанку и пронзительный взгляд.

— Она на них смотрела, а у меня по спине мороз пробежал! — восхищался один. — Вот это сила духа! После покушения, после всех тягот — и сразу врагов вычисляет!

Даже циничные наёмники, обычно равнодушные к дворцовым интригам, были впечатлены.

— Чётко работает барышня, — кивал один, поправляя перевязь. — Без лишних слов, без истерик. Посмотрела — и метку поставила. Уважаю. С такой не пропадёшь.

Слухи множились, обрастая невероятными подробностями. Кто-то клялся, что видел, как глаза принцессы на мгновение вспыхнули неземным светом, когда она смотрела на шпионов. Кто-то утверждал, что её слова были не просто речью, а зашифрованным приказом паладинам.

Слуга, который ранее приносил им еду, теперь с гордым видом шептал другим слугам:

— Я же говорил! Она в повозке молчала не потому, что слабая. Она молчала, потому что врагов выискивала! Видела всё, каждую мелочь!

Это всеобщее восхищение было словно живым существом, которое окутало повозку плотным кольцом. Оно было даже страшнее открытой угрозы. Теперь они не просто должны были изображать принцессу — они должны были соответствовать образу, который сами же, по воле безумного случая, и породили. Образу прозорливой, сильной и беспощадной правительницы.

Ронарт, прислушиваясь к этому гулу, медленно сполз по стене на пол. Он смотрел на отключившегося Деймоса и на Дагну, которая, отойдя от шока, снова уставилась в одну точку, явно переваривая произошедшее.

— Слышишь? — хрипло прошептал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Теперь ты у нас не только принцесса. Ты — провидица. Героиня. — Он горько усмехнулся. — Как же мы теперь с этой славой разбираться будем? Особенно когда наш главный чародей выключился, а наша героиня от своего величия готова скорее дверь вышибить, чем кивком королевским ответить.

Он понимал, что Луциан уже не отпустит их. Теперь они были ему нужны не просто как козырь, а как живое воплощение силы и удачи Лифона. И этот миф был опаснее любой лжи. Потому что правду можно признать, а от мифа отказаться невозможно.

Сознание возвращалось к Деймосу медленно, как прилив, несущий с собой осколки кораблекрушения. Сначала — физическая боль, разрывающая виски. Потом — звуки. Но не привычный грохот колес, а приглушенный, но настойчивый гул голосов за тонкими стенками повозки.

Он не открывал глаз, слушая. Обрывки фраз долетали сквозь дерево.

«…да я сам видел, следы подков у обрыва! Не наши, точно эшвернские!» «…значит, это они скалу подкопали? Твари! Чуть не убили её высочество!» «…а эти шпионы… ясное дело, наблюдатели были! Ждали, чтобы добить, если выживем!» «…она их сразу вычислила! Взглядом! Чутьё у нашей принцессы, какое чутьё!»

Деймос медленно приоткрыл веки. В полумраке повозки он увидел Ронарта. Тот сидел, согнувшись, уперев лоб в колени, и тихо, безнадежно раскачивался. Казалось, он вот-вот начнет биться головой о стенку.

— Ронарт, — хрипло выдавил Деймос. Его голос был похож на скрип ржавой двери.

Ронарт вздрогнул и поднял голову. Его лицо было серым от усталости и отчаяния.

— О, чудо. Воскрес. Поздравляю. Ты только проспал маленький апокалипсис. Мы тут, понимаешь ли, случайно развязали идеологическую войну и создали новый религиозный культ. С твоей легкой руки, кстати.

Деймос с трудом приподнялся на локте, прислушиваясь к гудящим за стеной голосам. Он посмотрел на Ронарта, и в его глазах, помимо изнеможения, вспыхнула искра чёрного, как смоль, юмора.

— Слышу, — прошептал он. — Значит, моя скромная иллюзия… породила не только принцессу, но и целую теорию заговора. — Он слабо махнул рукой в сторону стен. — Эти идиоты теперь готовы поклясться, что лично видели, как герцог Эшверна собственноручно долбил скалу киркой.

Ронарт простонал и снова уронил голову вниз.

— Они теперь верят, что она — чуть ли не пророчица! Что она взглядом может выявлять врагов! Что её слова — это шифрованные послания! Как мы будем это поддерживать, Деймос? Как? Ты еле жив, она слова связать не может, а они ждут от неё знамений!

Деймос закрыл глаза, на его губах играла болезненная усмешка.

— Успокойся. Тебе не нравится наша новая работа? Раньше мы просто изображали принцессу. Теперь мы — режиссеры, сценаристы и главные актеры в грандиозном спектакле под названием «Священная война с Эшверном». — Он с трудом сглотнул. — Публика принимает на ура. Даже критики в восторге. Особенно тот тип в палатинских доспехах, что заказывает нам сценарий.

— Это не смешно! — почти взвыл Ронарт. — Они же нас растерзают, когда всё раскроется!

— А кто сказал, что надо раскрывать? — Деймос открыл глаза, и в них горел странный, лихорадочный блеск. — Мы просто… дадим публике то, что она хочет. Они хотят заговора? Получат. Хотят пророчеств? Будем их ронять… в меру моих скромных сил. — Он кашлянул. — Главное — не переиграть. А то твоя тушка там и правду начнет верить, что может взглядом убивать.

Он посмотрел на Дагну. Та сидела, скрестив руки, и смотрела на свои кулаки с таким видом, будто пыталась понять, можно ли ими остановить этот словесный поток.

— Знаешь, в чём прелесть? — продолжил Деймос, его голос становился всё более призрачным. — Теперь Луциану ещё позорнее будет нас сдавать. Он теперь не просто кукловод. Он — верный оруженосец при новой народной героине. Попробуй разубеди этих ребят снаружи. Они тебя на копья поднимут.

Ронарт перестал раскачиваться. Он уставился на Деймоса, впервые за сегодня увидев в его словах не просто сарказм, а здравое, пусть и безумное, зерно.

— Ты предлагаешь… плыть по этому течению? — недоверчиво прошептал он.

— Я предлагаю не захлёбываться, когда тебя накрыла волна дерьма, — устало ответил Деймос и снова откинулся на свои жалкие тряпки. — А пока… мне нужно ещё пять минут. Чтобы придумать, как нам провести следующее «богоявление». Может, она у нас начнёт предсказывать погоду. Или урожай репы. Это всегда проходит на ура.

Он закрыл глаза, оставив Ронарта наедине с гудящей славой за стеной и с тревожной мыслью, что самый циничный человек в повозке, возможно, единственный, кто ещё сохраняет рассудок. Пусть и извращённый, чёрный, как пепел, но всё же рассудок.

Глава 10. Четыре часа

Воздух в кабинете Торгрима всегда оставался холодным и стерильным, словно в операционной. Здесь не было ни аромата лифийских благовоний, ни запаха пергамента — лишь слабый озон от проекторов и едва уловимый запах машинного масла, проникающий из вентиляции вместе с гулом цитадели. Город-крепость Эшверн функционировал как живой механизм, а его правитель был его главным инженером.

Торгрим изучал отчёты о добыче руды, когда на его столе бесшумно появилась прозрачная пластина с запечатанным кристаллом памяти. Без стука и курьера, только щелчок — срочная депеша по закрытому каналу. Он коснулся кристалла, не отрывая взгляда от графика выплавки стали.

Из кристалла всплыли строки текста, и его густые брови медленно поползли вверх, образуя глубокую складку на обычно неподвижном лбу.

— …Субъект — Паладин демонстрирует отклонения от базового поведенческого шаблона №4… Зарегистрирована повышенная частота конфиденциальных контактов с объектом — Реципиент… Эмоциональная нестабильность, нехарактерная для утверждённого психопрофиля… Рекомендуется присвоить статус угрозы — Нестабильный…

Торгрим перечитал текст снова. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак.

— Что за чушь? — пробормотал он, его голос прозвучал глухо в комнате без эха. — Какие — субъекты? Какие — психопрофили? Они там что, тестируют новый протокол для паровых молотов?

Дверь кабинета бесшумно открылась. На пороге стояла капитан Ривис, как всегда вовремя, будто была подключена к его календарю.

— Ваше превосходительство? — её голос был ровным и лишённым эмоций, как идеальный инструмент.

— Ривис, объясните, — Торгрим отложил пластину с отчётом. — Это что, шифровка из отдела разработок? Или они тестируют новый алгоритм для големов-разведчиков? Потому что это просто набор бессмысленных терминов.

Ривис подошла ближе, её взгляд скользнул по голограмме. Ни один мускул не дрогнул на её лице.

— Это перевод с оперативного жаргона наших агентов в Лифоне, ваше превосходительство. Это стандартная процедура для конспирации. — Субъект Паладин — это отец Луциан. — Объект Реципиент — принцесса Эллианора-Аделаида. Перевод: паладин Луциан ведёт себя странно. Он проводит слишком много времени наедине с принцессой и демонстрирует признаки нервозности, что не соответствует его должности.

Торгрим фыркнул, звук был коротким и резким, как пар.

— И это всё? — его голос звучал ледяным презрением. — Фанатик, который молится на деревяшку и верит, что она ему отвечает, ведёт себя неадекватно? — он откинулся на кресло, которое с тихим шипением приняло его вес. — Это новость, достойная передовицы. Ривис, эти лифийцы все поголовно такие — эмоционально нестабильные. Это у них в прошивке с завода. Найти среди них нормального — всё равно что искать исправную шестерёнку среди ржавого хлама. Их поведение всегда нелогично.

— Есть контекст, который меняет оценку угрозы, — Ривис вызвала другую запись. В воздухе появилась карта приграничной зоны, где алым светом горела отметка — место обрушения скалы. — Инцидент произошёл здесь, на нашей территории. И теперь наши же агенты пойманы при попытке наблюдения за каретой после этого происшествия.

Публичная поимка.

Торгрим медленно выпрямился, кресло снова зашипело, выравниваясь. Его взгляд с раздражённого стал острым, как шило. Он соединял в голове логические точки, видя не события, а схему, которую кто-то — по глупости или злому умыслу — пытался реализовать.

На его земле совершено покушение на высокопоставленную невесту.

Его люди, пусть и неудачливые, пойманы на месте преступления сразу после этого.

— Это случайность, — произнёс он тихо, но в его голосе чувствовалась стальная твёрдость. — Глупая. Неизбежная, — он встал и направился к карте, его тень накрыла светящиеся границы. — Для Лифона это не просто случайность. Для них это — священный узор. Провидение. Заговор плюс шпионы — это уже заговор. Их религия, их искажённая логика требуют крови. Повод для войны. Идеальный, с их точки зрения.

Он повернулся к Ривис. В его взгляде не было ни страха, ни гнева. Только холодное, ясное понимание системного сбоя, критической ошибки, которую нужно немедленно исправить, пока весь механизм не развалился.

— До этого момента, капитан, у нас была просто дорогая, истеричная невеста с трудным характером. Теперь у нас на пороге — жертва заговора, которая требует возмездия. И единственный способ предотвратить войну, которую эти безумцы начнут из-за своих иллюзий…

— …состоит в том, чтобы у жертвы не было ни малейшего повода для обвинений, — закончила мысль Ривис. — Нужно лишить её логических и эмоциональных оснований для недовольства.

— Точно, — Торгрим вернулся к столу и решительно нажал на кристалл с отчётом, погасив голограмму. — План меняется. Немедленно. Забудьте о слежке за её проповедями. Теперь это не важно. Новый приоритет — безупречный сервис. Полный и абсолютный.

Он начал диктовать, и его слова обретали ясность технического задания, каждый пункт был как новая шестерёнка в новом механизме.

— Её высочество должна быть счастлива. Её охрана должна быть максимально заметной, но при этом абсолютно ненавязчивой. Все её — желания, — он с отвращением выдохнул это слово, будто пробовал что-то горькое, — должны исполняться мгновенно, без вопросов и с улыбкой на лице. Если она захочет, чтобы её кони ели сахар с золотых подносов — мы найдём золотые подносы. Если захочет выстроить моих солдат в виде сердечка — они выстроятся.

— Я понимаю, — сказала Ривис. — Создать иллюзию полной безопасности, обожания и исполнения любых её капризов. Устранить любые возможные поводы для недовольства.

— Не иллюзию, — уточнил Торгрим, и в его глазах появился азарт. — Это будет самая дорогая и самая унизительная реальность, которую я только могу предложить. Мы будем любить её. Уважать её. Мы засыплем её такими почестями, что у неё закружится голова от лести и внимания. Мы превратим её визит в бесконечный праздник, где не будет места мыслям о покушениях и шпионах. Мы заставим её поверить, что она — самый желанный гость за всю историю Эшверна.

Он посмотрел в окно, где в дымке к небу тянулись строгие линии его башен и труб.

— А тем временем, — его голос стал острым, как лезвие, — найти тех, кто устроил это обрушение. Лично. Не важно, кто они — безумные фанатики Лифона, наши сепаратисты или просто несчастный случай, вызванный халатностью. Найти и представить ей их головы на серебряном блюде как доказательство нашей преданности и эффективности. Пусть это будет наш — свадебный подарок. Самый убедительный из возможных.

Его план был прост, как молоток, и так же неумолим. Он не собирался спорить с их верой. Он собирался накрыть их стол такой горой угощений, что они не смогут её съесть.

В своей цитадели Торгрим не следил за движением повозки. Это была задача для подчинённых. Вместо этого он вызвал голографический проектор и вывел на него схему города-крепости. Трёхмерная карта светилась в воздухе, и он вносил изменения в логистику, перенаправляя потоки грузов, чтобы освободить главные артерии для предстоящего — праздника.

— Инженер Грон, — его голос раздался в одном из цехов, где собирали новые паровые котлы. — Проект — Бастион-7 переводим на резервные линии снабжения. Основные мощности направить на обеспечение визита.

— Понял, — ответил хриплый голос без вопросов. — А когда сроки сдачи — Бастиона?

— Заморозить до особого распоряжения. Приоритет — имиджевый.

На другом конце кто-то тяжело вздохнул, но не стал спорить. Приказ был законом.

Торгрим переключил канал.

— Служба снабжения. Запрос на закупку товаров лифийского производства. Весь запас ароматических масел и тканей передаётся в распоряжение протокольного отдела. Необходимо найти поставщиков сладостей и экзотических фруктов высшего качества.

— Превосходительство, это негативно скажется на квартальном отчёте… — неуверенно произнёс подчинённый.

— Учесть статью — Внезапные дипломатические расходы при пересчёте отчёта, — холодно ответил Торгрим. — Также найдите, у кого из нейтральных торговцев можно приобрести лифийские вина по максимально высокой цене.

Он завершил разговор и обратился к своему секретарю, стоявшему у стены с бесстрастным выражением лица.

— Подготовьте досье на всех, кто будет взаимодействовать с принцессой, — приказал Торгрим. — От офицеров эскорта до прислуги. Проведите тщательную проверку на лояльность. Если у кого-то из них есть родственники в приграничных регионах или проявляются симпатии к их культуре, временно отстраните таких лиц. Назначьте на их места тех, кто испытывает к ним враждебность, но при этом должен скрывать свои чувства безупречно.

Секретарь молча кивнула, её пальцы быстро задвигались над сенсорной панелью.

Торгрим подошёл к окну и посмотрел на город, который продолжал свою размеренную жизнь. Однако теперь его ритм изменился, подстраиваясь под новые задачи. Он заметил, как у главных ворот зажглись более яркие фонари и началась подготовка площади для торжественного въезда. Это напоминало организм, мобилизующий ресурсы для борьбы с угрозой — целенаправленно, но с большими затратами энергии.

В дверь постучали, и в кабинет вошёл невысокий человек в очках с толстыми линзами — главный архивариус Эшверна.

— Превосходительство, вы просили информацию о церемониальных традициях Лифона при встрече высоких гостей, — сказал архивариус.

— Какие у них там обычаи? Бросание лепестков? Пение хоров? Целование земли? — уточнил Торгрим, не поворачиваясь.

— Всё это и ещё около пятидесяти пунктов, — ответил архивариус, просматривая планшет. — Но есть один важный момент. Согласно их протоколу, правитель при первом знакомстве должен преподнести будущей невесте — дар, символизирующий силу его духа и богатство его земли.

Торгрим медленно обернулся.

— И что они обычно дарят? Золотые слитки? Украшенные мечи?

— Чаще всего реликвии, — продолжил архивариус. — Освящённые предметы из их храмов: чаши, древние манускрипты, мощи святых.

На лице Торгима отразилось крайнее отвращение.

— Суеверия и поклонение праху. Этого нельзя допустить. Нам нужно что-то нейтральное, технологичное и полезное.

— Можно предложить усовершенствованный медицинский сканер или портативный генератор энергии, — предложил архивариус.

— Это может быть воспринято как оскорбление, — возразил Торгрим. — Намёк на её слабость или на недостаток собственных технологий Лифона, — он задумался, его взгляд блуждал по кабинету. — Дар должен быть бесполезным с практической точки зрения, но дорогим и символичным в их понимании.

На мгновение его глаза вспыхнули искрой вдохновения.

— Чёрный хрусталь из наших глубочайших шахт. Его называют Слёзы горы, — сказал Торгрим. — Обработать его в форме, напоминающей их религиозный символ, но не копируя его полностью. Пусть их жрецы ломают голову, видят ли в этом знаке благоволение своих богов или нет. Вложить его в шкатулку из полированной стали. Наша сталь и их камень — пусть это будет метафора, которую они сами должны разгадать.

Архивариус быстро делал пометки.

— Гениально, Превосходительство. Двусмысленное, дорогое и бесполезное. Идеально соответствует их ожиданиям от церемониального подарка.

— Верно, — Торгрим снова взглянул в окно. Сумерки опускались, и окна мастерских начали светиться мягким оранжевым светом, словно сотни глаз. — Пока они будут ломать голову над символами, мы будем подсчитывать ресурсы. Посмотрим, что в итоге окажется важнее.

Пока Торгрим дорабатывал детали церемонии, в нижних ярусах цитадели, в кабинете главного казначея, царил хаос. Пожилой Гуннар был не просто ошеломлён полученным счётом — каждая новая директива правителя только подливала масла в огонь его гнева.

— Ароматические масла! Ткани! Сладости! — хрипло кричал он, бегая по кабинету и разбрасывая со столов кипы документов. — Фрукты! Вина! Почётный эскорт! Они всё золото Эшверна в прах превратят!

Он схватился за увесистый абакус на полке и с размаху ударил им о стену. Деревянные костяшки рассыпались с сухим треском.

— Чтоб их черти взяли! Чтоб их кони захромала, а вино прокисло! — Гуннар задрожал в приступе ярости, его лицо стало пунцовым. — Мои бюджеты! Мои сметы! Сорок лет я каждую медную монету на учёте держал! А эти… эти позолоченные паразиты!

Он рухнул в кресло, схватившись за голову, и зашептал, глядя на портрет первого казначея Эшверна, висевший на стене:

— Слышишь, старик? Они только и говорят про имидж! А кто за этот имидж платить будет? Я! Гуннар! Который потом будет оправдываться, почему казна пуста, а в казармах солдаты без оружия!

В этот момент дверь приоткрылась, и бледный клерк просунул голову в щель.

— Ваша светлость… протокол запросил аванс на покупку лебедей… для украшения фонтана на площади…

Гуннар на мгновение замер, а затем издал звук, похожий на смесь крика и стона. Он вскочил, схватил со стола тяжёлую чернильницу и метнул её в дверь. Клерк с визгом отпрянул, а стена покрылась синими пятнами.

— ЛЕБЕДЕЙ?! — завопил Гуннар. — ИХ ЖРАТЬ НЕЛЬЗЯ! ОНИ ТОЛЬКО ГАДЯТ! ВОН! ПОКА ЯСЕНЬ ДЛЯ НОВЫХ СЧЕТОВ НЕ ПРИНЕСЁТЕ — НИКАКИХ ЛЕБЕДЕЙ!

Торгриму через пять минут доложили о выходке казначея. Капитан Ривис стояла перед его столом с невозмутимым выражением лица.

— Казначей Гуннар устроил истерику. Разбил абакус и чернильницу. Угрожал младшему сотруднику. Категорически отказывается подписывать финансовые распоряжения.

Торгрим выслушал её без изменений на лице. Он взял со стола ещё один кристалл с отчётом и активировал его.

— Он сорок лет безупречно вёл учёт, — произнёс правитель без малейшего осуждения. — Его ум настроен на экономию, а не на безрассудство. Система дала сбой из-за противоречивых данных.

— Его поведение угрожает проекту, — заметила Ривис. — Он может озвучить своё мнение в неподходящий момент.

— Совершенно верно, — Торгрим отложил кристалл. — Эмоциональная нестабильность казначея несовместима с текущими задачами. Он стал ненадёжным элементом. — Он посмотрел на Ривис. — Изолируйте его. Официально — сообщите, что он взят под охрану для работы над важным финансовым отчётом. Неофициально — уберите его подальше от гостей. Лучше всего запереть в архиве или в его личных покоях. Чтобы не мешал. Обеспечьте ему все удобства, но полностью перекройте все внешние каналы связи, кроме служебных, которые проходят через мой кабинет.

— Понимаю. Полная информационная и физическая изоляция до окончания визита, — кивнула Ривис.

И найдите того клерка, которому он бросил чернильницу. Поручите ему временно исполнять обязанности казначея по вопросам приёма. Сообщите ему, что его ценят за выдержку. И что его первой задачей будет подписать все эти нелепые счета на лебедей и прочие безделушки. Без обсуждений.

Ривис повернулась, чтобы приступить к выполнению приказа, но Торгрим её остановил.

— Капитан, — сказал он, — передайте Гуннару, что его срочный отчёт — это расчёт убытков от отмены визита, если это произойдёт из-за нашей некомпетентности. Иногда стоит потратить медяк, чтобы не потерять золотой. Возможно, Гуннар поймёт эту логику.

Когда Ривис вышла, Торгрим снова изучил карту города. Теперь, когда непредсказуемый элемент был устранён, механизм мог функционировать без сбоев. Готовилась идеальная ловушка для гостей, и ничто, даже праведный гнев его главного экономиста, не должно было ей помешать.

Приказ был передан незамедлительно. Через десять минут группа из четырёх стражников из внутренней службы безопасности направилась к кабинету Гуннара. Их доспехи были легче, а лица — не столь суровыми, как у оперативников — Серого Легиона, но их действия оставались чёткими и эффективными.

Дверь в кабинет казначея оказалась заперта изнутри. После короткой паузы старший стражник приложил к замочной скважине компактное устройство. Раздался тихий шипящий звук, и дверь открылась.

В кабинете царил хаос. Гуннар, покраснев от напряжения, пытался сдвинуть тяжёлый книжный шкаф к двери. Увидев стражу, он отпрянул, его глаза пылали яростью и безумием.

— Не подходите! — прохрипел он, схватив со стола массивную металлическую линейку, словно это было оружие. — Я не позволю! Не позволю вам тратить казну на эту позолоченную мишуру! — Стражники обменялись быстрыми взглядами. Протокол не предусматривал переговоров.

— Ваша светлость, по приказу Превосходительства вам обеспечен покой для работы над срочным отчётом, — ровным голосом произнёс старший.

— Какой отчёт?! — взревел Гуннар. — Вы хотите меня запереть! Чтобы я не видел, как вы разбазариваете казну! Дайте мне лучше к ней! Я сам с ней разберусь! Я ей такой имидж устрою, что она со своим золотым унитазом обратно в Лифон сбежит! Я ей все цифры в лицо выложу! Спрошу, знает ли она, сколько хлеба для сирот стоит один её дурацкий лебедь!

Он начал размахивать линейкой, приближаясь к стражникам. Двое из них шагнули вперёд, не обращая внимания на оружие. Гуннар замахнулся, но один из стражников подставил предплечье, защитив себя пластиной доспеха, а второй в этот момент мягко, но уверенно обхватил старика сзади, обездвижив его.

— Отстаньте от меня! Твари! Механизмы! — Гуннар бился в железной хватке, его крики становились всё более отчаянными. — Вы все с ума сошли! Она вас околдовала! Золотом глаза засыпала! Предатели! Вы предаёте Эшверн!

Он плюнул в ближайшего стражника. Плевок попал на нагрудник. Стражник даже не дрогнул.

— Вам предоставлены все условия для работы, — снова произнёс старший с тем же невозмутимым спокойствием. — Прошу вас успокоиться.

Безвольного Гуннара, почти потерявшего силы, потащили к выходу. Он не шёл самостоятельно — его буквально несли по каменному полу.

— Пустите! Торгрим! Пригласите Торгрима! Я ему всё объясню! Он должен меня выслушать! Мы сорок лет казну берегли как зеницу ока! А теперь… лебеди… — его голос перешёл в рыдающий шёпот. — Лебеди…

Его пронесли через несколько коридоров, мимо клерков, ошеломлённых происшествием. Те быстро отводили глаза, делая вид, что погружены в работу. Дверь в небольшую, но уютную комнату, когда-то служившую кабинетом для аудитов, была распахнута. Внутри стоял письменный стол, заваленный чистыми свитками, и лежала стопка отчётов — тот самый — срочный отчёт о потенциальных убытках.

Стражники втолкнули Гуннара внутрь. Дверь захлопнулась, и раздался щелчок электронного замка.

Первые минуты из-за двери доносились приглушённые крики и удары кулаков по металлу. Затем наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием. Гуннар остался один. Он оказался среди чистых листов, которые должны были убедить его в том, что иногда безумные траты — это единственно разумная экономия. Это была горькая ирония для человека, который всю жизнь поклонялся цифрам.

Спустя час Торгрим, отложив бесконечные голограммы с отчётами, решил сам проверить подготовку к въезду. Его обход цитадели был не прогулкой, а инспекцией — быстрой, жёсткой и без лишних слов. Он шёл по коридорам ровным шагом, его взгляд фиксировал каждую деталь.

На главном подъездном мосту он встретил начальника протокольной службы, который тут же вытянулся в струнку.

— Хронометраж, — коротко бросил Торгрим, оглядывая площадь.

— Четыре часа, ваше превосходительство, — быстро ответил протоколист, едва не уронив свиток с регламентом. — От въезда в город до окончания церемонии в тронном зале. С учётом всех традиционных лифийских церемоний…

Торгрим молчал, его лицо оставалось непроницаемым. Когда протоколист закончил, в воздухе повисла напряжённая пауза.

— Четыре часа, — наконец сказал правитель. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось лёгкое, почти не уловимое напряжение, будто он давил эту информацию в себе. — Чёрт возьми. Четыре часа.

Он внимательно осмотрел бесконечные гирлянды, шеренги солдат в парадной форме и готовящихся к шествию оркестрантов. В его голове мелькали мысли о том, сколько полезной работы можно было бы сделать за это время — сколько руды переработать, сколько чертежей утвердить.

— Это ужасно неэффективно, — произнёс он, и в его голосе не было злости, только холодное, безрадостное осознание. — Четыре часа чистого простоя.

Протоколист замер, ожидая приказа отменить всё и переделать. Но Торгрим лишь тяжело вздохнул, и его плечи под плащом слегка опустились. Это было не поражение, а принятие неизбежных издержек своей стратегии.

— Ладно, — сказал он, отводя взгляд от площади и снова глядя на чиновника. — Четыре часа так четыре часа. Пусть будет по их регламенту. Но чтобы всё прошло идеально. Никаких сбоев. Никаких задержек. Если уж мы тратим время, то пусть оно будет использовано максимально эффективно для достижения цели. Понятно?

— Так точно, ваше превосходительство! — с облегчением выдохнул протоколист.

— И чтобы эти лебеди, — Торгрим указал пальцем на фонтан, — вели себя прилично. Если хотя бы одно из этих созданий испортит парадный ковёр… Ты будешь отвечать лично.

Он развернулся и ушёл, его плащ развевался за ним, как тень. Да, это была высокая цена. Но он был готов её заплатить. Чтобы усыпить бдительность Лифона, чтобы его город не оказался втянутым в войну, развязанную из-за суеверий. Четыре часа показного гостеприимства были меньшим злом. Намного меньшим.

И в этом расчёте не было противоречия. Только холодная, беспристрастная логика весов, где на одной чаше лежали четыре потерянных часа, а на другой — будущее всего Эшверна.

Торгрим, завершив инспекцию, вернулся в свой кабинет. Воздух здесь, как обычно, был безупречно чистым и наполнен мягким гулом работающих механизмов. Он направился к главному проекционному столу, где уже лежала обновленная карта города с отмеченным маршрутом кортежа. Часы показывали четыре. Эта цифра, как и прежде, вызывала у него легкое раздражение, словно крошечная песчинка в идеально настроенном механизме, но он быстро отогнал это чувство. Эмоции были непозволительной роскошью.

— Ривис, — его голос прозвучал в тишине, и через мгновение дверь бесшумно открылась, впуская капитана.

— Превосходительство.

— Обновите список моих встреч на послезавтра, — приказал Торгрим, не отрывая взгляда от голограммы, по которой он проводил пальцем. — Все оперативные совещания перенесите на утро. Послеобеденное время полностью освободите.

— Есть, будет выполнено.

— И добавьте в расписание сеанс связи с шахтой Глубинный Кладезь на 23:00 сегодня. Мне нужен отчет о разработке новой рудной жилы. Если уж приходится терять день, то пусть он будет компенсирован ночной работой.

Ривис молча кивнула и принялась за работу, её пальцы быстро скользили по экрану планшета. Торгрим тем временем увеличил изображение площади, где должна была пройти основная часть церемонии.

— Здесь, — он указал на крыши окружающих зданий, — разместить дополнительных наблюдателей. Не только стандартных снайперов. Пусть Серый Легион выставит посты с устройствами для прослушивания. Я хочу услышать каждое слово, произнесенное в толпе во время этого… торжества. Любые шепоты, любые проявления недовольства — немедленно фиксировать.

— Поняла. Это нужно для анализа настроений и выявления потенциальных провокаторов.

— Верно. И еще… — Торгрим взглянул на Ривис. — Как там Гуннар?

— Он изолирован. По последним данным, кризис миновал. Он просто сидит за столом, глядя в пустоту, и принимает пищу.

— Хорошо. Не передавайте ему ничего. Пусть успокоится. Подготовьте для него подборку документов: экономический анализ затрат на ликвидацию последствий войны с Лифоном. Пусть подсчитает, сколько бы стоила мобилизация армии. Возможно, четыре часа покажутся ему ничтожной ценой по сравнению с этими цифрами.

Уголок рта Ривис слегка дернулся.

— Будет сделано.

Когда она вышла, Торгрим остался один. Подойдя к окну, он увидел, как сумерки окончательно уступили место ночи, но город продолжал жить своей жизнью. Тысячи огней освещали его улицы: ровный белый свет от мастерских, оранжевое сияние плавильных печей, холодные синие вспышки сигнальных ламп на башнях. Там, за стенами, медленно приближался обоз с его важным гостем. Приближались и проблемы, скрытые за шелком и золотом.

Он положил руки на холодный кристалл подоконника. Четыре часа. В его голове прокручивались все детали церемонии, представляя, как его люди и город будут вынуждены играть роль гостеприимных хозяев. Но в этом не было гнева — только холодная уверенность в необходимости этого шага. Это была та же логика, которая заставляла его иногда останавливать производство на фабрике ради замены изношенной шестерни, чтобы предотвратить полный сбой системы в будущем.

«Играйте, — думал он, глядя на огни города. — Улыбайтесь, кланяйтесь, бросайте лепестки. А я буду отсчитывать секунды до момента, когда эта позолоченная мишура покинет мои владения и все вернется на круги своя».

Он глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и повернулся к столу. Ночь была в самом разгаре, а работы предстояло еще много. Церемония займет четыре часа, но подготовка к ней — это непрерывный процесс, и правитель Эшверна не мог позволить себе ни минуты отдыха.

В своей личной лаборатории, расположенной за кабинетом, Торгрим избавился от парадного плаща и остался в простом тёмном комбинезоне, напоминавшем рабочую униформу инженера. Воздух здесь был пропитан запахом озона, масла и металла. Стены украшали чертежи не башен и мостов, а сложных механических устройств, кристаллов-накопителей и замысловатых схем, понятных только ему.

Он направился к центральному столу, на котором лежал незаконченный проект — миниатюрный кинетический сердечник, предназначенный для нового поколения стражей-големов. Работа требовала ювелирной точности и полного сосредоточения, что идеально подходило для отвлечения от навязчивого отсчета времени: — Четыре часа. Четыре часа. Четыре часа. Однако сосредоточиться не удавалось. Пальцы, обычно ловкие и уверенные, теперь казались деревянными. Вместо схемы перед его глазами мелькали экипажи, а вместо тишины лаборатории он слышал приветственные крики толпы.

В раздражении Торгрим отложил инструменты. Даже в этом укромном месте он не мог избавиться от роли гостеприимного хозяина, которая преследовала его. Он подошел к скрытой консоли в стене и активировал ее. Перед ним появились голографические окна с кадрами с камер наблюдения по всему городу. Одним движением пальца он пролистывал их, внимательно изучая каждую деталь.

В цехе №17 рабочие под руководством инженеров спешно монтировали дополнительные портативные генераторы для иллюминации. Один из молодых учеников неловко обращался с гаечным ключом. Торгрим увеличил изображение и отправил мгновенное сообщение начальнику цеха: «Ученика Карла отстранить от работы с оборудованием. Назначить на чистку фильтров. Немедленно».

В казармах Стального Крыла солдаты отрабатывали церемониальный шаг. Их движения были отточены, но на лицах читалась скука и легкое презрение. Один из сержантов, проходя мимо, пробормотал своему соседу что-то язвительное. Система мгновенно записала звук: «Танцевать для этой куклы — последнее дело». Торгрим не стал наказывать сержанта, но отметил для себя необходимость повысить бдительность на этом участке.

На площади Воссоединения рабочие завершали установку главной платформы. И тут его взгляд остановился на декоративных скобах, державших герб Эшверна по краям платформы. Они были не из матовой стали, а из полированной латуни — яркой, бросающейся в глаза и безвкусной, как раз такой, что могла понравиться лифийцам.

Торгрим подключился к каналу протокольной службы. Его голос звучал спокойно, но от этого казался еще более пугающим.

— Кто санкционировал замену стальных скоб на латунные? — спросил он.

В ответ послышалась паника.

— Ваше превосходительство! Это было решено для… большего сияния… соответствия торжественному моменту…

— Латунь — мягкий, непрактичный сплав, — холодно ответил Торгрим. — Она символизирует тщеславие, а не прочность. Заменить на вороненую сталь. До рассвета. И найти того, кто это утвердил. Перевести его на оформление технической документации. Навсегда.

Отключив связь, он почувствовал, как тяжесть за глазами нарастает. Это была не просто усталость. Весь его город, этот идеальный механизм, работал в неправильном, неэффективном режиме. Каждая латунная завитушка, каждый лишний час церемонии — это был сбой в системе, и он, как главный инженер, был вынужден с этим мириться.

Взглянув на незаконченный сердечник, он понял, что сейчас не сможет его собрать. Вместо этого он подошел к небольшому сейфу, спрятанному в полу. Сканирование сетчатки глаза и отпечаток пальца — и сейф открылся с тихим щелчком.

Внутри ящика находился не чертеж и не оружие. Там лежал обыкновенный камень — грубый кусок черного базальта, извлеченный из самых недр шахты — Глубинный Кладезь в день, когда Торгрим занял пост Правителя. Этот камень символизировал начало Эшверна, его основу — твердость, надежность и верность сути, а не форме.

Торгрим осторожно взял камень в руки, ощущая его знакомый, шершавый вес. Он провел несколько минут в тишине, нарушаемой лишь мерным гулом лаборатории, глядя на этот первозданный фрагмент скалы. Этот камень напоминал ему о том, ради чего он все это терпел — чтобы фундамент его государства оставался таким же прочным и незыблемым, как этот камень.

Вернув камень на место и закрыв сейф, Торгрим вновь обрел маску холодного спокойствия. Четыре часа — это всего лишь четыре часа, но Эшверн должен был существовать вечно.

Стоя у огромного окна, он вглядывался в ночную тьму, за которой простирались его владения. Город-крепость словно спал, хотя слово — сон вряд ли подходило к этому вечно гудящему механизму из стали и камня. Но был ли это сон или просто режим энергосбережения? Он чувствовал каждый импульс, каждую вибрацию, словно сам был подключен к центральному реактору.

Где-то там, в горных расщелинах или подземных туннелях, скрывались они. Те, кто осмелился нарушить его расчеты. Те, кто превратили сложную, но контролируемую дипломатическую игру в хаос с непредсказуемыми переменными.

Его пальцы медленно сжали холодный подоконник. Лицо оставалось невозмутимым, но за этим внешним спокойствием бушевала ледяная буря. Он мысленно прокручивал возможные сценарии, как инженер, ищущий причину неисправности, а не как мститель.

«Они считают, что скалы и тени укроют их, — думал он, и мысли его были точны, как алмазное сверло. — Заблуждаются. Нет такого камня, который я не смог бы разрушить. Нет такой глубины, куда бы не добрались мои датчики».

Он представлял их не как людей, а как сбой в системе, как ошибку в природе. И у него был только один способ работы с ошибками — полное их устранение. Без следа, без возможности восстановления.

«Я найду их, — его мысль была холодной и безэмоциональной. — Сначала — информация. Кто платил? Кто знал? Кто молчал? Я соберу все данные, как собираю показания с датчиков давления в паровых магистралях. Ни одна аномалия не останется незамеченной».

В его воображении уже вырисовывалась цепочка. Не эмоций, а логических связей. Он видел не лица, а узлы системы.

«Затем — извлечение. Аккуратное, как хирургическая операция. Без штурма, без перестрелки. Тихий визит глубокой ночью. Человек ложится спать в своей кровати, а просыпается в моем кабинете для допроса. Или не просыпается вовсе. В зависимости от его готовности сотрудничать».

И тут его внутренний взор обратился к финалу. И это не был огонь гнева. Это было нечто более холодное и неизбежное.

«А затем… затем я отправлю их обратно. Туда, откуда они предприняли свою попытку. В ту самую землю, но не целыми».

Он представлял это с пугающей ясностью, как чертеж.

«По частям. Аккуратно упакованными. Пронумерованными, как детали механизма. Я помещу их в ту самую расщелину, что образовалась после обрушения. Не как предупреждение — для тех, кто еще способен мыслить. Это будет… техническое опровержение. Доказательство ошибочности их расчетов. Демонстрация того, что любое давление на систему Эшверна вызывает равное и противоположное противодействие».

Он глубоко вдохнул. В его плане не было места злорадству. Была лишь абсолютная уверенность в неизбежности происходящего, как в том, что вода кипит при ста градусах.

«И когда принцесса будет въезжать в город по идеально отремонтированной дороге, она даже не узнает, что фундамент её нового моста через ущелье будет укреплен не только камнем, но и костями тех, кто хотел её смерти. По иронии судьбы, их последнее земное пристанище будет служить той, на кого они покушались. В этом есть своя… симметрия».

Торгрим отступил от окна. Ночь подходила к концу. Скоро начнется тот самый день. День показного мира и скрытой войны. Но он знал одно: каким бы ни был итог этого визита, один счет будет закрыт. Непременно. Потому что в мире Торгрима не было места неисправленным ошибкам. Только отлаженный механизм. Или металлолом.

Глава 11. Прибытие

Записано в 967 году по календарю Лифона со слов очевидцев.

О прибытии Её Светлейшего Высочества в каменное гнездо эшвернцев.

В лето 865-е от Рождения Священного Древа, в месяце Увядания, принцесса Эллианора-Аделаида Марцеллина Лоренция фон Арвель де Лиссан, наследница света и крови богини, прибыла в Эшверн, город, что, словно гнездо стервятника, расположился на северных утёсах. Её свита соответствовала её величию: двести паладинов в ослепительно сияющих доспехах, что могли ослепить даже их самих, и несколько сотен суровых наёмников, призванных защищать хрупкую божественную природу от грубой реальности местных жителей. Рассказывают, что саму принцессу везли в позолочённой карете, запряжённой шестью белоснежными животными, которых не встретишь в наших краях. <Примечание на полях: некоторые утверждают, что карета парила в воздухе, но это сомнительно, ведь эшвернцы с их машинами могли создать такую иллюзию.>

Однако все, кто был на платформе, единодушно говорили о шествии Её Высочества. Она ступала по холодному металлу, и дорога под её ногами… преображалась. <Примечание на полях: возможно, это преувеличение, но записываю так, как слышал.> Многие уверяют, что сталь под её сандалиями превращалась в чистое золото. Не в переносном смысле, а буквально. Её шаги несли такую благодать, что безжизненный металл обретал божественную природу и возвращался к своей изначальной чистоте. Так она шла по вновь созданной золотой тропе, ведущей от кареты к дворцу их правителя, Торгрима.

Её лицо было обращено к собравшимся, и этот образ навсегда запечатлелся в памяти тех, кто его увидел. Её красота была неземной и не имела равных в нашем мире. Кожа — белоснежная, как лилия, волосы — чёрные, как ночь, а глаза… Глаза цвета весенней листвы взирали на мир с высоты, доступной лишь тем, в чьих жилах течёт кровь небожителей. Некоторые летописцы описывают её волосы как чёрные, как ночь — так видели её люди на парадах. Но есть и другие свидетельства: в личных покоях Её Высочества их оттенок переливался тёплым золотом мёда. В протоколах требовался чёрный цвет, но реальность хранила медовый свет. Она смотрела на их стальные башни, дымящие трубы и вращающиеся механизмы, и в её взгляде читались не осуждение, а великая печаль и отстранённость, словно она наблюдала за странными, но жалкими существами, забравшимися слишком высоко.

И установилась такая тишина, что слышен был лишь ветер да лёгкий звон от цепочек на её одеждах. Даже грохот их машин умолк, будто и они признали величие того, что явилось к ним. Сие прибытие, без сомнения, было не просто визитом, но знамением для всего сего города, погрязшего в своём безбожном ремесле. Увидели они в тот день истинную славу, против коей их технологии — лишь жалкое подобие.

Конец записи. Да пребудет с нами милость богини жизни.

Повозка, всё ещё под защитой стального кольца эскорта, пересекла гигантские ворота Эшверна. Ронарту показалось, будто они не просто въехали в другой город, но и попали в иной мир, созданный безумным, но гениальным божеством-кузнецом.

«Чёрт, — мысль мелькнула в голове, не требуя осмысления. Это был чистый, животный ужас. — Чёрт-чёрт-чёрт».

Его глаза, привыкшие к приглушённым тонам лесов и грубой каменной кладке лифийских замков, ослеплялись идеально прямыми линиями. Дорога, по которой они двигались, была не просто ровной — она была монолитной, отполированной до зеркального блеска, и повозка скользила по ней бесшумно, лишь слышался тихий шелест невидимых механизмов и размеренный, как удар метронома, стук копыт стражников. Он смотрел на башни, устремлённые в свинцовое небо, на мосты, переброшенные между ними на головокружительной высоте, на големов, чьи стальные корпуса блестели холодным блеском.

«Как тут можно спрятаться? — паника охватывала его. — Они, наверное, каждую пылинку контролируют. Каждый шаг. Мы не мыши в подвале, мы… мы тараканы на чистой тарелке. Нас видно насквозь».

Он бросил взгляд на Дагну, и новая волна паники сдавила его горло. Она сидела неподвижно, её лицо, скрытое магической дымкой, было прекрасно и невозмутимо, но он знал, что под этой маской скрывается стальная пружина, готовая распрямиться в смертельном ударе. А вокруг — целый город, способный эту пружину сломать, даже не заметив её.

В углу повозки бледный как полотно Деймос, но с твёрдой рукой, завершал последние штрихи. Его пальцы почти не дрожали, рисуя в воздухе вокруг Дагны символы, от которых исходило слабое сияние, заставляя иллюзию переливаться и обретать завершённость.

— Ну что, дорогая сестрица, — его голос был хриплым, с привычной едкой нотой, — почти готово. Осталось только вдохнуть в тебя немного… королевского высокомерия. Или, если не выйдет, просто заставить тебя молчать. Второе, пожалуй, безопаснее.

Дагна медленно повернула голову. Её глаза, теперь ярко-зелёные, как весенняя листва, вспыхнули холодным огнём, в котором читалась её истинная сущность.

— Видишь? — Деймос слабо улыбнулся, завершив последний символ. — Всё получается само собой. Просто думай, что все вокруг — это грязь на подошвах твоих дорогих сапог. Ты уже почти королева.

Иллюзия замкнулась. Даже Ронарту, знающему правду, было трудно разглядеть в этой величественной, холодной красавице прежнюю наёмницу. Магия не только изменила черты — она изменила ауру. От Дагны веяло отстранённостью и превосходством, тем самым взглядом сверху вниз, о котором писали в хрониках.

Деймос откинулся на спинку сиденья, вытирая пот со лба. Его шутки закончились вместе с работой. В его глазах читались лишь смертельная усталость и тревога.

— Всё, — выдохнул он. — Представление начинается. Занавес не опустится, пока мы все не сыграем свои роли до конца. Или не умрём. А это, честно говоря, более вероятно.

Ронарт сглотнул, глядя через щель на приближающиеся громады цитадели. Он не думал о балансе сил или казусе белли. Он думал лишь о том, как бы не провалиться от страха прямо здесь и сейчас. Этот город давил своей бездушной, идеальной мощью. И он понимал, что они затеяли игру, правил которой не знают, а ставкой, в которой является их жизнь. И не только их.

Повозка, нагруженная грузом невероятного обмана, скользила по главному проспекту Эшверна, словно жемчужина в стальной раковине. Но даже величественная архитектура города меркла перед тем, что происходило рядом с ней.

Их окружали не просто охранники. Это был живой, пульсирующий алтарь.

Две сотни паладинов Лифона выстроились плотным квадратом вокруг повозки, их сияющие на солнце доспехи казались продолжением их тел, одушевлённых непоколебимой верой. С каждым синхронным шагом по мостовой раздавался не стук, а глухой, ритмичный гул, подобный биению огромного металлического сердца. Этот звук заглушал даже шум машин Эшверна.

Воздух вибрировал от энергии, пах озоном после грозы и горящим ладаном. Прильнув к окну, Ронарт ощущал себя ничтожным. Его страх перед технологиями Эшверна растворился в первобытном ужасе перед этой всепоглощающей мощью.

«Вот дерьмо… Они не просто солдаты. Они… святые во плоти. Или демоны. Какая разница? — пронеслось у него в голове. — Они сожгут нас на месте, если что-то заподозрят. Не сталью, а светом. Чистым, святым светом, который испепелит нас и наш обман в порошок».

Он взглянул на лица паладинов, видные сквозь щели шлемов. Ни тени сомнения, ни искры любопытства к городу. Их взгляды были устремлены внутрь повозки или вперёд, но с таким выражением, словно они видели не улицы, а путь, предначертанный им их божеством. Эта слепая вера была страшнее любой ярости.

Деймос, завершив работу над иллюзией, смотрел на них с болезненным интересом учёного, изучающего редкое явление.

«Интересно, — мелькнуло у него в голове, — их аура… она монолитна. Как будто двести человек — это единый организм. Одна воля. Моя иллюзия — это паутина, наброшенная на статую. А если статуя пошевелится? Если этот единый организм почувствует фальшь?»

Он сглотнул, чувствуя сухость во рту. Его магия была хрупкой, как воздушный замок, а против него стояла несокрушимая скала веры.

И тут его взгляд встретился с взглядом одного из паладинов, идущего ближе к повозке. Короткий, не испытующий. Но в нём было что-то, что заставило кровь Деймоса заледенеть. Это было не подозрение. Это было… ожидание. Ожидание знака, приказа. Готовность превратиться из стража в карающий меч в мгновение ока.

— Не смотри на них так пристально, дурак, — прошипела Дагна, не шевеля губами. Её иллюзорно благородное лицо оставалось спокойным, но руки, спрятанные в складках платья, сжимались в кулаки, побелевшие от напряжения.

Она видела в них не святых, а хищников. Самых опасных из всех, потому что ими движет не жажда добычи, а убеждённость. Её инстинкты кричали: эта стальная стена в любой момент может не разомкнуться, а сомкнуться, раздавив их. Её боевой опыт был бесполезен здесь. Против ярости можно выставить ярость. Против этой ледяной, обезличенной преданности — ничего.

И вот впереди, на ступенях главной цитадели, под чёрными знамёнами Эшверна, выстроилась другая стража — столь же бесстрастная, но не сияющая, а поглощающая свет. Две силы, два мира, две формы абсолютной уверенности сходились в одной точке.

Повозка замедлила ход. Ритмичный гул шагов паладинов стал ещё громче, торжественнее, заполняя собой всё пространство и вытесняя даже мысль о возможности ошибки. Шествие достигло своего апогея. Занавес вот-вот должен был взлететь, и актёрам предстояло выйти на сцену перед самыми требовательными зрителями во всех мирах.

Час, второй… Время текло и стояло одновременно, растянутое в странной, Болезненная резина. Церемония въезда, которую Торгрим с холодной яростью воспринимал как потерю рабочих часов, для троих в повозке превратилась в серию ударов сердца, каждый из которых мог стать последним.

Их карета двигалась с медлительностью похоронного шествия. За окном мелькали не просто улицы, а бесконечные ряды явно мобилизованных горожан, застывших в неестественных позах с флажками в руках, которые, казалось, они не знали, как правильно держать. Оркестры, расположенные на платформах, играли лифийские гимны с безупречной точностью, но без души, словно паровые механизмы. Звук был правильным, но в нём не было ни жизни, ни веры, только холодный расчёт.

— Смотри-ка, — хрипло прошептал Ронарт, не отрывая глаз от щели. — Они даже кричат — ура через каждые пятьсот шагов. По свистку, как по конвейеру. Мерзость какая…

Деймос, бледный и утомлённый, с горькой усмешкой наблюдал за происходящим.

— Идеальная имитация, — проворчал он. — Они изучили наши ритуалы как чертежи и воспроизводят их с инженерной точностью. Это не лицемерие. Это… высокоточное издевательство. Чувствуешь? Они не приветствуют принцессу. Они демонстрируют ей мощь своей системы. Мол, смотри, даже твои глупые обряды мы можем воспроизвести лучше тебя.

Дагна молчала. Она сидела с гордо поднятой головой, как и подобало — принцессе, но её тело было напряжено до предела. Её пальцы впились в складки платья так, что костяшки побелели. Сквозь магическую завесу её взгляд был остекленевшим от концентрации. Она не просто играла роль — она старалась вжиться в неё, стать этой холодной, надменной фигурой, чтобы ни один мускул не дрогнул в решающий момент.

Паладины вокруг них, напротив, стали ещё более убеждёнными. Они видели это принудительное почтение эшвернцев и воспринимали его как должное — как естественный трепет язычников перед истинной верой. Их строй стал ещё плотнее, их аура непроницаемой веры — ещё ярче. Они были скалой в этом море фальши.

Внезапно карета резко остановилась. Сердце Ронарта ёкнуло и упало.

— Что? Что случилось?

За дверью раздался голос капитана эшвернской стражи, холодный и безэмоциональный:

— Ваше Светлейшество. Следующий этап церемонии — шествие к главному порталу цитадели по Пурпурной дороге. Просим вас выйти из экипажа.

Время будто остановилось. Это был тот самый момент, которого они боялись больше всего — момент, когда иллюзия должна была выдержать проверку не взглядами издалека, а близостью десятков людей, когда каждый шаг, каждое движение будет под пристальным наблюдением.

Деймос закрыл глаза, его губы беззвучно зашептали последние заклинания-стабилизаторы, усиливая магию вокруг Дагны. Ронарт застыл, боясь пошевелиться.

И тогда Дагна медленно, с той неземной грацией, что была частью иллюзии, повернула голову к двери. Её зелёные глаза, полные холодного величия, встретились с взглядом Ронарта.

— Ну что, идём? — тихо произнесла она. Её голос звучал уже не её собственной хрипотой, а мелодичным, властным тембром принцессы, но с той же стальной сердцевиной. Она глубоко вдохнула, собираясь с духом, чтобы переступить порог и встретить свою судьбу — славу или немедленную смерть. Дверь кареты снаружи уже начали открывать.

Дверной замок щёлкнул, и побледневший Ронарт схватил Дагну за руку. Его пальцы дрожали.

— Тушка, слушай сюда, — его шёпот был слышен только ей и Деймосу, который зажмурился, как будто готовясь к взрыву. — Сейчас выйдешь. Там все эти… железные машины и сияющие святоши. Тушка, пожалуйста, никого не бей. Слышишь?

Дагна медленно повернула голову в его сторону. В её глазах, скрытых за магической дымкой благородства, бушевала буря. Она тяжело дышала, как загнанный зверь, готовый к прыжку.

— Я сказал — НИКОГО! — прошипел Ронарт с отчаянием, чувствуя, как паника сжимает его горло. — Руки при себе. Не сжимай кулаки. Не смотри на них так, будто хочешь проверить, насколько хрустнет их шейный позвонок. Просто… кивай. Если не можешь говорить — просто кивай. Сделай это надменное лицо, которое у тебя получается, когда собеседник тебе совершенно не нравится. И ради всех богов, которых ты хоть раз слышала, ТУШКА, НИКОГО НЕ УБИВАЙ! Очень прошу!

Он умолял. В его голосе звучала настоящая мольба. Он видел, как её плечи напряглись, словно она уже собиралась метнуть кинжал, хоть и знала, что его нет, но он всегда был под рукой.

Деймос, не открывая глаз, хрипло добавил:

— Он прав. Одно неверное движение, один взгляд не в ту сторону — и моя иллюзия развеется, как дым. И под ней окажется не принцесса, а очень злая и несчастная женщина с кулаками. Всех нас тут же превратят в решето. Потерпи. Сыграй. Вспомни, как ты смотрела на пьяных матросов в портовых тавернах перед тем, как ограбить их. Вот это выражение — идеально.

Дверь резко распахнулась. Ослепительный дневной свет ворвался внутрь, а с ним — гул толпы и тяжёлые, полные ожидания взгляды сотен людей, устремлённых на порог кареты.

Дагна на мгновение замерла. Ронарт сжал её руку в последнем отчаянном жесте.

— Просто иди. И кивай. Мы рядом. Мы… мы тебя прикроем. Во что бы то ни стало.

Это прозвучало неубедительно.

И тогда Дагна, с невероятным усилием воли, медленно выдохнула. Её черты под действием магии смягчились, приняв то самое отстранённое, холодно-вежливое выражение, которое они так долго тренировали. Она не взглянула на Ронарта, не кивнула ему. Просто высвободила свою руку из его дрожащих пальцев и сделала первый шаг к выходу.

Она не атаковала. Она просто вышла. И для заговорщиков это было величайшей победой. Победой, которая могла рухнуть в любой момент.

Торгрим, стоя на своей позиции, совершил расчётливый, хотя и неприятный для него ритуал — он сделал шаг вперёд и протянул руку, чтобы помочь «принцессе» выйти из кареты. Жест был безукоризненно протокольным: открытая ладонь, никакого давления, только предложение поддержки.

Но тут произошло то, чего он никак не ожидал.

Рука «принцессы» резко метнулась вверх и с отвращением отшвырнула его руку. Это был не просто отказ. Это был жест, полный такой первобытной брезгливости, словно он протянул ей не руку, а дохлую крысу.

«Что это было?» — пронеслось в голове Торгрима. Его лицо исказилось судорогой, а на виске набухла и застучала вена. Гнев, горячий и мгновенный, как взрыв пара из перегретого клапана, ударил в голову. Он едва удержался от того, чтобы развернуться и уйти, бросив эту истеричную куклу и весь этот фарс.

Но он был инженером. Он умел справляться с такими вспышками. Мысленно повторяя как мантру: — Четыре часа. Всего четыре часа. Это просто технический сбой. Аномалия. Не персонализировать, он медленно опустил руку. Его лицо снова застыло в холодной маске вежливости.

— Ладно. Хорошо. Не хочет помощи — не беда. Экономим энергию. Фиксируем в протоколе: субъект «Принцесса» демонстрирует повышенную тревожность и неконтактность. Принять к сведению.

Ронарт, наблюдавший из кареты, с тихим стоном закрыл глаза.

— Всё. Конец. Нас сейчас начнут крошить. И я даже знаю, с кого начнут. С колдуна. Потому что он хоть в чём-то виноват.

Деймос же, к его удивлению, хрипло рассмеялся.

— Рука. Рука на месте, — пробормотал он. — Не оторвала, не сломала запястье, не швырнула его на мостовую. Это не провал. Это колоссальный прогресс! Она всего лишь проявила брезгливость. А для принцессы это более чем уместно. Почти королевский вид.

Но эффект этого жеста на паладинов был оглушительным. Для них это был не просто знак неуважения к протоколу. Это был знак свыше. Она отвергла прикосновение нечестивца!

Их ряды замерли, после чего двести мечей в ножнах одновременно опустились на каменные плиты с громким, единым звуком. Глухой лязг стали, вонзившейся в пол, разнесся по площади, словно салют в честь прозрения своей повелительницы.

В последовавшей оглушительной тишине Луциан шагнул вперед. Его лицо под шлемом сияло торжеством. Он протянул руку, облаченную в латную перчатку с символом их бога.

Дагна, все еще находясь под влиянием адреналина, на этот раз не стала сопротивляться. Ее рука мягко коснулась латной перчатки Луциана, и он помог ей спуститься на землю.

Торгрим, наблюдая за этой сценой, мысленно отметил еще одно достижение. Четыре часа. На пятнадцать секунд меньше. Так держать.

Торгрим, все еще ощущая на коже жгучий след отторжения, сделал шаг вперед, соблюдая дистанцию. Его голос звучал холодно и вежливо, но в нем проскальзывала скрытая насмешка.

— Ваше Высочество, — начал он, глядя на каменные плиты под их ногами. — По нашим наблюдениям, согласно традициям вашего двора, следующим шагом должно быть либо устилание пути лепестками роз, либо… целование земли прибывшим правителем в знак уважения к новой стране, — он на мгновение замолчал, позволяя ей представить себе альтернативную сцену с другим Торгримом, целующим его мостовой камень. — Что предпочитаете? Лепестки или… землю?

Внутри него уже зрели мысли о том, как в мастерских простаивают станки, пока он участвует в этом фарсе. Четыре часа. Четыре часа. Дьявол бы побрал эти традиции.

Дагна чувствовала, как ее начинает охватывать ярость. Были люди, которые раздражали просто своим существованием. Их дыхание, взгляды, каждое слово — все это звучало как скрежет металла по стеклу. Хотелось ударить их, сильно, чтобы этот противный голос замолчал навсегда. Ее пальцы непроизвольно сжались, и она уже представляла, как наносит удар, который отправит этого железного болвана в нокаут.

Но тут она заметила обеспокоенное лицо Ронарта, выглядывающего из кареты. Он отчаянно тряс головой и делал успокаивающие жесты руками.

«Кивнуть. Просто кивнуть», — пронеслось у нее в голове, как спасительная мысль.

Она сглотнула ком ярости, подняла подбородок и, глядя куда-то за голову Торгрима, коротко и высокомерно кивнула. Один раз.

Торгрим замер. Его мозг, привыкший к четким ответам типа «да» или «нет», на мгновение завис, пытаясь понять смысл этого кивка.

Что это значит? «Да» на лепестки? «Да» на целование пола? Или это просто «да, я тебя услышала, теперь оставь меня в покое, железный дровосек»? Эта своевольная и нелогичная…

Он почувствовал, как вена на виске снова начала пульсировать. Он представил, как его главный инженер докладывает о простое цеха из-за неясной интерпретации кивка высокопоставленного лица. Это было невыносимо.

— Хорошо, — сказал он вслух, и его голос впервые зазвучал с едва заметным раздражением. Но он быстро взял себя в руки. — Понимаю, что формальности могут быть утомительными. Давайте перейдём к сути. Вместо цветов или… чего-то подобного… Я хотел бы подарить вам нечто особенное. Это будет символом силы духа Эшверна и его богатств.

Он сделал лёгкий жест рукой, и один из стражей подошёл с полированной стальной шкатулкой, внутри которой блестел чёрный хрусталь. Торгрим внимательно наблюдал за лицом принцессы, ожидая её реакции. Будет ли она презрительно морщиться? Проявит ли холодный интерес? Или снова отвергнет подарок, что, как он уже начал подозревать, было её любимым способом общения?

Паладины застыли в ожидании. Для них этот дар от правителя-еретика был испытанием для их госпожи: примет ли она его с достоинством или мудро отвергнет? Луциан напрягся, готовый вмешаться в любой момент.

А Ронарт в карете закрыл лицо руками и тихо застонал, готовясь к тому, что Дагна может воспринять этот дар как личное оскорбление и запустить шкатулку в Торгрима.

Стражник с невозмутимым выражением лица протянул Дагне шкатулку. Торгрим, наблюдая за ней с холодным любопытством, ждал, как она будет вскрывать хитроумный замок — возможно, искать невидимую защелку или произносить магическое слово. Технологии Эшверна не допускали простых решений.

Но действия Дагны оказались до крайности примитивными. Она не увидела никакого замка. Перед ней была лишь коробка, которая раздражающе не открывалась.

Её изящные пальцы, созданные магией, обхватили шкатулку с двух сторон. После короткого, почти незаметного движения запястий, которым она обычно открывала консервные банки, раздался негромкий, но отчаянный скрип металла. Идеально подогнанная крышка шкатулки, на самом деле запертая сложным магнитным замком, поддалась с треском, как будто её сорвали с петель. Наблюдателям показалось, что коробку просто разорвали пополам.

Содержимое шкатулки — изящно огранённый чёрный хрусталь Слеза горы. Он выпал на каменные плиты и с глухим стуком покатился по полу.

Наступила тишина. Торгрим застыл, его мозг не мог осмыслить происходящее.

Она… она только что… сломала… закалённую нейросталь… голыми руками…

Дагна, наконец удовлетворив своё желание — открыть назойливый предмет, посмотрела на камень на полу. Её лицо под магией выражало лёгкую, абстрактную досаду, словно она уронила платочек.

— Ох, — произнесла она своим мелодичным, безразличным голосом, подаренным Деймосом. — Упало.

Ронарт в карете издал звук, похожий на астматический приступ или предсмертный хрип. Он медленно, как в дурном сне, сполз на пол повозки. Деймос же закатил глаза к небу с выражением блаженного восхищения.

— Великолепно, — прохрипел он. — Непредсказуемость как высшая форма маскировки. Теперь они будут гадать: она невероятно сильна или просто настолько высокомерна, что считает наши технологии пустяком? Я бы поставил на второе.

Паладины, наблюдая за этим, восприняли происходящее по-другому. Для них это был не акт грубой силы или неуклюжести. Это был мощный, символический жест. Она отвергла его дар! С презрением разрушила сосуд, в который он был заключён, и бросила само предложение к своим ногам! Их восхищение — принцессой достигло нового уровня.

Несколько человек в передних рядах непроизвольно выпрямились, словно перед командиром, одержавшим моральную победу.

Торгрим, наконец, заставил себя дышать. Четыре часа. Четыре часа. Она просто… неуклюжая. Да. Неуклюжая. Возможно, в Лифоне все так открывают шкатулки. Возможно, это их традиция — ломать подарки. Он мысленно составил запрос архивариусу: — Срочно проверить, существует ли в лифийском протоколе ритуал умышленной порчи дара как демонстрации превосходства.

Торгрим медленно наклонился, его спина, обычно прямая, как стальная балка, на мгновение согнулась не по его воле. Воздух наполнился тяжёлой, многозначительной паузой, и у каждого наблюдателя промелькнула своя мысль.

«Она заставила его склониться, — с леденящим восторгом подумал Луциан. Всего лишь одним жестом! Не приказом, не угрозой, а простым действием, которое он был вынужден расценить как случайность. Но для нас, для всех, кто видит истину, это был символ! Он поднимает то, что она отбросила!»

Паладины замерли, ощущая торжество момента. Для них принцесса не просто уронила камень — она метафорически низвергла гордыню Эшверна к своим ногам и заставила правителя поднять её.

— Она сломала шкатулку как игрушку, — с ужасом и восхищением думал Ронарт. И теперь все думают, что она хотела показать: весь ваш Эшверн с его железками для меня не прочнее картонной коробки. Пустое место.

Сама Дагна, видя, как один из самых могущественных людей города склоняется перед ней, почувствовала странное удовлетворение. Может быть, не всё в этом амплуа было так уж плохо.

Торгрим выпрямился, держа в руке чёрный хрусталь. Его лицо оставалось невозмутимым, но внутри кипела ярость. Он прекрасно понимал, как это выглядит со стороны. Она не просто унизила его подарок. Она унизила его. Заставила поднять её оплошность. И теперь все эти фанатики видят в этом божественное провидение.

Он посмотрел на принцессу, и в его глазах на мгновение мелькнула не аналитическая мысль, а холодная сталь.

— Ничего страшного, — произнёс он, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Камень не боится падений. Как и Эшверн. Позвольте мне лично пронести его до тронного зала.

Его слова прозвучали как формальная вежливость, но подтекст был ясен: ваш театр меня не сломит. Моя твердыня устоит. А этот камень я пронесу сам, чтобы никто не забыл — изначально это был мой дар, а не ваша трофейная безделушка.

Дверца кареты снова открылась, и настал их черёд. Ронарт и Деймос вышли, стараясь не споткнуться. Им предстояло пройти несколько шагов до начала свитской процессии, но эти шаги казались прогулкой по краю пропасти.

Ронарт, сделав первый шаг, чуть не споткнулся о тогу, которую Деймос доработал иллюзией. Он выпрямился, пытаясь придать лицу выражение скучающей важности, но это выглядело так, будто он принюхивался к испорченной еде. Его глаза бегали по площади, и ему казалось, что каждый смотрит на него с презрением.

— Иди нормально, просто иди, — твердил он себе. Его походка была деревянной, а спина неестественно прямой, как будто он проглотил кол. Да, именно так. Наша принцесса всегда так открывает подарки. Это её… традиция. Символическая. Глубокая.

Деймос же двигался с подчеркнутой медлительностью. Он опирался на посох, который появился у него только вчера, но выглядел как древняя реликвия. Его бледное лицо было обращено ввысь, будто он погружён в молитву. Внутренне он проклинал всё на свете.

— Шагай, старый хрыч, шагай, — подгонял он себя. Главное — не смотреть никому в глаза. И ради всех тёмных сил, не кашляни.

Он чувствовал на себе тяжёлые взгляды эшвернских стражей, которые сканировали его, как будто пытаясь найти что-то скрытое. А со стороны паладинов исходило новое давление — ожидание. Вот они, верные слуги, что сопровождают нашу госпожу в логово зверя!

Ронарт заметил этот взгляд и, по ошибке, кивнул одному из паладинов, который ответил чуть более почтительно, чем того требовали правила. Ронарт вздрогнул, словно его укусили.

— Ты чего? — спросил Деймос, не отрывая взгляда от дороги.

— Он… он мне кивнул! По-настоящему! — прошептал Ронарт, охваченный паникой. — Они думают, что мы какие-то герои!

— Веди себя как герой, а не как воришка на ярмарке, — процедил Деймос сквозь зубы. — Держи спину прямо. Смотри свысока. Ты из свиты той, кто только что заставил Торгрима поднимать его же камень. Чувствуй себя победителем.

Ронарт постарался. Он попытался смотреть уверенно. Но его взгляд снова упал на спины паладинов — монументальные, сияющие, источающие силу. И он снова почувствовал себя крошечным насекомым.

Они присоединились к хвосту процессии, следовавшей за Дагной и Торгримом, который теперь нес свой подарок, как оруженосец. Они шагали по идеально отполированному полу, и каждый шаг отдавался гулким эхом в их ушах. Они старались выглядеть естественно в этой нелепой, пугающей обстановке, но на самом деле они были всего лишь двумя обманщиками, затерявшимися в сердце стального гиганта, игра которого с каждой минутой становилась все опаснее и абсурднее. Им оставалось только идти вперед, стараясь не выдать себя ни одной нервной дрожью.

Процессия продолжала свой путь, и вскоре перед ними открылась площадь перед главным порталом цитадели. Даже самые стойкие паладины замерли, а Ронарт и Деймос остановились на мгновение, забыв о своей роли.

На площади, окруженной строгими гранитными и стальными фасадами, среди переплетения мостов и дымящихся труб бил фонтан. Это была не обычная для Эшверна функциональная конструкция или строгий монумент, а наспех сооруженная, невероятно пышная и совершенно нелепая конструкция в лифийском стиле, украшенная амурами и ракушками из дешевой позолоченной жести.

В бассейне фонтана плавали белые лебеди. Величественные и чуждые этому месту, они шипели и беспокойно дрыгали лапами в хлорированной воде, явно сходя с ума от грохота машин и запаха озона. Их белоснежные перья кричаще контрастировали с копотью и металлом, словно пушистый коврик среди кузнечного цеха.

Ронарт невольно ахнул, быстро сделав вид, что кашляет и поправляет воротник.

«Лебеди… — пронеслось у него в голове. — Настоящие, живые лебеди посреди этого… этого кошмара из стали и пара. Как будто кружевные панталоны на боевом големе».

Он заметил, как несколько инженеров в промасленных комбинезонах, спрятавшись за колоннами, с брезгливым любопытством смотрели на птиц, явно размышляя об их эффективности или способах приготовления.

Деймос усмехнулся, но тут же сделал вид, что кашлянул. Он наклонился к Ронарту и прошептал:

— Смотри-ка, Гуннар, должно быть, рыдает кровавыми слезами, глядя на это. Живой символ тщетности бытия посреди храма эффективности. Почти поэтично.

Дагна, шедшая впереди, на мгновение остановилась, бросив взгляд на фонтан. Её плечи под роскошным платьем слегка дрогнули. Было трудно понять, смеется она или презирает. Но для паладинов этот жест имел свое значение: созерцание жалких попыток варваров воссоздать истинную красоту.

Торгрим, шедший рядом, с непроницаемым лицом отметил:

— Объект «Лебеди» вызывает визуальный интерес субъекта «Принцесса». Затраты оправданы. Зафиксировать для будущих протоколов.

А Ронарт и Деймос продолжали идти мимо этого безумного сочетания технологической мощи и отчаянной, неуклюжей попытки гостеприимства. С каждым шагом они все больше убеждались, что оказались в логове не просто сильного врага, а цивилизации, готовой на любые, самые абсурдные жертвы ради своих непостижимых целей. И от этого им становилось еще страшнее.

Массивные двери тронного зала цитадели бесшумно раздвинулись, и процессия вступила внутрь. И вот тут даже у паладинов, видевших великолепие храмов Лифона, перехватило дыхание. Но не от восторга, а от глубочайшего диссонанса.

Зал был огромным, своды терялись где-то в полумраке, подпираемые мощными колоннами. Но это не было мраморное великолепие Лифона. Все здесь — колонны, стены, пол — было отлито из идеально отполированного темного металла, создавая ощущение нахождения внутри гигантской, безупречно работающей машины.

Однако на эту индустриальную мощь была накинута тонкая, но невероятно прочная вуаль лифийского стиля. Своды здания были задрапированы золотыми тканями, скрывающими стальные балки. На стенах висели гобелены с лифийскими пейзажами, но их неестественно яркие краски и идеальная симметрия выдавали в них голографические проекции. Вместо факелов светили ровные шары холодного света, заключённые в ажурные светильники, явно созданные наспех.

Воздух был пропитан ароматом лифийских благовоний — сандала и ладана. Однако под ним скрывался знакомый запах Эшверна — озона и слабого аромата машинного масла, как будто его пытались замаскировать, но не смогли полностью скрыть.

Ронарт, переступив порог, почувствовал головокружение.

Боги… Это словно голем, одетый в мамино платье, — пронеслось у него в голове. Всё выглядит правильно… но ощущается ужасно неправильно. Как будто я вижу знакомое лицо, за которым скрывается пустота.

Деймос, прищурившись, с профессиональным интересом осмотрел гобелены.

«Иллюзия на иллюзии, — подумал он с горькой усмешкой. — Они создали голограмму вручную. Это… даже трогательно в своём кощунственном прагматизме. Они не поняли сути, они лишь скопировали форму, полагая, что этого достаточно».

В центре зала возвышался трон. Он был выточен из цельного куска чёрного базальта, повторяя формы лифийских престолов, но его линии были слишком резкими и геометрически точными. Это был не трон величия, а лишь макет, идеально соответствующий чертежам.

Дагна, которую Луциан подвёл к этому трону, на мгновение застыла. Её взгляд скользнул по холодному камню и безжизненным складкам — драпировки. В её глазах, сквозь магическую пелену, мелькнуло нечто, что могли понять только Ронарт и Деймос — дикое, звериное отвращение ко лжи. К этой грубой, хоть и дорогой подделке. Она была женщиной действия, и фальшь этого места резала её острее, чем явная враждебность.

Торгрим, наблюдая за ней, отметил: субъект «Принцесса» демонстрирует признаки визуального сканирования обстановки. Вероятно, она оценивает соответствие своим ожиданиям. Он не видел отвращения. Он видел анализ.

Паладины же, стоявшие позади, воспринимали это иначе. Их восхищение росло.

Она осматривает это жалкое подобие нашего величия! Она видит всю глубину их духовной нищеты, скрытой за этим позорным маскарадом!

А Ронарт и Деймос, стоя в толпе свиты, старались придать своим лицам выражения благоговения и привычности к роскоши. Но внутри они понимали: они находятся в центре чудовищного обмана, гораздо более масштабного, чем их собственный. И от этого их маленькая ложь внезапно показалась им до смешного незначительной и одновременно опасной.

Прежде чем Луциан или кто-либо другой успел понять, что происходит, Дагна, повинуясь внутреннему импульсу, отвернулась от чужого трона, пахнущего чужим камнем, и направилась к другому. Он был проще, массивнее, без вычурной резьбы, но стоял на невысоком возвышении, откуда был виден весь зал. Логика была ясна: этот трон важнее.

Она грациозно опустилась на него, откинулась на спинку, закинув ногу на ногу с той непринуждённой грацией, которую невозможно подделать, и подпёрла подбородок ладонью, положив локоть на подлокотник. Её взгляд, полный скучающего превосходства, скользил по залу, как бы говоря: — Ну и что вы все тут стоите? Начинайте уже.

Это была не поза принцессы, ждущей церемонии. Это была позиция полновластной хозяйки, смотрящей на своих слуг.

В зале повисла тишина, настолько оглушительная, что даже грохот не смог бы с ней сравниться. Паладины замерли в священном трепете. Она захватила его трон! Она унизила его в собственных владениях, показав ему его истинное место!

Луциан побледнел под своим шлемом. Это было уже слишком. Это был не просто вызов, а прямой и явный вызов, на который Торгрим не мог не ответить.

Ронарт и Деймос, стоя в стороне, пережили момент полного ментального слияния. В их умах, абсолютно синхронно, возникла одна и та же мысль, ясная и исчерпывающая:

«Нам конец».

Ронарт почувствовал, как ледяные мурашки пробежали по его спине. Он уже видел, как стальные щупальца вылезают из-под пола и утаскивают их в неизвестность. Деймос, с профессиональным интересом, оценил, сколько секунд продержится его иллюзия, если Торгрим прикажет страже открыть огонь. Расчеты были мрачными.

А Торгрим… Он не сдвинулся с места. Стоя рядом, он все еще сжимал в руке черный хрусталь. Его лицо оставалось непроницаемым, без гнева или удивления. Лишь легкий поворот головы в сторону «принцессы», как будто он рассматривал редкий экспонат в своей коллекции.

Внутри него бушевало сознание. Протокол нарушения №1: прямое присвоение статуса выше положенного. Мотивация может быть в демонстрации доминирования или провокации. Он перебирал варианты, как инженер, ищущий решение проблемы. Самый логичный — физическое устранение — был невозможен из-за риска войны. Оставалось… игнорировать. Считать это эксцентричностью.

Он медленно перевел взгляд на Луциана, без слов задавая единственный вопрос: «Это у нее всегда так?»

Дагна, устроившись в кресле правителя Эшверна, слегка вздохнула, показывая, что все эти церемонии ей надоели. Акт был сыгран безупречно. Она даже начала верить, что так и должно быть.

Приписка, сделанная рукой настоятеля монастыря св. Клары столетие спустя

Восемьсот шестьдесят пятый год по календарю Лифона. Этот день, этот час до сих пор вызывают ожесточенные дискуссии среди историков. Одни утверждают, что Эшверн начал разрушаться с трещин в фундаменте, появившихся во время Великой Осадной Зимы. Другие же винят в этом предательство горных инженеров или неисправность центрального парового ядра.

Пусть они спорят, пусть проводят свои симпозиумы, пытаясь доказать друг другу недоказуемое. А я, изучив все доступные манускрипты и выслушав старинные предания, прихожу к одному выводу.

Падение Эшверна началось не с осады, мятежа или технической катастрофы. Оно началось с одного жеста. С момента, когда принцесса Лифона, без единого слова, спокойно заняла трон Правителя Эшверна.

Некоторые летописцы видят в этом божественное вмешательство. Мол, кровь богини в ее жилах не могла вынести присутствия узурпатора на священном месте. Другие, более прагматичные, считают это тщательно продуманной политической провокацией.

Но я думаю, что все было гораздо проще и страшнее. В тот момент столкнулись не две армии и не два дипломатических подхода. Столкнулись два мировоззрения. Железная логика Торгрима, выверенная до мельчайших деталей, и живая, иррациональная воля Жизни, которую воплощала принцесса.

Торгрим мог предсказать обрушение шахты, эффективность нового двигателя или даже измену соратника. Но он не мог предвидеть этот простой, дерзкий жест. Для его системы это было невозможно.

И когда это невозможное произошло, в системе появилась первая, едва заметная трещина. Торгрим не подал виду. Он продолжил церемонию и даже, согласно записям, преподнес свой дар. Но в тот день что-то в фундаменте цитадели пошатнулось. В самой идее, что мир можно разложить по чертежам и расчетам.

Поэтому я ставлю свою подпись под этой записью и заявляю: 865 год от Рождения Священного Древа следует считать не годом визита, а началом конца Эшверна. Ибо то, что невозможно предсказать, рано или поздно уничтожает тех, кто верит только в силу расчетов.

Пусть богиня Жизни убережет нас от такой слепоты.

Глава 12. Дагна

Сколько я себя помню, передо мной всегда возникала одна и та же картина. Она словно отпечаталась на внутренней стороне век, и стоило закрыть глаза, как я снова оказывалась там. Не просто воспоминанием, а всем своим существом. Маленькая девочка, застывшая на пороге.

Зима. Мои детские глаза широко раскрыты, и я ловила снежинки, которые не падали с неба, а рождались в свете огромного камина, пылающего в дальнем конце зала. Они кружились в его золотистом сиянии и таяли, едва коснувшись темного воска натертых полов. За полами возвышался гигантский дубовый стол, массивный, как срубленное дерево. Он доминировал в пространстве, а вокруг него сидели Воины.

На столе было много еды — это был не просто пир, а трофей, символ силы и выживания. Целые туши зверей на широких блюдах, грубые краюхи хлеба, кувшины с темным пивом. С каждым мгновением все больше людей приходили, привлеченные добычей. Они входили с мороза, их руки были исцарапаны в бою, и каждый что-то радостно и громко рассказывал, внося в общий гул смех и братство.

Их голоса звучали как раскаты грома, ровного и мощного, предвещающего бурю. Они обсуждали охоту, силу зверя и точность бросков. До меня долетали обрывки:

— …медведь-шатун поднял…

— …удар был точным…

— …добыча, достойная клана…

Смысла этих слов я не понимала, но чувствовала исходящую от них грубую энергию. Мир вращался вокруг этого стола, вокруг их шрамов и уверенности в своей правоте.

Рядом с девочкой шум стоял стеной — лязг оружия, приглушенные разговоры у очага. Но для нее этот гул был неосязаемым и тихим. Она существовала в своем звуковом пузыре, где слышала только тех, кто добывал пищу.

Ее рука — моя рука тянулась к столу.

Это был неосознанный порыв, движение всего существа. Пальцы сжимались в воздухе, словно пытаясь схватить не кусок мяса, а саму эту силу, это право быть в центре, а не на краю.

«Я хочу туда», — звучало внутри, не словами, а дрожью в кончиках пальцев.

Но ноги не двигались. Она стояла как вкопанная у края ковра, разделявшего два мира: мир детей, стариков и тех, кто не поднял копья, и мир Воинов.

И этот мир заметил ее. Тень заслонила свет камина. Огромная рука в шрамах мягко, но твердо легла на ее плечо. Это был не ребенок, а взрослый мужчина, от которого пахло снегом, кровью и дымом. Он не смотрел на нее, его взгляд был направлен в шумную залу. Он развернул ее и мягко, но решительно отодвинул прочь.

— Не здесь твое место, щепка, — хрипло прорычал он, и его голос был похож на скрежет камня. — Слабым здесь не место. Жди своей очереди на обед.

Дверь в столовую уже была закрыта. Другой воин, проходя мимо, толкнул ее плечом.

— Сначала те, кто сражался, — отчеканил он, исчезая в проеме. — Потом те, кто охранял стены. Потом… все остальные.

Дубовая дверь с глухим стуком захлопнулась.

Девочка долго смотрела на закрытую дверь. Стук замка отозвался в ней не обидой, а странным, леденящим спокойствием. Весь шум мира сузился до узкой полоски света под дверью и ритма, который начал отбиваться в ее висках.

Сначала те, кто сражался.

Снежинки за окном теперь казались пеплом. Она смотрела на дверь и представляла себе их — огромные тени у огня, их руки, привыкшие держать оружие, их спины, которые не сгибались под тяжестью ожидания. Они не просили. Они брали. Мир принадлежал им, потому что они были готовы за него умереть.

Потом те, кто охранял.

Она мысленно повторяла эти слова, и они обрели вес, словно высеченные на внутренней кости. Это было не просто правило приема пищи. Это был закон бытия, жесткий и неумолимый, как смена времен года. Взрослые не были жестокими. Они были честными. Они показали ей структуру мира, в котором ей предстояло жить. Этот мир не знал жалости. Он знал только силу и пользу.

Потом другие.

Слова «слабый» и «ненужный» сливались в одно понятие — другие. Быть другим. Быть тем, кто получает то, что не доели сильные. Стоять у двери и ждать, пока тебя впустят к огню. Жар камина больше не манил. Он обжигал. Он был наградой, которую нужно было завоевать.

Она долго смотрела на закрытую дверь, не двигаясь, мысленно повторяя одну фразу, пока та не стала не просто словами, а клятвой, выжженной в сердце:

«Сначала те, кто сражались. Потом те, кто охраняли. Потом другие».

И где-то внутри, под нарастающим холодом обиды, зарождалось новое, твердое чувство. Это была не детская мечта о том, чтобы оказаться там. Это было решение — заслужить право войти. Не ждать своей очереди среди других, а проломить эту дверь силой и стать одной из тех, кто сражался. Стать не гостем на пиру, а его причиной.

Прошел день. Точнее, прошла ночь, наполненная гулом радости за той самой дверью, а затем наступило серое, будничное утро. Девочку и еще несколько детей — таких же молчаливых, с большими глазами — наконец впустили в столовую.

Пиршественный зал утром выглядел иначе. Гигантский стол, вчера ломившийся от угощений, теперь стоял почти пустым, как будто выпотрошенная туша. Воздух был тяжелым и душным, пахнущим перегаром, жиром и пеплом. От камина остался лишь серый, теплый пепел.

Их посадили на дальний конец стола. Еда, которую им подали, была холодной. Остатки вчерашнего мяса, затвердевшие по краям, остывшая каша, на которую капнули жира. Еды было мало. Скудные порции, аккуратно разложенные, будто боялись дать лишний кусок. Это была их доля. Пайки — других.

Девочка медленно взяла в руки кусок хлеба. Он был твердым. Она посмотрела на свое отражение в полированной поверхности медного кувшина, стоявшего посередине стола, — искаженное, вытянутое, бледное. Оно было похоже на призрака, на того, кто пришел на пир после того, как все закончилось.

Она медленно жевала холодное мясо. Оно не было вкусным. Это был урок. Каждый жесткий, холодный кусок был напоминанием: твоя судьба — это то, что не захотели взять другие. Она смотрела на пустые скамьи, где вчера сидели воины. Она представляла их тепло, их смех, дым от их трубок. А здесь, на её конце стола, царила тихая, покорная трапеза.

Другие дети ели молча, опустив головы. Они уже усвоили этот порядок. Но девочка — нет. Холод еды во рту был горче полыни. Это был голод не тела, а души, который только усиливался.

Она пошла, куда вели ноги, после этого холодного завтрака. Её ступни сами несли её прочь от столовой, от этого места унизительного милосердия. Она не искала конкретной цели — она искала щель, уголок, любое место, где её присутствие не было бы обузой. Где она могла бы быть полезной. Может, собрать уроненные дрова у поленницы? Может, вытереть пыль с оружия на стене? Её взгляд метался, цепляясь за самые мелкие задачи, пытаясь найти смысл своего существования в этом мире силы.

Она остановилась, словно наткнувшись на невидимую преграду. Из-за угла, из укрытия, где висели высушенные шкуры, доносились приглушённые, но отчётливые голоса. В них прозвучало знакомое, горькое слово «остальные». Но теперь речь шла конкретно о ней.

Она замерла, прижавшись к холодной каменной стене, словно растворившись в тени.

— Она родилась больной, слабой и бесполезной, — произнёс хриплый мужской голос, который она узнала. Это был один из тех, кто пытался открыть дверь. — Все это видят.

— Но она родилась в нашем клане, — возразил другой голос, более спокойный. — И мы не можем бросить её. Пока она дышит, она наша кровь.

— Она даже говорить не может! — сказал первый с холодной, раздражённой практичностью. — Возможно, у неё и умственная слабость. Какой от неё толк? Она не поднимет копья, не устоит на стене. Она — брешь, в которую утекают наши запасы еды.

— Это неважно. Она часть нашей семьи, — ответил второй.

— Она умрёт, если останется частью нашей семьи! — голос сорвался на тихий, но яростный рык. — Зима не станет спрашивать, чья она кровь. Мороз сломает её хрупкие кости. Первая же болезнь… Ты знаешь это. Мы все это знаем.

Наступило тяжёлое молчание. Девочка не дышала, каждое слово резало её, как нож. Они не были жестоки. Они были… правдивы. И от этой правды кровь стыла в жилах.

— Я понимаю, — наконец, устало произнёс второй. — Но мы не можем просто…

— Она уйдёт, — перебил первый с неумолимой решимостью. — Но не раньше, чем окрепнет. До следующей зимы. Если она переживёт её, дадим ей снаряжение и укажем путь. Пусть ищет свою судьбу в другом месте. Это будет милосерднее, чем ждать, когда она станет обузой для всех в трудный час.

Шаги стихли, удаляясь. Девочка стояла у стены, не в силах пошевелиться.

Слова «бесполезная», «слабая», «умрёт» висели в воздухе, образуя один приговор.

Но странным образом этот приговор не сломил её. Он… освободил. Все её иллюзии рухнули разом. Ей не только не давали места у огня — ей вообще не было места в этом клане. Её присутствие здесь было временной отсрочкой, актом милосердия, обречённым на завершение с приходом следующих морозов.

Она медленно выдохнула, её кулаки разжались. Теперь ей не нужно было бесцельно искать своё место. Теперь у неё была чёткая, жестокая, но ясная цель.

Окрепнуть.

До следующей зимы.

Она оттолкнулась от стены и пошла. Уже не бесцельно, а с ледяным огнём в глазах. Она не искала себе место. Она его создавала. Или умирала. Теперь у неё был срок.

Время текло своим чередом. Дни сменялись один за другим, оставляя за собой следы падений и подъёмов, ссадин и синяков. Её главной школой стал пустырь за длинным домом, где собирали старую, изношенную сбрую и тренировочные оружия.

Она бралась за мечи и топоры, вес которых был значительно больше её собственного. В первый раз, когда она попыталась поднять секиру с зазубренным лезвием, та даже не дрогнула, словно вросла в промёрзшую землю. Обессиленная, она упала на неё и устремила взгляд в серое небо, слушая, как её маленькое, хрупкое сердце колотится в груди. Сил не хватало даже на это. Мышцы горели, сухожилия ныли, а пальцы не слушались.

Однако там, где не хватало силы, был дух. Упорный, яростный, закалённый в словах: «никчёмная», «слабая», «умрёт».

Каждый день становился для неё битвой. Не с вымышленными врагами, а с гравитацией, с собственной слабостью, с холодом и насмешками, которые она ощущала на себе. Она не сражалась — она создавала себя. Сначала она просто поднимала короткий затупленный нож, перенося его из одного конца пустыря в другой. Затем научилась поднимать лёгкий деревянный щит. И, обливаясь потом и стиснув зубы до хруста, она впервые взмахнула старым, облезлым топором и с глухим стуком вбила его в колоду.

Этот момент не был триумфом воина. Это был судорожный, неуклюжий бросок. Топор отскочил и упал набок. Но для неё это был акт творения. Она создала звук, которого раньше не существовало. Звук её усилий.

Пищу, свою скудную порцию — остальных, она больше не просто поглощала. Она превращала её в топливо. Каждый кусочек жёсткого мяса, каждая ложка холодной каши были не милостью, а вкладом. Топливом для битвы. Битвы за то, чтобы выжить.

Она почти перестала замечать других детей. Их игры казались ей пустой тратой времени. Её мир сузился до тяжести в мускулах, до хруста суставов и одной формулы, выжженной в уме, которая стала её мантрой, её законом и её богом:

Сила — это всё. Всё остальное — потом.

Всё остальное — это был сон, в котором можно было уснуть без боли в теле. Всё остальное — это была еда, которую можно было наслаждаться, а не просто проглатывать как топливо. Всё остальное — это были улыбки, смех, тепло у костра. Всё это было отложено. На потом. На то самое потом, которое наступит, когда она перестанет быть остальной.

Как-то раз, споткнувшись о камень, она рухнула на землю, разбив колени до крови. Лежа в грязи, она смотрела на окровавленные дрожащие ладони. Вместо слез ее охватило странное, холодное удовлетворение. Это была ее кровь, пролитая не напрасно, а в бою, в ее битве.

Она поднялась, хромая, и направилась к колоде, где лежал топор. Ей нужно было сделать еще десять бросков до вечера. Времени до следующей зимы оставалось все меньше.

Внутри нее бушевал целый рой мыслей, просьб и отчаянных криков. Иногда, задыхаясь от усталости, ей хотелось поднять голову к проходящим мимо воинам и выкрикнуть:

— Смотрите! Я смогла поднять этот топор! Дайте мне время — и будет результат!

Но ее горло оставалось немым, сдавленным невидимой хваткой. Звуки, которые она пыталась издать, вырывались хриплыми, обрывочными, напоминающими карканье больной вороны. Это вызывало не жалость, а раздражение и отчуждение.

Ее никто не обучал. В клане не читали книг, знания передавались устно, через песни саг и наставления старших. Но ей нечего было передать. Она была глухой стеной, от которой отскакивали слова.

Тогда она начала учить себя сама. Впервые за долгое время ее тренировки приобрели тайное направление. В укромных уголках, где не слышался лязг оружия, она оставалась одна. Сидя на корточках у старого пня или прячась среди корней большого дерева, она делала то, что другим казалось бессмысленным: повторяла слова вслух.

Сначала это были лишь звуки. Гортанные, неуклюжие попытки воспроизвести ритм услышанной речи. Потом — обрывки фраз, врезавшиеся в память.

— Си-и-ла… — выдыхала она, и слово рассыпалось на слоги.

— Ос-таль-ные… — в нем слышался скрежет зубов.

— О-хо-та…

— Ум-реть…

Хотя ее речь не стала лучше, она не могла говорить плавно и четко, как другие. Слова вырывались с усилием, искажались, превращаясь в невнятное бормотание. Это было не победой, а еще одним полем боя, на котором она терпела тысячи мелких поражений каждый день. Но она не сдавалась.

Однажды, после особенно утомительной попытки что-то сказать, она сидела, обхватив голову руками, и слушала шум ветра в ветвях. И вдруг поняла: ей не нужно говорить красиво. Достаточно сказать достаточно. Достаточно, чтобы отдавать приказы, предупреждать об опасности, называть свое имя, когда спросят. Одно четкое, ясное слово могло бы стать таким же оружием, как и поднятый топор.

Она снова начала. Медленно, болезненно, заставляя свои уставшие голосовые связки вибрировать, а непослушный язык принимать нужное положение.

Это не было победой. Это не было поражением. Это была осада. Осадой было ее собственное немое тело, такое же враждебное, как и надвигающаяся зима. Она брала его измором, шаг за шагом, звук за звуком. Потому что сила была всем. А сила заключалась в слове, которое можно бросить в лицо миру, даже если это слово будет всего одно.

Она продолжала. Ее мир сузился до двух реальностей: невыносимой тяжести в мышцах и хриплого шепота, вырывающегося из горла. Между бесконечными подъемами топора и переноской камней она находила укромные места, где звучал только ее голос — тихий, прерывистый, но неумолимый.

Она не учила слова. Она училась извлекать звуки, словно училась наносить удары. Каждый слог был ударом по ее немоте. Она ловила обрывки разговоров с плаца и потом, в одиночестве, разбирала их, как разбирает старый лук на дерево и тетиву.

— Дом… — хрипела она, глядя на длинный дом. — Иди… — приказывала себе, делая шаг. — Кровь… — выдыхала, глядя на ссадины на ладонях.

Ее речь не стала плавной. Она оставалась рваной, трудной, как камень, который с трудом катят в гору. Но в этом был свой ритм. Свой смысл.

Однажды вечером, когда багряные тучи неслись по небу, она сидела на своем обычном месте у пня. Из длинного дома доносились смех и возгласы — там снова пировали. Она закрыла глаза и представила не свет и тепло, а силу, которая исходила оттуда. Силу, которой у нее не было. И тогда из ее груди вырвался не просто звук, а сгусток ее воли, всей боли и всей надежды. Она не крикнула. Она прошептала, но с такой силой, что казалось, шепот разорвет ей горло:

— Я смогу.

Эти два слова были самыми важными в ее жизни. Они были произнесены не идеально. «Я» прозвучало глухо, а «смогу» разделилось на «смо-гу» с придыханием в конце. Но это были не просто звуки. Это была клятва, данная ей самой в темноте, под шум чужого веселья.

Она не ждала ответа. Ей не нужны были зрители. Этот шепот был для нее тем же, что первый удар топора по колоде — доказательством того, что она может оставить свой след. Звуковой след.

С этого дня ее тренировки приобрели новый смысл. Поднимая тяжесть, она хрипела:

— Сила.

Отдыхая и глядя на свои руки, она произносила:

— Мои.

Она не разговаривала с людьми. Она говорила с миром, который отвергал ее, и с собой — той, какой она решила стать.

Однажды мимо ее укрытия прошел старый воин, тот самый, что говорил о ее изгнании. Он услышал странное бормотание и остановился, прислушиваясь. Он не разобрал слов, но уловил напряженную интонацию. Уловил напряжение в ее хриплом шепоте. Он покачал головой, не понимая, и пошел дальше, отмахнувшись от этих звуков, как от назойливой мошки.

А она, не замечая его, продолжала свой разговор с тишиной. Она знала: чтобы перестать быть остальной, нужно не только научиться драться. Нужно заявить о своем существовании. И первый шаг к этому — обрести голос, даже если этот голос будет напоминать скрежет камней.

Шли недели, и ее упорство начало приносить плоды, которые уже нельзя было списать лишь на детское упрямство. Что-то начало меняться в самой ее природе.

Сначала это были едва заметные вещи. Деревянный щит, который раньше она едва волокла по земле, теперь она могла поднять и держать перед собой несколько вздохов подряд. Топор, входивший в колоду с глухим стуком, начал оставлять на древесине четкие, уверенные зарубки. Сила прибывала не скачками, а как прилив — медленно, неумолимо, с каждым днем поднимаясь все выше.

Она не понимала, что с ней происходит. Внутри неё разгорался огонь, вытесняя прежнюю слабость. Возможно, это пробуждалась древняя кровь её клана, кровь воинов, которая долгие годы дремала, скрытая хрупкостью её тела, а теперь, подстегнутая волей, оживала. Её мускулы, прежде тонкие и жилистые, становились крепкими, как сталь. Дыхание, ранее сбивающееся от малейшей нагрузки, становилось глубоким и ровным, как у кузнечных мехов.

Однажды в холодный и ясный день она в сотый раз поднимала тренировочный меч. Солнечные лучи освещали её лицо, и в их свете она видела не просто кусок дерева, а продолжение себя. На этот раз движение было плавным и мощным. Меч с резким свистом рассекал воздух и с силой обрушивался на колоду, раскалывая её пополам.

Она замерла, глядя на расколотую древесину. В её груди разливалось нечто большее, чем радость — это было торжество, глубокое и молчаливое. Она не искала одобрения окружающих. Этот успех был её собственным и принадлежал силе, дремавшей в её крови и которую она наконец пробудила.

Её речь тоже стала сильнее. Гортанные звуки, пока ещё далёкие от совершенства, приобрели… тяжесть. Низкий, вибрирующий тембр, исходивший не из горла, а из самой глубины её существа. Теперь она могла произнести не просто — смогу, а протяжное и полное угрозы и обещания — СМОГУ.

Она начала отдавать себе приказы.

— Встань! — хрипела она, поднимаясь после падения. И её тело подчинялось быстрее.

— Дыши! — когда лёгкие грозили разорваться от напряжения. И дыхание выравнивалось.

— Сильнее.

Её уже не просто игнорировали — на неё начали обращать внимание. Взрослые, проходя мимо тренировочного пустыря, иногда замедляли шаг, глядя на хрупкую девочку, яростно атакующую деревянные чучела. В их глазах больше не было насмешки или раздражения. Появилось недоумение, а у некоторых — смутное уважение. Они видели не слабость, а силу. И в этом мире сила ценилась выше здоровья.

Она замечала эти взгляды, но не обращала на них внимания. Её битва ещё не была завершена. Сила росла, но до зимы оставалось всё меньше времени. И теперь, когда в её жилах запульсировала настоящая мощь, её цель стала яснее и страшнее.

Она больше не просто хотела выжить. Она хотела доказать. Не словами, а делом. Пробудившаяся кровь её клана требовала этого.

И вот наступила зима.

Не та, что виднелась за стеклом в виде морозного узора, а настоящая. Свинцовая и беспощадная. Та, что обжигает лёгкие ледяным воздухом и заставляет даже самых сильных воинов кутаться в тяжёлые плащи из волчьих шкур.

Девочка встретила её, стоя босиком на промерзшей земле тренировочного пустыря, с деревянным мечом в руках. Её кожа покрылась мозолями, но она не обращала на это внимания. Она говорила. Много. Точнее, она издавала звуки: хриплые, отрывистые, лишённые плавности, но наполненные дикой энергией.

Она не просила. Она заявляла:

— Я здесь.

— Сильна.

— Не уйду.

Её речь была несовершенной, но за каждым звуком стояла воля, твёрдая, как клинок. Она сражалась. Каждый день был для неё схваткой не на жизнь, а на выживание.

Она дралась, как дикий зверь, загнанный в угол, — не изящно, не по правилам, а с единственной целью: остаться в живых. Её удары были быстрыми и резкими, движения — инстинктивными. Она не фехтовала, она отбивалась от всего мира, который пытался её сломить.

Клан, скрепя сердце, увидел не безрассудную девочку, а существо с такой жаждой жизни, что она превосходила страх перед холодом и голодом. На совете старейшин, где решалась её судьба, голоса звучали иначе.

— Она борется, как волчонок с перебитой лапой, — сказал один, пристально глядя на её фигурку, застывшую на морозе.

— В ней есть сила. Дикая, неукротимая. Но это всё же сила, — поддержал другой.

— Она не уйдёт. Упрямство в ней цепкое.

Однако решающее слово прозвучало от самого сурового из старейшин, который когда-то настаивал на её изгнании:

— Разрешим ей остаться, но только до тех пор, пока она не станет взрослой. Пусть докажет, что её ярости хватит надолго. Пусть научится быть не просто бойцом, а воином. А там… посмотрим.

Это была не милость, а отсрочка. Более суровое испытание. Ей дали не тепло и ласку, а шанс — единственный, на который она могла рассчитывать.

Когда ей сообщили об этом решении, она не кивнула и не улыбнулась. Она подняла голову и посмотрела на говорившего горящим, почти безумным взглядом. Из её груди вырвался не крик, а низкий, гортанный звук, полный принятия вызова. Не благодарности.

Условия боя.

Да, она была сильна. Сила, дремавшая в её крови, проснулась и отвечала на зов её воли. Но в глазах клана она навсегда оставалась полукровкой.

Дочь воина из чужого рода? Ребёнок, принесённый в голодный год? Это не имело значения. Её происхождение было пятном, которое нельзя было смыть ни потом, ни кровью. Её сила принадлежала клану, но в ней текла и чужая кровь.

И она это знала. Каждая её клетка это чувствовала. Когда она проходила мимо групп воинов, разговоры стихали. Взгляды, брошенные ей вслед, были тяжёлыми, оценивающими. В них читалось: «Да, она сражается яростно. Но кто она? Наша? Нет. Всего лишь полукровка».

Эта мысль жгла её изнутри сильнее любого каминного жара. Она стала её вторым сердцем, бившимся в унисон с первым. Она бросала вызов не только зиме и голоду, но и самой своей крови, вернее, тому, чего, по мнению других, ей не хватало.

Её тренировки приобрели новую, мрачную цель. Теперь она не просто развивала свою силу. Она стремилась выжечь из себя всё чуждое, всё слабое, всё — половинчатое. Чтобы к моменту взросления от полукровки не осталось ничего. Чтобы она стала цельной. Своей. Или никем.

Зима только начиналась. Самые лютые морозы были ещё впереди.

Она повзрослела.

Детская хрупкость исчезла под тяжестью ежедневных испытаний, уступив место телу, созданному из стальных мышц и закалённой воли. Её плечи, некогда узкие, теперь были широкими и сильными, способными выбить дверь одним ударом. Руки, когда-то тонкие, теперь были покрыты рельефными мышцами, и ходили слухи, что она могла разбить старую каменную стену одним кулаком — не от ярости, а просто проверяя её прочность. Её кожа была покрыта сетью шрамов — белых следов от старых ран и розовых полос от недавних битв. Волосы, когда-то светлые и тонкие, стали густыми и жёсткими, заплетёнными в простую, но надёжную косу, похожую на канат.

Но её глаза остались прежними — два уголька, горящие на лице с резкими чертами и твёрдым подбородком. И в них, как и в детстве, жила одна и та же картина.

Она стояла перед дубовой дверью в зал для пиров. От неё исходила скрытая сила, ощутимая вибрация. Она могла бы разрушить эту дверь. Она знала это. Одним ударом могла разнести массивные доски и ворваться внутрь под градом осколков.

Но она не двигалась.

За дверью слышался гул голосов, звенели кружки. Там сидели люди, чья сила была иной. Не заработанной, не добытой ценой тысяч падений, а… данной. Переданной по наследству. Естественной, как дыхание. Они не ломали стены кулаками — они строили крепости. Не доказывали своё право на жизнь — они им распоряжались.

Да, она стала сильной. Невероятно сильной для той девочки, которую когда-то оттолкнули от этого порога. Она возвела перед собой башню. Высокую, прочную, сложенную из миллионов кирпичиков её упорства, пота и силы воли. Каждый кирпич был победой над собой. Она с гордостью смотрела на свою башню.

Но теперь, стоя у двери, она с ужасом осознала: пока она возводила свою башню, другие возвели вокруг неё целые города. Их сила была не личным достижением, а основой, на которой строилась вся их жизнь, их статус, их право сидеть за этим столом. Её башня, впечатляющая сама по себе, на их фоне выглядела одиноким, недостроенным сооружением на окраине великого царства.

Говорить она так и не научилась. Сложные слова всё ещё давались ей с трудом, рождаясь хриплыми и обрывистыми. Но сейчас даже простые слова застряли в горле.

Тихий, леденящий вопрос, который когда-то родился у этой двери, теперь прозвучал в ней с новой, взрослой болью:

Неужели я всё-таки одна из них?

Вся её титаническая работа, все её усилия… неужели они позволили ей лишь перейти из разряда слабых и ненужных в разряд полезных, но чужих? В разряд тех, кого терпят за силу, но никогда не примут за своего? Чья башня — лишь пристройка к их городу, а не его центр?

Она медленно подняла руку и положила ладонь на шершавую, холодную поверхность двери. Она чувствовала вибрацию жизни за ней. Чувствовала своё мощное тело, способное на многое. И чувствовала пропасть, которая оставалась между ней и этим шумом. Пропасть, которую нельзя было заполнить мускулами.

И впервые за долгие годы в её глазах, рядом с прежним огнём, мелькнула тень не детской обиды, а взрослого, ледяного отчаяния.

И её позвали на разговор.

Она вошла в ту самую залу. Дубовый стол стоял на своем месте, лица присутствующих были такими же, как и много зим назад. Однако одного человека не хватало — того, кто с холодной практичностью говорил о ее изгнании. Вероятно, он пал в бою, что в этом клане было обычным делом.

На нее обратил внимание седовласый воин с лицом, испещренным шрамами, и взглядом, лишенным мягкости.

— Дагна, дитя двух кровей, — произнес он.

Она вздрогнула, услышав имя, которое никогда не считала своим.

— Мы исполнили свой долг, — продолжил старейшина, и его слова звучали как камни. — Мы заботились о тебе, делились хлебом и огнем. Ты выросла и стала женщиной, но мы не можем кормить тех, кто слаб. Наш закон суров. Место у огня нужно заслужить каждый день, каждую зиму.

Он сделал паузу, глядя на нее без осуждения, но и без жалости, просто констатируя факт.

— Иди в мир. Найди место, которое станет твоим домом. Где ты сможешь доказать свою силу, но не нам, а себе.

В этот момент башня, которую она строила всю жизнь — из упорства, пота и крови, — начала рушиться. Не с грохотом, а с тихим шелестом песка. Первый кирпичик — вера в значимость своих усилий. Затем другой — надежда услышать свое имя без презрительной приставки — дитя двух кровей. Пока башня не рассыпалась в прах, оставив пустоту и холод.

Это была не ярость, а боль. Тихая, всепоглощающая, леденящая. Боль осознания, что никакие мускулы не заменят силу крови и принадлежности. Такая была ее жизнь, такой был приговор.

Она не стала спорить. Это было невозможно. Она прикрыла глаза, и под веками всплыло первое воспоминание: залитый светом стол, падающие снежинки, гул голосов. Туда, куда она тянулась всю жизнь, но куда ей пути не было.

Открыв глаза, она увидела, что детская картина растворилась, как мираж. Теперь она сидела на троне Эшверна. Холод камня под пальцами стал реальностью, а призрачное тепло того стола исчезло.

Она сидела, положив ногу на ногу, и прижала висок к костяшкам пальцев, опираясь на подлокотник. Ее взгляд был тяжелым и безразличным, он скользил по собравшимся.

Она видела паладинов Лифона в сияющих доспехах, их праведность была ей так же неприятна, как запах затхлого ладана. Видела солдат Эшверна, чья преданность казалась столь же бессмысленной, как и покорность тех детей, которые когда-то уводили ее прочь от двери. Она видела правителя и читала в его глазах молчаливый гнев, который давно перестала чувствовать.

А еще она видела своих союзников: Деймоса и Ронарта. Они выглядели как сгустки паники, скрытые под дорогими одеждами. Их страх был ощутимым, он витал в воздухе, как кисловатый запах пота.

«Как же это раздражает», — пронеслось у нее в голове.

И вдруг иллюзия принцессы, наложенная Деймосом, стала плотнее. Невидимые шелковые покровы, созданные магией, показались тяжелее, их призрачное кружево стало более реальным. Это больше не было просто заклинанием. Оно впивалось в ее кожу, стремясь стать частью ее самой. Маска не просто скрывала лицо, она начинала прирастать к нему.

Глава 13. Первый прием

Твою мать.

Ронарта пронзила мысль о том, что его голова может оказаться на пике над воротами Эшверна, когда он увидел, как Дагна, облаченная в королевские одежды, нагло уселась на черный трон Торгрима. Эта мысль была мгновенной и острой, как удар ножа.

Вторая мысль, пробившаяся сквозь адреналиновый шторм, была еще более короткой и мрачной: — Все кончено. Контракт разорван. И, возможно, моя жизнь тоже.

Его сознание, привыкшее к оценке сил на поле боя, а не к придворным играм, мгновенно переключилось в режим выживания. Он не искал варианты, а строил планы отступления. Не придумывал оправдания, а искал пути прорыва. В его голове не бушевал ураган идей, а царил холодный, циничный расчет, словно он готовился к штурму укрепленной крепости.

Ситуация была ясна. Дура заняла трон. Охрана не заставит себя долго ждать. Торгрим — не тот, кто станет разбираться в тонкостях.

Мысли роились в его голове, одна мрачнее другой.

Первый вариант, боевой: выхватить меч, крикнуть: «Измена!» и в суматохе вытащить Дагну за шиворот, указав на ближайшего гвардейца. Шансы: нулевые. Нас разорвут на куски.

Второй вариант, беглый: развернуться и броситься к выходу, надеясь на чудо. Бросить Дагну на растерзание. Может, удастся сбежать. Но контракт провален, платы не будет, а гвардия Эшверна будет гнаться за ним по пятам. Не вариант.

Третий вариант, отчаянный: притвориться, что так и надо. Подойти к ошеломленной Дагне и грубо стащить её с трона, сказав: «Простите, ваше высочество, трон еще не освящен для вашего народа». Сработает ли это? Нет. Меня просто убьют быстрее за оскорбление принцессы.

Ронарт мысленно ругался, перебирая один провальный план за другим. Может, обвинить в подставе другой клан? Или сделать вид, что у Дагны помутнение рассудка от дороги? Или начать кашлять так, чтобы всех тошнило?

Но каждая мысль разбивалась о холодный взгляд Торгрима. Ронарт видел, как тот медленно поворачивает голову, и тяжелый, как булава, взгляд устремлен прямо на него. На наемника. На человека, которому заплатили за охрану, а он привел к трону кощунство.

Внезапно узел из паники и злости в груди Ронарта лопнул. На его место пришла странная, почти пьяная легкость. А, плевать. Говорят, если все идет к чертям, а ты ничего не можешь сделать, можно хотя бы расслабиться и насладиться зрелищем. Или сделать хорошую мину при плохой игре.

Он выпрямился, откашлялся и сделал шаг вперед, стараясь придать своему лицу выражение почтительного извинения. Деймос, его вечный спутник, наблюдал за сменой выражений на лице напарника — от животного ужаса до показного равнодушия, а теперь до этой глупой торжественности.

— Не парься, — прошептал Деймос тихо, так, чтобы только Ронарт его услышал. Его голос был плоским, как точильный камень. — Настоящая принцесса так бы и поступила. Для её народа все эти троны — просто безделушки. Она просто присаживается отдохнуть с дороги. С царственным видом, конечно.

Ронарт кивнул, ухватившись за эту идею, как тонущий за соломинку.

«Именно! — мысленно пронес он. — Она не садится на трон, она его… снисходительно осматривает. Как базарный стул».

Сделав еще один шаг, он обратился не к Торгриму, чей взгляд теперь напоминал раскаленную добела сталь, а к свите — к застывшим стражникам, ко всей толпе, готовой вот-вот взорваться.

— Ваше величество, прошу прощения за нашу юную гостью, — сказал он, и его голос показался ему чужим. — Обычаи ее далекой родины столь же… необычны, сколь и возвышенны для нас. Принцесса Эллианора не придает значения предметам власти, для нее они лишь предметы. Ее величие внутри, а не в искусной резьбе.

Он бросил взгляд на Дагну, все еще сидевшую на троне с озадаченным видом, и мысленно взмолился, чтобы хоть капля его слов проникла в ее затуманенное иллюзией сознание. Слезай, глупая. Сейчас. С царственным видом.

— Я, как ее скромный наставник и сопровождающий, должен был объяснить ей ваши местные… э-э… нормы приличия, — продолжил он, чувствуя, как пот катится по спине. — Но разве простой воин, каким я являюсь, способен постичь все тонкости мышления королевской крови?

Закончив свою речь, он замер, ожидая реакции. В зале повисло молчание, густое, как смола. И сквозь эту тишину медленно, словно выковывая каждый слог на наковальне, раздался голос Торгрима:

— Наставник?..

Деймос немного пригнулся, делая вид, что поправляет пряжку на ножнах. Его плечи мелко дрожали. Он едва сдерживал смех, понимая, что хуже казни за оскорбление трона может быть только казнь за оскорбление трона, сопровождаемая истерическим хохотом. Он был на грани того, чтобы рухнуть на пол, захлебываясь беззвучным смехом.

Ронарт почувствовал, как у него на спине выросли и тут же отпали седые волосы. Возрастные изменения, достойные книги рекордов. Мысли в голове исчезли, оставив лишь выжженную пустоту, заполненную густым, как деготь, желанием проклинать всех: Дагну за ее глупость, Деймоса за его истерику, себя за свою гениальную тактику наставника и особенно этот проклятый черный базальтовый табурет, с которого все началось.

И в эту звенящую пустоту, как стальной клинок в щель между доспехами, вонзился голос Луциана, советника настоящей принцессы. Он неторопливо сделал несколько шагов вперед; его осанка и тон источали холодную, аристократическую вежливость, за которой скрывался легкий, но ощутимый яд.

— Ваше величество, прошу прощения за поведение этого слуги, — начал Луциан, едва заметно кивая в сторону Ронарта, словно смахивая невидимую пылинку. — Он не знаком с культурными традициями наших народов, так как является… обычным человеком. Наша госпожа, проявив великодушие, пощадила его и оставила при себе в качестве охранника. Не более того.

Луциан замолчал, давая своим словам повиснуть в воздухе, подчеркивая, что статус Ронарта даже не стоит обсуждать. Его взгляд переместился на Дагну, все еще восседающую на троне, и его голос стал сладким, но угрожающим.

— Что касается трона… Это высочайший комплимент. Наша госпожа удостоила себя лишь того, что считает достойным.

В зале снова установилась напряженная тишина, но теперь она была тревожной. Луциан не оправдывался — он бросал вызов. Он превратил унизительную ситуацию в акт королевской милости, который теперь должен был принять ошеломленный Торгрим.

Ронарт, чья голова наконец начала работать, прошептал про себя, глядя на Луциана:

— Черт возьми, этот хитрый лис только что назвал меня неучем и объявил, что их принцесса сидит на троне Эшверна, потому что ей, бедняжке, оказали такую честь. И теперь Торгрим…

Мысли Торгрима бурлили, как раскаленная лава под маской ледяного спокойствия. Эти чокнутые фанатики. Если бы не свадьба… Если бы не она… Его взгляд на мгновение задержался на образе той, ради которой все это началось. Так… нужно только ее подпись, клятва — и все дела. А потом я отправлю ее обратно в свой Лифон, даже дифирамбы спою на прощание, лишь бы она поскорее убралась. Желчь подступила к горлу. И я еще трачу на это время! Время, которое мог бы потратить на рудники, на новые проекты… Вместо этого я вкладываю ресурсы в эту избалованную девицу, которую местная богиня поцеловала в пятую точку!

Он медленно перевел взгляд с Луциана на Дагну, все еще сидящую на его троне, как на диковинном предмете. Уголки его грозных усов слегка дрогнули — единственный признак его внутреннего смятения.

Он ответил холодно, его голос был ровным и лишенным эмоций, словно высеченным из того же базальта, что и трон:

— Ничего страшного. Я слышал о нападении во время вашего путешествия. Подумал о возможных последствиях.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание всех присутствующих. — Последствия. Возможно, травма головы. Возможно, помрачение рассудка. Возможно, просто недостаток воспитания, вызванный пережитым стрессом. Любое из этих объяснений было оскорбительным.

— Но я рад, что всё обошлось, — закончил Торгрим, и его тяжелый, оценивающий взгляд скользнул по Дагне, проверяя, действительно ли она в порядке и не осталось ли у нее каких-либо повреждений в царственной голове. Мысленный перевод его слов прозвучал в голове Ронарта с кристальной ясностью:

— Я думал, что она ударилась головой, но теперь вижу, что с ней всё в порядке. Что, увы, только подтверждает: её поведение — результат врожденной глупости, а не временной травмы.

Луциан, лицо которого оставалось непроницаемой маской, слегка наклонил голову, принимая этот замаскированный удар.

— Ваше величество, вы чрезвычайно проницательны и великодушны. Действительно, инцидент мог иметь куда более печальные последствия.

И в эту напряженную паузу, пронизанную скрытыми смыслами, внимание неизбежно перекидывалось на зрителей. В зале паладины Лифона и солдаты Эшверна стояли, словно каменные изваяния, из которых вынули душу, оставив лишь доспехи.

Их головы двигались с механической синхронностью: сначала направо, к Луциану, чьи слова были точны, как кинжалы, затем налево, к Торгриму, чья речь была тяжела, как молот, и обратно. Это напоминало поединок на ристалище, где вместо оружия использовались интонации, а щитами служили ледяные взгляды.

Паладины Лифона, облачённые в серебряные доспехи с гравировкой Лифона, сохраняли невозмутимость, достойную их высокого статуса. Но даже через щели шлемов было заметно их напряжение: они ловили каждое слово советника, готовые мгновенно истолковать малейший жест Торгрима как угрозу. Перчатки паладинов сжимали рукояти мечей, а большие пальцы лежали на гардах, неподвижные, но готовые к действию.

Солдаты Эшверна, в простых стальных латах без украшений, выглядели более расслабленными. Их лица выражали не готовность к бою, а скорее непонимание и скуку. Они чувствовали холод, исходящий от повелителя, но суть словесной дуэли была им чужда. Один из них, самый молодой, почесал подбородок, и, поймав взгляд сержанта, замер, уставившись перед собой. Они не хотели говорить, думать — они мечтали, чтобы это закончилось, и они могли вернуться к своим привычным делам: охране стен, игре в кости и кружке эля.

Воздух в тронном зале стал тяжёлым и липким, как патока. Каждую секунду молчания после последних слов тянуло мучительно долго. Холодная словесная дуэль зашла в тупик, и все ждали следующего шага. В тишине, нарушаемой только скрипом кольчуги и дыханием, раздался тихий смешок Деймоса, который он попытался выдать за кашель, зажав рот рукой.

Этот звук, как капля в переполненную чашу, заставил Ронарта вздрогнуть. Его искусственно созданная маска спокойствия и равнодушия дала трещину. Глаза метнулись к Деймосу, в них вспыхнула безмолвная, но яростная просьба: — Замолчи, идиот, ты нас всех погубишь!

Но было поздно. Смешок, похожий на предсмертный хрип, прокатился по залу, и ледяное выражение лица Торгрима дрогнуло. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах, устремлённых на Ронарта и его — подчинённого, мелькнула искра нового, помимо холодного гнева и презрения. Это было любопытство хищника, уловившего, что одна из овец в стаде ведёт себя неестественно. Они слишком старались выглядеть нормальными — один, бормоча о няньках, другой, давясь — кашлем.

Словесная дуэль зашла в тупик, и теперь требовался новый ход. Как ни парадоксально, его сделала Дагна. Устав от неподвижности и решив, что трон — отличное место для разминки, она грациозно, насколько позволяла иллюзия, перекинула ногу через другую и начала слегка покачивать ступнёй. Этот домашний жест в напряжённом зале выглядел кощунством.

Луциан, увидев это, внутренне содрогнулся, но сохранил невозмутимость. Он понял, что дипломатическая борьба зашла в тупик, и нужно либо капитулировать, либо усилить давление. Он сделал едва заметный шаг вперёд, намеренно переведя взгляд Торгрима на себя, и его голос прозвучал с новой, почти протокольной вежливостью — верный признак высокой угрозы.

— Ваше величество, учитывая пережитые волнения и долгий путь, наша госпожа, несомненно, нуждается в отдыхе, — произнёс он, подводя черту под абсурдом. — Мы благодарны за радушный приём. Быть может, стоит отложить дальнейшие церемониальные тонкости до того момента, когда…

Он не закончил, но его взгляд скользнул по трону, намекая, что — тонкости касаются того, как и когда их госпожа покинет зал, не уронив достоинство и не дав Торгриму возможности трактовать это как отступление.

Торгрим медленно перевел взгляд с Луциана на девушку, которая покачивала ножкой, и в его глазах мелькнула тень. Но это была не тень гнева, а скорее тень уважения к ее наглости. Эта девушка, притворяющаяся принцессой, вела себя так, будто он, Торгрим, был не правителем Эшверна, а простым смотрителем постоялого двора, а его трон — обычной скамьей у входа.

— Отдохнуть, — повторил он слова Луциана, но в его голосе зазвучала сталь, замаскированная под шелк. — Конечно. Мои слуги готовы сопроводить вас в покои, достойные… столь экстравагантной особы.

Он замолчал, давая словам осесть, а затем продолжил:

— Но сначала, — Торгрим медленно поднялся со своего трона, и его тень, удлинившись, накрыла группу чужеземцев. Этот простой жест заставил паладинов Лифона инстинктивно сомкнуть ряды, а солдат Эшверна — выпрямиться, — я должен лично убедиться, что с вашей госпожой все в порядке. Нападение на дороге… Вы понимаете, я не могу позволить, чтобы под моей крышей с представительницей королевской крови произошел… несчастный случай.

Торгрим сошел с возвышения: его шаги были тяжелыми и размеренными. Он не шел к трону, а направлялся к Дагне. Каждое его движение было проверкой на прочность всей этой хрупкой иллюзии. Когда он подошел вплотную, его взгляд пронзил — принцессу. Одного взгляда, одного вопроса могло быть достаточно, чтобы разрушить ее чары и обнажить истинную сущность.

Ронарт почувствовал, как его дыхание перехватило. План — расслабиться и наслаждаться рушился на глазах. Сейчас все станет ясно. Торгрим увидит обман, и тогда…

Мысли хаотично метались в его голове, ища хоть какой-то выход.

Вариант отчаяния: упасть на колени и во всем признаться? Слишком поздно.

Вариант безумия: симулировать инфаркт? Отвлечь внимание?

Он инстинктивно шагнул вперед, чтобы защитить Дагну от надвигающегося правителя, но жесткий взгляд Луциана остановил его. «Стой на месте, глупец», — говорил этот взгляд.

Луциан сделал шаг навстречу Торгриму, изящно встав на его пути. Он не блокировал правителя полностью, но создал достаточную дистанцию.

— Ваша забота тронула бы нашу госпожу, — его голос был сладок, как яд. — Но уверяю вас, наш придворный лекарь уже осмотрел ее. Любое волнение или стресс могут негативно сказаться на ее… дипломатическом таланте.

Он сделал акцент на — дипломатическом таланте, возвращая разговор в плоскость политики и напоминая Торгриму, почему он терпит этот фарс.

Двое мужчин застыли в нескольких шагах друг от друга: правитель Эшверна, чья воля противостояла непробиваемой стене дипломатии, и советник Лифона, чья учтивость была острее любого меча.

В тронном зале, затаив дыхание, все ждали, чья воля дрогнет первой. Воздух был настолько напряжен, что казалось, достаточно одной неверной улыбки или случайного вздоха, чтобы разразилась кровавая битва.

Пока два мощных миража власти — один из камня и стали, другой из шелка и яда — стояли друг напротив друга, третий мираж, самый хрупкий и самый неудобный, сидел на троне, скучая.

Внутренний голос Дагны был лишен изящества Луциана и холодной ярости Торгрима. Это был простой, но эффективный голос, как удар дубины.

Опять эти дурацкие церемонии, — пронеслось у нее в голове, пока она наблюдала за тем, как два старых волка меряются взглядами. Слова, пустые слова. В Легионе Угрюмой Скалы за такое время уже бы трижды подрались, выяснили, кто сильнее, и уселись у костра делить добычу.

Ее взгляд, слегка затуманенный чарами, но все еще острый, скользнул по Торгриму. Она оценивала его, как оценивала бы любого воина в своем бывшем клане. Широкие плечи, мощные руки. Держится прямо, как скала. Чувствуется сила. Альфа-самец. С ним бы дрались в последнюю очередь — только если уверены в победе или если очень голодны.

Затем она перевела взгляд на паладинов Лифона в их сияющих доспехах. Блестящие, сытные, но в глазах нет той жесткости. Не испытали голод. Не знают, каково отдать паек тому, кто сильнее. Ведь от этого зависит выживание отряда. Сначала питаются те, кто сражался. Затем те, кто охранял лагерь. А потом… Внутренний голос замолчал, наткнувшись на незаживающую рану. Потом те, кто не пригодился — полукровки.

Это знание, вбитое с детства, заставляло ее чувствовать неловкость, проникающую сквозь магический туман. Она сидела на черном камне, а вокруг — сражались словами. А она? Какой от нее толк в этой схватке? Она была всего лишь куклой, посаженной на возвышение. В ее клане за такое место у костра не даровали почести. За такое могли изгнать. Как и изгнали ее.

Когда Торгрим сделал шаг к ней, включился древний инстинкт. К сильному приближается другая сила. Нужно определить свой статус. Определить свое место.

Она перестала покачивать ногой. Поза из расслабленной стала собранной, готовой к действию. Ее пальцы сжали гладкие подлокотники из черного базальта — хватка воина, а не царственный жест. В Торгриме она видела не оскорбленного правителя, а Вожака, проверяющего новичка в стае. А ее клан учил: когда Вожак идет на тебя, нельзя отводить взгляд, но и бросать вызов без готовности к смерти глупо.

Когда Торгрим оказался в двух шагах, Дагна медленно подняла голову и встретила его ледяным взглядом. Взглядом человека, знающего цену силе и готового за нее заплатить. В ее затуманенных глазах читалась не надменность, а суровая готовность к бою. И это было страшнее любой королевской спеси.

Торгрим, проигнорировав Луциана, сделал последний шаг. Он вплотную подошел к подножию трона, так что плащ почти касался ее колен. Он был огромен, массивнее, чем казалось издалека, и заслонял собой весь зал, оставляя в ее поле зрения только латную грудь и лицо, высеченное из гранита.

Реакция в зале мгновенная и разнообразная, как вспышка света в хрустальном сосуде.

Ронарт почувствовал, как ледяной пот пробежал по его спине. — Расслабься и получай удовольствие казалось ему сейчас бредом утопающего. Вот он, конец. Торгрим заговорит с ней. Спросит что-то. Одно слово, один ответ с акцентом портовой таверны, один взгляд — и все. Любопытство Торгрима сменится гневом. Нас порвут.

Он искал взгляд Деймоса — знак, что все не так безнадежно. Но то, что он увидел, заморозило его кровь быстрее, чем приближение Торгрима.

Деймос не смеялся, не ухмылялся и не выглядел напряженным — он был бледен, как полотно. Тонкие струйки пота стекали по вискам, несмотря на прохладу зала. Его глаза, обычно насмешливые, расширились и сфокусировались на спине Торгрима с таким усилием, что казалось, вот-вот лопнут сосуды. Пальцы судорожно сжимали складки плаща — единственный видимый признак титанической работы.

Иллюзия, обволакивающая Дагну, была его творением, продолжением его воли. И сейчас на нее давила тяжесть реальной, неоспоримой власти, воплощенной в Торгриме. Это была не магическая атака. Это было давление чистой власти. И Деймос чувствовал, как его чары трещат по швам. Поддерживать иллюзию на расстоянии — одно. Удерживать ее, когда истинный правитель становится вплотную и одним присутствием заставляет реальность подчиниться, — почти невыносимо.

Он чувствовал, как знакомый лик принцессы Эллианоры пытается поплыть, как воск у огня; как контуры одежды становятся размытыми, а в глазах проскальзывает не отражение королевской крови, а суровая решимость Дагны. Он вцепился в образ, вливая в него последние капли концентрации, шепча заклинания, которые никто не слышал. Шепот был похож на предсмертный хрип:

— Держись, черт тебя подери, держись…

Но он ощущал, что проигрывает. Торгрим еще не произнес ни слова, но его молчаливое присутствие было сильнее любого разоблачающего заклинания. Еще секунда, и иллюзия рухнет, как стеклянный шар в ладони гиганта.

Торгрим медленно наклонил голову, его взгляд был сосредоточен на — принцессе. Воздух словно застыл, и весь зал замер. Ронарт закрыл глаза, а Деймос, бледный от волнения, тихо застонал.

И вдруг тишину разорвал голос Торгрима, тихий, но проникающий в самые дальние уголки зала:

— Ну что же, принцесса…

Не успел Торгрим договорить, как Луциан снова вмешался. Он шагнул ближе, нарушив личное пространство правителя, и его голос стал резким и требовательным:

— Ваше величество, вы не можете игнорировать состояние ее высочества!

Торгрим медленно повернул голову, его взгляд был тяжелым и устрашающим. Он сказал спокойно, но от этого не менее угрожающе:

— Я не игнорирую. И не забывайте: вы находитесь в Эшверне, а не в Лифоне. Так что… постойте в сторонке.

Эти слова были прямым и унизительным указанием на место. Свита замерла, а паладины Лифона, напряженные и готовые к действию, сомкнули руки на эфесах.

В голове Торгрима проносились мысли:

— Странно. Очень странно. Похоже, что характер у нее действительно высокомерный и капризный. Но поведение ее подручных… слишком отчаянное. Слишком много попыток увести меня. Стоит ли это расследовать?

Пока он обдумывал эти вопросы, произошло то, чего никто не ожидал. Дагна сделала выпад, словно тень, появившаяся из ниоткуда.

Для тех, кто знал Дагну:

Для нее мир делился на сильных и слабых, и язык тела был красноречивее слов. Наклон Торгрима и его доминирующая поза — это был чистый вызов. Ее тело, напряженное как тетива лука, взорвалось движением. Инстинкт хищника на хищника заставил ее нанести короткий, хлесткий удар ребром ладони в шею.

Но в последний момент, когда ее рука уже была в полете, она услышала спокойный, уставший голос Ронарта:

— Людей тут не бьют. Только если они этого действительно заслуживают.

И она остановилась.

Ее ладонь, занесенная для удара, зависла в сантиметре от цели. Дрожь невыплеснутой силы пробежала по ее предплечью. Это была не слабость, а титаническая работа над инстинктом. В ее позе читалась готовность к убийству и усилие, с которым она эту готовность сдерживала.

Для Торгрима и его людей:

Они увидели, как принцесса с холодной надменностью взмахнула рукой, слишком резко для церемониального приветствия, на грани оскорбления.

Торгрим среагировал мгновенно.

Его железная рука метнулась навстречу, но без грубости — с точностью. Пальцы мягко, но неотвратимо обхватили ее запястье, замершее в воздухе. В его захвате не было грубости, только абсолютная сила — как скала, останавливающая ручей. Он не оттолкнул руку — просто принял и зафиксировал, демонстрируя контроль над ситуацией, даже если гостья вела себя неподобающе.

Для паладинов Лифона:

Ронарт и Деймос наблюдали всю сцену целиком. Молниеносный замах и микроскопическая пауза, в которой их — дикарка проявила невероятную выдержку. Они уже были готовы броситься вперед, когда движение прекратилось. Но затем Торгрим схватил ее. Для паладинов это выглядело как грубая сила, примененная к той, кто уже сдержалась. Это была не защита, а демонстрация власти.

В зале раздался общий сдавленный вздох. Солдаты Эшверна видели, как их правитель проявил снисхождение к резкому жесту гостьи, а паладины Лифона заметили, как их сдержавшуюся — принцессу грубо схватили.

Ронарт почти потерял сознание от ужаса. Деймос, поддерживавший иллюзию, ахнул, и магический образ принцессы на мгновение дрогнул — платье едва заметно мерцало, но он изо всех сил удерживал магию.

Торгрим, не ослабляя хватки на запястье Дагны, поднял на неё тяжёлый взгляд. В его глазах не было гнева. Только холодный, острый интерес.

— …Интересно, — закончил он прерванное предложение, и слово повисло в воздухе.

Тишина стала абсолютной, звенящей.

Ронарт почувствовал, что земля уходит из-под ног. Единственное, что пришло ему в голову, — это мысль о неизбежном: всё. Он всё понял. Сейчас прикажет схватить нас, Деймос не выдержит, иллюзия рухнет — и мы умрём. Он видел, как Торгрим сжимает запястье Дагны, как дрогнул магический образ, и как бледное, искажённое напряжением лицо Деймоса искажается от усилия. Конец.

Деймос испытывал ужас, смешанный с бешеной концентрацией. Когда Торгрим схватил Дагну, он внезапно почувствовал, как будто ледяная рука сжала его собственное горло. Иллюзия была продолжением его воли, и физический контакт с таким источником власти был как удар током. Он закусил губу до крови, чтобы вернуть себе ясность мысли. Держаться любой ценой. Он вплетал новые нити магии в дрожащий образ, латая дыры, пробиваемые взглядом Торгрима. Но понимал: это была гонка на истощение, и он проигрывал.

Торгрим не сводил глаз с — принцессы. Её реакция — резкий, боевой выпад — была необъяснима. Ни одна принцесса, даже самая взбалмошная, не ответила бы на его приближение попыткой нападения. Это была реакция зверя, воина. Но её запястье было тонким и изящным, как и подобает знатной даме. Этот диссонанс сводил с ума и пробуждал любопытство.

Он не отпускал её запястье. Его большой палец лежал на пульсе, и он чувствовал под кожей бешеную, частую дрожь. Не страх. Ярость. Заточенная, неукротимая ярость.

— …Интересно, — повторил он, наклоняясь чуть ближе, его голос стал тише, предназначаясь только для неё. — Ваши манеры… так своеобразны. В Лифоне принцесс учат атаковать первого же правителя? Или ваше путешествие… отучило вас от цивилизованных способов общения?

Он не давил на её запястье, но хватка была стальной, не оставляя возможности вырваться. Он изучал каждую черту её лица, каждую микрореакцию, ища трещину в её безупречном фасаде.

Луциан, оттеснённый и униженный, замер в нескольких шагах. Он понимал, что любое слово может стать искрой в пороховой бочке. Но молчать было нельзя.

— Ваше величество! Это недоразумение! — его голос дрогнул, впервые выдавая тревогу. — Её высочество, должно быть, всё ещё под впечатлением от нападения! Она не в себе!

Но Торгрим уже не слушал. Его взгляд был прикован к женщине на троне. В её глазах, сквозь магическую дымку высокомерия, прорывалось нечто дикое и неуправляемое. И это что-то было бесконечно очаровательным.

— Ну что же, — ваше высочество, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучал охотничий азарт. — Давайте… выясним, что же скрывается за этой удивительной… игрой.

Иллюзия заставляла её глаза сиять холодной изумрудной зеленью, но в глубине их бушевало нечто иное. Дагна подняла свои ненастоящие очи на Торгрима, и единственное, что она ощущала, — это не страх.

Страх был для слабых. Для тех, кто не знал цены боли и не дышал пылью арены. То, что пробежало по её нервам ледяными искрами, было чем-то иным — дрожью перед сильным противником. Электрической напряжённостью перед первой схваткой, когда альфа-самец встаёт во весь рост, и всё существо кричит: — Опасно. Но… интересно.

Она ощущала его не как человека. Человек сложен, его мотивы скрыты за словами. Торгрим же был монолитом, утёсом. В нём воплотилась сила, которая не кричала, а просто существовала. Она ощущала эту силу в его хватке — не жестокой, но абсолютной, как закон притяжения. Его взгляд не судил, а изучал её, словно взвешивая на невидимых весах.

Её тело, закалённое суровыми законами клана, повиновалось древнему кодексу. Когда он приблизился, это был вызов. Когда взял её запястье, это была демонстрация превосходства. Когда её удар был парирован, это подтвердило его статус. Теперь они застыли в мгновенном равновесии.

В её душе не было места оскорблению или унижению. Было лишь холодное осознание: он сильнее. Сейчас, здесь, в его зале, на его камне. И это знание было… почти приятным. Оно очищало, сдирая шелуху придворных игр и обнажая простую истину: есть сила, есть воля. Его воля накрыла её, как лавина.

Дрожь в её запястье, которую он, несомненно, чувствовал, была не страхом. Это был звон натянутой тетивы — готовность. Уважение, которое воин испытывает к воину перед тем, как скрестить клинки.

Её ненастоящие зелёные глаза встретились с его настоящими, стальными. Сквозь чары, маску принцессы, мишуру, в её взгляде мелькнула невысказанная, звериная правда: я признаю твою силу. Но это не значит, что я сломлена.

Она не пыталась вырваться. Она ждала, что будет дальше. Как зверь в клетке, ожидая следующего движения дрессировщика. Её мир сузился до хватки на запястье и взгляда, в котором решалась судьба. В этой простоте был свой жестокий покой.

Торгрим задержал взгляд на её лице на мгновение дольше, чем требовала церемония. В его глазах всё ещё светилась тень острого, хищного интереса. Затем его губы, твёрдые и холодные, коснулись её костяшек — короткий, формальный поцелуй, наполненный условностями и пустотой.

Он выпрямился, отпустил её запястье, и контакт прервался, но ощущение его хватки осталось на коже — метка силы, которую он продемонстрировал.

— Надеюсь, ваше пребывание здесь будет приятным, — произнёс он ровным, официальным тоном, словно последние минуты были лишь странным сном. — Вы забудете о неприятностях, которые случились ранее.

В голове Дагны пронёсся вихрь обрывков слов и заученных фраз. Единственное, что всплыло на поверхность, было слово, которое Ронарт вбивал в неё с упорством, тыча пальцем в свиток:

— Прекрасно, — выдохнула она. Это прозвучало не как благодарность, а как приказ — властно и отрывисто. Тон был чужим, заимствованным, но интонация — её собственной, прямой и лишённой придворной сладости.

Хватка окончательно ослабла, и контроль над рукой вернулся к ней. Она отдёрнула её, положив на колено, и непроизвольно сжала в кулак. Она сидела на троне, прямая и неестественная, но теперь в её позе читалась не высокомерие, а глубокая настороженность, как у зверя, которого только что выпустили из капкана, но не убили.

Торгрим, не сводя с неё взгляда, медленно отступил на шаг, снова наполняя пространство между ними формальностью. В уголке его глаза притаилась искорка.

Ронарт стоял, заворожённый и парализованный, как кролик перед удавом. Его рот приоткрылся, а в глазах застыло непонимание. Он видел её отточенное движение — не томный жест, а резкий, как хлыст, боевой выпад. Видел, как её рука метнулась к его горлу. И видел, что Торгрим… не отреагировал так, как должен был любой правитель. Не взревел от ярости. Не призвал стражу. Не свернул ей шею.

Она его ударила? Да? Или почти ударила. И он… не разнёс вдребезги всю эту чёртову игру?

Его разум, привыкший к прямолинейным схемам ( — атакуют — убивают, — ложь раскрыта — наказывают), не мог осмыслить происходящее. Он наблюдал за Торгримом, который теперь отходил от трона с выражением лица человека, удовлетворенного неожиданным открытием, и в его голове медленно, словно кусок льда, возникала новая, тревожная мысль:

Ничего себе. Он не сломался. Он даже… заинтересовался. Мы его обманываем, подбрасываем фальшивку, а она пытается его ударить, а он… целует ей руку. Какой-то он… странный.

Его взгляд упал на Деймоса. Иллюзионист покачивался; лицо было пепельно-серым, дыхание — прерывистым и хриплым. Еще мгновение — и он рухнет на каменные плиты, разрушая весь их хрупкий обман.

Инстинкт сработал быстрее размышлений. Ронарт шагнул к нему и грубо подставил плечо, схватив за локоть.

— Держись, черт возьми, — прошипел он, не отрывая взгляда от Торгрима. — Если упадешь, он поймет.

Но в глубине души все кричало. Они планировали обмануть правителя, но столкнулись с чем-то иным: существом, которое видит насквозь, играет с ними, как кот с мышью, и чьи мотивы были куда глубже простой ярости. Они обнаружили не просто цель для своей аферы. Они столкнулись с монстром. И теперь этот монстр решил, что они — его новые игрушки.

Торгрим медленно покинул возвышенность трона; плащ беззвучно скользил по каменным ступеням. Он остановился в центре зала, вновь превращаясь из игрока в правителя, отдающего приказы.

— Мои слуги проводят вас и вашу свиту в ваши покои, — его голос стал ровным и холодно учтивым. — Мы постарались оформить ваши комнаты в стиле вашей страны, чтобы вам было… удобно. Слово — удобно прозвучало почти двусмысленно, как будто он предлагал не уют, а безопасную клетку.

Он бросил взгляд на озадаченного Луциана.

— А сейчас я вас покидаю. Похоже, вашего советника скоро хватит удар.

В его голосе не было насмешки, только констатация факта, от которой становилось ещё холоднее.

Словно по невидимому сигналу, его свита разом развернулась и размеренным шагом направилась за ним, заполняя зал ритмичным, дисциплинированным топотом. Совершенная машина, подчиненная единой воле.

И вдруг он остановился у дверей, не оборачиваясь. Его голос вновь разрезал тишину, четкий и весомый:

— Ах да, совсем забыл…

Ронарт, который уже держал ослабевшего Деймоса двумя руками, вздрогнул.

— Мои люди уже начали расследование покушения на вас, — произнес Торгрим, и его слова повисли в воздухе, как обнаженные клинки. — Обещаю, я найду виновных… и отдам их головы вам в дар.

Угроза была высказана с ледяной, почти церемонной вежливостью. Это не было просто обещанием правосудия. Это было напоминание: он на охоте. И не только за мифическими нападавшими на дороге.

С этими словами он покинул зал, и тяжелые двери закрылись, оставив группу в зловещей тишине.

Ронарт, все ещё поддерживающий ослабевшего Деймоса, сдавленно выдохнул:

— Только этого не хватало… За что мне все это?

В его голосе не было злости. Только горькое, безысходное истощение. Они пережили первый акт и остались живы. Но создавалось ощущение, что они просто переместились из клетки с тигром — в клетку к ещё более терпеливому и гораздо более опасному хищнику.

Глава 14. Возможность

В комнате, где она находилась, царила тишина, тяжёлая, липкая и гнетущая, словно воздух перед грозой. Эта тишина была полна отзвуков недавнего кошмара, который не принёс облегчения, а лишь усилил напряжение. Воздух, пропитанный запахом воска для полов и сушёных трав, казался Дагне душной клеткой после долгих дней на пыльных дорогах и среди дыма костров.

Роскошь, в которой Торгрим с насмешкой или всерьёз разместил принцессу, превратилась для Дагны в настоящую пытку. Мягкие ковры под ногами проваливались, словно зыбучий песок, а шёлковые покрывала скользили по её загрубевшей коже, вызывая лишь мурашки, а не pleasantное ощущение. Она сидела на краю огромной кровати, размером с половину палатки её старого клана, спиной к резной спинке, напряжённая и готовая к любому движению. Её руки лежали на коленях, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, словно повторяя ритм несуществующего боя.

Её мысли, затуманенные магией, роились в голове, как пчёлы в улье. Фрагменты разговоров, ледяной взгляд Торгрима, его железная хватка на запястье — всё это сливалось в один оглушительный гул. Но сквозь этот шум пробивалось что-то острое и знакомое.

— Зачем? — пронзила её мысль, ясная и чёткая, как лезвие клинка. — Зачем все эти слова? Все эти танцы, взгляды… Он сильный. Я почувствовала это. Силу нужно уважать или оспаривать. А они… Они прячут её за шёлком и улыбками, как трусы.

В памяти всплыл её первый бой в Легионе, когда ей было всего десять лет. Старший отпрыск вождя, здоровенный и грубый, отобрал её паёк без слов, без уговоров. Только голод, злость и закон арены — сильный ест. Она бросилась на него, как дикий котёнок, вцепилась зубами в руку, царапалась, пока её не отбросили, полуживую. Паёк она не отвоевала, но с тех пор её оставили в покое. Это было не уважение, а признание. Признание того, что даже самый слабый может укусить. Но здесь… Здесь укусить было нельзя. Здесь нужно было улыбаться. Её улыбка, как говорил Ронарт, была похожа на оскал загнанного волка.

Она встала и подошла к окну. За стеклом простиралась беззвёздная ночь. Где-то там, за стенами, шумел ветер, пахло хвоей и влажным камнем. Там было простое небо над головой, а не вычурные резные потолки, которые давили своей тяжестью. Здесь всё казалось клеткой. И самой прочной решёткой были не стены, а эти фальшивые одежды, чужие слова и взгляды, которые скользили по ней, словно по неодушевлённой вещи.

Дверь в её комнату скрипнула. Дагна не обернулась — она уже знала, кто это. Тяжёлые шаги, усталые и слегка хромые из-за старой травмы колена. Это был Ронарт.

— Ну что, ваше высочество? — его голос был хриплым, словно он недавно выпил много вина и перенёс много ярости. — Понравился приём? Решила, что одного сердечного приступа у Деймоса на день мало? Надо добить его и меня окончательно?

Она медленно повернулась. Ронарт стоял посреди комнаты, его лицо было серым от усталости и напряжения.

— Он был сильным, — произнесла Дагна, и в её словах прозвучала не защита, а скорее констатация факта.

Ронарт закатил глаза, словно пытаясь увидеть свой затылок.

— Сильным? Да что ты говоришь! Правитель одной из самых неприступных крепостей на континенте оказался сильным? Вот это новость! Я и не подозревал! — его сарказм был густой, как смола. — Но есть одна маленькая деталь, дорогуша! Здесь принято кланяться сильным, целовать им руки и лизать сапоги! А не пытаться перегрызть им горло!

— Он вошёл в моё пространство, — ответила она, и впервые в её голосе прозвучало не просто утверждение, а что-то вроде недоумения. — Наклонился. Это вызов. В Легионе…

— Да забудь ты про свой Легион! — взорвался Ронарт, понизив голос до шипящего шёпота. — Твоего Легиона больше нет! Тебя просто вышвырнули, как отходы! А здесь, в этом «высокомерном зверинце», от твоих действий зависит не только твоя жизнь, но и наша! Понимаешь? Всё! Деймос там, — он кивнул в сторону двери, — чуть не сгорел заживо, пытаясь удержать эту фальшивую маску на тебе, пока ты играла в альфа-самца!

Слово — вышвырнули вонзилось в неё, словно нож. Оно было правдой — горькой, обжигающей, невыносимой. Её пальцы снова сжались в кулаки, и она посмотрела на свои руки, затянутые в иллюзию изящных, бледных пальцев с ухоженными ногтями. Под этой маской скрывались её настоящие руки — изрезанные шрамами, с костяшками, разбитыми о чужие челюсти.

— Они… вы… хотите, чтобы я была слабой, — произнесла она, и в её голосе звучало обвинение.

— Я хочу, чтобы ты была ЖИВОЙ! — Ронарт шагнул ближе, и его запах — вино, пыль, пот и металл — наполнил комнату, придав ей знакомый, родной оттенок. — И чтобы мы тоже были живы! Для этого нужно не ломать хребты каждому встречному лорду, а притворяться! Притворяться! Ты же умеешь! Ты годами притворялась, что ты не полукровка, что ты такая же, как они!

— Это другое, — коротко ответила она, отводя взгляд к окну. — Там я притворялась, чтобы выжить. Здесь — чтобы играть. Я не понимаю этих правил.

Ронарт выдохнул, будто вся его злость испарилась, оставив лишь горькую усталость. Он провёл рукой по лицу, пытаясь скрыть эмоции.

— Правила просты, — сказал он уже спокойнее. — Молчи. Кивай. Позволяй Луциану или мне говорить. А если этот каменный истукан снова подойдёт к тебе… сделай вид, что тебе внезапно стало плохо. Упади в обморок. Женщины твоего статуса это умеют.

Упасть в обморок. Притвориться слабой. Сама мысль об этом вызывала у неё тошноту. Это было хуже удара, хуже унижения. Это было признание капитуляции.

Из соседней комнаты донёсся приглушённый стон Деймоса. Ронарт бросил на Дагну последний взгляд — упрёк, усталость, странное, почти отеческое беспокойство.

— Иди. Поспи. Постарайся не разрушить крепость за ночь, ладно?

Он вышел, оставив её наедине с роскошной комнатой и мыслями, которые кружились в голове, как пойманные в ловушку зверьки.

Дагна снова подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. В тёмном зеркале ночи отражалась иллюзия принцессы Эллианоры — надменная, холодная, чужая. Но в этих глазах, сквозь магическую дымку, проглядывало что-то иное. Дикое. Неправильное.

«Они дали мне новую кожу, — подумала она, не отрывая взгляда от отражения. — Но она не греет. Она чешется».

В звенящей тишине ей почудился запах — не воска и трав, а дыма, крови и влажной земли. Запах дома, которого больше не было.

Она осталась одна, слушая отзвуки собственных мыслей. Слова Ронарта висели в воздухе, как густой дым после выстрела: — Притворяйся. Сделай вид, что тебе плохо.

Притворяться слабой. Это было всё равно что просить реку течь вспять. Её тело, каждое движение, каждый шрам говорили на языке силы, действия, ответного удара. Но эта новая кожа, которую надели на неё, была не просто неудобной. Она была чужой. Враждебной. Ложью, в которой приходилось жить, дышать, двигаться.

Дагна отошла от окна и медленно прошла по комнате. Её шаги, отточенные годами жизни в горах и на аренах, были почти бесшумными, но в этом пространстве, заглушённом коврами, они казались громкими, неуместными. Она остановилась перед большим зеркалом в резной раме. В отражении её встретила незнакомка — бледное, холодно-прекрасное лицо, шелка и бархат. Чужая.

— Это не я, — пронеслось у неё в голове с ясностью, от которой она чуть не отшатнулась. — Это маска. Как шкура животного, наброшенная на плечи.

Она коснулась пальцами своего отражения. Иллюзия была идеальной, но под подушечками пальцев она ощущала не гладкую, ухоженную кожу, а грубую, покрытую шрамами реальность. Этот диссонанс сводил её с ума.

Её взгляд упал на тяжёлый серебряный кувшин с водой, стоявший на умывальнике. Без лишних раздумий, движением, отработанным до автоматизма, она схватила его за горлышко. Вот только не чтобы умыться, а чтобы оценить его вес. Примериться, как можно использовать его как оружие. Рука сама собой сжалась в кулак, приняв боевую стойку.

Она тут же заметила в зеркале, как — принцесса Эллианора, с выражением изящного ужаса в глазах, подняла изящный серебряный сосуд. Это выглядело так нелепо и неестественно, что Дагна с силой вернула кувшин на место, едва не разбив его.

В её горле закипало раздражение, острое и горячее. Её загнали в западню, где каждое её движение было ошибкой. Её сила, инстинкты, всё, что помогало ей выживать, превратилось в угрозу.

Она снова подошла к кровати, но не присела. Её пальцы скользнули по шёлковому покрывалу и наткнулись на едва заметную зацепку. Какой-то узор вышивки слегка отошёл. Бездумно, почти механически, она начала теребить её, ощущая под ногтем тонкую нить. Это простое, монотонное движение успокаивало. Оно было реальным, осязаемым.

И вдруг её осенило.

Притворство… Ронарт говорил о словах, поклонах, об обмороках. Но притворство — это не только слова, но и действия. Тактика. Маскировка.

Она вспомнила один случай из юности, когда выслеживала оленя. Она не гналась за ним напролом, а затаилась, слилась с окружающей средой, двигалась так медленно, что стала частью пейзажа. Она притворилась безобидной, не представляющей угрозы, пока не оказалась на расстоянии броска.

Может быть, здесь всё так же? Просто пейзаж изменился. Камни и деревья уступили место коврам и зеркалам. А оленем стал… Торгрим и его свита.

Эта мысль была новой, непривычной, но в ней была своя, звериная логика.

Она прекратила теребить нитку и выпрямилась. Её взгляд снова упал на зеркало. Теперь она смотрела на своё отражение не с ненавистью, а с холодным, внимательным интересом.

«Хорошо, — подумала она. — Это моя новая шкура для этой охоты. Неудобная. Чужая. Но это моя».

Она медленно подняла руку и попробовала повторить жест, который видела у одной из дам из свиты Торгрима — лёгкое, изящное движение, будто поправка несуществующей пряди волос. У неё получилось неуклюже, угловато. Но она не сдалась. Она повторила снова. Её лицо оставалось сосредоточенным, как у воина, отрабатывающего новый приём с мечом.

Она не знала слов, не понимала музыки этих танцев. Но она понимала движения. Каждое действие здесь было ударом, блоком или уклонением. Просто клинки были спрятаны, а удары наносились взглядами и улыбками.

Она подошла к столу, где в серебряной миске лежали фрукты. Взяла одно яблоко не для того, чтобы съесть, а чтобы почувствовать его вес и форму. Потом аккуратно, с осторожностью, как хрупкую вещь, положила его обратно. Это было неестественно, но это был осознанный выбор. Контроль.

Внезапно за дверью послышались шаги. Не тяжёлые, как у стражи, а лёгкие, почти крадущиеся. И тихий, еле уловимый шорох, словно кто-то прислушивался.

Дагна застыла. Всё её тело мгновенно напряглось. Охотник почувствовал присутствие другого зверя. Она медленно повернула голову к двери. Её поза изменилась: из пытающейся подражать манерам — принцессы она снова стала позой воина, готового к атаке или защите. Но на этот раз в её глазах, сквозь магическую дымку, горел не только инстинкт, но и холодное, ясное понимание.

Ронарт вышел от Дагны, чувствуя себя так, будто только что пытался объяснить стратегию осады глухому медведю. В голове пульсировала боль. Не от вина — от адреналина, который не находил выхода, и от осознания полной безысходности их положения.

Он направился в смежную комнату, служившую им с Деймосом чем-то вроде поста наблюдения. В горле пересохло. Он налил себе вина из кожаного бурдюка в глиняную кружку — дешёвого, кислого, такого, которое он всегда пил в походах. Глоток, второй. Кислый напиток не принёс облегчения, лишь немного ослабил железную хватку страха, сжимавшую его грудь. От него пахло винным перегаром и дорожной пылью — знакомый, успокаивающий аромат хаоса, в котором он привык жить.

В углу комнаты, спиной к собеседнику, у зарешеченного окна стоял Деймос. Он не лежал без сил, как можно было бы ожидать, а стоял неподвижно, упираясь ладонями в каменный подоконник и вглядываясь в ночь. Его поза была не сломленной, а собранной, напоминающей стойку фехтовальщика, который анализирует промах противника.

— Ну что, волшебник? — хрипло спросил Ронарт. — Перестал дрожать? Или просто замер в позе «вот сейчас умру, но красиво»?

Деймос молчал, не оборачиваясь.

— Он не просто силён, Рон. Ты не понимаешь, — его голос звучал ровно, но в нём была странная, отстранённая нотка, как будто он говорил о погоде на другой планете. — Он… плотный. Как чёрная дыра. Реальность вокруг него сгущается и подчиняется. Мои чары — это шёпот. А его присутствие — это рык. Шёпот тонет в рыке, даже если он не направлен прямо на тебя.

Ронарт мотнул головой и сделал ещё глоток вина.

— Прекрасно. Значит, мы в жопе не просто так, а с научным обоснованием. Очень мне это помогает, — он подошёл ближе, и запах алкоголя достиг Деймоса. Тот наконец повернул голову. Его лицо было бледным, но глаза горели холодным, аналитическим огнём, в которых читалась усталость, но не истощение.

— Ты пил, — заметил Деймос.

— А ты — гений наблюдательности. Хочешь? — предложил Ронарт.

— Нет. Мне нужно, чтобы мои пальцы не дрожали, а твои мозги работали, — отказался Деймос.

Ронарт фыркнул и отставил кружку. Он знал, что Деймос прав: в состоянии паники он был бесполезен, а сейчас нужен был трезвый, пусть и циничный, расчёт.

— Ладно. Что у нас есть? Наш «альфа-самец» чуть не получил по глотке от нашей же «принцессы». И вместо того чтобы прибить её к стене, он посмотрел на неё как на новую игрушку. Это плохо? Или очень плохо?

— Это… нестандартно, — Деймос снова устремил взгляд в окно, в непроглядную черноту, которая была даже чернее обычной ночи. — Он не просто правитель. Он… любопытен, как кот. И это опаснее, чем просто злость. Гнев слеп. Любопытство целеустремлённо. Он будет копать. И в следующий раз… он может копнуть глубже.

— Как? Спросит её о генеалогическом древе? Или предложит станцевать менуэт? — с усмешкой предположил Ронарт.

— Он может попросить её продемонстрировать магию. Или узнать детали, которых нет в наших легендах. Или… просто подойти и снова взять за руку. В следующий раз я могу не удержать форму, — ответил Деймос.

По спине Ронарта пробежала холодная дрожь.

— Значит, нам нужно его избегать. Сидеть тут, как мыши в норе, — предложил он.

— Мыши в норе долго не живут. Рано или поздно нору найдут и раскопают. Или затопят, — возразил Деймос.

— Блядь, — выругался Ронарт в сердцах. — И что же делать? Бежать? Пока он не запер все ворота?

Деймос наконец оторвал взгляд от окна и повернулся к нему. В его глазах читалась усталость, перемешанная с упрямой решимостью алхимика, ищущего единственно верный реагент.

— Бежать — значит признать вину. Нас поймают и подвергнут пыткам. Нет. Нужно играть. Но играть… тоньше, — сказал он.

— Тоньше? Деймос, наша «актриса» только что чуть не ударила его коленом! О какой тонкости речь?! — воскликнул Ронарт.

— Не в ней дело. Точнее, дело не только в ней, — Деймос нервно шагал по комнате, его движения были резкими, но точными. — Он сосредоточен на ней, на её странности. Нам нужно изменить его внимание. Создать новый интерес. Отвлечь его.

Ронарт сдвинул брови, его мозг, привычный к тактическим задачам на поле боя, переключился на диверсионные операции.

— Отвлечь его чем? Пожар? Нападение гоблинов?

— Чем-то, что коснётся его лично. Его интересов. Его власти. Ты же слышал, он говорил о рудниках, о проектах. Он правитель. У него есть дела поважнее, чем разбираться с загадочной невестой.

Идея, словно тяжёлый мельничный жернов, медленно начала вращаться в голове Ронарта. Он взглянул на Деймоса, затем на свою пустую кружку с вином.

— Знаешь, — протянул он задумчиво. — Это… почти гениально. Почти. Если, конечно, мы сами не угодим в ловушку.

Деймос коротко и беззвучно усмехнулся.

— А есть шанс, что мы не попадём в ловушку?

— Нет, — честно признал Ронарт. — Но если уж падать, то с размахом. Ладно, давай думать. Как нам устроить небольшой, но очень раздражающий скандал, чтобы наш дорогой жених временно забыл о своей невесте?

Он поднял кружку с пола, допил остатки вина и резко поставил её на стол. Его глаза загорелись не надеждой, а азартом. Азарт обречённого, решившего, что если уж падать, то так, чтобы это вошло в историю.

Ронарт взял пустую кружку и свой бурдюк с вином, как будто собирался провести инвентаризацию перед неизбежным концом света.

— Ладно, «создать скандал» — это пока слишком расплывчато. Сначала давай поговорим о насущном. Как ты, чёрт возьми, собираешься удерживать на ней эту свою иллюзию, если один взгляд этого усатого здоровяка заставляет тебя трястись, как лист на ветру?

Деймос тяжело вздохнул, стоя у окна. Он повернулся, и его взгляд выражал не столько усталость, сколько профессиональную досаду.

— Рон, ты когда-нибудь пытался удержать в памяти образ, скажем… семи игральных костей одновременно? А десяти? А сотни?

— Нет. Обычно я думаю, как не получить стрелу в горло.

— Вот и пойми. Боевая иллюзия — это как кинуть в лицо противнику горсть песка и сказать: «Ага!». Быстро, грубо, энергозатратно, но цель — отвлечь и напугать. Никто не будет внимательно рассматривать, того ли цвета песок или правильной ли формы.

Он замолчал, подбирая слова.

— А то, что я делаю сейчас… Это как шить ей идеально подогнанный костюм из света и воздуха. Каждая складка на платье, каждый блик в глазах, тень от ресниц, тон голоса… Всё должно быть безупречным. И постоянно меняться в зависимости от света, её движений, поворота головы. Чем больше деталей — тем сложнее. В бою я могу позволить себе условности. Здесь… здесь каждый может присмотреться. И Торгрим… он смотрит на это, как инженер на неисправный механизм. Ищет изъяны.

Ронарт хмыкнул, налив себе ещё вина, но не выпил, а просто вертел кружку в руках.

— Значит, ты говоришь, что твой «костюм» уже на грани?

— Нет. Пока нет. Но он на пределе. Каждый новый человек в зале, каждый факел, каждый порыв ветра — это дополнительные переменные. А когда он подошёл… — Деймос замолчал, и его лицо омрачилось. — Это было как если бы на тончайшую паутину бросили тяжёлый, мокрый плащ. Она не рвётся сразу, но каждое волокно трещит.

— Прекрасно, — с мрачным сарказмом бросил Ронарт. — Значит, в следующий раз, когда он решит поцеловать ей руку, наша «принцесса» может внезапно оказаться лысой и с третьим глазом посреди лба?

— Не совсем, — Деймос внезапно улыбнулся, в его улыбке мелькнуло что-то от уставшего мага, нашедшего изящное решение. — Хотя есть и положительный момент. Побочный эффект. Я так долго и часто накладывал эту иллюзию, что она… укоренилась. Магия оставила за собой след. Как запах дыма на одежде.

Ронарт с настороженностью взглянул на него, в его глазах вспыхнул интерес.

— Продолжай, — сказал он.

— Теперь мне не нужно постоянно находиться рядом и контролировать каждое её движение. Достаточно… подпитывать структуру. Как если бы я возвёл дом и теперь лишь изредка укрепляю фундамент, вместо того чтобы таскать за собой все стены.

Он дотянулся до пояса и извлёк небольшой, неприметный предмет, который крепко держал в кулаке.

— Вот это теперь — ключ.

Деймос разжал пальцы, и на его ладони оказалось простое серебряное кольцо с тусклым серым камнем.

— Я привязал основную матрицу иллюзии к этому кольцу. Пока оно на ней, иллюзия остаётся стабильной. Мне нужно лишь время от времени передавать в кольцо энергию на расстоянии. Это как… держать нитку, а не тащить за собой весь клубок.

Ронарт критически посмотрел на кольцо, затем перевёл взгляд на Деймоса.

— И это действительно работает?

— Теоретически. На практике это, конечно, снижает нагрузку, но полностью её не снимает. Если случится ещё одна такая… тесная встреча, мне всё равно придётся держать удар. Но теперь у меня есть запас прочности. И я могу быть не в той же комнате.

Мысль, быстрая и ясная, как вспышка молнии, пронзила сознание Ронарта. Он отставил кружку и выпрямился.

— Стоп… Это значит… мы можем её… отпустить? Хотя бы ненадолго? Без твоего присмотра?

Деймос кивнул, вновь становясь серьёзным.

— Ненадолго. И только в некритических ситуациях. Но да. Она сможет появиться на каком-нибудь официальном приёме, а я тем временем смогу… скажем, «исследовать» кабинет Торгрима. Или ты сможешь отвлечь охрану, пока она будет изображать кого-то другого.

Циничный блеск в глазах Ронарта усилился. План, туманный и безумный, начал приобретать первые, призрачные очертания.

— Хитрый лис, — с почти одобрением произнёс он. — Так значит, наш «скандал» может быть двойным. Она будет отвлекать всех своим царственным видом… а мы тем временем подложим им свинью.

— Именно, — Деймос снова сжал кольцо в кулаке. — Но помни: это не решает главной проблемы. Чем дольше мы здесь остаёмся, тем выше риск, что иллюзия даст сбой. Нам всё равно нужен выход. Быстрый и решительный.

Ронарт мрачно усмехнулся.

— Выход? Единственный выход, который я вижу, — это когда нас вынесут вперёд ногами. Но если уж так сложилось… — Он взял свой бурдюк и отпил прямо из горлышка. — Давайте хотя бы устроим им напоследок хорошее шоу.

Дверь распахнулась без стука, и в комнату вошёл Луциан. Его лицо, обычно выражающее надменное спокойствие, сейчас было бледным от сдерживаемой ярости. Взгляд, холодный и пронзительный, медленно скользнул по Ронарту, затем по Деймосу, снова по Ронарту, задержавшись на бурдюке в его руке.

— Объясните мне, — его голос был тихим, но от этого ещё более опасным, — этот фарс. Прошу прощения. Объясните, почему я, будучи доверенным лицом королевской крови, только что полчаса унижался, оправдывая поведение… этой твари, которую вы мне подсунули в качестве замены?

Он не кричал. Он изливал яд, и каждая капля была ледяной.

— Она заняла его трон и взглянула на него, словно мясник на скот. Её поведение… — он замолчал, подбирая слово, достаточно резкое, — почти напоминало нападение. Теперь по всему Эшверну будут судачить, что принцесса Лифона — невоспитанная дикарка, склонная к вспышкам безумия.

Его кулаки сжались до белизны.

— Мне пришлось стоять там и лгать, — произнёс он, с трудом сдерживая эмоции. — Мне. И каждое моё слово было как пощёчина в честь той, чьё место она заняла. Понимаете, насколько я унижен?

Ронарт мрачно отпил из фляги, но его поза выдавала скрытое напряжение. Он боялся этого человека. Все его боялись. Не только из-за его положения советника, но и потому, что он видел их насквозь с самого начала и оставлял в живых. Эта угроза нависала над ними, как дамоклов меч.

— Работа — это всегда сложно, — пробормотал Ронарт, ставя флягу на стол. — Не всегда всё идёт так, как задумано.

— Задумано? — Луциан сухо рассмеялся, словно что-то треснуло. — О каком плане вы говорите? Я вижу перед собой неуправляемое животное, которое вы не можете удержать. И если это животное вырвется, оно потянет за собой нас всех.

Его взгляд стал пустым, что делало его ещё более пугающим.

— Вы должны понимать, что я до сих пор ищу объяснение, почему вы ещё живы после нашей первой встречи. Не усложняйте мне задачу.

Деймос, который до этого молча сидел в углу, поднял голову. Под его ледяным взглядом он чувствовал себя беззащитным, лишённым своей магии и защиты.

— Иллюзия работает, — произнёс он, его голос стал чуть более хриплым. — Она стабилизирована. У нас появилась небольшая свобода действий.

— О, как хорошо! — Луциан фальшиво улыбнулся. — Иллюзия работает. Пока эта грубая особа не решит, что трон ей не подходит, и не начнёт ползать по залу на четвереньках, лая на стражников! Вы действительно считаете Торгрим глупцом? Он что-то подозревает. Он начнёт расследование.

— Мы покажем ему то, что он захочет увидеть, — голос Деймоса оставался спокойным, но в нём чувствовалась стальная решимость. — У нас есть шанс на тактический выигрыш. Мы можем контролировать её на расстоянии. Этого может быть достаточно, чтобы создать контролируемый инцидент и отвлечь внимание.

Луциан застыл, его ум, натренированный на дворцовых интригах, мгновенно проанализировал слова. Гнев уступил место холодному расчёту. Он ненавидел их всех. Презирал до глубины души. Но они пока что были полезны.

— Контролируемый инцидент… — протянул он, глядя куда-то вдаль. — Риск огромен. Один неверный шаг…

— Лучше рискнуть, чем сидеть и ждать, пока он раскроет нашу «актрису» — это самоубийство, — резко вмешался Ронарт. — Мы можем направить её «странности» туда, где это будет наименее опасно. А ты, с твоей проницательностью, можешь попытаться выяснить, что ему действительно нужно. Может, ему просто нужен повод для войны, а эта свадьба — всего лишь прикрытие?

Лицо Луциана стало непроницаемым. Мысль использовать — эксцентричность принцессы как средство отвлечения была… ужасной. Но в ней был свой смысл. Унизительной, но потенциально эффективной.

— Вы играете с огнём, — тихо сказал он. — И я не позволю вам уничтожить то, за что я отвечаю.

Он посмотрел на них с ледяной решимостью.

— С этого момента каждое ваше действие и каждый шаг этой… дамы будут согласовываться со мной. Я должен подготовить почву. Или минимизировать ущерб. Ясно?

Ронарт и Деймос обменялись взглядами. Их охватывал страх перед этим человеком, превосходящий все остальные страхи. Он был их главным надсмотрщиком, и они знали, что его милосердие исчезло в тот момент, когда он впервые увидел Дагну без иллюзий и не убил их на месте.

— Всё ясно, — кивнул Ронарт, в его голосе не осталось и следа прежнего сарказма. — Давай договоримся.

Луциан не ответил. Он бросил на них последний ледяной взгляд, полный презрения, развернулся и вышел, оставив после себя тяжёлую, гнетущую тишину и невысказанный вопрос: что ужаснее — ярость Торгрима или холодная, расчётливая воля Луциана, который так и не объяснил, почему они всё ещё живы.

Как только Луциан покинул комнату, дверь с тихим щелчком закрылась, оставив после себя гнетущую тишину. Казалось, будто после визита похоронного агента, вежливо спросившего, не хотят ли они заранее выбрать себе гробы.

Ронарт тяжело вздохнул и снова взял в руки бурдюк, но пить не стал, а лишь смотрел на него.

— Хоть теперь расстрел будет по приказу начальства. Прогресс.

Деймос, всё ещё бледный, нахмурился.

— Он прав. Риск слишком велик. Одно неверное слово…

— Стоп, стоп! — Ронарт внезапно оживился, в его глазах мелькнула знакомая Деймосу смесь отчаяния и самоиронии. — Давай на мгновение забудем о нашем неизбежном конце и вспомним прошлое. Вспомни начало. Ту таверну «Ржавый якорь». Помнишь, что она нам устроила?

Уголки губ Деймоса дрогнули. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, словно пытаясь воскресить в памяти те события.

— Как забыть? Мы тогда искали нового повара для отряда. И нашли… это. Она отобрала котёл с похлёбкой у нашего кашевара, заявив, что «слабый не достоин есть», и ела, рыча на всех как дикий зверь.

Ронарт хрипло рассмеялся.

— Ага! Я тогда попытался с ней поговорить, спросил, как её зовут. А она…

Деймос открыл глаза, и в его взгляде отразилась давно забытая усталость и невольное умиление.

— Она плюнула тебе в сапог. Это было её первое слово. Удивительно, почему мы тогда не сдали её властям как сумасшедшую.

— А помнишь, как мы пытались её чему-то научить? До всей этой истории с принцессой? — Ронарт потянулся, и его спина громко хрустнула в тишине комнаты. — Я пытался объяснить ей, что еда и деньги — это разные вещи. Она смотрела на меня своими глазами, полными ярости, и спрашивала: «Зачем нужны деньги? Ешь — бери». Боже, сколько нервов она тогда нам попортила.

— Ты был терпеливее меня, — отметил Деймос. — Я на третий день уже хотел применить заклинание немоты, но на себя. Чтобы не слышать её бессвязного бормотания. Помнишь, как она слово «нож» произносила? «Нощь». Полдня объяснял ей разницу.

Ронарт кивнул, его лицо стало задумчивым.

— Да, а потом она впервые правильно сказала «вода». Не «вада», а «вода». Мы тогда чуть не затанцевали от радости. Разве это не чудо? Мы превратили дикарку, которая говорила только рыком и плевками, в существо, способное хотя бы как-то общаться.

Он наконец отпил из бурдюка.

— Иногда я смотрю на неё и думаю… она молодец. Прогресс налицо. Раньше при виде незнакомца с властным видом она бы сразу набросилась на него. А теперь… теперь она только замахнулась. Пусть и не с первого раза. Разве это не прогресс?

Деймос скептически хмыкнул.

— Прогресс, который едва не стоил нам жизни. Но да, ты прав. Она… учится. Просто её учебник — это выживание, а не правила учтивости.

— Ну вот! — сказал Ронарт, с силой поставив бурдюк на стол. — Именно на этом мы и будем играть. Её «странность» — это не проблема, а решение. Пусть Луциан думает, что контролирует ситуацию. А мы… мы постепенно будем делать из нашего дикого зверя… ну, менее дикого зверя. Насколько это возможно.

Он замолчал, и в тишине снова стало слышно тяжёлое, ровное дыхание Деймоса.

— Представь себе, — снова начал Ронарт, почти мечтательно. — Она сидит, кто-то важный подходит. А вместо того чтобы бить, она смотрит на него и говорит… не знаю, что-нибудь вроде «Погода плохая». И всё. Никаких скандалов. Просто констатация факта. Вот это будет победа!

Деймос взглянул на него, и на его усталом лице появилась тень улыбки.

— Мечтать о таком — не вредно. Но сначала ей нужно объяснить, что слово «плохая» не означает приглашение к драке.

— Детали, — отмахнулся Ронарт. — Главное — направление движения задано. И знаешь что? Несмотря на всё… было забавно. Нервы были на пределе, но с ней не соскучишься.

Он снова взял бурдюк, но на этот раз не пил, а просто разглядывал его, погрузившись в воспоминания. Воспоминания о том, как они учили дикарку не воровать еду у своих же, теперь казались почти идиллией по сравнению с леденящим душу страхом перед Торгримом и Луцианом. Это было их странное начало. И пока они были вместе — наёмник, маг и дикарка, — в них оставалась искра азарта, которая когда-то заставила его оставить её в отряде, а не сдать городской страже.

Деймос молча смотрел на Ронарта, на его уставшее лицо с глубокими морщинами у глаз.

— Думал ли ты когда-нибудь, что будешь делать после всего этого? — тихо спросил он. — Если, конечно, мы чудом выберемся отсюда живыми и с деньгами.

Ронарт фыркнул, но в его смехе не было радости. Была только тяжёлая усталость.

— После? — повторил он, как будто это было чужое слово. — Дейм, я уже слишком стар для всего этого. Бегать по горам, прятаться от стражников, водить за нос лордов… Кости болят, спина ноет, а каждый новый седой волосок на моей голове напоминает, что пора заканчивать.

Он сделал долгий глоток из бурдюка.

— Нет, я, наверное, открою таверну. Где-нибудь в маленьком городе, на отшибе. Где тепло, дешёвое вино и до ближайшего представителя власти три дня пути на осле.

Деймос приподнял бровь.

— Таверну? Ты? Тот, кто однажды устроил погром в кабатке из-за того, что ему недолили пива?

— Точно! — воскликнул Ронарт, ткнув в него пальцем. — Именно поэтому я стану идеальным хозяином! Я знаю все уловки пьяниц, все их жалкие отговорки и грязные приёмы. Никто не сможет меня обмануть. А название у таверны уже есть.

Он выпрямился с видом человека, готового объявить о великом открытии.

— «Последний Серафим».

Деймос на мгновение задумался, переваривая услышанное.

— «Последний Серафим»? — переспросил он. — Ты что, решил вспомнить о павшем в бою ангеле?

Ронарт усмехнулся, прищурив глаза от смеха.

— Какого ангела? У меня на левом плече старый татуированный херувим с отбитым крылом. Пятнадцать лет назад его набил пьяный мастер в Порт-Вере. Краска уже вся выцвела, и теперь он похож на голубя с проказой. Вот он и будет «последним Серафимом». А таверна будет носить его имя. Чтобы все знали: здесь нет места пафосу. Здесь пьют, пока последнее напоминание о юности не исчезнет с кожи и из памяти.

Он замолчал, и его взгляд стал отрешённым, будто он уже видел эту самую таверну: закопчённый камин, потёртая стойка, пара-тройка таких же отживших своё бродяг в углу.

— Ты только представь! Никаких Торгримов, никаких Луцианов, никаких принцесс, настоящих или вымышленных. Только я, моя таверна и истории, которые с каждым годом становятся всё более невероятными. Может, даже напишу книгу. «Как я чуть не стал нянькой для дикарки на троне».

Деймос покачал головой, но в его глазах мелькнула тень печали и нежности.

— Через месяц ты бы заскучал до смерти. Ты живёшь этой суматохой, Рон. Как и я.

— Возможно, и заскучаю, — спокойно согласился Ронарт. — Зато какой будет красивый костёр! А пока… — он тяжело поднялся на ноги, суставы издали одобрительный хруст. — пока нам нужно следить, чтобы наша дикарка не устроила ещё больший хаос. Пойду проверю, не разобрала ли она свою комнату на кусочки от скуки.

Он направился к двери, но остановился на пороге.

— Кстати, ты? «Последний Серафим» всегда будет рад своему магическому домовому. Особенно если он бесплатно чинит разбитые стаканы.

Деймос молча кивнул, но оставшись один, снова посмотрел в тёмное окно. Мысль о тихой таверне на отшибе, где его единственным спутником был бы призрак магии, казалась ему страшнее, чем любая битва с Торгримом. Ведь в этой битве, какой бы безнадёжной она ни была, они были вместе.

Фраза о таверне осталась в воздухе, как недостижимая мечта. Ронарт, тяжело вздохнув, ушёл в свою комнату, и вскоре оттуда донёсся звук его тела, упавшего на кровать, а затем — храп, глухой и отчаянный, будто треск ломающихся веток.

Деймос остался один в тишине гостиной. Она была густой, почти осязаемой. Он провёл рукой по лицу, чувствуя прохладную влажность кожи и дрожь уставших нервов. Пора. Поддерживать иллюзию всю ночь означало бы истощить себя, а завтра могло потребоваться ещё больше сил.

Он вышел в коридор, убедившись, что он пуст. Дверь в покои Дагны была закрыта. Прислушавшись, он не услышал ни звука.

«Она либо спит, либо лежит неподвижно, как хищник в засаде, — подумал он. — Но вряд ли кто-то рискнёт войти к „принцессе“ без приглашения».

Сомнения начали терзать его, острые и колючие. А если стража решит проверить? Или Луциану что-то понадобится? Но его усталый разум отверг эти мысли. Риск был, но рисковать всем ради иллюзии, которая сейчас была не нужна, казалось ещё более безумным.

Он вернулся в свою комнату. Его взгляд остановился на светящихся сферах в нишах стен, испускавших мягкий, ровный свет. Это была технология Эшверна. Никаких свечей, которые можно было бы задуть, или факелов, которые можно было бы накрыть колпаком. Несколько минут он стоял перед одной из них, внимательно изучая её устройство. Никаких рычагов или кнопок. Он попытался рассеять её магию заклинанием, но свет лишь слегка потускнел, но не исчез. Эти люди слишком полагались на свои технологии.

Наконец, он нашёл решение, грубое, но эффективное. Сняв с кровати тяжёлое шерстяное одеяло, он накинул его на светящуюся сферу, чтобы заглушить свет. Комната погрузилась в полумрак, слегка нарушаемый слабым свечением из-под ткани.

Теперь он был готов.

Деймос сел на край своей кровати, закрыл глаза и обратился к источнику силы, пульсирующему в его груди. Он нашёл тонкую, шелковистую нить энергии, тянущуюся через стену в комнату Дагны — нить, питавшую сложную конструкцию иллюзии. Вместо того чтобы резко оборвать её, он сделал это изящно, как опытный музыкант, приглушающий последнюю ноту. Медленно и бережно он перекрыл поток.

Где-то там, за стеной, с лица Дагны, должно быть, сползла, как тающая маска, личина принцессы Эллианоры. Идеальные черты лица исчезли, уступив место её собственным — угловатым, измождённым ветрами и солнцем, отмеченным шрамами и той дикой серьёзностью, которая была её сутью. Шелковые одежды исчезли, сменившись простой рубахой и штанами, в которых она обычно спала. Комната осталась прежней, но её единственная обитательница на мгновение вновь стала собой. Настоящей. Без прикрас и чужой магии.

Деймос мысленно воспроизвёл эту картину и почувствовал странное облегчение. Словно с его плеч упал невидимый, но неимоверно тяжёлый груз. Усталость накрыла его волной, мгновенной и всепоглощающей. Голова закружилась, а в висках застучало.

Он даже не стал раздеваться. Рухнул на кровать, повернувшись спиной к стене, за которой теперь спала не принцесса, а обычная женщина из плоти и крови. Перед тем как погрузиться в чёрную пустоту сознания, его последней мыслью было:

— Пусть. Хоть на несколько часов… пусть всё станет настоящим.

И тогда тишина стала полной. Ни магии, ни притворства. Лишь храп Ронарта, его собственное тяжёлое дыхание и безмолвная тьма, окутавшая их хрупкое, опасное убежище.

В комнате Дагны царила тишина, отличная от прежней. Без постоянного, едва заметного гула магии, к которому она привыкла, мир казался обнажённым, слишком резким и реальным. Именно сквозь эту хрупкую тишину до неё донеслись шаги. Они не были тяжёлыми и грубыми, как у стражи, и не усталыми, как у Ронарта. Шаги были лёгкими, быстрыми, отточенными. Они приближались к её двери с уверенностью.

Всё её тело мгновенно напряглось. Она бесшумно приподнялась на локте, взгляд прикован к щели под дверью, где мелькнула тень. Раздался тихий, но настойчивый стук. Церемонный, не просящий разрешения, а лишь констатирующий факт своего присутствия.

Прежде чем она успела что-то предпринять — притвориться спящей, крикнуть «Убирайся» или схватить что-то тяжёлое, — дверь открылась. На пороге стояла женщина. Та самая, что служила Луциану, с лицом фарфоровой куклы и глазами, холодными, как утро в Эшверне. Алиссия.

Их взгляды пересеклись в полумраке. В этот момент Дагна почувствовала, как последние остатки иллюзии тают, словно воск. Она увидела, как её собственные пальцы, лежавшие на одеяле, стали грубее, темнее, покрылись знакомыми шрамами. Магия, удерживавшая облик, испарялась с шипением, и её истинное «я» проступало наружу, как рисунок сквозь намокший пергамент.

Но самое страшное было не это. Страшнее всего был взгляд Алиссии. Её чистые, бездонные глаза скользили по лицу Дагны, её обнажающимся рукам, и в них не было ни удивления, ни гнева, ни страха. Только спокойное, ледяное презрение. Взгляд сверху вниз на что-то недостойное, недоделанное, на грубую подделку, которую вот-вот разоблачат.

— Я Алиссия, — произнесла она тихо, мелодично и без капли тепла. — Если вы помните. Теперь я буду находиться рядом с вами по приказу Луциана и следить за вашим… состоянием.

Она сделала паузу, давая этим словам проникнуть в сознание, как яд. И Дагна, которая не боялась ни клинков, ни Торгрима, ни даже смерти, ощутила страх. Не животный ужас, а холодный, тошнотворный страх перед этим безмолвным, всевидящим осуждением. Этот взгляд говорил яснее любых слов: «Я знаю, кто ты. И ты — ничто».

Она не могла отвести глаз. Просто стояла, застыв, с обнажающейся душой под насмешливо-спокойным взглядом Алиссии, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а стены смыкаются, превращая роскошные покои в самую тесную и безвыходную клетку, в какой она когда-либо оказывалась.

Глава 15. Торгрим

Ночь, опустившаяся на Эшверн, была для каждого своей. В одних покоях давно уже храпели, сраженные усталостью и хмелем. В других, запершись наедине с тревогой, перебирали провальные планы и искали выход из ловушки. В третьих встречали незваных гостей, чувствуя, как сжимается стальное кольцо вокруг горла. Сон был милостью, которую крепость выдавала далеко не всем. Лишь в одной комнате, скрытой в глубинах черной базальтовой скалы, свет горел с неумолимой силой. Здесь не было покоя. Здесь кипела работа. Торгрим сидел за массивным столом, заваленным свитками. Перед ним лежали отчеты с рудников — цифры добычи, графики выплавки, списки изношенного оборудования. Рядом на столе лежали чертежи новых серий големов-шахтеров. Торгрим делал вид, что полностью погружен в работу. Перо в его руке уверенно выводило цифры, но его движения были механическими, а взгляд, скользивший по пергаменту, не замечал ни процентов прироста, ни контуров создаваемых механизмов. В его голове, заглушая все остальное, звучал один и тот же мучительный вопрос: Что это было? Он отложил перо и откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы на груди. Его холодные и внимательные глаза устремились в пустоту перед собой, вновь и вновь прокручивая в памяти сцену. Девушка… Ее внешность была такой же, как на портретах. Идеальная лифонская роза, но в ней было что-то странное. Осанка не гордая, а напряженная, собранная, готовая к действию. Взгляд не надменный, а оценивающий, словно перед схваткой. Он вспомнил, как она села на трон. Не для того, чтобы править, а чтобы занять позицию, словно хищник, выбирающий возвышенность для лучшего обзора. А затем — его приближение и ее реакция. Не испуг знатной дамы, не смущение. Вызов. Прямой и непреклонный. Взгляд, в котором читалось: «Подойди. Проверь меня. Попробуй». Торгрим медленно провел рукой по подбородку, ощущая жесткую щетину. И этот замах… Он снова почувствовал в своей руке ее запястье. Тонкое, но с железной силой. И пульс. Боги, этот пульс! Не испуганный стук, а мощная, дикая мелодия, бьющаяся изнутри, как подземный огонь, готовый вырваться на свободу. Это был не просто страх. Это была попытка сдержать то, что рвалось наружу. «Кто ты? — подумал он с холодным любопытством. — И что ты несешь в себе?» Его разум, привыкший к порядку, начал анализировать поведение ее свиты. Наемник-нянька Ронарт. В нем чувствовался страх. Но не за нее, а из-за нее. Он смотрел на нее с опаской, как на бочку с порохом, готовую взорваться от малейшего движения. Маг Деймос. Он ни на миг не отрывал от нее взгляда, словно пытался уловить невидимую печать, сдерживающую что-то. Его бледность была вызвана не поддержанием чар, а напряжением, которое он прилагал, чтобы удержать что-то внутри. И Луциан… хитрейшая лиса. Сегодня он не плел интриги. Он отчаянно пытался потушить пожар. Защищался. Но от чего? От моего гнева? Нет, это было бы слишком глупо. Он боялся, что она сорвется. Что то, что внутри нее, вырвется наружу и уничтожит всех. Торгрим встал и подошел к карте своих владений, но его взгляд был прикован не к ней. Они все ее боялись. Боялись той силы, что таилась в ней. Они были… тюремщиками, стражами сосуда, в котором заключено нечто древнее и опасное. Он вспомнил ее глаза в последний момент. Сквозь фальшивую надменность в них горело что-то иное. Нечеловеческое, иное. «Что это было?» — вопрос в его сознании приобрел зловещую форму. Это была демонстрация. Непреднамеренная. Краешек завесы. Они привезли в его дом не невесту. Они привезли оружие. Или проклятие. И сами трепетали от ужаса, пытаясь это контролировать. Уголки его губ дрогнули. Не в улыбке. В тени холодного, пробудившегося азарта. Торгрим медленно повернулся от карты. Его взгляд упал на женщину, стоявшую в тени у стеллажа с архивами. Ривис. Ее тихое присутствие являлось таким же постоянным и неотъемлемым в этой комнате, как свет от магических сфер и запах старого пергамента. Он не сразу поинтересовался ее мнением. Ему требовалось сначала представить свои выводы, словно раскладывая карты на столе, чтобы оценить ситуацию. — Они боятся ее, Ривис, — его голос прозвучал тихо, нарушая тишину, прерываемую лишь тиканьем часов. — Не меня. Не разоблачения. Не провала их миссии. Они боятся ее. Того, что скрывается под этой… оболочкой. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. Ривис оставалась неподвижной, только ее внимательный взгляд из-под очков стал чуть более острым. — Ронарт смотрит на нее, как на дикого зверя в клетке. Деймос… его дыхание кажется таким, будто от его сосредоточенности зависит, не рухнет ли потолок. А Луциан… — Торгрим беззвучно усмехнулся. — Луциан сегодня не притворялся. Он паниковал. Он метался, пытаясь удержать поток, который вот-вот хлынет. Он подошел к столу и снова взял в руки перо, играя с ним в пальцах. — Я держал ее за запястье. Там бьется не сердце принцессы. Там что-то… древнее. Дикое. И оно стремится вырваться наружу. А они всеми силами пытаются удержать его внутри. Это их игра. Они не обманщики. Они тюремщики. Наконец, он поднял взгляд на Ривис. Его вопрос звучал не как просьба, а как необходимость услышать альтернативное мнение, проверить свою логику на другом таком же проницательном уме. — Я не ошибаюсь? Что вы думаете? Ривис медленно отодвинула от себя свиток, с которым работала. Ее движения всегда были точными и экономными. — Вы редко ошибаетесь в своих оценках людей, ваша светлость, особенно когда речь идет об угрозах, — ее голос был спокойным и тихим, как шелест страниц. — Я наблюдала за ней, когда она шла по залу. Ее походка… Она слегка нахмурилась, подбирая слова. — Она не просто идет. Она… перемещается. Каждый ее шаг — это не просто движение из точки А в точку Б. Это анализ пространства, оценка углов, расчет дистанции до каждого в зале. Это инстинкт. Глубокий. Так ходят не светские дамы. Так ходят хищники в джунглях или… лучшие ваши лазутчики. — Ее взгляд, — продолжила Ривис, — когда она смотрела на трон. Это не жажда власти. Любопытство? Нет. Анализ. Она рассматривала его как объект. Как препятствие. Или как возможное укрытие. И когда она села… она не заняла позу власти. Она заняла позицию. В ее голове, вероятно, уже была тактическая карта зала, и трон был просто наиболее высокой точкой на ней. Торгрим кивнул, подтверждая ее слова. — А ее свита? — Свита усиливает вашу теорию, — Ривис склонила голову. — Маг был сосредоточен на ней, как будто вел невидимую борьбу. Не для создания образа, а для… сдерживания. Наемник… его страх был явным. Он боялся не за свою жизнь, а за последствия ее действий. Как боятся непредсказуемой стихии. А Луциан… — она сделала паузу. — Он был готов на все, лишь бы отвлечь ваше внимание, оттянуть момент, когда чаша переполнится. Она посмотрела на Торгрима прямо в глаза. — Вы правы. Они скрывают истинную сущность. И их страх — это день, когда их усилия по сдерживанию окажутся бесполезными. Торгрим замер, его взгляд стал отстраненным, устремленным вдаль. — Значит, так. Они привезли в мою крепость нечто неизвестное. Или, скорее всего, живое существо, которое обладает силой, которую они не могут полностью контролировать. И их план… их отчаянная, безумная затея… заключается в том, чтобы провести это существо под видом принцессы, достичь своих целей и исчезнуть, прежде чем все взорвется. Он медленно выдохнул, и в его глазах загорелся холодный огонь. — Что ж… Поскольку они оказали мне честь и доставили этот… необычный экспонат в мою коллекцию, будет непростительно не изучить его более детально. Его голос стал тише, но от этого только более значимым. — Нам необходимо выяснить природу этой силы, её границы. И самое главное — что может спровоцировать её полное проявление. Если они так опасаются её выхода… возможно, нам стоит им помочь? Разумеется, под контролем. Ривис молча кивнула. Вопросов не возникало. Была лишь работа и тихая, невысказанная тревога, связанная с этой — принцессой. Тревога исходила не от самой девушки, а от того, что за ней скрывалось. Торгрим ещё несколько секунд молча смотрел в пространство, его разум перебирал варианты, как связку ключей. Наконец, он задал вопрос, который до сих пор обходил стороной, считая его слишком очевидным и примитивным. Но теперь его нужно было озвучить, чтобы раз и навсегда отбросить сомнения. — Какова вероятность, Ривис, — его голос звучал глухо, — что она — всего лишь подделка? Что настоящую принцессу устранили, а эту… нашли на обочине и нарядили в платья? Ривис покачала головой, её ответ был мгновенным и не оставлял места для сомнений. — Близко к нулю, ваша светлость. Для Лифона и их аристократии королевская кровь — это не просто слова. Это святотатство. Они скорее объявят принцессу тяжело больной и будут годами скрывать её в удалённом замке, чем допустят такое кощунство. Подменить наследницу… это не просто предательство. Это оскорбление самой основы их власти. Торгрим медленно кивнул, её слова нашли отклик в его собственных размышлениях. — Согласен, — проворчал он. — И, зная характер Эллианоры или, по крайней мере, те слухи, что до нас дошли, — она сама никогда бы не уступила своё место добровольно. Это не в её стиле. Он резко провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть усталость. — И с точки зрения их замысла… этот план откровенно глуп. Безрассуден. Провести подмену прямо у меня под носом? Без гарантий? Без надёжного прикрытия? Это не расчёт. Это отчаяние. А Луциан не глуп. Он замолчал, и в тишине кабинета его следующий вывод прозвучал как приговор. — Значит, пока мы будем придерживаться рабочей версии. В ней дремлет сила. Древняя, дикая, опасная. Возможно, наследственное отклонение крови. Возможно, проклятие. Возможно, что-то… привнесённое. И она сама или они все вместе отчаянно её сдерживают. А наше с ними — сватовство — это лишь прикрытие для их отчаянной попытки эту силу укротить, направить или… изгнать. Торгрим тяжело вздохнул, и его плечи на мгновение поникли под невидимой тяжестью. Он посмотрел на груду отчётов по големам, на цифры, которые вдруг показались ему такими простыми и понятными. — Вот такую невесту мне и подобрали, — его губы искривились в безрадостной улыбке. — Не просто с характером. С целым внутренним адом, готовым вырваться наружу. Прямо на мою голову. В его голосе не было страха. Лишь холодная, усталая решимость человека, который понял, что игра внезапно усложнилась на несколько порядков, и теперь ему предстоит иметь дело не с политиком, а со стихией, заключённой в обличье женщины. Торгрим замер, и новый вопрос, рождённый его собственными выводами, повис в воздухе, затмевая все предыдущие. Да, что она такое — более-менее ясно. Кто её настоящие стражи — тоже. Но теперь вставало два куда более фундаментальных и опасных вопросов. Он повернулся к Ривис, его взгляд был тяжёлым, как свинец. — С этим, кажется, разобрались. Но остались две проблемы. Куда более серьёзные. Он отчеканил слова, вбивая их в тишину кабинета: — Почему? И зачем? Он начал медленно прохаживаться перед столом, его шаги глухо стучали по каменным плитам. — Почему её привезли сюда? Если она несёт такую опасность, с которой они сами едва справляются… Зачем везти её в самое сердце нашей территории? В самое защищенное место на континенте? Риск огромный. Бессмысленный. Он остановился, упираясь руками в стол. — Если бы захват или уничтожение были их целью, они бы выпустили эту силу прямо на границе. Устроили бы хаос и ушли. Или позволили бы ей разгуляться в тронном зале. Но нет. Они её сдерживают. Значит, им нужно не разрушение, а… что-то от меня. Его глаза сузились. — Что же? Моя смерть? Это слишком сложно. Подпись на договоре? Маловероятно. Тогда… что? Он зашагал быстрее, энергия недоумения и раздражения требовали выхода. — И второй вопрос: почему именно сейчас? — он повернулся к Ривис. — Что заставило их пойти на этот безумный риск в данный момент? Что привело их в такое отчаяние? Какой у них есть временной лимит? Он выдвинул одно из многих предположений, но первое, что пришло ему в голову: — Сила внутри неё растёт? И они ищут способ её обуздать, а я и мои ресурсы — их последняя надежда? Или наоборот? Она угасает? И они пытаются использовать её, пока не стало слишком поздно? Торгрим замолчал, давая своей помощнице возможность обдумать и вставить слово. В кабинете повисла напряжённая тишина, наполненная тяжестью этих вопросов. Осознание природы угрозы не принесло ему покоя. Оно лишь открыло дверь в ещё более тёмный и запутанный лабиринт. Торгрим слушал собственные мысли, озвученные вслух, и каждая новая фраза отсекала очередной нелепый сценарий, как топор сухую ветку. — План по захвату Эшверна можно сразу отбросить. Двести паладинов — это грозная сила, но их слишком мало. Они — лишь булавка, а не таран. Наёмники… — он фыркнул. — Это всего лишь временные живые щиты. Они бросят её, как только почувствуют опасность. Первыми же. — Моя смерть? — он горько усмехнулся. — Кому это нужно? Всего две империи на континенте держат мир. Эшверн и Лифон. Моя смерть не принесёт им никаких преимуществ — только хаос, в котором утонут все. Это как снести одну из двух несущих стен. Всё рухнет, включая их собственный дом. — Свадьба? — он развёл руками. — Неужели она им так нужна? Гарантия мира? Я всегда говорил на своих советах, что мне безразличен Лифон, лишь бы он не мешал и не лез в мои дела. Я не собирался на них нападать! Зачем им такой рискованный брак? Он замолчал, и в наступившей тишине его последний вопрос прозвучал тихо, но с горькой ноткой человека, чувствующего себя пешкой в чужой игре. — Ривис… У меня такое ощущение, что я играю в шахматы. Я вижу доску. Я знаю фигуры. Я готов к любому ходу… — он поднял на неё взгляд, в котором читалось редкое для него недоумение, граничащее с раздражением. — Но с кем? Кто мой противник на этой доске? И что это за игра? Он не ожидал, что она даст ответ. Он просто высказывал вслух то, что мучило его изнутри. — Они привезли сюда не оружие. Не бомбу. Они привезли… проблему. И я начинаю подозревать, что они сами не знают, как с ней справиться. Они не атакуют. Они… отчаянно пытаются её решить, используя меня и мой дом как полигон. Как гигантскую лабораторию. Его пальцы сжались. — Они хотят, чтобы я что-то сделал. Спровоцировал. Сломал. Или, наоборот, исцелил. Они хотят увидеть, как их спящее чудовище отреагирует на Торгрима Эшвернского. И я — последний подопытный кролик, который об этом даже не подозревает. Он тяжело опустился в кресло. — Взгляните на эту партию. Они выкладывают на стол свою королеву-загадку и ждут моего хода. А я… Я даже не представляю, какой приз скрывается за этой игрой. Торгрим с трудом оперся на стол, его острый и уверенный взгляд устремился на Ривис. Воздух в кабинете казался неподвижным, пронизанным лишь мягким светом магических сфер и напряжением невысказанных решений. — Ривис, что ты думаешь? Исцелить её или поджечь фитиль и посмотреть, что будет? Твое мнение? Он не спрашивал совета подчиненного. Ему нужен был холодный и беспристрастный анализ, словно точильный камень. Голос Ривис звучал ровно и уверенно. — Исцеление требует диагноза. У нас его нет. Любое наше вмешательство вслепую может стать тем самым механизмом, которого они так боятся. Поджигать… слишком рискованно. Взрывная волна не различает врагов и союзников. Вы можете сами обрушить потолок на свою голову. Она сделала паузу, её взгляд стал пронзительным, почти хирургическим. — Есть третий путь. Не лечить и не взрывать. Наблюдать. Вы — идеальный катализатор. Создавайте управляемое давление. Напрягите их систему сдерживания, но не до предела. Приближайтесь, изучайте. Каждая её реакция, каждое их беспокойство — это новые данные. Мы узнаем границы их контроля и истинную природу того, что они скрывают. Знание — наше главное оружие сейчас. Взгляд Торгрима помрачнел. — А как же совет знати? Их вечное ворчание и сплетни за спиной? В его тоне звучало не любопытство, а риторическое недовольство. Он уже знал ответ. — Их мнение меня не интересует. Пока я правлю, моё слово — закон. А они могут продолжать шептаться в своих будуарах, пока я определяю судьбу этой крепости. Он оттолкнулся от стола, его массивная фигура казалась ещё более внушительной в полумраке кабинета. Его последний вопрос был не просьбой, а требованием услышать окончательный вердикт. — Так что ты думаешь? Ривис выпрямилась, её ответ прозвучал как отточенный клинок логики. — Играйте свою партию. Не реагируйте на их ходы, а диктуйте свои. Заставьте их плясать под вашу дудку, сами того не понимая. Сначала полное наблюдение. Мы узнаем, с чем имеем дело. А потом… (В её глазах мелькнул холодный огонь.) …решим, стоит ли её лечить, взрывать или… использовать как ресурс. Сила, которую они так боятся, может стать вашим самым мощным оружием. Ривис перевернула страницу в гроссбухе. — Вопрос по содержанию. Вернём ли мы казначея из заточения? Его отсутствие уже сказывается на отчётах по южным рудникам. Торгрим провёл рукой по лицу с усталым раздражением. — Черт. Я совсем забыл про него. Нет… Нет, пусть остаётся там, где он сейчас. Без него в Совете хотя бы тихо. А зная его, он первым делом набросится на принцессу с факелом и колом, увидев в ней воплощение ереси. Мне сейчас нужна тонкость, а не праведный костёр. Она отложила гроссбух в сторону и сложила руки на столе. Её взгляд стал сосредоточенным и деловым. Ривис отложила перо. — Изучение. Вы говорили о управляемом давлении. Каков будет ваш первый шаг? Она перечислила варианты, словно сверяя список. — Подготовить инфраструктуру? Отдельные покои с улучшенной звукоизоляцией? Дополнительные наблюдательные пункты? Торгрим с мрачной улыбкой взглянул на Ривис. — Звукоизоляция? Нет, Ривис. Если она закричит, я хочу это услышать. Мне нужно понять, с чем я имею дело, — он задумчиво повертел в руках массивное пресс-папье, словно проверяя его вес. — Что касается начала… начну с малого. На утреннем приеме спрошу ее о чем-то простом. О погоде, о дороге. Посмотрю, как она подбирает слова, как реагирует на прямой вопрос. Луциан, конечно, попытается ответить за неё. Мне нужно увидеть, как она сама это остановит. Или… не остановит. — Отслеживание микрореакций, — кивнула Ривис. — Хорошо. Я предупрежу двух самых незаметных стражников из личной охраны. Они будут находиться в зале под видом обычной охраны. Их задача — фиксировать всё: от скорости её дыхания до частоты взглядов, направленных на Деймоса. — Именно, — подтвердил Торгрим. — И подготовь досье. Мне нужна полная информация о наследственных аномалиях в королевской семье Лифона. Проклятия, загадочные болезни, внезапные исчезновения предков… Всё, что может пролить свет на природу того, что в ней скрыто. Также проверь старые отчеты о магических инцидентах на их границе. Возможно, это нечто, что они поймали, но не могут удержать. Ривис встала, её тень скользнула по стене. — Будет сделано. Она на мгновение задержалась в дверях. — Ваша светлость, будьте осторожны. Игра с неизвестной силой — это как разминирование. Ошибешься с натиском — и последствия будут необратимы. Торгрим встретился с ней взглядом, и его глаза стали твердыми, как базальт Эшверна. — Я всегда осторожен, Ривис. Именно поэтому я до сих пор жив. А теперь иди. У нас с тобой есть работа. Он повернулся к окну. — А моей «невесте» предстоит узнать, что быть гостьей в Эшверне — значит постоянно находиться под прицелом самого пристального в этом мире объектива. Утро в Эшверне вступало в свои права с безжалостной четкостью. Холодные, как сталь, солнечные лучи проникали в длинные галереи, освещая суровые лица каменных горгулий и блеск доспехов стражи. Воздух был чистым, свежим, и каждый звук в нём звучал с неестественной ясностью. В личных покоях правителя царила тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем массивных часов. Торгрим стоял перед зеркалом, позволяя слуге поправить воротник своего парадного камзола. Ткань камзола была тяжелой, расшитой серебряными нитями, но сегодня она казалась ему свинцовым плащом. Каждое движение, каждый вздох были частью тщательно продуманного ритуала. Он смотрел на своё отражение в зеркале — холодный, сосредоточенный взгляд, лишенный всякой теплоты. Сегодня ему нужно было не просто быть правителем. Ему следовало стать острием скальпеля, который должен был сделать первый, важный надрез. Неглубокий, аккуратный, но достаточный, чтобы понять, что скрыто под тонким слоем чужой кожи. Его мысли уже были в тронном зале. Он представлял, как свет падает на её лицо. Сможет ли она выдержать его прямой, неотрывный взгляд? Будет ли моргать? Отведёт ли глаза? Или встретит его с той же звериной прямотой, что и вчера? Как она отреагирует на простой, бытовой вопрос? Слова были незначительны. Важны были лишь микродвижения: дрожание ресниц, напряжение в уголках губ, малейший жест, который мог выдать её. Дверь приоткрылась, и в отражении мелькнула тень Ривис. Она не вошла, только дала знать о своём присутствии. Всё было готово. Наблюдатели заняли свои позиции. Архивы, которые, возможно, таили ключ к разгадке, ждали своего часа. Сцена для первого акта его расследования была готова. Торгрим отстранил слугу кивком и последний раз окинул себя критическим взглядом. Ни тени сомнения, ни признака неуверенности. Только стальная воля и холодное любопытство. Он развернулся и твердым шагом направился к выходу. Его шаги гулко отдавались по каменному полу, отмечая начало новой партии в этой странной, опасной игре, где ставкой была уже не только власть, но и сама природа реальности, притаившейся в стенах его крепости. Тяжелые шаги Торгрима эхом разносились по каменному коридору, когда он вышел из покоев. Воздух в коридоре был холодным и неподвижным, пахнущим пылью и старой мощью. Он не замедлил шаг, лишь на ходу бросил короткую, отточенную фразу своей помощнице, шедшей следом с бесшумной точностью тени. — Ривис. Все свободные резервы големов — на стратегические объекты. Рубежи обороны, арсеналы, магистерские мастерские. Немедленно. Ее вопрос был предсказуем, как работа механизма. — Башню тоже? Торгрим резко остановился, повернув к ней голову. Его взгляд был тяжелым и абсолютно ясным. — Ее особенно. Ни одна живая душа не должна пройти туда без моего личного приказа. Ни одна. Закрыть. Запечатать. Его приказ повис в воздухе, холодный и неоспоримый, как прикосновение стали. Он не ждал подтверждения, развернулся и снова зашагал вперед, к тронному залу, где его ждала самая странная и опасная аудиенция в его жизни. Крепость начинала смыкать стальные клещи вокруг самой себя, и первым шагом стала титановая хватка големов вокруг ее самого уязвимого сердца. Торгрим шел по Главной галерее — нескончаемому коридору власти, где каждый камень пропитан историей его рода. Высокие своды терялись в полумраке, подпираемые колоннами, высеченными в виде переплетенных корней каменных деревьев. Между ними, на стенах из отполированного до зеркального блеска черного базальта, висели гобелены невероятной величины и детализации. Не яркие придворные сцены Лифона, нет. Здесь были вытканы хроники Эшверна. Вот первый правитель, Торгрим Камнелоб, принимающий у горного духа молот Властители. Вот битва с Легионом Угрюмой Скалы — не романтизированная, а жестокая и кровавая, где воины сражались в тесных ущельях, залитых грязью и кровью. Лица предков на портретах были суровы и неулыбчивы, их глаза, вышитые темным шелком, словно следили за каждым, кто осмеливался пройти по этому коридору. Воздух был холодным и неподвижным, пахнущим озоном от магических сфер и слабым, вечным ароматом камня и старых костей. На подходе к двойным бронзовым дверям тронного зала, украшенным барельефами падающих драконов, их встретил старший слуга — сухонький, седой мужчина в безупречно сером камзоле, с позвякивающим связком ключей на поясе. Он склонился в поклоне, угол которого был выверен до миллиметра многолетней практикой. — Ваша светлость. Гости уже ожидают в Малом тронном зале, как вы и изволили распорядиться, — его голос был безжизненным шепотом, идеально вписывающимся в атмосферу галереи. — Поданы легкие вина и фрукты. Паладины Лифона размещены у восточной стены, их советник Луциан — в центре, рядом с… ее высочеством. Торгрим лишь кивнул, не удостоив слугу взгляда. Его внимание было приковано к двери. За ней начиналось поле битвы, куда более сложное, чем любое из тех, что были изображены на гобеленах. Он мысленно проверил оружие: холодную вежливость, железную выдержку и то самое хищное любопытство, которое должно было заставить их дрогнуть. — Никто не входит и не выходит без моего прямого приказа, — отчеканил он, и слуга, не поднимая головы, отступил назад, растворяясь в тени ниши, как призрак. Торгрим замер на мгновение, сжимая рукоять парадного кинжала. Его взгляд был прикован к гобеленам, где, казалось, предки наблюдали за ним, оценивая его готовность. В глубине крепости каменные стражи, подчиняясь его воле, застыли в готовности, охраняя сердце его власти от посторонних глаз. Он глубоко вдохнул холодный воздух Галереи Предков и сделал шаг вперед, к дверям. Начинался первый тест его теории. Пару часов назад… Комнаты принцессы были залиты мягким утренним светом, который не приносил утешения. Воздух был густым и неподвижным, как дыхание двух хищников, застывших в напряжении. Дагна сидела напротив Алисии, чувствуя себя загнанной в ловушку. Не было Ронарта с его ворчанием и запахом вина, который всегда служил ей защитой. Не было Деймоса, чье неуловимое присутствие хоть как-то уравновешивало этот чуждый мир. Алисия, устроившись в кресле с изящной небрежностью, углубилась в чтение трактата в тонком кожаном переплете. Ее спокойствие было обманчивым. Время от времени она поднимала глаза, и ее ленивый, но тяжелый взгляд скользил по Дагне, словно оценивая и презирая. Каждая клетка тела Дагны жаждала действия. Ее пальцы непроизвольно сжались, вспоминая вес рукояти меча или камня, идеально лежащего в ладони. «Может, ударить? — мелькнула мысль, ясная и простая, как инстинкт. — Один быстрый удар в горло — и все закончится». Эта мысль была естественной, как дыхание, но она была скована тишиной. Не было приказов, не было сценария. Она оказалась одна на этом странном поле боя, где вместо клинков использовались взгляды, а вместо доспехов — шелк. Сидеть смирно, подчиняясь молчаливому давлению, было для нее настоящей пыткой, более мучительной, чем любая цепь. Мышцы напрягались от бездействия, а в груди закипала ярость, не находя выхода. И тогда Алисия нанесла свой первый удар. Она даже не оторвала взгляда от книги. Ее голос, тихий и ровный, звучал без единой эмоции, но от этого слова обретали вес свинца. — Ты похожа на собаку. Фраза повисла в воздухе, как тяжелый груз. Это не было оскорблением, произнесенным с жаром. Это была констатация, холодная и точная, как медицинский диагноз. Она говорила не о внешности, а о сути. О том, что сидело внутри Дагны и что Алисия, казалось, видела насквозь. О ее готовности подчиниться или наброситься, о напряженном ожидании команды или угрозы, о дикости, скрытой под маской цивилизованности. Дагна не вздрогнула и не пошевелилась, но в её глазах что-то изменилось. Обычно её взгляд блуждал в поисках угроз или просто уставал от роскоши, но теперь он сфокусировался на Алисии. В нём не было ни обиды, ни гнева, а лишь холодное осознание: противник выбрал оружие, и теперь ей нужно найти ответ. Не кулаком, а чем-то другим. Тем, чего у неё почти не было. Тишина, последовавшая за этими словами, была густой и тягучей, как смола. Каждый удар сердца отдавался в висках Дагны глухим стуком, а слова Алисии не были насмешкой. Они были как ключ, открывающий не гнев, а что-то более холодное и сложное — осознание. Дагна не знала, что значит «собака» как оскорбление. В Легионе таких слов не было. Были «слабый», «предатель», «неудачник», но по тону и презрению она поняла суть. Её сравнивали с существом, которое ждёт команды. Которое служит. Которое зависит. И в этом была ужасная правда. Она действительно ждала указаний. Ждала, когда Ронарт шепнет, что делать. Ждала жеста Деймоса, чтобы скорректировать её позу. Без них она была как корабль без руля в чужом море. И эта женщина, не отрывая взгляда от книги, увидела это с первого взгляда. Алисия медленно перевернула страницу. Звук шелеста пергамента был оглушительно громким в тишине. — Та же напряжённая готовность. Тот же взгляд в поисках малейшего знака — одобрения или угрозы, — её губы тронула усмешка. — Только собака ждёт, чтобы ей бросили кость или натравили на врага. Свободный же зверь действует сам. Она наконец подняла глаза на Дагну. Её взгляд был ленивым, но в глубине его плескалось холодное любопытство, как у учёного, наблюдающего за подопытным. — Интересно, что же тебя удерживает? Страх? Или ты все же получила достаточно, чтобы согласиться на этот шелковый ошейник с жемчугом? Дагна сидела неподвижно. Внутри нее бушевал огонь. Старая ярость, знакомая и привычная, требовала броситься вперед и заставить женщину замолчать самым прямым способом. Но что-то новое, зарождающееся внутри, удерживало ее на месте. То же самое, что заставило ее остановиться в тронном зале. Это не был приказ извне. Это было ее собственное решение. Принятое с трудом, но добровольно. Она не отвечала. Не оправдывалась. Она лишь смотрела в ответ. Ее взгляд, лишенный придворных уловок, был простым и тяжелым. В нем не было ни подобострастия, ни злобы. Было только молчаливое, упрямое присутствие. Она не была собакой. Она была волчицей в клетке, и сейчас она впервые изучала того, кто держал ключ. Алисия с легким, почти неслышным вздохом отложила книгу. Ее взгляд скользнул по лицу Дагны, по идеальным, чужим чертам, за которыми она, казалось, видела нечто иное. — Ладно, — произнесла она с уставшей уступчивостью. — По крайней мере, на тебя смотреть не так противно, как на других из твоей свиты. И на том спасибо. Это не была похвала. Это была лишь констатация наименьшего из зол. Но для Дагны, чье существование всегда было бинарным — друг или враг, сильный или слабый, — даже такой скупой комплимент от ледяного создания казался странной победой. В ней шевельнулось смутное чувство собственного достоинства. Она не была неприятной. В системе координат Алисии это что-то значило. Но терпение, даже подпитанное этим крошечным ростком самоуважения, не могло длиться вечно. Каждое новое слово Алисии, каждое ее снисходительное замечание было каплей, переполняющей чашу. Дагна уже перестала слушать смысл. Она слышала только ровный, ядовитый и неумолимый голос. Ее сознание сузилось до одной пылающей точки. Желание выбить Алисии все передние зубы, чтобы этот голос наконец умолк, росло с каждым мгновением, становясь почти осязаемым. Это был физический, мучительный спазм в сжатых челюстях, дрожь в сжатых кулаках, гулкий стук крови в висках. Она больше не смотрела на Алисию. Она смотрела сквозь нее, представляя, как ее пальцы впиваются в аккуратно уложенные волосы Алисии, как голова Алисии ударяется о резную спинку кресла, а затем о каменную стену. Она снова и снова прокручивала этот катарсис в воображении, смакуя каждую деталь: хруст, молчание, долгожданную тишину. Это был ее способ удержаться на краю. Единственный клапан, через который выходил пар ярости. Она сидела неподвижно, с лицом, застывшим в безразличной маске. Но под этой маской бушевала буря, которую сдерживала лишь тонкая, но стальная нить воли. И эта нить с каждым мгновением натягивалась все сильнее. Алисия закрыла книгу с легким щелчком. Ее движения были плавными и безразличными, словно она выполняла рутинное действие. Она поднялась с кресла и, сделав несколько шагов к Дагне, положила тяжелый фолиант ей на голову. Книга пролежала там лишь мгновение, а затем рухнула на колени Дагны, а потом и на пол с глухим стуком, нарушая тишину покоев. Алисия лишь хмыкнула, глядя на это сверху вниз. — Иллюзия меняет облик, но не сущность. Пока ты сама не станешь человеком, ты останешься диким псом, который только лает и кусает — в ее голосе звучала скука и разочарование. — До чего же смешон этот мир. Огромная власть и сила… А достались тому, кто даже не осознает их. В этот момент пальцы Дагны, вцепившиеся в резную деревянную ручку ее кровати, сжались с такой силой, что раздался короткий сухой хруст. Массивная рукоять, выточенная из твердого дуба, треснула пополам. Одна ее часть с глухим стуком упала на ковер. Дагна не изменилась в лице. Она не посмотрела на сломанную ручку. Ее взгляд, тяжелый и темный, был прикован к Алисии. Но теперь в нем, помимо ярости, плескалось нечто новое — горькое, обжигающее понимание. Понимание того, что эта женщина, как и все здесь, видит ее. Видит ту самую дикарку, которая прячется под шелками. И дразнит ее, точно дикого зверя в клетке, тыча палкой в прутья. Она сломала ручку кровати, потому что это была единственная вещь в комнате, которую она могла повредить, не раскрывая свою истинную сущность. Это был единственный способ выпустить накопившийся гнев, не совершив непоправимой ошибки. Тихий, едва уловимый хруст дерева прозвучал для нее громче любого крика, как сигнал того, что ее терпение достигло предела. Легкая, почти саркастическая улыбка скользнула по губам Алисии, прежде чем ее пальцы превратились в стальные тиски. — Ах, кажется, я наступила на хвост маленькой собачке? Ну что ж… Но за этой усмешкой скрывалось нечто большее. Это было начало конца. Рука Алисии с силой впилась в лицо Дагны, словно тиски, давящие на кости. Челюсть Дагны затрещала под этим натиском, и она почувствовала, как весь мир сузился до ослепляющей боли и ужасающей уверенности: еще одно усилие — и ее лицо будет разрушено. Алисия наклонилась ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. В этом неестественном сближении их взгляды скрестились, как клинки в смертельной схватке. — Уличная дворняжка, не принадлежащая ни к одному из миров, — ее шепот был ледяным, словно ветер, обжигающий лицо. — Пойми, если ты будешь продолжать в том же духе, то выдашь себя. Держи себя в руках. И в этот момент Дагна увидела это. Глаза Алисии светились странным, фосфоресцирующим светом, глубоким и бездонным, как сама чуждость. Это был не просто взгляд человека — это был взгляд существа, для которого человеческая оболочка была лишь временной маской. В этом зеленом сиянии, в этой неизмеримой силе, сковывавшей ее лицо, Дагна осознала всю правду своего положения. Она была заточена не с надзирательницей, а с чем-то древним, непостижимым. И каждый ее взрыв ярости, каждый порыв приближал ее к гибели. Сдержать себя было не просто необходимостью — это было условием выживания в игре, правила которой она не знала. Ниточка терпения лопнула. Она не порвалась — она взорвалась, разметав в клочья хрупкую иллюзию самообладания, которую Дагна так старательно выстраивала. Ярость и реальность слились в единый огненный вихрь. Рука, сжатая в кулак, дернулась уже не по ее воле, а под властью древнего, первобытного инстинкта, загнанного в угол и оттого смертельно опасного. — Беги. Это был не крик. Это был рваный, сдавленный вздох, вырвавшийся из самых глубин её существа. Последняя отчаянная попытка дать этому человеку, этому созданию, шанс выжить. Потому что желание убивать, тёмное и всепоглощающее, уже подавило её собственную волю. Оно оказалось сильнее страха, сильнее разума. Секунда. Кулак, в котором кипела ярость загнанного зверя, уже почти коснулся щеки Алисии. До цели оставались считаные миллиметры. Неожиданно дверь с грохотом распахнулась. Стук в неё, если и был, то утонул в грохоте крови в висках Дагны. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Ронарт. Его лицо было бледным, глаза слипались, а движения были медленными, словно он только что вырвался из объятий сна. Весь его облик кричал о том, что он едва сумел подняться с постели. И его взгляд упал на сцену, которая мгновенно прогнала остатки сна. Алисия, с лицом, холодным как мрамор, с силой сжимала челюсть Дагны своей неестественно крепкой рукой. А кулак Дагны, собранный для убийственного удара, который он столько раз видел на аренах и в драках, уже летел к виску служанки. Разум Ронарта, всё ещё затуманенный сном, с трудом пытался осмыслить происходящее. Слова, рожденные чистым, немым ужасом, вырвались из его горла хриплым, недоверчивым воплем: — Что за пи?!..

Глава 16. Ронарт

Сознание возвращалось к Ронарту медленно и неохотно. Тупая, раскаленная боль в правом виске была его первым ощущением. Это знакомый спутник утра после бурных возлияний. За ней последовала сухость во рту, отдающая пылью и медью. Он застонал, не открывая глаз, и попытался спрятаться от назойливого луча света, пробивавшегося сквозь щели в ставнях, уткнувшись лицом в подушку. Пять минут тишины. Боги, только пять минут покоя. Его тело, тяжелое и разбитое, отказывалось подчиняться. Мышцы ныли, спина затекла. Воздух в комнате был спертым, пропитанным запахом остывшего пепла из камина, дешевого вина, которое он пил накануне, чтобы заглушить тревогу, и его собственного пота. С трудом перевернувшись на спину, он зажмурился от новой волны пульсирующей боли в висках. Перед глазами плясали оранжевые круги. Он слушал гулкое, неровное биение своего сердца. Оно отдавалось в черепе, смешиваясь с гулом в ушах. Похмелье было невыносимым, но почти… благословенным. В его состоянии не было места сложным мыслям. Только физическое страдание, простая и понятная боль, выжигавшая все остальное. Никаких принцесс, никаких крепостей, никакого дамоклова меча над шеей. Ронарт потянулся к ночному столику и нащупал глиняный кувшин с водой. Но его пальцы наткнулись на что-то липкое — пролитое вино. Он брезгливо сморщился и с закрытыми глазами отшатнулся обратно, пытаясь укрыться в грубом шерстяном одеяле. Еще минуту. Всего одна минута тишины. Он провел ладонью по лицу, чувствуя колючую щетину. Затем рука потянулась к виску, пытаясь унять пульсацию. Но это было бесполезно. Боль была глубокой, вросшей в кость. Мир с похмелья всегда казался ему враждебным и уродливо детализированным. Он чувствовал каждую нитку грубой ткани на простыне, слышал свое громкое дыхание и отдаленный, монотонный стук капель воды из коридора. Ронарт с глухим стоном заставил себя сесть. Кровать протестующе скрипнула. Голова закружилась, в глазах потемнело. Он просидел так минуту, уставившись на пыльную полосу солнечного света на каменном полу. Пылинки танцевали в луче света, беззаботные и веселые. Ему стало до отвращения завидно этим пылинкам. Медленно, как старик, он поднялся на ноги. Суставы отозвались тупой болью. Он был тем же мешком костей и мышц, но сегодня этот мешок был набит свинцовой дробью и битым стеклом. Сделав шаг, потом другой, он направился к умывальнику, двигаясь через густой шторм. В медном тазу застоялась вода, прохладная, но не холодная. Он плеснул ее в лицо, встряхнулся, как пес, и провел рукой по лицу, смачивая щетину. В зеркале он увидел чужое, обрюзгшее лицо с запавшими красными глазами. Он отвернулся. Сегодня ему было не до созерцания последствий своей глупости. Мысли начали приходить, вязкие и тягучие, как смола. Вчерашний вечер. Зал. Тот взгляд. Запястье. Он попытался прогнать их, сосредоточившись на простых действиях. Натянул штаны, застегнул ремень. Рубаха пахла дымом и потом, но ему было все равно. Он стоял посреди комнаты, бесцельно глядя перед собой, оттягивая момент, когда придется выйти за дверь. За этой дверью был Эшверн. Его закоулки, его интриги, его ледяной хозяин. И они. Все они. Сейчас он ненавидел этот камень под ногами, этот воздух, эту всю величественную, давящую громаду крепости. Здесь не было простора. Не было ветра. Не было возможности просто развернуться и уйти. Ронарт тяжело вздохнул, и этот вздох вышел сдавленным, полным безысходности. Похмелье отступало, оставляя после себя привычную, выцветшую пустоту и тяжелое, липкое предчувствие, что грядущий день не принесет ничего хорошего. Он был пешкой, его бросили на чужую доску, и теперь ему оставалось только ждать, чья рука передвинет его следующей, и не раздавит ли его при этом. Он стоял, покачиваясь, а затем потянулся к кувшину с водой, стоявшему на столе. Рука дрогнула, и пальцы скользнули по мокрой глине. Кувшин с грохотом опрокинулся, и мутная вода, оставшаяся с прошлого дня, разлилась по деревянной поверхности, смывая пыль и мелкие крошки, а затем тяжелыми каплями закапала на пол. — Черт, — хрипло выругался Ронарт. Он ссутулился, уперев руки в стол, и просто смотрел, как вода медленно растекается по полуширокой трещине в дубовых досках. Какая-то часть его сознания, не затуманенная болью, с глупой дотошностью следила за этим процессом. Вот капля замерла на краю трещины, потом дрогнула и упала вниз, в темноту. Это простое и бессмысленное зрелище завораживало его. Оно казалось более реальным, чем все эти интриги сильных мира сего. Вдруг раздался стук в дверь, и Ронарт вздрогнул, выпрямившись так резко, что в висках снова застучало. — Ронарт? Ты жив там? — донесся приглушенный голос Деймоса. Ронарт ничего не ответил. Он наклонился, поднял пустой кувшин и с силой швырнул его в угол. Глиняный черепок с сухим, удовлетворяющим хрустом разлетелся на осколки. За дверью воцарилась тишина, затем послышался уходящий, тяжелый вздох. И снова он остался один, в тишине, нарушаемой лишь монотонным падением капель. Ронарт провел рукой по лицу, словно смахивая несуществующую грязь, и потянулся за своими сапогами. Один сапог стоял на месте, а второй валялся на боку, как будто сбежал от своего напарника. Он натянул его, чувствуя, как грубая, еще не высохшая кожа натирает голую пятку. Надо бы почистить и просушить. Когда он в последний раз это делал? Не вспомнить. Сделав шаг от кровати, он споткнулся о ножку стула, который сам же и отодвинул прошлой ночью. Острая боль пронзила мизинец, вытесняя на мгновение тупую пульсацию в голове. — Твою мать! — прошипел он, схватившись за ногу и подпрыгнув на месте. Боль была такой реальной, такой приземленной. Никаких тайных смыслов, никаких загадок. Просто удар ногой об угол стула. В этом была своя болезненная, но честная простота. Хромая, он дошел до комода и нашел почти пустую бутылку с остатками вчерашнего вина. Не глядя, он отхлебнул из горлышка. Кислота обожгла горло, но знакомый жар разлился по желудку, на мгновение согревая ледяную пустоту внутри. Это не было решением, это была лишь отсрочка. Еще на пару глотков. Через несколько минут, когда Ронарт уже сидел на краю кровати, безуспешно пытаясь завязать размокший шнурок, дверь снова скрипнула. На этот раз ее не стучали, а просто тихо открыли. На пороге стоял Деймос. В его руках была глиняная кружка, от которой поднимался едкий, но удивительно бодрящий пар. Рядом он держал аккуратно свернутый бинт и небольшую деревянную баночку. Маг спокойно осмотрел осколки кувшина в углу и лужу крови на полу. — По твоим приготовлениям к похоронам я понял, что медицинская помощь нужна не только мебели, — сказал он, не меняя выражения лица. Ронарт хрипло кряхтел, упорно дергая за шнурок, который, казалось, был его единственным способом выразить недовольство. — Оставь свою ногу в покое, пока не оторвал её совсем, — Деймос поставил кружку на стол, аккуратно отодвинув её от лужи. — Пей. Не нюхай, не смакуй. Просто пей. Ронарт подозрительно посмотрел на дымящуюся жидкость в кружке. От неё исходил запах мяты, горькой полыни и… серы? Он поморщился. — Это твоё новое зелье? — просипел он, с трудом сдерживая раздражение. — После последнего я два дня не мог различать цвета. — Это то, что не позволит тебе умереть здесь и сейчас от обезвоживания и отравления, — ответил Деймос, поставив на стол рядом с кружкой баночку. — А это мазь. Для ноги. И для головы, если хочешь, можешь намазать и туда. Эффект будет примерно одинаковым. Недоверчиво, но всё же Ронарт взял кружку и сделал маленький глоток. На вкус жидкость была так же отвратительна, как и пахла, но через мгновение во рту разлилась приятная прохлада, а туман в голове начал рассеиваться. — Ну что? — Деймос скрестил руки на груди, внимательно наблюдая за ним. — Готов к новым трудовым подвигам? Или планируешь и дальше осаждать эту комнату, воюя с мебелью? — Отвали, колдун, — буркнул Ронарт, но всё же сделал ещё один, более глубокий глоток. — Мне и без тебя тошно. — Рад это слышать. Значит, твои базовые рефлексы хоть немного в порядке. А теперь приведи себя в порядок, — Деймос повернулся к выходу. — Луциан собирает нас через полчаса. И если ты явишься пахнущий как сапог, выдержанный в хлебном вине, у меня для тебя приготовлено кое-что посильнее. Без мятного послевкусия. С этими словами маг вышел, оставив дверь приоткрытой. Ронарт сидел, крепко сжимая в руках кружку с тёплым отваром. Напиток действительно помогал. Голова прояснялась, а вместе с ней возвращались и проблемы, от которых он пытался спрятаться в пьянстве. Он вздохнул, поставил кружку и потянулся за баночкой с мазью Деймоса. Война с мебелью, возможно, была проиграна, но главная битва только начиналась. Ронарт допил остатки отвара, достал бритву и кусок мыла и подошёл к небольшому зеркалу в тёмной раме. Отражение в зеркале было безрадостным. Лицо его было одутловатым, глаза заплывшими, а щетина напоминала иголки дикобраза. Он плюхнул мыло в таз, обильно намылил его и начал наносить пену на лицо. Движения были резкими и неумелыми. Первый взмах бритвой оставил на щеке тонкую красную полоску. Ронарт прошипел ругательство, судорожно потянулся за тряпкой и прижал её к порезу. Кровь просочилась сквозь ткань. — Начинается… — пробормотал он, продолжая с большей осторожностью, но всё равно несколько раз задевая старые шрамы на лице. Кожа горела. Когда он смыл остатки пены, в зеркале снова отразился он — пропойца с царапинами на лице. Ронарт отложил бритву и с тоской посмотрел на свой помятый камзол. Он попытался стереть пыль с плеча, но только оставил грязный след. Пришлось снова намочить тряпку и попытаться оттереть самые заметные пятна. Результат был неутешительным. Он провёл рукой по густым волосам, пытаясь придать им хотя бы какой-то порядок, но они тут же снова встали дыбом. С досадой вздохнув, он потянулся за мазью Деймоса. Он нанёс густую массу на порез, и боль мгновенно утихла. Понюхав баночку, он почувствовал запах трав и… металла. Ещё раз взглянув на себя в зеркало, Ронарт понял, что выглядит далеко не так, как хотелось бы. Получился просто потрёпанный, поцарапанный наёмник, который пытался выглядеть цивилизованно и потерпел неудачу. Но теперь от него хотя бы не несло перегаром, а пахло мятой, полынью и странной мазью. Это был небольшой прогресс. Тяжело вздохнув, он развернулся и направился к двери. Впереди его ждали взгляд Луциана и холодная усмешка Деймоса. Но, как бы то ни было, он был готов к этому. *** Ронарт вышел в коридор, где его встретил холодный, густой воздух, словно удар в лицо. Здесь царили запахи камня, воска для полов и строгого порядка, который казался ему враждебным. Каждый его шаг отзывался гулким эхом, словно кто-то обвинял его. Он шел, ссутулившись, чувствуя, как тяжесть наваливается на веки. Мышцы кричали о возвращении в кровать. Мысли текли медленно и без надежды. — Луциан… Снова будет строить свои планы. Шептаться, стрелять глазами. А этот маг… — Ронарт с раздражением поморщился, вспоминая едкий привкус зелья. — Насмотрелся бы я на него, если бы он с утра бороду брил… Внезапно он ощутил тупую боль в мизинце и невыносимое давление в груди. — Зачем я здесь? Что я могу сделать? За поворотом послышались шаги. Ронарт инстинктивно выпрямился, пытаясь придать лицу выражение собранности. Лицо тут же заныло в местах порезов. Шаги прошли мимо, в другом конце коридора. Он снова ссутулился, выдохнув. — Главное — молчать. Кивать. Делать вид, что всё понимаю. А там… — он с горечью посмотрел на массивную дубовую скамью у стены. Она казалась такой прочной, такой надежной. — Боги, хотя бы до обеда дожить. А там, может, и до вечера дотянуть. И можно будет снова… Мысль о вечере, о возможности снова погрузиться в пьяное забвение, была единственной надеждой в этом каменном мешке. Он заставил себя идти дальше, к месту совета, где его ждали хитрец и колдун. Очередной день в клетке. Ронарт почти дошел до поворота в малый зал для совещаний, когда его словно током ударило. Он резко остановился, и ледяная волна пробежала по спине, смывая остатки похмельной апатии. Дагна. Он забыл о ней. В тумане похмелья, в жалости к себе и ворчании на Деймоса он совершенно забыл о той, ради кого всё это затевалось. О главной проблеме, оставленной без присмотра. — Черт. Черт! Она же там одна. В четырёх стенах. Перед его глазами всплыло её лицо вчера вечером — напряжённое, с тёмным огнём в глазах. В обычной обстановке она была как натянутая тетива, а теперь заперта в комнате, без его ворчливых замечаний, которые хоть как-то её отвлекали и успокаивали. — Она же с ума сойдёт от безделья. Начнёт крушить всё вокруг. Или выйдет покурить в коридор и нарвётся на стражу. Или… Он представил возможные последствия. Не какой-то серьёзный срыв, а просто бытовую глупость. Сломает что-нибудь ценное. Нагрубит не тому человеку. Её странное поведение, её диковатые манеры вызовут вопросы. Любой незначительный повод может стать причиной того, что ледяной хозяин этой крепости начнёт расследование. С громким, хриплым ругательством Ронарт развернулся и почти побежал обратно по коридору. Его усталость, желание спать, страх перед встречей с Луцианом — всё это исчезло, сгорело в одно мгновение в огне чистейшей, животной паники. Ноги, еще недавно ватные, теперь несли его с такой скоростью, что в ушах засвистел ветер. Он не думал о том, что скажет. Он просто знал, что должен быть там. Сейчас. Потому что если эта непредсказуемая девчонка натворит чего-нибудь по его вине, по вине его забывчивости, то никакого вина, никакого сна и никакого завтра у него уже не будет. Ронарт ворвался в знакомый коридор, тяжело дыша. Его сапоги гулко стучали по каменным плитам, нарушая утреннюю тишину. Подбежав к двери в покои Дагны, он, не теряя ни секунды, начал стучать костяшками пальцев, стараясь не шуметь, но быть настойчивым. — Эй, ты там, — прохрипел он, стараясь приглушить голос. — Проснись, дело есть! Никакого ответа. Он приложил ухо к прохладному дереву, но не услышал ни звука. Ни шагов, ни тихого ворчания, ни привычного шороха. Только звенящая тишина. «Спит?» — мелькнула первая мысль. Но что-то ледяное и тяжелое начало сжимать его желудок. Дагна никогда не спала так глубоко. Ее сон всегда был чутким, как у зверя. Ронарт постучал снова, на этот раз сильнее, почти отчаянно. — Слышишь меня? Отзовись! Снова тишина. Паника, которую он старательно скрывал, вырвалась наружу. В его голове пронеслись все самые страшные сценарии, один нелепее другого. А что, если она ночью попыталась сбежать? А если с ней что-то случилось? А если… она просто вышла и заблудилась в этих бесконечных, безликих коридорах? — Черт, черт, черт! — выругался он, оглядываясь по сторонам. Коридор был пуст. Он наклонился, приставив глаз к замочной скважине, надеясь разглядеть хоть что-то в темноте. Но там была только непроглядная мгла. Сердце бешено колотилось в груди, когда он выпрямился. Оставался единственный вариант — войти без разрешения. Последнее, чего он хотел, — врываться к ней в комнату. Но тишина за дверью была красноречивее любых криков. Сжав кулаки, он отступил на шаг, готовясь выбить дверь плечом. Его охватила странная двойственность: с одной стороны — паника, с другой — остатки какого-то нелепого джентльменства, вбитого в него годами службы. «А вдруг она… не одета? — промелькнула нелепая мысль. — Или просто меняет платье? Она же меня точно убьет…» С громким ругательством, больше на себя, чем на ситуацию, Ронарт решился. Он закрыл глаза, чтобы не видеть ничего лишнего, и с размаху ударил плечом в массивную дубовую дверь. Дверь с грохотом поддалась, и он ворвался внутрь, все еще зажмурившись. — Ты чего молчишь? Я… — начал он, но слова застряли в горле. Приоткрыв один глаз, затем второй, он замер. Картина, открывшаяся ему, была хуже любых его опасений. Алисия, с лицом ледяной мадонны, сжимала челюсть Дагны своей неестественно сильной рукой. А кулак Дагны, собранный в тот самый убийственный удар, который он видел столько раз на аренах и в драках, уже летел в висок госпитальерки. Мозг Ронарта, еще вязкий от похмелья, с надрывом щелкнул, пытаясь обработать эту информацию. Слова, рожденные чистейшим, немым ужасом, вырвались наружу хриплым воплем: — Что за пи?!.. Ронарт рванулся вперёд с такой скоростью, о которой сам не подозревал. Адреналин и паника превратили его в сгусток энергии. Он не размышлял и не просчитывал траекторию — его тело действовало инстинктивно, повинуясь единственной ясной команде: «Разнять!» Он буквально вклинился между ними, успев схватить Алисию за плечи и резко оттянуть назад. Он не собирался причинять ей вред — боги, конечно нет, последнее, что ему было нужно, это нападение на женщину. Но силы он приложил достаточно, чтобы вырвать Дагну из её мертвой хватки и отбросить Алисию на несколько шагов. Та отлетела с легким, скорее удивлённым, чем болезненным, вскриком и, споткнувшись, ударилась спиной о резной комод. И тут же Ронарт зажмурился, инстинктивно втянув голову в плечи. Он стоял спиной к Дагне, прекрасно осознавая, что сейчас последует. Последует за то, что он оказался рядом. За то, что осмелился прикоснуться к ней в разгар её ярости. За то, что вообще существовал в этот момент. Удар должен был прийти — мощный, точный, возможно, разрушительный. Он знал её силу. Он видел, что она уже на грани. Он замер, ожидая боли, готовый к тому, что его швырнёт на пол или он пролетит через всю комнату. Но время шло, секунда сменялась другой. Удара не последовало. Тишина в комнате стала оглушительной. Было слышно только его тяжёлое дыхание и прерывистый вздох Алисии за спиной. Ронарт медленно, с опаской приоткрыл один глаз, затем второй. И замер. Кулак Дагны замер в сантиметре от его виска. Собранный в тугие стальные костяшки, он всё ещё излучал такую ярость, что от него, казалось, исходил жар. Ронарт непроизвольно сглотнул. Ему показалось, что он увидел не просто руку, занесённую для удара, а саму смерть. Или, как говорили старые наемники, свою собственную бабушку, машущую ему с того света. Его ноги, и без того нетвёрдые после вчерашнего, вдруг стали ватными и предательски дрогнули. Он стоял, не смея пошевелиться, вцепившись взглядом в этот застывший кулак, понимая, что между ним и вечной тьмой — всего лишь одно неловкое движение. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Тиканье часов вдалеке вдруг стало оглушительно громким. Он перестал дышать. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулкими ударами в ушах. Время словно замедлилось, и в этой неестественной тишине он успел заметить каждую деталь: мелкие царапины на её костяшках, неестественную бледность её пальцев от напряжения, лёгкую дрожь в запястье — не страх, а колоссальное усилие воли, с которым она сдерживала уже нацеленный и готовый к полёту удар. Её взгляд был пустым, остекленевшим, как будто она вообще не видела его, Ронарта. Она видела только врага. Угрозу. И её тело, её инстинкты требовали уничтожить эту угрозу. Но что-то ещё — тонкая, почти невидимая нить контроля — удерживала её на грани. Ронарт медленно, очень медленно отводил голову назад, сантиметр за сантиметром удаляясь от её кулака. Его руки он поднял в успокаивающем жесте, ладонями вперед, стараясь не делать резких движений. — Тихо… — прохрипел он, и его голос прозвучал чужим, сдавленным шепотом. — Тихо, девочка… Это я… Свой… Он боялся, что любой звук, любое колебание воздуха станут той самой каплей, переполняющей чашу. Его взгляд метнулся за спину, на Алисию. Она поправляла платье, её лицо было бледным, но на нем читалась не столько испуг, сколько холодная, равнодушная ярость. «Чёртова курица с сюрпризом», — пронеслось у него в голове, но тут же исчезло в волне паники. Он вновь посмотрел на Дагну. Её кулак все еще висел в воздухе, дрожь в запястье стала заметнее. Сделав еще один маленький шаг назад, он почувствовал, как его пятка наткнулась на осколок разбитого кувшина. Сухой хруст раздался, как выстрел. Ронарт услышал зловещий хруст под каблуком и застыл, ожидая взрыва. Но случилось нечто худшее. Дагна не ударила его. Её взгляд, остекленевший и пустой, переместился с него на Алисию, словно Ронарт был всего лишь досадным препятствием. Прежде чем он успел отреагировать, её свободная рука молниеносно поднялась и схватила его за воротник. Он, взрослый, сильный мужчина, привыкший к конфликтам и дракам, внезапно почувствовал себя беспомощным, как котёнок. Его оторвали от земли с невероятной лёгкостью, унизительной для его силы. На мгновение его сапоги мелькнули в воздухе, беспомощно покачиваясь, а затем его резко отбросило в сторону. Ронарт полетел, перевернулся в пространстве и с глухим ударом упал на ковёр, скатившись к стене. Воздух с силой покинул его лёгкие, и в глазах потемнело. Он лежал, судорожно хватая воздух, и успел заметить, как Дагна, не удостоив его взглядом, сделала шаг к Алисии. Этот шаг, который он так тщетно пытался предотвратить, был тяжёлым, размеренным и неумолимым, как у хищника, нацеленного на свою жертву. Все его усилия, спешка и попытка встать между ними оказались напрасными. Он был для неё всего лишь мелкой помехой. Ронарт с трудом откашлялся, пытаясь вдохнуть, каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Он видел только напряжённую спину Дагны, готовую к прыжку. — Чёрт… Чёрт… Чёрт… — билось в такт его сердцу. Он не был героем. Он не собирался защищать эту высокомерную Алисию. Но если Дагна убьёт её здесь, их всех ждёт плаха. Или что-то ещё хуже. Собрав остатки сил, он поднялся на четвереньки. Каждое движение его мышц отзывалось болью. Он пополз, не как благородный защитник, а как загнанное животное, пытающееся избежать своей участи. — Только не сейчас… Только не здесь… — шептал он себе, приближаясь к ней. Его целью было дотянуться до её ноги, сбить её с ног, что угодно, лишь бы остановить этот роковой бросок к Алисии. Он не задумывался о последствиях. О том, что она может развернуться и просто раздавить его. В этот момент его страх и отчаяние были сильнее инстинкта самосохранения. Он был всего лишь бесполезной преградой на пути урагана, но он должен был попытаться. Ронарт, почти добравшийся до Дагны, услышал сдавленный шёпот Алисии, прижавшейся к стене: — Она осмелилась… Я… Он резко обернулся к ней. Его лицо, бледное от боли и покрытое пылью, исказилось гримасой презрения. — Замолчи, дура! — выдохнул он хриплым, срывающимся шёпотом, в котором бушевала ярость. — Хочешь умереть? Тогда заткнись! В его глазах горел не просто гнев, а агония человека, который из последних сил пытается удержать тонущий корабль, пока кто-то продолжает долбить по корпусу тесаком. Теперь он не видел в ней ни опасную госпитальерку, ни заложницу, ни даже человека. Она стала угрозой. Шумом, который мог спровоцировать катастрофу. И в этот момент он ненавидел её бесконечное, самодовольное упрямство больше всего на свете. И тут Алисия, с её вечной ледяной надменностью, снова открыла рот, готовясь произнести язвительное, унизительное замечание — последнюю искру, которая могла поджечь пороховую бочку. И Ронарт сорвался. Он не размышлял. Не строил планов. Его тело, движимое отчаянием, среагировало само. С хриплым криком, в котором смешались ярость, страх и мольба, он рванулся между ними, словно в безумном порыве. И совершил что-то невероятное. Его левая рука, грубая и потная, с силой обхватила лицо Алисии, зажимая ей рот и заставляя её замолчать на полуслове. Правая, дрожащая от напряжения, нежно, почти по- отечески коснулась щеки Дагны, но с железной решимостью пов Алисии к себе. Он стоял, застыв в этой нелепой, отчаянной позе, держа в своих руках две самые опасные женщины в его жизни. Его собственное лицо было искажено гримасой первобытного ужаса. — ХВАТИТ! — взревел он, и его голос внезапно сорвался на визгливый фальцет. — Хватит, во имя всех богов! Вы нас всех погубите! В тот же миг дверь, уже изрядно повреждённая, снова издала протяжный скрип. На пороге появился Деймос. Его холодный, бесстрастный взгляд медленно скользнул по комнате, заваленному обломками мебели, и остановился на Алисии, чьё лицо было искажено злобой под ладонью Ронарта, и на Дагне, чьё запястье всё ещё было стиснуто в кулаке, а щеку удерживала другая рука наёмника. Деймос мгновенно оценил ситуацию. Не говоря ни слова, сохраняя непроницаемое выражение лица, он тихо и медленно отступил назад, к выходу. Раздался тихий, но отчётливый щелчок — дверь бесшумно закрылась. Ронарт замер. Осознание пришло к нему внезапно и с оглушительной ясностью: единственный человек, который мог бы помочь ему, только что хладнокровно оставил его на произвол судьбы. Наёмник стоял неподвижно, всё ещё сжимая в руках лица женщин. Перед его внутренним взором промелькнула яркая, но короткая картина: он бежит за Деймосом по коридору, умоляя о помощи, в то время как позади него надвигаются две разъярённые фурии. Медленно, очень медленно он убрал руки. — Ладно… — его голос прозвучал хрипло и устало. — Представление окончено. Ронарт отшатнулся от них, поднял со стола свою потрёпанную куртку и, не оглядываясь, направился к двери. Каждая клетка его тела кричала о необходимости как можно скорее покинуть это безумие. — Я… я пойду проверю, не сбежали ли наши лошади. Или, может, они повесились от тоски. Как только Ронарт сделал первый шаг к выходу, за его спиной раздался ледяной, отточенный голос: — Стойте. Алисия выпрямилась, поправляя своё смятое платье. её взгляд, холодный и острый, словно кинжал, вонзился в его спину. — Вы оба, — сказала она, понизив голос до опасного шёпота, — вы оба думаете, что можете безнаказанно прикасаться ко мне? Приказывать мне заткнуться? Она шагнула вперёд, и Ронарт почувствовал, как по его спине пробежал ледяной озноб. Он медленно обернулся, встретив её взгляд. Ярость в её глазах уступила место чему-то ещё более пугающему — ледяной, неумолимой решимости. Алисия выпрямилась во весь свой рост, и казалось, воздух вокруг неё застыл. — Вы, — её голос был тихим, но каждое слово впивалось в кожу, как игла, — грязные отбросы. Вы не заслуживаете даже права дышать одним воздухом со мной. Вы — еретики, само существование которых является оскорблением для самого понятия порядка. Она медленно провела рукой по платью, будто стирая следы его прикосновения. — И вы… вы посмели. Посмели не просто вывести меня из себя. Вы осмелились возложить на меня свои богохульные, грязные руки. Ваши пальцы, пропахшие потом и дешевым вином, коснулись моей кожи. Ронарт слушал Алисию, и, что удивительно, в его душе не было ни страха, ни гнева. Он ощущал лишь глухую усталость и понимание. Она говорила ледяным, надменным тоном, её слова звучали язвительно и точно. Его прямолинейный ум выдал простую, но логичную мысль: «Дагна, пожалуй, была права. Это существо действительно хочется ударить. Сильно и надолго». Конечно, он не произнёс этого вслух. Он стоял, сгорбившись, и смотрел на неё усталыми глазами человека, который уже слишком измотан, чтобы бояться. В его покорности было что-то, что раздражало Алисию гораздо больше, чем любое сопротивление. Алисия выдержала паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, как ядовитое облако. Её холодный взгляд, обещающий расплату, метнулся с Ронарта на Дагну, а затем снова вернулся к наёмнику. — На сегодня хватит, — произнесла она, и каждый её слог был точен, как лезвие. — Но помните: я ничего не забываю и ничего не прощаю. Она повернулась и, не удостоив их взглядом, направилась к двери. Её походка оставалась величественной, но теперь в ней читалась не только надменность, но и хищная, неумолимая решимость. На пороге она обернулась, и её глаза сверкнули последней искрой злопамятности. — Мы ещё вернёмся к этому разговору. Уверяю вас, вы будете молить о том, чтобы я просто велела вам заткнуться. С этими словами она вышла, оставив дверь открытой. В проёме виднелся пустой коридор, куда скрылся Деймос. В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Ронарта. Он медленно повернулся к Дагне, его лицо выражало смесь облегчения, истощения и полного непонимания происходящего. Ронарт несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь, словно ожидая возвращения Алисии. Затем он медленно перевёл взгляд на Дагну. Она стояла, всё ещё сжав кулаки, но её ярость сменилась глухой, усталой пустотой. Её глаза были устремлены на него, но она, казалось, не видела его. — Ну что… — прохрипел Ронарт, с трудом разжимая челюсти. — Поздравить тебя с выживанием или посочувствовать? Дагна ничего не ответила. Её плечи слегка опустились, она коснулась пальцами покрасневшей кожи на скуле, там, где её сжимала Алисия. — Ладно, — тяжело вздохнул Ронарт и провёл ладонью по лицу. — Знаешь, в своей жизни я встречал разных мерзавцев. Но эта… — он мотнул головой в сторону двери, — действительно уникальна. Настоящий подарок судьбы. Он подошёл к опрокинутому стулу, с грохотом водрузил его на место и сел. — Думаешь, она действительно что-то сделает? — спросил он скорее из вежливости, чем из интереса. Дагна наконец пошевелилась. Она медленно опустилась на край кровати и уставилась в пол. — Неважно, — тихо произнесла она, её голос был хриплым и сорванным. — Она… права. Ронарт удивлённо поднял на неё взгляд. — В чём, позволь спросить? В том, что мы грязные чернь? — Нет. В том, что я… — она замолчала, подбирая слова, — не могу контролировать себя. Она сжала руки в замок, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Я чуть не… — она не договорила, но Ронарт всё понял. — Эй, — он махнул рукой. — Ты её не убила. И меня не убила. Это уже успех. Он произнёс это с натянутой небрежностью, но его голос выдавал глубокую усталость. Они сидели в разгромленной комнате — двое измученных, избитых жизнью людей, оказавшихся в одной лодке посреди шторма, который они сами же и вызвали. Ронарт достал из внутреннего кармана смятый платок, смахнул им пыль с лица и протянул его Дагне. — Держи. У тебя… на лице, — буркнул он, отводя взгляд. Она молча взяла платок, провела по скуле. На грубом полотне остался легкий след. — Слушай, — Ронарт наклонился вперед, локти на колени. — Эта… Алисия. Она специально тебя доводит. Как кобель на цепь лает. Ты не должна вестись на это. Дагна сжала платок в кулаке. — Легко сказать. — А кто говорил, что будет легко? — усмехнулся он. — Ты думаешь, мои инстинкты не кричат мне дать ей в ухо за каждое ее слово? Кричат. Но мы не в армии, здесь за это не погладят по голове. Он замолчал, глядя на осколки разбитого кувшина. — Надо найти свой способ, то, что будет работать именно для тебя. Иначе она тебя сожрет заживо, даже не испачкав перчаток. — Какой способ? — в её голосе звучало отчаяние. — Дышать глубже? — Полная чушь это всё, дыхание, — махнул рукой Ронарт. — Я, например… — он потер большой палец, на котором был старый шрам. — Раньше, когда руки чесались, я… чинил конскую сбрую. Шкуру выделывал. Любую ерунду, лишь бы руки были заняты. А ты… — он внимательно посмотрел на неё. — Может, тебе что-нибудь ломать? Специально. Какой-нибудь хлам ненужный. Или… — он неуверенно кивнул в сторону угла комнаты. — Подушку рвать. Чтобы злость на чём-то вымещать, но не на людях. Особенно не на таких, за которыми стоит целая армия солдат. Дагна посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Это был не план, а скорее жалкое подобие совета. Но хоть что-то. Дагна молча протянула ему сломанную дубовую ручку от своей кровати. Дерево было сломано пополам с такой силой, что края слома были волокнистыми и зазубренными. Ронарт взял обломок, повертел его в руках, оценивая масштаб разрушения. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Уже пробовала, значит, — хрипло усмехнулся он, бросая обломок обратно на кровать. — Ну что ж, способ рабочий. Хотя, возможно, дешевле, чем чинить дверь. Ронарт вздохнул. — Договоримся, — сказал он, глядя на неё поверх щепы. — Ломать — пожалуйста. Рвать — без проблем. Но постарайся без… — он мотнул головой в сторону, где скрылась Алисия. — Без этого. Потому что в следующий раз Деймос может и не уйти. А я… — он горько усмехнулся, — я, вероятно, опять буду ползать. И не факт, что отделаюсь только парой синяков. — Ладно, — Ронарт встал на ноги. — Мне теперь надо идти и… — он замялся, — …объяснить Луциану, почему у принцессы сломана кровать, а у её служанки, вероятно, сотрясение мозга и пожизненная обида на весь род человеческий. Чудесное утро. Ронарт уже подошёл к двери, но остановился. Он обернулся и посмотрел на Дагну, которая сидела на краю кровати, сгорбившись и сжимая в руках его грязный платок. Её поза была полна беспомощности и усталости, и что-то дрогнуло в его израненной душе. Он не думал, не планировал. Его ноги сами понесли его обратно. — Эх ты, горе моё… — тихо прошептал он, больше для себя. И не успел она среагировать, как он наклонился и обнял её. Неловко, по-отцовски, одной рукой обхватил её плечи, другой похлопал по спине. Это длилось всего мгновение — крепкое, короткое объятие человека, который давно не обнимал никого. Он сам не знал, зачем это делает. Просто… нужно было. Затем он резко отпустил её, отступил на шаг и, не глядя ей в глаза, буркнул: — Ничего, обойдётся. Держись. Дагна застыла. Её глаза расширились от чистого, немого изумления. Она даже не успела напрячься. Тело запомнило это короткое, неловкое прикосновение, грубое, но лишённое угрозы. И что-то внутри, та самая яростная буря, что кипела в ней минуту назад, вдруг стихла, отступила, оставив после себя лишь тихое, непривычное спокойствие. Ронарт уже подходил к двери, рассеянно проводя рукой по затылку. Дагна все еще сидела, уставившись в пустоту, медленно разжимая кулак, в котором до сих пор был зажат его платок. Когда Ронарт уже переступил порог, он внезапно остановился, словно его остановила собственная мысль. Он с силой хлопнул себя по лбу и, бормоча проклятие, полез в свой потертый кошель на поясе. — Черт, чуть не забыл самое важное… — он вытащил небольшое тусклое серебряное кольцо с каким-то камнем. — Вот, держи. Надень его. Без него ты… ну, ты понимаешь. Он бросил кольцо на кровать. Оно выглядело не слишком привлекательно, даже убого, но в глазах Ронарта читалась искренняя серьезность. — И не потеряй, ради всего святого. Деймос мне все уши прожужжал о важности этого кольца. Без него весь наш план пойдет насмарку. Дагна медленно взяла кольцо. Оно было холодное и неприметное. Она посмотрела на него, потом перевела взгляд на Ронарта, все еще чувствуя на плечах отголосок его неловкого объятия. — Надень его, — коротко сказал он, кивая на ее руку. — И не снимай. Никогда. Ты поняла? Она молча надела кольцо на палец. Ничего не произошло: ни вспышки света, ни изменений в самочувствии. Просто кусок холодного металла на коже. — Отлично, — с облегчением выдохнул Ронарт. — Теперь ты снова… ну, та, кем должна быть. Продолжай притворяться. С этими словами он наконец вышел, на этот раз действительно покидая ее. Она осталась одна с новым кольцом на пальце и странным чувством, в котором смешались остатки гнева, усталость и смутное воспоминание о грубом, но искреннем объятии. Деймос стоял в тени массивной каменной колонны в нескольких десятках шагов от двери. Его отступление было не паническим, а продуманным — оценить угрозу, перегруппироваться и наблюдать. Когда дверь открылась и появилась Алисия, его лицо осталось бесстрастным, но взгляд стал острым. Он заметил ее идеально прямую осанку, безупречную прическу и холодное, как маска, лицо. Но он также уловил мельчайшие детали: чуть учащенное дыхание, сдержанное усилием воли, легкую складку на рукаве и — самое интересное — едва заметный след от грубой ткани на ее щеке, там, где ладонь Ронарта зажала ей рот. «Интересно, — подумал Деймос. — Надменность ранена, но не сломлена. Ярость ушла вглубь, превращаясь в холодную месть. Это делает ее еще опаснее». Он не двинулся с места и не задал ни одного вопроса. Он лишь наблюдал, как она идет по коридору, не глядя по сторонам, ее каблуки отстукивали четкий, гневный ритм по каменным плитам. Она напоминала изящную, разгневанную кошку, которую только что ударил дворовый пес, и теперь она вынашивает план изощренного мести. — Ронарт, — вздохнул маг, — ты сам того не ведая, создал себе две проблемы. И теперь вопрос в том, какая из них взорвется первой. Он подождал, пока Алисия пройдет немного дальше, и только тогда его взгляд снова устремился к двери, из которой вот-вот должен был выйти виновник всех событий. Магу предстояло решить, вмешиваться ли ему или позволить событиям идти своим чередом, собирая информацию о прочности их хрупкого союза. Голос Алисии, холодный и властный, разнесся по коридору, эхом отражаясь от каменных стен. Она не кричала, она приказывала. — Деймос. Ко мне. Она даже не обернулась, не удостоив его взглядом. Она просто бросила этот приказ через плечо, как бросают кость собаке, и продолжила идти, уверенная в его немедленном повиновении. Деймос, стоявший в тени колонны, остался внешне невозмутимым, но едва заметная морщинка у рта выдавала его скрытое раздражение. Он терпеть не мог этот тон. Ему претило, когда с ним разговаривали, словно с прислугой. Однако он был опытным профессионалом, и сейчас сопротивление могло бы привести к большим проблемам, чем смиренное подчинение. Он бесшумно отделился от колонны и последовал за ней, сохраняя почтительную, но достаточную дистанцию. Они свернули в укромный уголок между двумя каменными химерами, где никто не мог их подслушать. Алисия повернулась к нему. На её лице всё ещё читался холодный гнев, но в глазах появился холодный, расчётливый интерес. — Ну? — её голос был тише, но не менее властным. — Как продвигается наше дело? Деймос слегка кивнул. — Кольцо готово, иллюзия стабильна. Теперь я могу свободно передвигаться по городу, не привлекая лишнего внимания. Магический след минимален, его может обнаружить только очень мощный и целенаправленный сканер. Он говорил спокойно, без эмоций, просто констатируя факты. Но в его словах звучала скрытая уверенность. Этот этап плана, по крайней мере, прошёл безупречно. Алисия выслушала его, и её ледяной гнев постепенно сменился холодной целеустремлённостью. Она сделала шаг ближе, понизив голос до чуть слышного шёпота, который, однако, резал слух своей остротой. — Это ещё не всё. Наблюдения — удел слуг. Нам нужно действовать, — её пальцы сжались в белых перчатках. — Эти выскочки из Эшверна чересчур много достигли с помощью своих механических игрушек. Их големы, шахты… их сила растёт на технологиях, которые они считают своей монополией. Она пристально посмотрела на Деймоса, в её взгляде читался безжалостный приказ. — Твоя следующая задача — найти уязвимости в их технологиях. Разобраться, как работают их самые ценные механизмы. Найти слабые места в их обороне, которые можно использовать. Мы должны ослабить этих еретиков, лишить их главного преимущества. Сделай их уязвимыми. В её голосе звучала не только ненависть, но и стратегическая ярость. Она видела в Эшверне не просто политического врага, а вызов самому порядку вещей, и была полна решимости этот вызов уничтожить, обнажив технологические основы их могущества. Деймос почтительно склонился в безупречном поклоне. Его спина выгнулась плавной дугой, взгляд был опущен в пол. В этой позе не было ни капли подобострастия — лишь холодная, отточенная почтительность, скрывающая его собственные мысли. — Как пожелаете, ваше высочество, — произнёс он ровным, безразличным голосом, словно соглашался не на шпионаж и саботаж, а на подачу очередного бокала вина.

Глава 17. Первые трещины

Дверь в покои Луциана отворилась, впуская Ронарта. Он вошел, стараясь дышать тише и не глядеть в глаза собравшимся. Воздух в комнате был густым, пропитанным запахом воска и скрытой угрозы.

Луциан стоял за столом. Его костюм был безупречен, но лицо — бледное и напряженное, как натянутая струна. Ронарт почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он знал этот взгляд — взгляд человека, который не прощает ошибок.

В углу, в тени, замер Деймос. Его взгляд скользнул по Ронарту, и в нем на мгновение мелькнуло нечто знакомое — не сочувствие, нет, а понимание. Тихое «держись», которое Ронарт поймал и мысленно ухватился за него, как за якорь. Они были по одну сторону баррикады в этой комнате.

Алисия сидела у камина, ее поза выражала скучающее превосходство над всей этой суетой.

— Капитан Ронарт, — голос Луциана был тихим, почти ласковым, и оттого еще более опасным. — Наконец-то. Мы начали было беспокоиться.

Ронарт молча кивнул, опускаясь на стул. Он чувствовал себя школяром, вызванным к строгому учителю.

— Говорили о банкете, — буркнул он, уставившись в стол.

— Точно, — Луциан мягко опустил руки на стол. — Теперь о вашей роли. Она предельно проста. Вы — часть декора. Внушительная на вид, но абсолютно неподвижная. Вы находитесь сзади. Вы не вступаете в разговоры. Вы не делаете ни шагу. Если Торгрим решит бросить вам вызов, вы его игнорируете. Если он вас оскорбит, вы держите это в себе. Вам всё ясно?

Ронарт с трудом сглотнул, ощущая, как его кулаки непроизвольно сжимаются под столом. Он кивнул, не находя в себе сил произнести хоть слово.

— Я серьёзно, Ронарт, — Луциан чуть наклонился вперёд, и его тень упала на наёмника. — Ваша прямолинейность сегодня может обойтись вам гораздо дороже, чем несколько синяков. Я готов прибить вашу тень к полу, если это потребуется. Вы — щит. Тихий и непробиваемый. Ваша роль — только принимать удары.

Из тёмного угла раздался спокойный голос Деймоса. — Тактически это верно. Любая наша реакция может быть использована против всей группы. Самая мудрая стратегия — оставаться неподвижным, как камень.

Ронарт понял, что маг говорит с ним на одном языке. Быть камнем было проще, чем притворяться, и он кивнул, на этот раз чуть увереннее.

— Отличная метафора, — Алисия, не оглядываясь, бросила через плечо. — Вот только камень, в отличие от некоторых, не теряет голову от одного вида виноградной лозы.

Ронарт почувствовал, как внутри него закипает обида, но усилием воли подавил её. Он заметил, как Луциан одобрительно поджал губы. Луциана он боялся. А вот Деймос… Деймос был его единственной опорой в этом месте.

— Вам всё ясно с вашей ролью? — Луциан внимательно посмотрел на него. — Да, — едва слышно ответил Ронарт.

— Прекрасно. Тогда давайте перейдём к другим деталям. Деймос, расскажите о текущей обстановке.

Все взгляды устремились к магу. Он вышел из тени, его движения были точными и неторопливыми.

— За последние шесть часов големы утроили патрули у восточного крыла, где находятся главные мастерские, — его голос звучал монотонно, как тиканье часов. — Частота их резонансного поля сдвинулась в боевой режим. Это может быть подготовка к демонстрации силы или реакция на внешнюю угрозу. Скорее всего, первое.

Луциан мрачно кивнул. — Они хотят удивить или запугать. Торгрим всегда любит показать свою мощь. Ваша задача, Деймос, — оставаться незамеченным. Никакой активной магии. Представьте, что вы слепой и глухой. Просто фиксируйте всё, что сможете, обычными способами.

— Понял, — Деймос слегка наклонил голову. Его взгляд на мгновение встретился со взглядом Ронарта, и в нём снова промелькнуло то же понимание. — Терпите.

— А как насчёт меня? — раздался голос Алисии. Она наконец-то повернулась к ним. Её лицо было как холодная маска. — Какова моя роль в этом спектакле послушания? Подавать виноград и вытирать им губы?

— Ваша роль, — Луциан произнёс это с ледяной вежливостью, — быть тенью. Неслышимой, невидимой и абсолютно предсказуемой. Вы разглаживаете складки на платье, подаёте кубок. Вы не смотрите прямо ни на кого, особенно на Торгрима. Вы — элемент интерьера, ничем не выделяющийся.

Её слова повисли в воздухе, такие острые и намеренно обидные. Луциан напрягся, ожидая ответа. Даже Деймос слегка повернул голову.

Ронарт встретился с её взглядом, чувствуя усталость в глазах. Её слова ударились о него, но не оставили следа. «И что?» — пронеслось у него в голове. Его называли и похуже, и не такими умными женщинами, от которых пахло кровью и потом. Слова были просто шумом. Фоном. Пустой тратой воздуха, на которую он давно перестал обращать внимание.

Он не шелохнулся. Не нахмурился. Просто продолжил сидеть, ощущая под пальцами шершавую ткань своих штанов. Ему было все равно. Алисия могла бы прочесть ему целую поэму о его никчемности, и единственной его реакцией было бы смутное желание, чтобы она поскорее замолчала — не из-за обиды, а просто потому, что ее голос действовал на нервы, как скрип ножа по стеклу.

Луциан, видя его абсолютное безразличие, с облегчением выдохнул и кивнул. — Прекрасно. Похоже, все понимают свои роли.

— Что ж… На этом можно закончить. К банкету будьте готовы. — Голос Луциана прозвучал холодно и решительно, как приговор.

Ронарт поднялся первым, с грохотом отодвинув стул. Он не смотрел на окружающих, его взгляд был прикован к точке на дверном косяке.

— Понял, — хрипло пробормотал он. — Как скажете, господин.

Его уход был быстрым и почти незаметным. Он не хлопнул дверью, а тихо прикрыл её за собой, словно стараясь не привлекать внимания. В коридоре он на мгновение остановился, прислонившись к холодной каменной стене, и провел рукой по лицу. Не из стыда или гнева — просто от невыносимой усталости.

«Опять то же самое, — подумал он без эмоций. — Стоять, молчать, терпеть. А потом, возможно, и вовсе уберут, как ненужный хлам».

Он давно привык к такому образу жизни. Привык к тому, что его существование — это бесконечный бег по краю пропасти, где его толкают то в одну, то в другую сторону. Луциан, Торгрим, эта высокомерная Алисия — все они были лишь разными проявлениями одной и той же бездны. Его гнали по этому краю так долго, что страх давно ушел, оставив лишь тяжелую, гнетущую покорность. Он больше не хотел бороться, а просто мечтал дойти до конца, чтобы все это наконец закончилось.

Он действительно боялся смерти. Но этот страх стал для него чем-то привычным, как биение собственного сердца. Не острое, парализующее чувство, а тупая уверенность, что однажды его столкнут. И он уже почти надеялся на это, чтобы избавиться от вечного страха и ощущения пустоты.

Он оторвался от стены и медленно побрел по коридору, не зная, куда идет. Его пресловутое равнодушие было не силой, а маской, за которой скрывалась бесконечная пустота. Ему было безразлично на оскорбления, но не безразлично на ту петлю, которая затягивалась все сильнее с каждым новым приказом. Самое ужасное было в том, что он почти перестал чувствовать её давление, просто тащил её за собой, как каторжник тащит свою ношу.

Он мечтал о том, чтобы это закончилось. Мечтал сбежать, исчезнуть, раствориться в первом попавшемся кабаке. Но он знал, что бежать некуда. Пропасть была везде, и ему оставалось только идти вперед, пока хватит сил, надеясь, что в следующий раз толчок придет не в него, а мимо.

Он заставил себя двигаться дальше. Впереди его ждал банкет — очередной шаг в бездну.

Дверь за Ронартом тихо закрылась. В наступившей тишине было слышно только потрескивание поленьев в камине. И вдруг Луциан, не говоря ни слова, опустился на одно колено перед Алисией.

Его гордая осанка исчезла, плечи опустились. Он склонил голову, не осмеливаясь поднять на неё взгляд.

— Ваше высочество, — его голос, всего минуту назад звучный и властный, дрогнул и стал почти шепотом. — Прошу… простите меня. Простите за все слова, за все эти роли, за унизительные приказы… Это было кощунством.

Он крепко сжал руки, так что костяшки побелели.

— Я забыл, кто я. Забыл, перед кем стою. Забыл, что в вас течет кровь самой богини, а во мне — лишь прах и покорность. Приказывать вам, заставлять вас притворяться служанкой, когда вы должны восседать на троне… Это непростительно. Я… я всего лишь жалкий оруженосец, осмелившийся поднять глаза на солнце.

Он замолчал, и его дыхание стало прерывистым. Вся его напускная самоуверенность, весь контроль, с которым он держал в узде Ронарта и Деймоса, исчезли, оставив лишь голый, дрожащий страх перед истинной властью в комнате.

— Эта авантюра… Да, это была ваша воля. Ваше безумие и ваша отвага. Но я позволил себе вести себя так, будто это был мой план. Будто я мог вами командовать. Я не осмеливаюсь просить прощения за риск, на который вы идете ради Лифона… Но я умоляю простить мне мое недостойное поведение. Мое… Забвение.

Он оставался на коленях, застыв в ожидании приговора. Воздух в комнате казался неподвижным, и даже Деймос, обычно безразличный, следил за Алисией, понимая, что сейчас решается нечто большее, чем исход одного совещания. Решалась судьба человека, который осмелился на мгновение забыть, кто в этой комнате настоящая королева.

Алисия пристально смотрела на него — на его сгорбленную спину, на побелевшие костяшки пальцев. И тихий, леденящий смех, похожий на звон хрусталя, сорвался с ее губ.

— Встань, Луциан, — произнесла она ледяным голосом, в котором не было ни гнева, ни снисхождения. Было что-то другое — холодное, аналитическое любопытство. — Смотреть в пол тебе не к лицу, особенно сейчас.

Он медленно поднялся, не в силах скрыть замешательство. Он ожидал ярости, презрения, но не этого.

— Ваше высочество?..

— Это… Удивительное зрелище, — продолжила она, и на ее губах мелькнула тонкая, острая улыка. — Видеть, как самые умные люди королевства кружатся вокруг меня, зная правду, но вынужденные играть в эту… Пародию. Как ты, мой верный подданный, пытаешься управлять ураганом, притворяясь, что это всего лишь легкий ветерок.

Она сделала легкий, почти невесомый шаг к нему.

— Быть служанкой. Выполнять приказы. Чувствовать на себе взгляды, лишенные малейшего уважения… Это не богохульство, Луциан. Это бесценный опыт. Я вижу мир с той стороны, с которой мне никогда бы не позволили его увидеть. Вижу настоящих людей, а не придворные маски. Их страх, алчность, глупость… И их силу.

Ее взгляд стал отстраненным, как будто она изучала редкий экспонат.

— Так что не извиняйся. Ты дал мне самую интересную роль в моей жизни — роль невидимки. И, поверь, — ее глаза блеснули, — я намерена сыграть ее так, что никто не заметит бурю, скрывающуюся под этим скромным платьем. Пока не станет слишком поздно.

Она повернулась к окну, оставив его стоять в ошеломляющем молчании. Ее последние слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные:

— А теперь прекрати ползать. У нас есть банкет, на котором мне предстоит стать самым незаметным пятном. И, поверь, я с нетерпением жду этого зрелища.

Ее слова повисли в воздухе, безжизненные и самодостаточные. Луциан застыл, не в силах произнести ни слова. А Деймос, оставаясь в тени, медленно перевел взгляд на дверь, через которую только что вышел Ронарт.

Его равнодушное лицо не выдавало никаких эмоций, но его ум работал с холодной, безжалостной эффективностью. Он слышал слова Луциана о единстве. Видел показное смирение Алисии. Чувствовал безмолвную ярость Ронарта.

И он понимал. Понял с кристальной ясностью. Ронарт и эта дикарка были в полной, абсолютной беде. Он сам был на чуть более длинном поводке, но с петлей на шее.

— Ронарт и его протеже — всего лишь расходный материал, — тихо, почти беззвучно, произнес он себе под нос. — Пыль под ногами короны. Луциан же… Луциан — ее народ. Обученный, преданный, полезный лифонец. Его берегут. А нас…

Луциан действительно верил в общее дело, но для Алисии он был одним из своих. Частью системы, которую она защищала. Ей было безразлично на всех остальных. На народ Эшверна, на наемников, на чужаков. Все, что находилось за пределами Лифона, для нее было чужим, в лучшем случае — инструментом, в худшем — мусором, который нужно вымести.

Наемник и его дикая спутница? Их участь — принять на себя удар, отвлечь внимание и, если понадобится, погибнуть. Они даже не разменные фигуры. Они — шелуха, которую ветер сдувает с игрового поля.

Деймос разглядывал её профиль. Он находился здесь только благодаря сделке. Его жизнь была платой за службу. Не верность. Не преданность. Холодный расчет. И он знал: стоит ему стать неудобным, его сотрут в порошок без малейшего сомнения. Он был полезным инструментом, но инструментом, найденным на свалке. И его могли выбросить обратно.

— Ронарт с его примитивным чутьем это понимает. Он знает, что их с дикаркой уже списали. А я… Я остаюсь, потому что у меня нет выбора. Сделка есть сделка. Пока я полезен, я дышу. Но я тоже чужой. Я — не их народ.

Луциан что-то объяснял Алисии, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Но Деймос уже не слушал его. Он видел главное: Ронарт и Дагна — всего лишь пешки, которых безжалостно принесут в жертву. Он сам — наёмный клинок, который сломают о вражескую броню, не дрогнув. И только Луциан, преданный сын Лифона, имел хоть какую-то ценность в глазах своей принцессы.

Он мысленно пожелал Ронарту удачи. Но она не спасет их. Никто не спасет. Они были чужаками в чужой игре, и их гибель никого не расстроит.

Его сознание, ища опору в нарастающем хаосе, обратилось внутрь. Взгляд упал на оконное стекло, которое ночью превратилось в мутное зеркало.

И в этом зеркале что-то изменилось.

На отражение упала странная тень. Там, где должно было быть лицо, на мгновение появились иные очертания — резкие, угловатые, лишённые плоти. Словно сквозь тонкую плёнку реальности проступила оскаленная маска из кости и пустоты. И в тот же миг он почувствовал на шее ледяное, неумолимое давление — призрачные пальцы, сжимающиеся в мёртвой хватке. Это была не рука Алисии. Её прикосновение было иным, чужим, не принадлежащим ни этому месту, ни этому времени.

Он моргнул.

Всё вернулось на свои места. В стекле отражалась его собственная бледность. Давление исчезло, оставив лишь леденящее воспоминание, застрявшее в подсознании, как заноза.

Он медленно выдохнул, возвращаясь в комнату, где Луциан завершал свою речь. Всё было как обычно. Но на краю восприятия, в уголке зрения, остался шрам — напоминание о другой реальности, которая всегда с ним, в ожидании своего часа.

Деймос перевел взгляд с оконного стекла на спину Луциана, затем на Алисию. Воздух в комнате снова стал просто тяжёлым и спертым. Внутри него возник холодный и беспристрастный вопрос, который он задавал себе с момента прибытия в эту каменную гробницу:

Сможем ли мы втроём дожить до конца и выбраться отсюда живыми?

Он мысленно окинул их всех. Ронарт с его грубой силой и апатией обречённого. Дикарка, это ходячее бедствие. И он сам.

Ответ был безрадостным и очевидным. Шансы были против них. Ресурсы Эшверна были огромны, а их альянс — слишком хрупким. Он видел трещины, которые с каждым часом становились всё шире.

«Нет, — заключил он про себя. — Слишком много переменных. Слишком много способов всё может пойти наперекосяк. Вероятность благополучного исхода стремится к нулю».

Он не был героем. Мысль о самопожертвовании ради других была для него не просто чужда. Она была абсурдной, как попытка взлететь, размахивая руками. Он испытывал страх смерти. Глубокий, физиологический, на уровне инстинкта, который не угасал даже в нем. Жизнь и существование имели абсолютную ценность. Все остальное — договоренности, обязательства, привязанности — было лишь пылью.

Он давно усвоил простое правило этой вселенной: в игре за жизнь каждый сам за себя.

Он посмотрел на закрывшуюся за Ронартом дверь. Не с ненавистью или презрением, а с холодным сожалением. Ронарт был силен, но играл не в ту игру. Он верил во что-то, цеплялся за что-то, что делало его уязвимым.

А Деймос… Деймос сделал свой выбор. Он выбрал сторону, где видел больше шансов. Сторону силы, расчета и безжалостности. Сторону Алисии и ее холодной, божественной воли. Стать ее орудием было унизительно, но это давало шанс. Пусть один на сто. Но шанс.

Он мысленно отделил Ронарта и дикарку. Отметил их в своей голове как возможные потери. Неизбежные жертвы грядущего шторма.

«Простите, — мелькнуло в его сознании, — но я выбрал сторону, где есть хоть какой-то свет. Даже если этот свет холодный».

В этой мысли не было злобы или предательства. Только простая арифметика выживания. Он был игроком, а не героем. Он поставил на себя.

Ронарт шел без цели, его сапоги глухо стучали по черному базальту. Коридор казался бесконечным, извивался в полумраке, где лишь изредка мерцали магические сферы, отбрасывая синеватые блики на каменных горгулий. Воздух был холодным, неподвижным, пахнущим металлом и древней пылью.

Он не думал о Луциане, банкете или всей этой игре. Мысли были тяжелыми, вязкими, как смола. «Заперты, как крысы в каменном мешке. Толкают друг друга, шепчутся… А конца не видно».

Он повернул за очередной угол, и его взгляд, привыкший к полумраку, остановился на чем-то необычном. В конце длинного коридора висел овальный щит из блестящей стали, вероятно, часть старого доспеха, выставленного для вида. И на этот щит падал единственный луч солнца.

Он был ослепительно ярким. Теплый, живой, золотой. Он горел на поверхности щита, как маленькое далекое солнце, кусочек внешнего мира с ветром, травой и небом. Этот свет резал глаза после вечной темноты крепости. Он был таким контрастным, таким невозможным здесь, что на мгновение Ронарт замер, не отрывая взгляда.

«Вот он… выход», — пронеслось в голове абсурдное, детское. Всего лишь луч, отраженный в щите. Но это был символ. Намек на то, что за стенами есть жизнь.

Он сделал шаг, потом другой, не отрывая глаз от сияющего пятна. Оно манило, обещало что-то. Может, не свободу, но хотя бы напоминание о ней.

Но чем ближе он подходил, тем больше реальность разрушала иллюзию. Он видел уже не свет, а пылинки, танцующие в луче. Видел царапины на металле щита. Видел, что это случайность, игравшая несколько минут, пока солнце не изменило положение.

Он остановился в паре шагов. Золотой овал горел перед ним, почти ослепляя. Он протянул руку, чтобы коснуться металла, но пальцы уперлись в холодную, гладкую поверхность. Свет оказался всего лишь отражением. За ним не было ни выхода, ни свободы. Только еще один слой холодной, непробиваемой реальности Эшверна.

Рука бессильно опустилась. Он постоял еще миг, глядя, как луч медленно сползает по поверхности щита. Затем развернулся и пошел обратно в сумрак. Свет погас. Туннель снова стал обычным. А надежда — всего лишь игрой света на полированной стали.

Ронарт застонал, с силой проведя ладонью по лицу. Пальцы встретили влагу на ресницах — черт, да он что, разревелся тут от какого-то солнечного зайчика? От стыда и злости он с размаху шлепнул себя ладонью по щеке. Звук получился сочным, боль — ясной и четкой.

— Так, соберись, тряпка, — прохрипел он сам себе, встряхивая головой. — Рехнулся, что ли?

Он выпрямился, расправил плечи и снова стал тем самым Ронартом, которого все знали. Усталым, вечно недовольным, но несломленным.

— Мы все выживем, — проворчал он, уже почти веря в это. — И уберёмся отсюда к чертям. Сложим деньги и будем вспоминать эту чёртову крепость как кошмар за кружкой дешёвого вина в первой попавшейся таверне.

Он снова посмотрел в конец коридора, где почти погас тот самый луч. Теперь там было лишь пятно на стали.

— Просто неудачная работа, — заключил он вслух, поворачиваясь и направляясь обратно к своим покоям, к Дагне и этой идиотской миссии. — Которая пошла по одному месту с самого начала. Но мы не впервые выгребаем дерьмо. Будем выгребать, и ладно.

В его походке появилась старая, привычная упругость. Не надежда, нет. Просто упрямое, свиноподобное нежелание погибнуть в этом каменном мешке. Он вытаскивал свою шкуру из слишком многих передряг, чтобы сдаться сейчас. А всё остальное… было просто работой.

Ронарт ускорил шаг, почти вернувшись к нормальному рабочему ритму. Мысль о том, что всё это просто хреновая работа, которую нужно перетерпеть, успокаивала его. Он даже почти настроился вернуться к Дагне и проверить, не сломала ли она ещё что-нибудь.

Но когда он свернул в знакомый коридор и увидел приоткрытую дверь в её покои, его шаг замедлился, а затем он замер.

Дверь была открыта всего на пару пальцев. Не просто не заперта, а именно приоткрыта, словно кто-то вышел второпях и не оглянулся.

— Наверное, это служанка. Прислали убираться, — попытался он успокоить себя, но в груди уже начал шевелиться холодный червь тревоги. Слишком тихо.

Ронарт толкнул дверь плечом, и она бесшумно распахнулась, впуская его в гробовую тишину.

Комната была пуста.

Воздух был неподвижен, не потревожен ни дыханием, ни движением. На кровати лежал скомканный платок, который он ей дал. На полу у ножки кровати всё ещё валялся обломок дубовой ручки.

Но самой Дагны не было.

Ронарт застыл на пороге, его мозг отказывался принимать эту простую, чудовищную информацию. Он оглядел каждый угол, словно она могла слиться с тенями.

— Вышла. В уборную. На прогулку… — мысль оборвалась, не найдя подтверждения.

Он вошёл внутрь, и его сапог гулко ударился о каменный пол. Звук был таким громким, что он вздрогнул. Он прошёл до середины комнаты, обернулся. Пусто. Совсем.

И тогда его мир, собранный из самоуспокоения и цинизма, рухнул. Все его «просто работа», «всё выживем», «уберёмся отсюда» рассыпались в прах, сметённые одной простой, оглушительной реальностью.

Где она?

Чуть позже его охватила ещё более страшная мысль, от которой кровь застыла в жилах:

Если её найдёт Торгрим…

Он выпрямился, его лицо исказила не ярость, а чистый, немой ужас. Весь его цинизм и апатия испарились, сожжённые ледяным адреналином.

— Где она?! — его хриплый, срывающийся крик прозвучал оглушительно громко в мертвой тишине комнаты.

Но ответа не было. Только звенящая тишина, открытая дверь и леденящее душу понимание, что худший из возможных кошмаров только что стал реальностью.

Незадолго до этого

Дагна сидела на краю кровати, крепко сжимая в руке холодное металлическое кольцо. Нежный, но неловкий жест Ронарта — его объятия — все еще ощущался на ее плечах призрачным теплом. Он действовал грубо, быстро, но в этом не было ни угрозы, ни обмана. Это было просто. Как удар камня о землю.

Она надела кольцо.

Сначала ничего не изменилось. Потом на нее словно опустилась невидимая пленка. Воздух вокруг стал чуть плотнее, звуки — чуть глуше. Она посмотрела на свои руки. Это были все те же руки, сильные, покрытые шрамами от старых битв. Но теперь они выглядели… чужими. Как часть костюма. Иллюзия не меняла ее изнутри, она лишь обволакивала снаружи, как вторая кожа, напоминая о необходимости играть роль.

Она сжала кулак, чувствуя знакомое напряжение в мышцах. Но теперь к нему добавилось новое ощущение — постоянное давление необходимости сдерживаться.

Она просидела так несколько минут, прислушиваясь к гулу в своей голове. Тишина в комнате становилась невыносимой. Без Ронарта, его ворчания, запаха дешевого вина и пота, комната вновь превратилась в клетку. Он ушел на совещание. К другим. Оставив ее одну с этой гнетущей кожей.

Внезапно мысль пронзила ее:

«Найти его».

Это был не план, не стратегия. Просто животный инстинкт. Он был ее якорем в этом чуждом мире камня и лжи. Пока он рядом, ее внутреннему зверю чуть легче было терпеть эту игру.

Она встала и бесшумно вышла в коридор, не подумав закрыть за собой дверь.

Коридор был длинным, холодным и пустым. Только бесконечные каменные плиты да редкие факелы, отбрасывающие дрожащие тени. Воздух пропитан пылью и ощущением могущества. Она повернула, куда, как ей показалось, ушел Ронарт.

Но с каждым шагом уверенность улетучивалась. Все коридоры были одинаковы. Высокие своды, черный базальт, гулкое эхо шагов. Она шла быстрее, почти бежала, поворачивая за угол, потом еще за один.

Никого.

Лишь бесконечный каменный лабиринт без души. Она остановилась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Обернулась, пытаясь вспомнить путь назад. Но все выглядело так же. Она была потеряна.

И тут, из-за спины, раздался спокойный низкий голос, от которого ее бросило в дрожь узнавания. Голос, который она слышала в тронном зале.

— Заблудились, ваше высочество?

Дагна резко повернулась. Торгрим Эшвернский стоял в нескольких шагах, его массивная фигура преграждала путь. Он не улыбался. Холодные, внимательные глаза изучали ее с головы до ног, словно перед ним было не принцессу в дорогом платье, а дикое животное в чужом лесу.

В это время в ее пустой комнате Ронарт застыл на пороге с лицом, искаженным ужасом. Его хриплый крик: «Где она?!» эхом разнесся по каменным стенам.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и неотвратимые. Торгрим протянул руку — это было не приглашение, а испытание. Широкая ладонь с сетью старых шрамов и мозолей повисла в воздухе, ожидая.

Дагна замерла. Инстинкты кричали отступить, вырваться из зоны досягаемости этого хищника. Его присутствие давило сильнее, чем каменные своды. Но сквозь гул тревоги пробивался хриплый голос Ронарта: «Притворяйся. Держись».

Она сделала маленький, неестественно плавный шаг вперед. Ее рука, обычно сжатая в кулак или свободно свисающая вдоль тела, вдруг показалась ей чужой и непослушной. Она подняла ее медленно, почти церемонно.

Пальцы ее задрожали, когда она приблизила их к его ладони. Она посмотрела на свою руку, будто видела ее впервые, стараясь, чтобы движение было плавным и уверенным. Это было мучительно, словно натягивать бархатную перчатку на коготь.

Наконец, ее кончики пальцев коснулись его кожи, прохладной и твердой, как отполированный камень. Она не обхватила его руку, а мягко, с предельной аккуратностью, положила свою ладонь поверх его, позволив пальцам чуть согнуться. Это был жест не союзника, а монарха, принимающего поддержку вассала. Хрупкая и в то же время величественная поза, которую она видела на одной из картин в коридоре.

Она избегала смотреть ему в глаза, взгляд был устремлен на его плечо. Каждый мускул ее руки был напряжен, сдерживая непреодолимое желание отдернуть руку.

Он принял ее руку, и мир изменился. Вместо легенды — плоть. Вместо божественного огня — дрожь крошечных сухожилий под кожей. Неужели кровь богини должна ощущаться так просто? Слишком обыденно. Слишком… смертно. Его собственная ладонь, покрытая шрамами, казалась ему в этот момент куда более значимым и прочным артефактом. Его охватила странная смесь жалости и разочарования. Он боялся не ее, а той иллюзии, которая рушилась у него на глазах. Его улыбка была горькой — прощание с мифом, который только что рассыпался в прах на его ладони.

— Неожиданная честь, — раздался его низкий голос, в котором звучала не столько любезность, сколько начало допроса. — Позвольте тогда проводить вас. Надеюсь, дорога покажется вам менее утомительной в хорошей компании.

Он шагнул вперед, и она, заставив свое тело двигаться с той искусственной, кукольной грацией, которая теперь была ее защитной окраской, пошла рядом. Ее пальцы, застывшие на его руке, напоминали бабочку, пришпиленную к бархату коллекционером. Он пока лишь любовался своим трофеем, но уже слышал шелест ее отчаянных крыльев о стекло витрины. Они шли по коридору — правитель Эшверна, читающий ее душу как открытую книгу, и потерявшаяся принцесса, чье притворство было тонким и опасным, как лезвие.

Они скользили по бесконечному коридору, и Торгрим вел свою безупречную, выверенную атаку под маской светской беседы. Его слова звучали гладко, как отполированный нефрит, и так же холодно.

— Надеюсь, Эшверн не кажется вам слишком мрачным после солнечных садов Лифона, — его голос был ровным, но взгляд — цепким. Он скользил по ее профилю, не любуясь, а прощупывая, как шило ищет слабое место в доспехах.

Он ждал ответа, но в первую очередь слушал. Его обостренный слух выхватывал из тишины коридора не слова, а их отсутствие. Он отмечал про себя с ледяной четкостью: бесшумна. Ее шаги не оставляли следа на камне. Ни стука каблуков, ни шелеста ткани подола. Словно она не касалась пола, а была призраком, лишь изображающим ходьбу в мире живых. И эта тишина была громче любого признания.

— Климат здесь… своеобразный, — после паузы раздался тихий, ровный ответ. Её слова были выверенными, отполированными и безжизненными, как будто она читала их с внутреннего суфлёрского листка, опасаясь ошибиться даже в интонации. Внутри же её всё было иначе. Каждый нерв звенел от напряжения, а по коже пробегали мурашки, как будто её касались остриём того самого шила, которое он держал в глазах.

«Своеобразный, — усмехнулся он про себя. — Да. Он либо закаляет, либо ломает, как и многое другое в этих стенах».

Его слова упали в тишину, как камни в колодец. Она ощущала, как его боковое зрение скользит по её лицу, и мысленно вжималась в себя, стараясь стать незаметной. Не двигайся. Не дыши. Он проверяет, насколько она прочна. Её лицо застыло маской, но внутри бушевала паника. Глаза смотрели вперёд, но не видели зловещих фресок на стенах — они видели лишь запутанный лабиринт тупиков и ловушек. Она смотрела сквозь камень, отчаянно пытаясь вспомнить план коридоров, найти щель для отступления, любой просвет. Выход. Где выход?

Торгрим вложил в слово «предки» столько веса, сколько нужно, чтобы проверить почву. И она дрогнула. Он заметил, как мышцы ее пальцев на его руке сжались в микроскопический спазм, а затем снова расслабились. Отклик был быстрым, как удар хлыста — но что это: боль по своим или страх перед чужаком?

— Еще нет, — ее голос был ровным, но в ледяной глади прорезалась едва заметная трещина — тягучая, почти неуловимая нота. Торгрим мысленно склонил голову, как слухач, улавливающий эхо. Была ли это скука или замаскированное нетерпение сменить опасную тему?

— Обязательно покажу, — сказал он, и его улыбка стала острее и холоднее, словно клинок, извлеченный из ножен. Она не коснулась его глаз, но достигла сути вещей. Она не поддерживала беседу, не задавала вопросов, не проявляла любопытства. Его внутренний регистр щелкнул, как замок. Знатная дама из лифонского двора, лишенная главного придворного качества — любопытства к могущественному соседу… Это не было странностью. Это был диагноз.

Его взгляд, притупленный для светской беседы, стал острым как лезвие. Он изучал мускулы вокруг ее губ и крошечные мышцы у внешних уголков глаз, которые выдают первую, неосознанную реакцию. Результат был пугающим: ничего. Абсолютно ничего. Идеальная гладкая, почти восковая поверхность, лишенная даже намека на движение. Но инстинкт, выработанный годами власти и опасности, шептал ему, что под этой непроницаемой маской скрывается не высокомерие, а что-то куда более интересное и опасное — собранность, готовность. Та самая напряженная пружина, что сжимается у солдата, засланного в самое логово врага.

Кто ты, маленькая призрачная принцесса? — пронеслось у него в голове, в то время как вслух он монотонно говорил о древней системе вентиляции крепости, сравнивая ее с легкими исполина. И почему твое молчание звучало таким оглушительным ревом в тишине этих залов?

Он вел ее к сияющему банкетному залу, и с каждым шагом его догадка становилась все более ясной и твердой. Под этим слоем шелка и жемчуга скрывалось нечто, не имеющее отношения к изнеженным аристократкам Лифона. И он поклялся себе, что разберет эту изощренную упаковку по винтику, чтобы добраться до сути, до истины.

Они продолжали идти, и ровный, почти монотонный голос Торгрима был подобен инструменту сапера, осторожно прощупывающего грунт перед заминированным участком. Он методично менял тактику.

— Я слышал, в Лифоне ценят поэзию и музыку сфер, — сказал он с показной небрежностью, будто обсуждая погоду, в то время как его внимание было приковано к ее глазам. Сейчас. Откликнется ли она на высокие материи? Вспыхнет ли в глубине зрачков искра тоски по дому или презрения к земному? Или…

Результат оказался иным, но не менее показательным. Он уловил легкое замешательство — мгновенную задержку, крошечный сбой в работе безупречного механизма, прежде чем последовал заученный, стандартный ответ:

— Вкусы двора… весьма разнообразны.

Уклончиво. Безлико. Словно она прочла это с официальной памятки для иностранных дипломатов. Никакой искры. Никакой жизни.

Торгрим слегка наклонил голову, будто рассматривая редкий, но разочаровывающе простой экспонат.

— Разнообразие — хорошо. Оно рождает силу, — согласился он, но его голос стал стальным. — Хотя иногда сила рождается из чего-то более древнего и дикого, не так ли?

— Он вложил в эти слова не просто намек, а откровенный вызов, будто бросил ей не факел, а обнаженный клинок. Ну же, призрак. Дай хоть какой-то знак. Испугайся. Улыбнись. Прояви хоть что-то.

Ее пальцы на его руке сжались чуть сильнее — уже не случайный спазм, а осознанное движение. Тело выдавало бурю, которую лицо, непроницаемое и гладкое, умело скрывало. Физиологическая реакция присутствовала, отметил про себя Торгрим. Словесной — нет. Она сдерживалась. Но сколько еще сможет выдержать эта плотина?

— Сила… требует контроля, — наконец произнесла она, и в этих словах, сказанных сквозь зубы, не было ни формальной учтивости, ни избитой мудрости. В них звучала глубокая, выстраданная личная убежденность, кредо, выжженное на костях опыта. И Торгрим едва смог удержаться от торжествующей усмешки. Прорывается. Через тончайшую трещину в маске капнула не просто правда, а сама ее суть.

— Контроль, — повторил он за ней, его голос опустился до интимного, почти ласкового шепота, каким говорят у постели больного или на исповеди. — Интересно… что происходит, когда контроль… ослабевает? Вы никогда не задумывались об этом?

Он заметил, как от его слов ее зрачки резко сузились до булавочных головок, а дыхание оборвалось на полуслове, застряв в горле. Да. Нашел. Триггер. Не саму силу, а страх перед ее утратой. Страх перед тем, что скрывается за этим контролем.

— Нет, — выпалила она слишком поспешно, слишком резко, и этот звук был похож на лопнувшую струну. Тут же, испугавшись своей вспышки, она попыталась все исправить, натягивая трясущимися руками покрывало придворной риторики: — То есть… подобные мысли недостойны…

— Недостойны принцессы? — мягко, почти отечески закончил он за нее, дойдя до самой сути. Его взгляд стал непроницаемым, как сталь. — Или того, кто прячется под ее личиной?

Он сказал это не как обвинение, а как философское предположение. И увидел, как по ее лицу пробежала тень — не ярости, а безмолвного, животного страха. Точно испуганная лань, учуявшая хищника.

В этот миг он почти увидел это — ту самую силу, запертую внутри, которая рвалась наружу и которую она отчаянно держала под контролем. Это было не в ее словах, а в том, как напряглись мышцы ее шеи, как побелели костяшки пальцев.

Торгрим медленно кивнул, словно удовлетворившись ответом.

— Разумеется, вы правы. Прошу прощения за мое праздное любопытство.

Он снова повел ее вперед, но в его уме уже начала складываться картина. Он нашел слабое место. Тот рычаг, на который можно было надавить. И теперь он знал: чтобы увидеть истинное лицо своей «невесты», нужно было лишь найти способ ослабить тот невероятный контроль, который сковывал ее изнутри. Банкет обещал быть чрезвычайно познавательным.

Поворот казался бесконечным, но вскоре в конце коридора появились три фигуры: Луциан, Алисия и Деймос. Они шли быстрым, деловым шагом, но при виде Торгрима и Дагны замерли на месте, словно пораженные громом.

Воздух вокруг них словно загустел, стал вязким и тяжелым, словно невидимая преграда.

Картина, которая предстала перед ними, была странной и ужасающей. Торгрим, властелин крепости, вел под руку принцессу Дагну с видом хозяина, демонстрирующего свою ценнейшую диковинку. Принцесса шла рядом, бледная и с остекленевшим взглядом, ее рука на руке Торгрима казалась перчаткой, брошенной на лезвие ножа.

Луциан побледнел так сильно, что его лицо стало почти неотличимым от белого воротника. Его глаза, полные ужаса, метались между Дагной и Торгримом, а затем обратно. Весь его тщательно продуманный план, все инструкции рассыпались в прах в одно мгновение. Он застыл с открытым ртом, пытаясь выдавить что-то — извинения, объяснения, но голос, казалось, покинул его.

Алисия, шедшая чуть позади, остановилась на полшага. Ее глаза, привыкшие к придворным маскам, на мгновение расширились от искреннего изумления. Видеть эту авантюристку Дагну под руку с самим Торгримом и наблюдать, как она держится с ледяным царственным спокойствием, было неожиданно. Вместо жгучей обиды она почувствовала холодное аналитическое любопытство, смешанное с уважением.

«Неплохо, — подумала она с легкой ухмылкой. — Эта сучка играет свою роль лучше, чем многие актрисы».

Ее пальцы в перчатках слегка пошевелились, как будто аплодируя ее мастерству. Маска служанки мгновенно вернулась на ее лицо, скрывая все, кроме едва заметного блеска в глазах.

Деймос, обычно бесстрастный, на мгновение испытал ледяной шок. Он не смотрел на Дагну, его взгляд был прикован к Торгриму, анализируя каждую складку на его лице и каждый оттенок в голосе. Он видел не просто прогулку, а проверку, вызов. И понимал, что их главный козырь только что оказался в руках самого опасного игрока за столом, без их ведения.

Торгрим, не смущенный их реакцией, лишь слегка приподнял бровь.

— А вот и ваша свита, ваше высочество, — сказал он с легкой язвительной усмешкой. — Кажется, они вас искали. Как трогательно.

Он остановился, его мощная фигура заслонила Дагну, словно предлагая немой вызов трем застывшим фигурам. В тишине было слышно лишь тяжелое, сдавленное дыхание Луциана.

— Мы как раз направлялись в банкетный зал, — продолжил Торгрим, его взгляд скользил по каждому из них, задерживаясь на бледном лице Луциана на мгновение дольше. — Присоединяйтесь к нам. Не будем нарушать график.

Это прозвучало как приказ, как приговор, и как начало конца их хрупкой авантюры.

Пока в одной части крепости разворачивалась жуткая сцена, в другой царил полный хаос, сосредоточенный в одной фигуре. Ронарт нёсся сломя голову.

Он мчался по бесконечным коридорам, его сапоги глухо стучали по каменному полу, создавая беспорядочный ритм. Он не строил планов, не задумывался о последствиях. В его сознании звучала лишь одна мысль, как барабанный бой: «Найти. Найти. Найти».

Он ловко пробирался мимо стражников, прячась в тени стен, его взгляд лихорадочно метался в поисках знакомого силуэта в полумраке. Он заглядывал в ниши и проёмы, ведущие в пустые залы, его сердце замирало каждый раз, когда впереди мелькали движения, а затем с грохотом падало в пустоту, когда это оказывались лишь служанка или очередной патруль.

— Ты… не видел её? Девушку… в синем платье? — с трудом выговорил он, задыхаясь, одному из стражников.

Стражник, ошеломлённый диким взглядом и запахом перегара наёмника, лишь покачал головой. Ронарт оттолкнулся от стены и снова бросился в бег, оставляя за собой лишь эхо своих шагов и запах паники.

Он не думал ни о Торгриме, ни о Луциане. Мир сузился до тёмного лабиринта из чёрного камня и пропавшей девушки, которая была его единственной задачей, и которую он сейчас ненавидел за то, что она вынудила его так метаться.

В тот момент Ронарт ещё не осознавал, что первое домино в хрупкой структуре лжи и масок, возведённой не по их воле, уже шатнулось и с глухим стуком рухнуло. Он не видел, как трещина начала распространяться по основанию их тщательно продуманного обмана. Он просто бежал, как слепой котёнок, не понимая, что земля уходит у него из-под ног, а небо, которое он принимал за каменный свод их тюрьмы, на самом деле было карточным домиком, и его уже коснулся первый порыв ветра.

Глава 18. Маски

Банкетный зал Эшверна, высеченный в монолитной скале, был воплощением мощи и величия. Воздух был плотным, тяжелым, наполненным ароматом обсидиановой пыли, жареного мяса и холодного металла. Големы-стражи, с их резонансным полем, нависали над залом, создавая незримое, давящее ощущение.

В этот оплот земной силы Торгрим ввел существо совершенно иного порядка.

Он вел ее под руку — Эллианору-Аделаиду Марцеллину Лоренцию фон Арвель де Лиссан. Ее имя было символом защиты и славы. Шепот, пронесшийся по залу, был наполнен не любопытством, а благоговейным страхом. Дочь Богини. Дитя небес.

Торгрим усадил ее рядом со своим троном. Каждое его движение было выверенным и лишенным фамильярности. Прикосновение к ней без его разрешения было бы не оскорблением, а святотатством.

Деймос, скрываясь в тени за спиной Луциана, не сканировал энергию. Он внимательно следил за глазами. Взгляд стражника у двери был слишком пристальным? Легкая усмешка на лице одного из вассалов — что скрывается за ней? Его собственный страх, холодный и липкий, не был связан с расчетами вероятности, а проявлялся в дрожащих ногах и сжатых легких. Он искал малейшую возможность, малейшую щель в сосредоточении, куда можно было бы ускользнуть, если все пойдет наперекосяк. Дверь за правым углом… стражник смотрит в сторону, на бокал вина… можно проскользнуть, если отвлечь его внимание… Его пальцы нервно перебирали складки плаща, нащупывая спрятанные травы — не для магии, а чтобы ослепить, оглушить, убежать.

А на троне, под прицелом сотен взглядов, сидела Дагна.

Ее платье, невероятно дорогое и легкое, казалось ей доспехами из стекла. Каждый мускул был напряжен, удерживая ее спину в идеально прямой и заученной позе. Внутри она чувствовала, как рвется наружу ее истинная сущность — дикая и необузданная. Но она стискивала зубы до боли. Молчи. Сиди смирно. Ты — камень.

Торгрим поднял свой кубок.

— Давайте выпьем за мудрость предков и прочность камня, — его голос разнесся по залу.

Все ждали ответа. Дагна медленно подняла свой хрустальный кубок. Ее пальцы дрожали, и она судорожно сжала чашу, чтобы скрыть свою дрожь. В голове, как заклинание, она повторяла фразы Ронарта. Короткие, безопасные.

— За прочность, — произнесла она тихо, но отчетливо. Голос сорвался на полтона выше, выдав ее напряжение. Она не добавила ничего лишнего. Ни изящного тоста, ни глубокой цитаты. Просто опустила глаза и сделала вид, что пьет, смочив лишь губы.

Торгрим внимательно наблюдал за ней. Его тяжелый и проницательный взгляд скользнул по ее безупречной, но деревянной позе, по опущенным ресницам.

— Надеюсь, наши эшвернские блюда не покажутся Вашему Высочеству слишком грубыми, — продолжил он, указывая на массивное блюдо с запеченным мясом. — Горцы ценят простоту и силу.

Это была новая ловушка. Она должна была отреагировать. Похвалить? Но как? Она не знала, какие слова подобрать.

Дагна снова подняла взгляд. Перед ней стоял не дипломатический вызов, а простой выбор: нравится еда или нет. Она кивнула, коротко и почти невежливо.

— Сила… хороша, — сказала она, подбирая слова, как острые камни. Помолчала, чувствуя, как горит ее лицо. Добавила то, что считала истиной, исходя из своего опыта: — Для битвы.

Ее ответ был лаконичным и лишенным светской гладкости. Но в своей первозданной простоте он звучал… по-королевски. Как будто она была настолько выше этих условностей, что могла позволить себе говорить только о сути.

Торгрим медленно моргнул. Насмешливый смешок одного из придворных замер, не успев родиться. Луциан, стоявший позади, едва не задохнулся от смеси ужаса и надежды. Боги, она говорит, как воин на совете вождей… но, возможно, именно это…

Деймос сглотнул. Его аналитический ум, лишённый магической холодности, лихорадочно работал. Она не поддерживала беседу и не задавала вопросов. Он проверял её знания, а она отвечала инстинктами, как зверь. Он это почувствует. Скоро. Его глаза снова забегали по залу, выискивая уже не путь к отступлению, а место, где можно будет спрятаться, когда начнётся паника. Он видел, как пальцы Торгрима барабанили по ручке трона, выражая нетерпение и раздражение.

— Вы немногословны, Ваше Высочество, — голос Торгрима утратил оттенок формальной вежливости, в нём проступила сталь. — Право, это заставляет задуматься. Или наши темы для беседы недостойны вашего внимания?

Тишина в зале стала гнетущей. Дагна почувствовала, как комок подступает к горлу. Она не знала, что ответить. Любой заранее подготовленный комплимент прозвучал бы фальшиво, а любая попытка парировать — провально.

Она лишь подняла на него взгляд. В её глазах не было ни страха, ни высокомерия. Только вызов. Чистый, немой, животный вызов, каким смотрят на противника перед схваткой, когда слова уже исчерпаны.

И в этой немой реакции, в этой опасной, неподвластной Луциану искренности, была такая сила, что Торгрим на мгновение откинулся на спинку трона. Он не заметил притворства. Он увидел характер. Чересчур дикий, слишком первозданный для изнеженной принцессы. И поэтому — абсолютно убедительный в своём молчаливом утверждении: «Я здесь, потому что могу себе это позволить. Я разговариваю с вами так, как считаю нужным».

Тишина, установившаяся после немого вызова Дагны, была гнетущей, как эшвернский бульон. Торгрим не отвел взгляд. Он его впитывал. Его холодные, как лёд, глаза сузились, анализируя каждую деталь: малейшую дрожь в уголках губ, игру света на неподвижных зрачках, напряжение в левой руке, сжимающей подлокотник трона. Он искал слабину, трещину. Но не находил. Перед ним не было маски, только скала. И это одновременно бесило и завораживало его.

Луциан, стоявший за её спиной, почувствовал, как ледяной пот пробежал по его спине. Она переигрывала. Слишком грубо, слишком по-звериному. Он ощутил запах крови. Его ум лихорадочно искал способ вмешаться, перевести тему, но любое слово с его стороны сейчас выглядело бы как подсказка, как признак слабости их позиции.

— Простота… — наконец произнес Торгрим, растягивая слово, как будто пробуя его на вкус. — Да, ценное качество. Порой ценнее всей придворной мишуры — он отломил кусок хлеба, его движения были медленными и уверенными. — Но простота бывает разной. Есть простота камня, а есть… простота щенка, который рычит на медведя, не осознавая разницы в силе.

Это уже не была проверка. Это было прямое указание на место в иерархии.

Дагна уловила в его словах лишь вызов своему статусу. Её инстинкты, подавленные, но не исчезнувшие, пробудились. Она не думала о дипломатии. В её клане тот, кто отводит взгляд, считался слабым. Она продолжала смотреть на него, и её взгляд, лишённый интеллектуальной глубины, но наполненный чистой, неукротимой волей, стал ещё тяжелее. Она инстинктивно расправила плечи, и этот резкий, лишённый аристократической утончённости жест был полон дикой, естественной гордости.

— Медведь, — произнесла она тем же отрывистым тоном, — способен раздавить. Но у щенка… острые зубы.

В зале кто-то тихо охнул. Луциан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Боги, она ему угрожает. В его собственном зале. Она сравнила себя со щенком, готовым вцепиться в глотку, а его — с медведем.

Но неожиданно произошло нечто странное. Уголки губ Торгрима слегка дрогнули. Это была не усмешка. В чём-то другом. Было ли это уважение? Или изумление?

«Вот опять, — пронеслось в его голове, как холодная змея. Уже во второй раз. Прямо, открыто, без тени сомнений. — Она смотрит на меня не как вассал на сюзерена и даже не как враг на врага. Она смотрит как… природное явление. Как река, на которую человек осмелился бы поставить преграду. Медведь может задавить, но у щенка острые зубы. Это не просьба, не лесть и не попытка договориться. Это чистая, почти животная констатация угрозы. Странно».

Он видел перед собой не принцессу, играющую в достоинство, не испуганную девушка, пытающаяся казаться сильной, выглядела для него загадочной и смертельно опасной.

Все вокруг играли в шахматы, продумывали свои шаги и плели интриги. А она просто перевернула доску. Ее слова не были ходами, они были как когти. В этом была какая-то жестокая правда. Ее угрозы не несли в себе лжи или бравады, они были пропитаны честностью. Честность в этих стенах была редкостью и самым мощным оружием.

Деймос, наблюдая за происходящим, перестал искать выход. Странный, почти мистический ужас охватил его. Он видел, как Торгрим, воплощение расчета, столкнулся с чем-то, что нельзя было просчитать — с чистой, животной волей. Властитель Эшверна на мгновение дрогнул, что не входило ни в один из его мрачных планов. Его страх сменился оцепенением. Он смотрел на Дагну, на её спину, и ему казалось, что он видит не девушку, а узор судьбы, сплетающийся вне их воли. Его пальцы разжались, выпустив складку плаща. Бежать? Куда? От чего?

Торгрим отпил из кубка, чтобы собраться с мыслями. Его тактика изменилась. Если прямое давление не помогает…

— Ваша свита, Ваше Высочество, — он обратился к Луциану, и в его глазах зажегся огонь политической игры. — Необычайно малочисленна для особы вашего ранга. Всего трое: верный Луциан, чья преданность вошла в поговорку, — его голос стал сладким, как яд. — И двое других: маг и девушка. Не кажется ли вам, что такая скромность вызывает вопросы?

Он атаковал их прямо и безжалостно. Если не удастся сломить её, он попытается разрушить её защиту.

Луциан, побледнев, сделал шаг вперед, но Торгрим остановил его движением руки.

— Я обращаюсь к Вашему Высочеству, — его голос стал более жестким. — Чем полезна вам эта девушка? — его взгляд остановился на Алисии, стоявшей с опущенной головой. Вопрос был ударом ниже пояса, требуя от Дагны оправдания присутствия Алисии, её госпитальерки и придворной дамы.

Дагна застыла. Её мозг, перегруженный напряжением, пытался найти ответ. Она не могла сказать правду и не могла придумать что-то сложное. Её взгляд упал на Алисию, и в голове всплыла простая, почти детская мысль, которую она усвоила о людях рядом.

Она снова посмотрела на Торгрима.

— Она наблюдает за мной, — произнесла Дагна с неподдельной уверенностью. — Видит то, чего я не вижу.

Её ответ был гениально прост. Он не объяснял ничего, но объяснял всё. Он возводил Алисию в ранг личного стража с особым даром. И самое главное — это была правда.

Алисия, не поднимая головы, почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. «Черт возьми, дикарка… Ты даже не представляешь, насколько права».

Торгрим замер. Его пальцы снова застучали по подлокотникам трона. Быстрее. Он проигрывал. Не принцессе. Этому хаосу в жемчугах. Этой дикой простоте, которая оказывалась сильнее всех его хитроумных уловок.

Он откинулся на спинку трона и его взгляд стал отстраненным и оценивающим.

— Любопытно, — тихо произнес он, почти для себя. — Крайне любопытно.

Банкет продолжался, но атмосфера в зале изменилась. Прямая конфронтация уступила место холодной, настороженной паузе. Торгрим отступил, чтобы перегруппироваться. Все понимали — его следующая атака будет направлена не на принцессу. Она будет нацелена на её свиту. И она будет точечной, расчетливой и беспощадной. А Дагна, исчерпав свои скудные запасы заученных фраз и полагаясь только на инстинкты, могла сорваться в любой момент и ответить так, как ответил бы зверь в клетке — яростью и когтями.

Торгрим, восседавший на троне, застыл, прекратив барабанный ритм своих пальцев. Его взгляд, до этого полный холодного любопытства, теперь стал непроницаемым и отстранённым. Он уступил несколько раундов словесной баталии, но теперь на сцену вышла другая область — область древнего ритуала, глубоко укоренившегося в самой природе власти.

— Достаточно слов, — произнёс он, и его голос вновь обрёл уверенность и властность, присущую хозяину этих залов. — Пожалуйста, Ваше Высочество, не судите строго нашу скромную трапезу. Но даже самый простой хлеб, разделённый с гостем, превращается в пир.

Он широким жестом указал на стол, уставленный разнообразными блюдами. Затем, не отрывая взгляда от Дагны, он медленно, с подчеркнутой неторопливостью, взял свой набор приборов — массивный нож и вилку из тёмного, почти чёрного металла. Он отрезал кусок мяса, поднёс его ко рту и откусил. Этот жест был предельно ясен: хозяин первым пробует еду, чтобы показать гостю её безопасность. Это был закон гостеприимства, закон власти.

Его холодный и тяжёлый взгляд наконец скользнул по её спутникам — Алисии и Луциану, которые стояли, застыв в ожидании.

— Для слуг, — произнёс он тоном, не терпящим возражений, — места здесь не предусмотрено. Для вашего… комфорта накрыт отдельный стол. Не смею отнимать ваше время своим присутствием.

Луциан, сжав кулаки от обиды, замер на месте, но Алисия, мягко коснувшись его локтя, направила его к указанному месту. Она понимала, что любое возражение здесь обернётся против их «госпожи».

Удаленный стол действительно был накрыт, но блюда на нём выглядели скромно и непритязательно по сравнению с изобилием перед Дагной. Они сели. Алисия, заняв своё место, оказалась напротив принцессы, через весь зал. Пространство между ними, заполненное шумом чужих разговоров и тенями чужих слуг, внезапно стало огромной бездной — зримым воплощением дистанции, созданной Торгримом.

Их взгляды встретились. Алисия сидела с прямой спиной, её лицо оставалось бесстрастной маской, но только Дагна могла разглядеть ледяную ярость в её прищуренных глазах. Они были разделены, но не разбиты. Это безмолвное противостояние через весь зал, под пристальным взглядом хозяина, стало новой, бессловесной битвой.

Все взгляды вновь устремились на Дагну. Теперь от неё ждали не слов, а действий. Простого, естественного жеста — последовать его примеру.

Она продолжала сидеть.

Абсолютно неподвижно.

Её руки, сжатые в замок из белых, напряжённых пальцев, лежали на коленях. Её изысканные серебряные приборы оставались нетронутыми по обе стороны от золотой тарелки. Она не смотрела на еду. Её взгляд, всё такой же тяжёлый и отстранённый, был устремлён в пространство перед собой, словно она изучала узоры на воздухе.

Тишина стала звенящей.

Луциан почувствовал, как его дыхание перехватило. Нет, этого не может быть! Этого мы не проходили! Её учили говорить, а не есть! Она понятия не имеет о правилах! Она просто не представляет, с чего начать! Его мысли метались в поисках способа подать ей знак, но любое движение или шепот сейчас были бы равносильны признанию в обмане.

Алисия, сидевшая рядом, ощутила, как её лицо покрывается ледяной маской. Внутри неё бушевала ярость и… дикое, неукротимое восхищение. О, боги… Она даже не подозревает, что разрушает его. Она просто сидит, как идол. А он… он не понимает, что это не надменность, а дрессировка дикого зверя, который не умеет есть с ножа и вилки.

Она видела, как раздражение Торгрима нарастает, и понимала — он воспринимает происходящее как личное оскорбление, демонстрацию презрения к его дару.

Минута прошла. Вторая. Торгрим оставался неподвижен, его взгляд был прикован к Дагне. Он ждал, что она одумается, поймёт своё место, возьмёт приборы. Но она продолжала сидеть, словно вырезанная из мрамора. Её молчание становилось громче любых слов. Оно говорило: «Твоя еда мне безразлична. Твои ритуалы для меня пустой звук. Я здесь, но недосягаема».

Уголки губ Торгрима задрожали. Он резко отставил свой кубок, и звон разнёсся по залу, заставив нескольких придворных вздрогнуть.

— Понимаю, яства Эшверна не вызывают у Вашего Высочества аппетита, — его голос был тихим, но каждое слово звучало как отточенное лезвие. — Или, возможно, вас смущает простота наших обычаев? В Лифоне, как я слышал, трапеза — это целое представление. Может быть, вы ожидаете музыкантов? Или… особого слугу, который продемонстрирует вам безопасность каждого блюда?

Он вновь пытался загнать её в угол словами, вернуть контроль. Но его положение уже ослабло. Он выглядел как человек, предлагающий драгоценность, а на него смотрят как на безумца, протягивающего камень.

Дагна медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было ни смущения, ни вызова, лишь усталость. Усталость от этой игры, правил которой она даже не знала. Она не ответила, просто снова отвела глаза, устремившись в пустоту. Её безразличие было абсолютным, и оттого — царственным.

В зале кто-то тихо кашлянул. Другой придворный потянулся за кубком, пытаясь скрыть неловкость. Ритуал был нарушен. Хозяин был публично унижен, но не отказом, а безразличием. Страшно было то, что принцесса даже не осознавала масштаба своего поступка.

Тишина в зале стала почти осязаемой, давя на уши. Но для Дагны внешний мир практически исчез. Он расплывался, как туман, а внутри неё звучал единственный закон, выжженный в памяти:

Сначала те, кто сражался. Потом те, кто охранял. Потом остальные.

Она смотрела на стол, не на изысканные блюда и серебро. Она видела мясо. Просто мясо. Жирное, с запахом дыма, настоящее. Этот стол, этот пир… Он был чудовищно похож на другой. Тот, что устраивали после удачной охоты в её клане. Тот, куда её, маленькую и вечно голодную, не пускали, пока не получат свою долю воины и дозорные.

Она помнила, как стояла в тени, сглатывая слюну, и наблюдала, как старшие разбирают лучшие куски. Она зарабатывала свою еду. Силой, ловкостью, терпением.

А здесь…

Ее взгляд медленно скользил по лицам сидящих за столами. Торгрим. Его военачальники сегодня не участвовали в битве. Не стояли на страже у стен. Они просто… сидели. И еда оказалась… предложена. Ей. Той, кто не сделала ничего. Она просто пришла и заняла белый трон.

Неужели здесь всё так просто?

Эта мысль была настолько чуждой, что разум отказывался ее принять. Она противоречила всему, что она знала о мире. Мир — это борьба. Мир — это достижение. Мир не дарит ничего просто так. Особенно пищу.

И тут её сознание, привыкшее к прямой логике, нашло ответ. Страшный и очевидный.

Если еду дают без усилий… значит, это не настоящая еда.

Её глаза, широко раскрытые, уставились на кусок мяса на тарелке. Он был идеально прожарен, с розовой солью и веточкой розмарина. Но она видела не это. Она видела скрытый яд. Обман. Плату за что-то ужасное, о чём она ещё не знала. Возможно, плату за неё саму. За то, что она здесь, и лжёт.

Её дыхание перехватило. Грудь сдавило. Она не боялась отравления. Она боялась этого необъяснимого, этого нарушения законов природы. Еда, не заработанная кровью и потом, не могла быть честной.

Торгрим наблюдал за ней. Он видел, как её лицо, до этого застывшее в высокомерной маске, исказилось. Он видел не презрение, а… смятения. Глубокую, животную тревогу. Её пальцы вцепились в подлокотники так сильно, что ещё немного — и они сломаются. Она дышала быстро и поверхностно, как зверь, учуявший невидимую ловушку.

— Ваше Высочество? — его голос эхом разнесся по комнате, но не смог вывести ее из транса. — Вам нехорошо?

Луциан, наблюдая за ее состоянием, осознал многое и ничего одновременно. Он видела, что она на грани, но не понимал почему. Может, она голодна? Или еда ей не по вкусу? Что с ней происходит? Он хотел подняться и сделать едва заметный шаг вперед, чтобы поймать ее взгляд, но она продолжала смотреть на еду, словно зачарованная.

Дагна медленно подняла голову и встретилась взглядом с Торгримом. Ее глаза, пустые и потерянные, были полны боли.

— Я… — ее голос дрожал, словно она боялась говорить. — Не сражалась.

Эти слова повисли в воздухе, непонятные для всех, кроме нее.

Торгрим нахмурился, сбитый с толку. Это было не придворное лукавство. Это была чистая правда, грубая и несвоевременная, как удар молотом по тонкой работе часов.

— Что вы имеете в виду? — переспросил он, не в силах понять.

Но Дагна уже отвернулась. Она снова посмотрела на стол, и теперь в ее взгляде читалась не тревога, а решимость. Она не могла позволить себе принять эту еду. Не могла нарушить закон, который был единственным порядком в ее хаотичном мире. Она медленно отодвинулась от стола. Ее движение было красноречивее любых слов.

Она отказывалась не только от угощения. Она отказывалась от правил его мира. От его власти. От гостеприимства, которое он пытался ей оказать.

И на этот раз ее молчание стало не оскорблением. Это было объявление войны. Войны между двумя мирами, между законом силы и силой закона, между дикаркой, живущей по праву когтя, и правителем, чья власть строилась на ритуалах и традициях. И в этот момент Торгрим наконец увидел истинное лицо своей невесты. Не принцессы. Не обманщицы. А дикого зверя, попавшего в клетку цивилизации, который отказывался принимать пищу из ее рук.

Торгрим наблюдал, как она отодвигается, и впервые за вечер его уверенность дрогнула. Не злость — сначала это было холодное недоумение, острое, как лезвие ножа. Неужели? — пронеслось у него в голове. Она серьезно отказывается? От еды? От ритуала? От доверия, на котором держится все?

Это был не просто жест. Это был вызов всей системе, которую он выстраивал годами. В мире, где каждое слово — монета, а каждый жест — договор, ее молчаливый отказ был равносилен разрушению всех мостов. Всех без исключения.

И тогда, сквозь ярость, до него дошло. Он смотрел не на обиженную принцессу. Он смотрел на хищницу, попавшую в ловушку. Она не вела переговоры. Она не искала выгоды. Она перегрызала свою лапу, чтобы не остаться в его клетке. Ее закон — ее коготь и зуб — был для нее важнее сытости, безопасности, жизни.

В его груди, под доспехами придворной холодности и железной воли, что-то дрогнуло. Не страх. Нет. Холодное, первобытное узнавание. Перед ним была не просто сила, которую можно сломать интригой. Перед ним была стихия, которую нельзя приручить. Она не признавала его правила, потому что у нее были свои.

Тишина длилась бесконечно. Под тяжестью десятков взглядов, Торгрим нащупал ее. Не уязвимость — это было слишком легко. Он нашел трещину между их мирами, куда можно было вставить клин.

Вот она, — пронеслось у него в голове, — живет по своим законам. Жестким, простым, неоспоримым. Что ж. Значит, бить нужно по ним.

Он медленно поднял руку. Жест был не просто властным; он был ритуальным. Как жрец, воздевающий руку перед жертвоприношением.

Ты ценишь свой закон, принцесса? Прекрасно. Тогда познакомься с моим. Он старше, сложнее и… куда беспощаднее к тем, кто его нарушает.

— Нет, — ответил Торгрим, его голос звучал тихо, но в нем ощущалась холодная, почти хирургическая расчетливость. Он смотрел на Дагну, и в её глазах, мгновение назад полных решимости, мелькнул первый признак осознания ловушки. Да, именно так. Ты думала, что твой отказ — это личная война? Ошиблась. В моем мире ни один поступок не остается личным. Он всегда затрагивает всех.

— Это неправильно.

Торгрим отодвинул свою тарелку, и этот жест был театральным, но в этой театральности была его сила. Он превращал личный протест Дагны в публичное оскорбление для всего зала.

Ты отказываешь не только мне одному. Ты отказываешь всем им. Их традициям. Их голоду. Их праву пировать в своем доме. Посмотрим, насколько твоя правота выдержит тяжесть их взглядов.

— Пока гостья не разделит с нами хлеб и соль… никто не притронется к пище, — сказал он, делая паузу, чтобы насладиться тем, как его слова, подобно яду, проникают в сознание собравшихся. — Иначе это будет неуважением. К ней. Ко мне. И ко всему залу.

Он положил руки на стол, чувствуя под пальцами грубую поверхность дерева. Этот стол был символом его власти, его очага, его мира.

Ты говоришь на языке силы? Я понимаю его. Сила — это не только когти и зубы. Сила — в способности заставить других подчиниться твоей воле. И сейчас я направляю против тебя силу всего моего двора. Целый зал голодных волков, которых ты лишаешь добычи.

— Я не прошу их насытиться, Ваше Высочество. Я прошу их… попробовать.

В его голосе не было насмешки, а скорее нечто гораздо более опасное — разумная и неумолимая настойчивость хищника, загнавшего жертву в угол.

Хотя бы один кусок, — думал он, глядя на её напряженное лицо. Сделай первый шаг. Нарушь свой священный запрет. Прикоснись к моему миру, и он начнёт поглощать тебя. Твоя сила — в твоей неприступности. А я предлагаю тебе сделку. Твой голод — против голода всех этих людей. Твоя правота — против их ярости. Давай, принцесса, покажи, что для тебя важнее: твой закон или их спокойствие.

Давление, которое до этого было размытым, теперь сконцентрировалось в ослепительный луч. Теперь на Дагну смотрели не только глаза Торгрима, но и весь зал. Голодные, раздражённые, недоумевающие взгляды его вассалов. Своим упрямством она лишала их еды. Она становилась причиной их дискомфорта. В этом была её страшная, неоспоримая сила.

Луциан чувствовал, как его охватывает стыд. Он превратил это в личное оскорбление всего собрания. Гениально и подло.

Дагна ощущала, как стены сжимаются вокруг неё. Закон её клана сталкивался с другим законом — законом толпы, законом власти. И он побеждал. Она не могла брать на себя ответственность за то, что другие останутся голодными. В её мире голод был священным понятием.

Ее взгляд метался по сторонам, словно она пыталась вспомнить что-то важное. Как они это делали? Как держали эти странные приборы? Память, обычно острая и цепкая, подводила ее, оставляя лишь обрывки: изящный жест Алисии, ломающей хлеб; уверенное движение Торгрима, разрезающего мясо.

Дрожащая рука потянулась к вилке. Пальцы, привыкшие сжимать меч или разрывать мясо, неуклюже обхватили тонкий серебряный прибор. Она взяла нож. Движения были угловатыми, лишенными плавности. Она не резала, а скорее давила на мясо, с трудом отделяя маленький кусочек. Тот упал на тарелку с глухим стуком. Она поднесла его ко рту.

Все замерли, наблюдая за неуклюжими действиями. Это было не похоже на трапезу знатной дамы. Это был ритуал первобытного человека, познающего магию чуждых ему инструментов.

Она закрыла глаза и поднесла вилку ко рту. Затем отправила кусок внутрь.

И тут произошло нечто неожиданное.

Пока она жевала, ее лицо, напряженное и неподвижное, покрылось бледностью. По щеке медленно скатилась слеза, прозрачная и чистая, оставив влажный след. Дагна не всхлипнула, не издала ни звука. Она просто сидела с закрытыми глазами, а слеза продолжала свой путь, словно выдавленная изнутри напряжением, стыдом, голодом и тоской по простому куску мяса у костра.

Она не знала, что это. Это не была боль. Это был слом.

Зал погрузился в ошеломленное молчание. Гнев и раздражение уступили место культурному шоку. Перед ними была не высокомерная принцесса, а… ребенок? Испуганное создание? Они увидели чистую, неподдельную человеческую эмоцию, которую невозможно сыграть.

Деймос, наблюдая за происходящим, почувствовал, как внутри что-то перевернулось. Его расчеты, его планы — все это дало трещину. Она перестала быть для него пешкой. Она стала… человеком. Уязвимым, страдающим. Эта уязвимость была страшнее любой маски. Она способна на это? — мелькнуло в его голове, и этот вопрос был полон удивления.

Луциан смотрел, и его сердце сжалось. Это был провал. Это был конец. И… это была всепоглощающая жалость.

Алисия застыла в оцепенении, забыв о своей роли. Перед ней рушилась стена. Стена дикарской упёртости, за которой она, как думала, не было ничего. Но за ней оказалось… нечто иное.

Даже Торгрим был ошеломлён. Он ожидал увидеть злость, высокомерие, панику. Он ждал, что она сломается. Но он не ожидал этого.

Алисия поднесла вилку ко рту. Увидев единственную слезу, скатившуюся по её щеке, Торгрим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это была не капитуляция. Капитуляцию можно принять и даже насладиться ею. Это было нечто большее.

Всё пошло не так. Она была скалой, неприступной и ясной в своём отказе. А теперь… теперь она была тем же камнем, из-под которого внезапно забил родник холодной и чужой воды. Его расчёты, его тонкие манипуляции разбились не о её упрямство, а об эту молчаливую, необъяснимую воду.

Он пытался давить на её слабость, ожидая трещины, надеясь, что она сломается в его пользу. Но треснула не она. Треснула сама реальность вокруг них. Он пытался вести свою игру, а она изменила правила, введя новую переменную — подлинную, беззащитную боль, лишённую театральности.

В его мире слёзы были оружием слабых, инструментом манипуляции. Её слеза не требовала ничего. Она просто была. В своей безмолвной искренности она оказалась страшнее любого крика. Она выжгла в нём странное, неприятное чувство — не вины, нет, он не позволял себе этого, а полной и абсолютной потери контроля.

Он выиграл. Она ела. Но в этот момент Торгрим с тревожной ясностью понял: он не сломил её. Он лишь заставил ее плакать. И эта победа пахла не триумфом, а чужим горем, вкус которого был ему непонятен и оттого отвратителен. Он смотрел на неё и больше не видел ни принцессу. Он видел загадку.

Дагна сидела, жуя этот проклятый, нечестный, самый вкусный и горький кусок в её жизни, и не могла остановить вторую слезу, предательски скатившуюся следом за первой.

Молчание в зале было густым, тяжёлым, как погребальный саван. Никто не смотрел, как она ест. Неловкость её движений, угловатость — всё это утонуло в оглушительной тишине, нарушаемой лишь тремя звуками: глухим стуком её прибора о тарелку, мягким стуком ножа, разрезавшего мясо, и тихим, почти неслышным глотком.

Они видели только слезу. А потом — вторую. И все, что они думали, все их воинственное недоумение, сменилось одним гнетущим, унизительным вопросом: мы что, довели до слез дочь Богини?

Это была ярость, которую они не могли постичь. Не тот гордый гнев, который можно было бы оспорить или сломить. Это была хрупкая, человеческая эмоция, заставившая даже самых жестоких воинов Эшверна опустить глаза. Они ощущали себя не победителями, сокрушившими гордость, а грубыми животными, втоптавшими в грязь редкий и чуждый цветок.

Внутри Дагны бушевала война, рядом с которой их молчание казалось лишь тихим отголоском.

Сначала были те, кто сражался. Потом те, кто охранял. А после — те, кто оказался лишним: я.

Она не ела. Она боролась. Боролась с собственным законом, собственным кодексом, собственным представлением о справедливости. Каждый кусок, который она отправляла в рот, становился предательством. Предательством той голодной девочки, которая стояла у двери пиршественного зала и наблюдала, как едят другие. Девочки, знавшей своё место — в самом конце, на объедках.

Там, где прежде я ела последней и то, что оставалось… теперь я ела первой.

Две реальности сталкивались каждый раз, когда она открывала рот, с каждым глотком. Реальность выживания, где всё имело свою цену, измеренную кровью и потом. И реальность этого зала, где еду просто давали. Просто так. За то, что ты был.

Я не сражалась. Не охраняла. Но… за что же тогда?

Этот вопрос разрывал её изнутри. Она искала хоть какое-то оправдание, хоть один повод, который давал бы ей право сидеть здесь. И не находила ничего, кроме лжи. Чужого имени и чужого платья.

Эта мысль приносила одновременно освобождение и разрушение. Освобождение — потому что обещала мир, где не нужно было доказывать своё право на жизнь каждый день. Разрушение — потому что обесценивало всю её предыдущую жизнь, всю борьбу, все шрамы. Если здесь всё так просто… то для чего она сражалась? Для чего выживала? Ради чего?

Она взяла следующий кусок. Её рука дрожала. Вкусная, сытная еда застряла в горле комом. Она чувствовала себя узурпатором. Вором. Она заняла место, которого не заслужила, и ела еду, на которую не имела права по законам своего мира.

Но всё же… она ела. Потому что приказ Торгрима стал законом в этом зале. И потому что отказ означал бы голод для других. В этом вывернутом наизнанку мире это был её единственный понятный долг — не быть обузой для стаи.

Она проглотила ещё один кусок. Слезы стекали по её лицу беззвучным потоком, смешиваясь со вкусом мяса и розмарина. Она не вытирала их. Она сидела неподвижно, как статуя, из глаз которой текла живая кровь её разрушенных принципов.

Зал, наблюдая за этой безмолвной трагедией, понимал только одно: они стали свидетелями чего-то глубоко личного, страшного и непостижимого. Они сломали не принцессу. Они сломали человека. И никто, даже сам Торгрим, не знал, как справиться с этой тихой, всеобъемлющей победой, которая пахла поражением и солью чужих слез.

Алисия смотрела на слёзы, стекающие по лицу Дагны, и ничего не чувствовала. Ни торжества. Ни жалости. Ни злорадства. Лишь холодную, бездонную пустоту, как пространство между звёздами. Для неё слёзы были лишь биологическим процессом, странным и ненужным механизмом, который она изучала по книгам и придворным спектаклям. Она видела, как люди плачут от радости, горя, боли. Но это всегда было… действием. Игрой. Или слабостью.

Эллианора, дитя двух миров, обладала кровью, густой и золотистой, которая таила в себе силу, недосягаемую для смертных. Она могла ощущать магию, как другие чувствуют ветер, и одним усилием воли могла заставить дрогнуть каменную стену. Но эта же кровь лишала её чего-то важного — человеческой души. Грубые, простые эмоции в ней притуплялись, как звук за толстым стеклом. Она могла анализировать страх, но не могла почувствовать его всей глубиной. Могла симулировать гнев, но не ощущала его огненного жара в груди.

Эллианора была словно застрявшим существом между мирами. Небожители видели в ней нечто испорченное человеческой глиной, а люди — чудовище в шелках. Ни один из миров не принимал её как свою.

Эта женщина… эта дикарка, которая натянула на себя её маску, её имя, её судьбу… Она раздражала Алисию до исступления. До такой степени, что пальцы сами сжимались, представляя, как впиваются в её горло, чтобы заставить замолчать этот немой упрёк её собственной несостоятельности.

Почему?

Этот вопрос повис в её сознании, холодный и острый. Алисия ненавидела Дагну за её неуклюжесть, грубость и за то, что та позорила её, настоящую принцессу, даже не подозревая об этом. Но сейчас, глядя на её тихие, искренние слёзы, на внутреннюю борьбу, которую вела эта дикарка… Ненависть не угасла. Она стала иной. Более личной. Более ядовитой.

И тут, словно молния в кромешной тьме, её осенило.

Она увидела единственное живое существо в зале, которое было до боли похоже на неё саму.

Дагна была застрявшей между двумя мирами. Между миром своего племени с его жестокими, но честными законами и миром дворцов и интриг, правила которого были для неё непонятной грамотой. Она сидела за этим столом, но не принадлежала ему. Носила это платье, но оно ей не подходило.

Она — это я.

Мысль была настолько пугающей, что Алисия едва удержалась на ногах. То же чувство раздвоенности, та же тоска по несуществующему дому, та же ярость от того, что её заставляют жить не своей жизнью.

Разница была только в масштабах. Эллианора разрывалась между божественным и человеческим, Дагна — между дикой природой и цивилизацией. Но боль оставалась той же: боль отторжения, боль одиночества.

Именно поэтому Алисия её ненавидела. В каждом движении Дагны, в каждом её молчаливом страдании она видела искажённое отражение своей собственной, тщательно скрываемой боли. Алисия ненавидела её за то, что та осмеливалась проявлять свою боль. Показывать свои слёзы. В то время как Эллианора была вынуждена прятать свою боль глубоко внутри, под ледяными слоями высокомерия.

Она наблюдала, как Дагна машинально берёт очередной кусок еды, и впервые за вечер почувствовала нечто большее, чем раздражение. Что-то острое и колющее.

Это было не сочувствие. Никогда.

Но… понимание.

И это понимание сделало её боль ещё сильнее. Теперь она не могла просто ненавидеть эту девушку как неудачную копию. Теперь она видела в ней отражение своего собственного проклятия. Это сделало её ярость безвыходной, безысходной и по-настоящему страшной.

Война была проиграна.

Стена, которая стояла в душе Дагны с детства — стена из голода, борьбы и сурового закона, сначала сильная, потом слабая — дала трещину, а затем рухнула, рассыпавшись в пыль. Это произошло не от ударов мечей, а от тихого давления незнакомой роскоши и молчаливого ожидания.

Она сидела, и остатки еды на её тарелке казались ей уже не добычей, а… данью. Законом трофеем. Ей не пришлось сражаться за этот кусок. Не пришлось терпеть оскорбления. Не пришлось прятаться в тени и выжидать. Ей просто… дали. Потому что у неё было лиця принцессы. Потому что на ней было подходящее платье.

Она ощущала, как внутри нее что-то ломается. Не с болью, а с холодным, почти пугающим облегчением. Словно с ее плеч сняли тяжелые кандалы, которые она считала неотъемлемой частью своего существования.

Из-под руин ее прежних убеждений выползла ядовитая, но сладкая, как мед, мысль.

Она пронеслась в ее сознании так стремительно, что Дагна не успела ее осознать, но ее суть глубоко проникла в мозг:

А что, если… это может быть моим?

Нет необходимости бороться. Нет нужды что-то доказывать. Просто сиди и наслаждайся. Пока у тебя есть сила. Пока ты играешь чужую роль.

Это было лишь мимолетное озарение. Мгновение, когда она освободилась от самой себя. Рациональным умом она понимала, что это иллюзия. Что она живет чужой жизнью, играет чужую роль, и все это скоро закончится. Что нельзя позволять этому яду проникать в сердце.

Но сладость этого момента была слишком манящей. В ее подсознании бушевал огненный вихрь, и ее внутреннее «я», изголодавшееся по признанию, покою и чувству собственной значимости, тянулось к этому пламени, зная, что неизбежно обожжется, но не в силах сопротивляться его магнетизму.

Она взглянула на свои руки. Руки, привыкшие к грубой работе, к рукояти меча и весу кулака. Теперь они покоились на тончайшем шелке, и это казалось… правильным.

Подняв взгляд на Торгрима, она увидела его холодное, анализирующее лицо. Впервые за вечер в ее глазах не было ни страха, ни вызова. В них появилось что-то новое. Любопытство. Оценка. Она смотрела на него не как дикарка на вожака чужого племени, а как… принцесса на вассала. По крайней мере, она пыталась так смотреть.

Это была опасная игра. Игра, в которую она начинала верить. Всего на мгновение. На одно короткое, пьянящее мгновение.

В глубине ее души, в самом сердце этого огненного вихря, зародилась тихая, ясная и оттого еще более пугающая мысль:

Я хочу стать принцессой.

Не притворяться. Не играть. А стать. Обрести эту власть, это уважение, это право быть первой — не понарошку, а на самом деле.

Это было предательство. Предательство самой себя, своей крови, своего прошлого. Но старый механизм ее жизни сломался окончательно, а новый, ослепительный и манящий, только начал работать.

Два стола стояли друг напротив друга, как два берега одной реки.

За маленьким, скромным столом сидела свита. Алисия. Ее спина была прямой, но руки, лежащие на коленях, были белыми от напряжения. Она не ела. Она просто смотрела. Прямо перед собой.

За большим, главным столом все еще сидела Дагна. Тронный стул казался слишком огромным для ее хрупкой фигуры. Она тоже не двигалась, устремив взгляд в ту же точку.

Между ними оставалось всего несколько шагов по пустому паркету, но это казалось бездной. Бездной между мирами. Миром, где царила грубая сила и выживание, который Дагна знала с детства, и миром ледяной, божественной власти, который стал проклятием Алисии.

И одна общая черта. Черта одиночества и маски.

Дагна смотрела на Алисию и не видела в ней врага или соперницу. Она видела иллюзию, которая теперь жгла её душу. Осанка, спокойное лицо, сама манера существования — всё это было воплощением Принцессы. Той, кем она, Дагна, отчаянно хотела стать. В этом кратком мгновении завершенности, власти и неприступности она жаждала оказаться. Вырвать. Присвоить. Её взгляд был голодным, в нём не было ненависти — только жгучее, всепоглощающее желание занять это место по-настоящему.

Алисия смотрела на Дагну и не видела в ней дикарку или самозванку. Она видела горькую, болезненную правду. Правду о том, каково это — быть пленником собственной роли. Её глаза, ещё влажные от слёз, и неестественная, вымученная поза были кривым, но безжалостно точным зеркалом. Зеркалом, в котором отражалась её собственная жизнь — вечная игра, вечное притворство, вечное одиночество в толпе. Она смотрела на эту боль и попытку втиснуть себя в чужую форму и видела в этом насмешку над своей судьбой. Её взгляд был пустым и холодным, но в этой пустоте сквозила бездонная усталость от той же самой лжи.

В этот миг они не были врагами. Они были сокамерницами в одной тюрьме, разглядывающими друг друга через решётку.

И что-то изменилось в зале.

Столы стали одинаковыми. Паркет между ними перестал быть пропастью. Они сидели за одним большим, тёмным, бесконечным столом. Столом Притворства.

И каждая из них держала свою маску.

На лице Дагны застыла маска Вожделения. Маска того, кто увидел сладкий яд и решил испить его до дна, даже зная, что это отрава. В её глазах горел огонь новой, опасной веры.

На лице Алисии застыла маска Отрешённости. Маска того, кто слишком долго играл свою роль и забыл, что под ней скрывается живая плоть. Маска, отполированная веками крови и условностей до идеального, непроницаемого блеска.

Одна смотрела в будущее, видя в нём ослепительную, но ложную цель. Другая смотрела в прошлое, видя в нём бесконечную, изматывающую дорогу.

Одна хотела навсегда надеть маску. Другая уже не помнила, как её снять.

В звенящей тишине зала, под равнодушными взглядами каменных исполинов, они продолжали сидеть. Две принцессы. Две самозванки. Две пленницы. Две половинки одного проклятия.

Не двигаясь. Ни слова не говоря.

Просто держа маску.

Глава 19. Яд для всех

Он находился в своей кузне. Не в пышных залах и не в тронном помещении, а здесь, где воздух дрожал от жара, а воздух наполняли запахи угля и раскаленного металла. Здесь всё было предельно просто и ясно. Сила порождала форму, намерение — результат.

Бум.

Молот с грохотом опустился на заготовку, высекая сноп ослепительных искр.

— Поднимем тост за мудрость наших предков, — голос звучал как раскат грома, уверенный и властный. Торгрим начал игру, зная все её тонкости. Правитель видел перед собой лишь марионетку в жемчугах, которой кто-то дёргает за нити. Осталось лишь найти главную нить.

Бум.

— Сила… да, она хороша, — голос её дрожал, обрываясь на полуслове. Фразы звучали неуклюже, а тело оставалось деревянным. Он заметил её напряжение, дрожь в руках. Это была стандартная реакция испуганной девушки, которая пыталась казаться сильной. Значит, она боится. Значит, её можно сломать. Он нашёл слабое место и надавил.

Бум. Ещё сильнее.

— Медведь может задавить, но у щенка… острые зубы, — взгляд её был полон вызова, но не страха или расчёта, а чистого, животного инстинкта. Впервые за долгие годы кто-то посмотрел на него не как на правителя, не как на угрозу, а как на равного в схватке. Это было… ошеломляюще.

Бум. Удар пришёлся мимо цели.

Её слеза.

Он застыл, молот упал на пол. Раскалённый металл шипел на наковальне, напоминая о незавершённой работе. Но работа разума была важнее.

Он думал, что за маской скрывается сталь. Закалённый клинок тайной силы, дрожащий от напряжения, но готовый в любой момент разрубить его планы. Он пытался увить блеск этой стали, оценить её качество.

Но вместо стали он нашёл плоть.

Её трясло не от скрытой мощи. Её трясло от внутренней борьбы, от боли. Она не прятала оружие. Она прятала рану. И его удар, расчётливый и точный, попал не в доспехи, а в незажившую рану.

— Я… никогда не сражалась, — её голос звучал тихо, почти шепотом.

Торгрим поднял заготовку клещами и вернул её в горн. Пламя лизало металл, и в свете факелов он увидел её лицо — не надменное и не испуганное, а растерянное. Он заставил её нарушить что-то важное. Что-то священное.

— Я никогда не сражалась, — она повторила, и её голос дрожал ещё сильнее.

Он вновь вынул раскалённый металл, но на этот раз не стал бить по нему. Он наблюдал, как он медленно остывает, теряя свою ярость, возвращаясь к серому цвету. Затем он положил его на наковальню и сел на грубую деревянную скамью у стены.

Эта фраза застряла у него в голове, как заноза. Это не было оправданием. Это было признанием. Фундаментальный закон её жизни, который он, сам того не желая, заставил её нарушить.

Принцип.

Он нашёл его. Железный и незыблемый. Не брать того, чего не заслужил в бою.

Вот почему она не ела. Не от высокомерия. Не от страха отравиться. А потому что в её представлении сидеть за этим столом и принимать пищу было привилегией, которую нужно было заслужить кровью. А она никогда не сражалась.

И тогда его тактика, его давление — заставить её есть под угрозой голода для других — сработали не потому, что сломали её гордость. А потому, что столкнулись два её принципа: «Не брать того, чего не заслуживаешь» и «Не вреди своим». И второй оказался сильнее.

Мысль вспыхнула в его сознании, как новая искра в горне.

Он не был знаком с ее принципами, но теперь понимал, что они существуют. Эта принцесса, эта волчица в человеческом облике, жила по какому-то внутреннему кодексу, дикому и загадочному для него, но абсолютному для нее.

Если бы он смог найти эти принципы… Если бы он смог добраться до них и воздействовать только на них…

Он представлял себе это не как грубую пытку, а словно тонкую работу ювелира, который точно знает, куда надавить, чтобы расколоть алмаз по его естественной грани.

Что если один из ее принципов — не лгать? И он поставит ее перед выбором: солгать или предать одного из своих? Что если она всегда защищает слабых? И он организует публичную казнь невинного слуги? Что если ее принцип — никогда не отступать? И он загонит ее в ловушку, откуда единственный выход — побег?

Каждый такой удар не будет направлен на тело, а на душу. Он не просто причинит боль. Он заставит ее саму разрушать себя, разрываясь между двумя частями своей сущности. Это будет не манипуляция через страх. Это будет управление через экзистенциальное страдание.

И в конце этого пути… Что останется? Покорная, сломленная марионетка? Или взбешенный, непредсказуемый зверь, у которого отобрали все, что делало его хоть немного управляемым?

Торгрим поднялся и снова взял молот. Но теперь его движения стали не яростными, а точными. Он не ковал меч. Он создавал инструмент. Тонкий и точный.

Он проиграл обед. Но он нашел не слабость. Он обнаружил механизм. Загадочную, дикую машину по имени Дагна, и теперь начинал понимать, как добраться до ее шестеренок и рычагов. Один винтик он уже нашел. Ему оставалось найти остальные.

Следующий шаг был очевиден. Наблюдать. Собирать информацию. Каждое ее слово, жест, реакция — все это становилось ключом к разгадке ее внутреннего устава.

Ему нужно было изучить ее, как изучают поведение редкого хищника.

Он больше не видел в ней принцессу. Он видел сложный замок, состоящий из принципов и инстинктов. И ему уже не терпелось найти к нему ключ.

Удар молотом по остывшему металлу прозвучал глухо и бесстрастно, как приговор.

Тишина кузницы сомкнулась вокруг, и в этом молчании родился новый план. Он больше не видел ни зала, ни слез. Перед его внутренним взглядом разворачивалась другая картина.

Он видел Игру. бесконечно сложную, где фигурами были не кости и дерево, а души людей. И он только что нашел ключ к самой важной из них.

Он представил ее не как женщину, а как необычный механизм, скрывающийся за обликом Эллианоры. Механизм, чьи шестеренки и пружины были выкованы из незыблемых, диких принципов. И он, сам того не осознавая, уже нашел один из таких винтиков — тот, что гласил: «Не брать того, что не заслужил».

И вот он представил, как берет в руки тонкую, отполированную иглу. Игла была сделана из чистого золота Эшверна, но ее кончик был смочен ядом — ядом незаслуженных милостей и даров.

Первый укол. Он вводит иглу. Глубоко. Туда, где живут ее принципы. Он видит, как тело Эллианоры содрогается от боли и… наслаждения. Ибо золото — сладостно. Из иглы тянется первая шелковая нить. Он аккуратно подцепляет ее пальцами, ощущая легкое натяжение на другом конце.

Второй укол. Третий. Он не действует наугад. Он ищет слабые, скрытые места. Каждый раз — изящное, почти невесомое движение. И каждый раз — еще одна нить, ложащаяся ему в ладонь. Алые, золотые, черные. Нить стыда за принятый дар. Нить вины за благополучие свиты, достигнутое ценой ее унижения. Нить растущей зависимости от этого странного коктейля из боли и наслаждения.

Он не принуждает её силой. Он лишь дёргает за ниточки, и она, повинуясь своей внутренней логике, как сломанный механизм, делает шаг навстречу. Чтобы заглушить боль одного принципа, ей приходится предавать другой. Чтобы защитить своих близких, она вынуждена принять его яд.

И вот он уже может видеть будущее. Он видит, как она сама тянется к нему руками, в которых чувствовалась пустота. Её глаза полны не мольбы о пощаде, а желания получить новую дозу. Очередной подарок, знак внимания, который сожжёт её изнутри, но без которого она уже не сможет обойтись. Её принципы, некогда бывшие стальным каркасом, теперь превратились в тонкие нити, которые он держит в своей руке.

В другой руке он уже плетёт сеть. Большую, тёмную, бесконечную. Сеть, в которую он хочет поймать не просто принцессу в жемчугах. Через неё, через эту марионетку, он протянет свои нити к самому Лифону. К трону Богини.

Он станет тенью за спиной королевы. Игрушкой для дочери божества. И никто, даже она сама, не поймёт, что каждое её слово, каждый жест и каждый указ — это лишь эхо тихого щелчка пальцев Владыки Эшверна.

Молот больше не нужен. Оружие стало бесполезным. Он нашёл более изощрённое орудие. Он нашёл слабость, которая сама превратилась в ошейник.

Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять молота, теперь неподвижно лежат на коленях. Внутри него всё ещё бушует, но это уже не гнев, а холодная, кристаллизующаяся ясность.

«Свадьба».

Он мысленно произнёс это слово, и оно рассыпалось пеплом. Брак с принцессой Лифона? Это театр для глупцов. Узаконенная петля на шее, где каждая улыбка — это обязательство, каждая брачная ночь — потенциальная угроза, а каждое рождённое дитя — мина замедленного действия под фундаментом его власти. Нет. Это путь слабого, того, кто надеется купить безопасность ритуалом.

Он не такой.

Он хочет мира. Мир важен. Стабильные границы, открытые торговые пути, гарантия того, что армия Богини не обрушится на его земли. Но теперь он видит иной способ его обеспечить. Не союзом, основанным на хрупком договоре и ложной любви, а контролем.

Человек человеку — волк. Правитель правителю — враг. Это единственный закон, который он по-настоящему уважает. И как враг, он видит в Лифоне не равную силу, а уязвимость. И её имя — Эллианора.

Его золото? Невысокая цена. Его время и терпение? У него их избыток, накопленный годами правления этой каменной твердыней. Он может потратить годы. Десятилетия. Он может быть водой, точащей камень.

Он снова закрывает глаза, и перед ним с пугающей ясностью встаёт образ.

Он сидит в темноте своего кабинета. В его руках невесомая, но прочная паутина из тысяч шёлковых нитей. Они тянутся через залы, горы, границы, в золочёные покои Лифона. А на конце… она. Не принцесса, а марионетка. Её движения изящны, её слова полны власти, её указы меняют судьбы царств. Но каждое её движение — это лишь отзвук лёгкого движения его пальцев. Каждое её решение — это эхо его воли, перешепнутое ей через эти нити.

Она будет считаться, что правит. Её мать-Богиня будет уверена, что её дочь обрела наконец мудрость. А Лифон будет бездумно следовать указаниям Эшверна, не подозревая об этом.

Мир станет. Железным и нерушимым. Не миром соглашения, которое можно расторгнуть, а миром раба, который и не мечтает о свободе, потому что цепь невидима и удобна.

Он одарит её всеми богатствами Эшверна. Он облачит её в самые дорогие ткани, умастит её редчайшими благовониями. Он сделает её жизнь сплошным сладким ядом незаслуженной милости. И она будет жадно поглощать его, рыдая и содрогаясь, потому что к этому яду возникнет непреодолимая жажда. Потому что без него её истинное «я», её дикарская сущность, начнёт страдать.

Он не просто посадит её себе на шею. Он проникнет в её мысли. Станет тем голосом внутри, который будет шептать: «Возьми. Это для твоих людей. Это для мира». И она будет брать. И с каждым принятым даром она будет отдавать ему частичку своей воли.

Торгрим медленно поднялся. Его тело было измучено усталостью, но разум оставался ясным и острым. Он погасил последнюю лампу, и кузня погрузилась в темноту, наполненную запахом остывшего металла и пепла.

Выйдя из кузни, он не направился в свои покои. Вместо этого он медленно шёл по пустынным коридорам цитадели, освещённым факелами, и его шаги эхом отражались в такт работе его ума.

Странно. Мысль, острая и холодная, пронзила его тщательно выстроенную конструкцию, как шило в бок.

Лифон — одна из самых богатых империй. Их корабли полны шёлка и пряностей, а их дворцы сверкают золотом и самоцветами. Они могли бы приобрести полдюжины таких княжеств, как Эшверн, даже не почувствовав значительной потери. Это был бы всего лишь дипломатический жест, щедрый подарок.

И принцесса Эллианора… Судя по тому, что он знал, она была далеко не аскетом. Её двор в Лифоне славился роскошью, а её гардероб стоил целое состояние. Она выросла в центре богатства и власти, где получение подарков было таким же естественным, как дыхание.

Так почему же? Почему здесь, в его зале, его сравнительно скромные (по сравнению с лифонскими сокровищами) дары вызвали у неё такую бурю эмоций? Такую внутреннюю борьбу? Такую… боль?

Она не отказывалась от дорогих вещей, мелькнуло у него в голове. Но здесь она была уже не той.

Это противоречило его логике. Механизм, который он только что с торжеством разгадал, дал сбой. И это произошло ещё до того, как он начал его тестировать. Первый же эксперимент показал результат, который не соответствовал его ожиданиям.

Он остановился у высокого арочного окна и посмотрел в темноту, где едва угадывались очертания спящих гор. Внутри него нарастала тихая ярость. Но не на неё. На себя. Он упустил что-то важное. Что-то фундаментальное.

Возможно, дело было не в самой роскоши. Возможно, дело было в… контексте. В Лифоне она чувствовала себя как дома. Она была дочерью Богини. Роскошь была её по праву рождения, частью её мира, которую она принимала без сомнений. Она была частью системы.

А здесь… Здесь она оказалась в логове волка. Каждый его подарок был не просто вещью. Это был сигнал. Вызов. Напоминание о её положении заложницы, пусть и почётной. Возможно, её принцип заключался не в том, чтобы не брать ничего, а в том, чтобы не быть обязанной врагу. Не принимать милостей, которые впоследствии могли бы быть использованы против неё.

Или… Может быть, всё было ещё глубже.

Возможно, она просто мастерски играла? Возможно, её внутренняя борьба, её слёзы были всего лишь тщательно продуманным спектаклем, чтобы сбить его с толку, вывести из равновесия и заставить усомниться в своей логике?

Нет. Это было слишком очевидно, слишком искренне. Такое не сыграть.

Значит, правда где-то посередине. Правда в том, что он до конца не понимал, кого пытается запутать своими уловками. Он нашёл одну нить, но не знал, к чему она привязана на другом конце. Когда он тянул за неё, откликалось что-то совсем иное.

Развернувшись, он продолжил свой путь вглубь цитадели. Холодная ярость уступила место ледяному, сосредоточенному интересу. Охота продолжалась, но правила игры только что изменились. Его противник оказался не просто диким, но и непредсказуемым. А значит, в десятки раз более опасным.

И в сотни раз более интересным.

***

Торгрим застыл, его силуэт четко выделялся на фоне мерцающих факелов, освещающих полированный обсидиан пола. В его голове мысли вспыхивали, как молнии в грозовом небе, — отрывочные, хаотичные, но каждая из них была направлена в одно и то же место.

Лифон. Бесчисленные сокровища. Ее покои, должно быть, затмевали его собственные.

Она принимала дары как нечто само собой разумеющееся — легкий кивок, холодная благодарность.

Её лицо за его столом. Яростная борьба с куском мяса, слезы.

Эти образы не сочетались. Они накладывались друг на друга с неприятным сухим треском, как неправильно подогнанные пластины доспеха.

И вдруг, как лезвие ножа в трещину между плитами, ворвалась мысль. Простая, но гениальная. До абсурда.

А что, если это не она?

Он отшатнулся от этой мысли, как от прикосновения раскаленного металла. Это было невозможно. Кощунственно. Подменить полубожественное существо? Это грозило не просто смертью, а полным уничтожением. Тот, кто решился бы на такое, должен быть либо безумцем, либо… гением, чья воля превышала страх перед небесной карой.

Он беззвучно и горько рассмеялся. Нет. Он искал сложность. Искал тайные интриги в её поведении, многослойные игры, скрытые послания. Он был мастером интеллектуальных лабиринтов, и поэтому его разум отвергал самое простое решение — прямое и узкое, как клинок.

Кто в здравом уме станет изображать существо, считающееся полубожественным?

Он отказывался верить в саму возможность. Его железная картина мира не допускала существования такого безумного пазла. Он не верил в богов. Его вера была в камень под ногами, сталь в руке, несгибаемую волю. Вера должна быть только в себя. Всё остальное — иллюзии для слабых.

Однако.

Силу Лифона нельзя было игнорировать. Ту самую силу, которая исходила от их Богини. Он видел её следы. Он не верил в её источник, но был вынужден признать реальность реки, которая из него вытекала. Эта сила была мощной, как горная лавина. Её нельзя было отрицать, можно было только попытаться направить или пережить.

И теперь эта сила, воплощенная в хрупкой девушке, вела себя не как река, а как дикий, непредсказуемый поток, разрушающий все его расчеты.

Он закрыл глаза, и перед ним встало её лицо в момент, когда она смотрела на него после слов о щенке и медведе. В её глазах не было ни божественного величия, ни придворной надменности. В них был вызов. Чистый, первобытный, животный. Взгляд зверя, загнанного в угол, но не сломленного.

Этот взгляд не вмещался ни в одну из известных ему категорий. Ни в принцессу, ни в самозванку. Он был чем-то иным. Чем-то особенным.

Механизм, который он с таким торжеством начал разбирать, оказался не просто сложным. Он был собран из неизвестных ему деталей, по чертежам, написанным на непонятном языке.

Торгрим разжал пальцы, которые не осознавал, как сжимал в кулаки. План с использованием золотого яда не был отвергнут. Нет. Он был отложен, как откладывают слишком грубый инструмент, осознав, что имеешь дело с хрупким, но смертельно опасным артефактом.

Сначала — идентификация. Нужно было понять природу этого материала. А для этого требовалось создать условия, где этот материал сам проявит себя. Без давления. Без прямых вопросов.

Он оттолкнулся от стены и медленно двинулся по коридору, глядя, как его тень, огромная и искажённая, пляшет на стенах. Ситуация усложнилась, но в его груди зашевелился азарт, острый и холодный, как эшвернский ветер.

Теперь он не просто хотел марионетку — он жаждал разгадать загадку. И если его догадки окажутся верны, то в его руках будет не просто нить к трону Лифона — он получит ключ к самой большой тайне империи.

Ему бросили шестерёнку, и он, азартный игрок, привыкший к сложным комбинациям, набросился на неё. Его ум, отточенный анализом многоходовых стратегий, с жадностью ухватился за этот скромный предмет. Он вертел её, изучал каждый зубчик, строил догадки, создавал теории. Каждая новая мысль казалась прорывом, каждое предположение — шагом к разгадке.

Забавно, но он планировал ввести Эллианору в заблуждение с помощью золотой иглы, медленного яда незаслуженной милости. Однако сам того не осознавая, он уже подсел на свою собственную иглу. Эта шестерёнка стала его игрушкой, той самой, что дают ребёнку, чтобы он сидел тихо и был занят. И он действительно был занят. Его разум усердно трудился, изучая каждый изгиб, каждый зубчик. Она тешила его самолюбие — ведь разгадывать сложные загадки достойно правителя. Она радовала и интриговала, создавая иллюзию полного контроля над ситуацией. Он был уверен, что вот-вот доберётся до сути.

Но в это время он всё глубже погружался в паутину, даже не замечая этого. Пока его взгляд был прикован к одному куску металла, кто-то другой уже расставлял новые ловушки, протягивал новые нити. Он был так поглощён изучением дерева, что не видел леса, в котором его уже окружили.

Его подход был простым, дерзким и рискованным. Он исключал саму возможность такого наглого обмана. Он слепо верил в свою правоту, строя в уме дворцы, пока под ним рыли яму.

В этом и заключалась гениальность замысла.

Пару часов назад

Банкет завершился капитуляцией.

Это было общее, тягостное и безрадостное поражение. Никто не одержал верх. Торгрим не сломил принцессу — он довел её до слез, и эта победа оказалась горче любого поражения. Дагна не смогла защитить свой закон — она предала его, и это предательство изнутри обожгло её сладким ядом нового желания.

Зал опустел, оставив после себя лишь тяжелую тишину, припавшую к каменным плитам, и запах остывшей еды. Воздух был густым и душным, как будто пропитанным испарениями чужих унижений и её собственной растерянности.

Алисия не заметила, как покинула зал. Её ноги сами несли её, повинуясь одному инстинкту — уйти. Покинуть это душное место. Забыть Эшверн, эти давящие стены, этот запах обсидиана и холодного металла. Удивительно, но Торгрим одним ударом задел сразу двух зайцев и попал с пугающе точной меткостью. Прямо в её душу.

Она шла по бесконечным коридорам, и люди, выходившие вместе с ей, расплывались в её сознании, превращаясь в размытые пятна. Она не видела их лиц; всё было, как в густом тумане, сотканном из осколков её мыслей. Удар, который она получила, был разрушительным. Он бил не в броню, а под неё, в незащищённое сердце.

Внезапно она остановилась посреди оживленного перехода, и толпа обтекала её неподвижную фигуру, как вода. Она опустила голову и вдруг увидела, как её маска — маска высокомерия, её главная защита — рассыпается. Осколки падали ей в ладони, как хрупкие ледяные снежинки. Они не таяли, а превращались в холодную, колющую пыль былого величия.

С каждой воображаемой снежинкой, падающей в её ладонь, она чувствовала, как исчезает очередной слой её самой себя. Эллианора-Аделаида Марцеллина Лоренция фон Арвель де Лиссан. Дитя Богини. Принцесса. Всё это осталось лишь тонким слоем инея, который вот-вот растает от дыхания реальности.

Она стояла и смотрела на эти призрачные осколки в своих пустых ладонях, понимая, что за маской ничего не осталось. Ни ярости. Ни гордости. Лишь оглушительная тишина и холод. Холод, который был страшнее любого эшвернского ветра.

Она была одна. Совершенно одна. Без маски. Без имени. Просто женщина в центре чужого города с руками, полными её собственного пепла.

Алисия посмотрела на своё отражение в отполированной до зеркального блеска стене коридора. На миг ей показалось, что она видит не личину Алисии, а себя — настоящую. Эллианору. Ту, чьи черты должны были символизировать волю богов, чей взгляд должен был заставлять трепетать. Она искала в глубине тёмного камня ту самую, чью кровь веками лелеял её род, чьё рождение было пророчеством.

Но по коридору прошёл слуга, бросив на неё беглый взгляд. И в тот же миг отражение сменилось. Вместо принцессы в камне застыла Алисия. Сгорбленная, с пустыми глазами, с лицом, на котором застыла маска, ставшая уже слишком реальной. Тень. Призрак. Никто.

Она больше не чувствовала боли. Удар, нанесённый ей, погасил все эмоций, оставив лишь ледяное и безразличное опустошение. Её личность, её маска, её «Я» — всё то, что её народ так долго собирал как величайший пазл из веры и надежд, — разрушались с пугающей и неумолимой скоростью. Они рассыпались быстрее, чем воздвигались. Камень за камнем, уложенные веками, падали в бездну, и на их падение не было ни протеста, ни сил.

Она не понимала. Как? Что это было? Почему всё, к чему стремились другие — власть, признание, место в этом мире, за что они готовы были убивать и умирать, — почему в её руках это превращалось в прах? Почему божественное происхождение, вместо того чтобы служить щитом, стало клеткой? Почему тиара, с которой она ходила с детства, впивалась в кожу всё глубже, пока не начала сочиться не золотом, а чем-то тёмным и горьким?

Она была сосудом, созданным для нектара богов, но в неё почему-то влили уксус разочарования, и тонкий хрусталь её сущности давал трещины.

Она отвернулась от холодного отражения и пошла дальше, уже не ощущая под собой ног. Её вела инерция и смутная надежда, что в конце этого коридора будет комната, где можно закрыть дверь и на время забыть, что ты — проваленная миссия. Что ты — сломанный алтарь, перед которым больше не будут молиться.

А за её спиной, в бальном зале, оставалась другая — та, что на её месте научилась желать этой самой короны. В этой чудовищной симметрии заключалась вся жестокая ирония их судьбы. Одна теряла то, что другая только начала желать. И ни одна из них не знала, что в этом обмене потерь и обретений было более настоящее.

Внутри Алисии было что-то странное и неузнаваемое. Она не страдала астмой, но кислорода внезапно стало катастрофически не хватать. Она хватала воздух ртом, но его будто бы не было. Тяжёлый, пропитанный каменной пылью эшвернский воздух не приносил облегчения, лишь сильнее сдавливал горло. Дышать становилось всё труднее, будто невидимая рука сжимала ей грудь.

В панике она осознала старую истину, которая разъедала её изнутри: люди считали её божеством, а боги — человеком. И ни там, ни здесь не было места для неё. Было лишь пустое пространство, где терялось всё, что она могла бы назвать своим.

Два мира, божественный и человеческий, толкали её между собой, как мяч. Они оставляли её где-то посередине и, как художники-маньяки, безжалостно стирали старые контуры, рисуя новые линии, новый образ. Они удаляли всё, что, по их мнению, было чуждо, неудобно, неправильно. Её редкие и робкие попытки показать что-то настоящее тут же объявлялись неподходящими или, что хуже, слишком человеческими.

И самый страшный парадокс заключался в Дагне. Под маской самозванки скрывалась настоящая, пусть и дикая, пусть и неотесанная, но личность. У принцессы же была только маска. Не было собственного «Я». Не было ничего, кроме тихого, послушного эха чужих желаний.

Всё было так, потому что она была куклой. Прекрасной, дорогой, усыпанной жемчугами и бриллиантами. Её вечно наряжали, красили, завивали волосы и подкручивали винтики в спине, чтобы она держала осанку. Она лишь пассивно принимала все манипуляции, оставаясь где-то посередине — между божеством, которым не могла стать, и человеком, которым ей не позволяли быть.

И сейчас, когда её маска треснула под давлением чужой боли, винтики внутри начали скрипеть. Механизм дал сбой. Она, кукла, вдруг осознала весь ужас своего положения: у неё не было голоса, чтобы закричать. Не было воли, чтобы сбежать. Была лишь бешено колотящаяся в стеклянной груди пружина — слепая, немая и беспомощная. И от этого осознания дышать стало совсем невозможно.

Зачем?

Вопрос, острый как лезвие, пронзил туман отчаяния. Зачем она всё это делает? Почему она здесь, в этих каменных стенах, дыша этим спертым воздухом, терпя унижения от горного вульгара?

И тут же, холодной, отточенной сталью, пришел ответ. Ясный и неоспоримый.

Чтобы свергнуть правителя.

Карты сами плывут ей в руки. Наемники. Обман. Щит. Всё складывается слишком идеально. Слишком гладко, словно сама судьба ведёт её за руку. Да, именно так. Значит, нужно перестать рефлексировать и просто сделать то, ради чего всё это затевалось. Нужно… разрушить всё здесь. Снести эту проклятую стену, эти ритуалы, этот трон, который осмелился усомниться в ней.

Но почему?

Этот вопрос, рождённый не разумом, а холодком ужаса под сердцем, всплыл наружу. Здесь нет богов. Никто не молится её Матери. Здесь только люди: плоть, кровь и глина. Так почему же они так сильны? В чём их секрет, если у них нет божественной воли за спиной? Как они смеют быть столь могущественными без её благословения?

Самый страшный вопрос, который таился в глубине, выполз на поверхность, обнажив свою зловещую суть:

Если мои подданные поймут, что им не нужен бог… Если они увидят, что люди могут быть сильными и без её Матери, без её благословения… Что тогда произойдёт со мной?

Ответ пришёл мгновенно, обжигая душу ледяным огнём правды.

Меня выбросят.

Как куклу. Ту самую, с тысячью швов, которую старательно шили, чтобы она напоминала божество. Но швы расползутся, набивка высыплется, и все увидят, что внутри не божественная сущность, а лишь пыль, солома и шёпот, который выдавали за голос с небес.

Я стану не более чем… ненужной. Бесполезной. Старой, потрёпанной игрушкой, которую когда-то наряжали, а теперь, когда магия исчезла, выбросят на свалку за ненадобностью.

Этот страх — страх собственной ненужности — оказался в тысячу раз сильнее страха смерти. Смерть была бы концом, мученичеством, трагедией. Но быть выброшенной за ненадобностью… Это унизительно. Это означало бы, что я никогда и не была настоящей.

Именно поэтому она должна разрушить Эшверн. Не только ради власти или мести. А чтобы доказать самой себе и всем остальным, что боги — или их дети — всё ещё нужны. Что без них мир погрузится во тьму. Что она не кукла. Что у неё есть право существовать.

Но даже эта мысль, яростная и решительная, уже была пропитана ядом сомнения. Потому что если для доказательства своей нужности ей придётся уничтожить целое королевство… Не доказывало ли это как раз обратное?

Она найдёт ответ на этот вопрос. Не словами, не молитвами, не попытками вновь собрать рассыпавшуюся маску. Нет.

Огнём.

Мысль пронеслась в сознании, холодная и ясная, как эшвернская сталь. Всё будет в порядке. Она просто сожжёт всё дотла. Весь этот сорняк, всю эту ложь, которая осмелилась усомниться в её праве существовать. Этот мусор — люди, не знающие своего места, король, играющий в бога, сама эта серая, бездушная крепость — не должен существовать.

Историю пишут победители.

Старая, как мир, истина вдруг наполнилась для неё новым, личным смыслом. Неважно, что будет на самом деле. Важно, что останется в летописях. А в летописях будет сказано, что Дочь Богини сошла в твердыню неверных и очистила её священным пламенем. Что её мощь была такова, что камни плавились, как обсидиан.

Неважно, сколько жизней придётся отнять. Десять. Тысяча. Десять тысяч. Если это необходимо для существования Веры — её Веры, веры в неё — то любые средства оправданы. Это не жестокость. Это… гигиена. Санитарная обработка мира от заразы безбожия и самонадеянности.

Она медленно выпрямилась, и её спина, которая ещё минуту назад была сгорблена под тяжестью откровения, снова стала прямой, как лезвие меча. Её дыхание выровнялось, а паника, душившая её, кристаллизовалась в нечто твёрдое и неумолимое. Она нашла точку опоры — уродливую, чудовищную, но всё же опору.

Она больше не была куклой, которую можно выбросить. Она стала огнём, выжигающим поля, прежде чем её выбросят. Она стала мечом, который сломается в ране врага, но останется в его крови.

Если для того, чтобы доказать свою истинную сущность, ей придётся стать кошмаром, монстром из детских сказок, то так тому и быть. Она посмотрела на свои руки, в которых недавно видела осколки маски, но теперь они были просто руками — инструментом, орудием грядущего очищения.

Она сделала шаг, потом другой. Её походка изменилась: в ней не было прежней лёгкой, парящей грации принцессы, теперь это была тяжёлая, мерная поступь палача, идущего на казнь.

Впереди её ждала комната, план, Деймос с его бесконечными расчётами, Луциан с его тревогой, Дагна с её новообретённым голодом и Ронарт, хоть и бесполезный. Но теперь Алисия смотрела на них не как на союзников или обузу, а как на ресурсы. Они были топливом для огня, который должен был поглотить Эшверн и осветить её истинную ценность в его безжалостном свете.

«Всё оправдывает средства», — повторила она про себя, и впервые за долгие годы эти слова обрели для неё глубокий, личный смысл, а не просто политическую целесообразность.

Её существование оправдывало всё. Она шла уже не пошатываясь, а уверенно, ступая по холодному камню мерными, отчеканенными шагами. С каждым шагом она собирала свою маску обратно, но это была уже не прежняя маска высокородной принцессы. Это было новое, жестокое Я, созданное из осколков чужого, нарисованного холста, из обломков унижения, страха и ледяной ярости.

Она мысленно поднимала каждый осколок, изучала его с новой ясностью и аккуратно накладывала на лицо. Никаких сомнений, никакой жалости — только холодная, отполированная до блеска цель.

«Свадьбы не будет. Войны тоже», — пронеслось у неё в голове, и эта мысль принесла ей облегчение. Война — это борьба двух сторон за что-то: за территорию, за власть, за идею.

Но это будет не война. Это будет истребление.

Её план кристаллизовался, простой и гениальный в своей чудовищной цинизме. Она натравит своих фанатичных последователей на столицу не для завоевания, а для демонтажа. Они разберут Эшверн по кирпичику: каждую башню, каждую арку, каждый дом. Они сравняют его с землёй, чтобы не осталось ни камня, ни памяти об этом гнезде ереси и человеческой гордыни.

И её руки останутся чисты. Весь грех, всю кровь, весь ужас возьмут на себя её последователи. Во имя светлого будущего, во имя Веры. Это станет самым суровым испытанием их преданности — превратиться в орудие уничтожения и не усомниться.

Она не будет терзаться угрызениями совести, не будет мучить себя по ночам. Ведь это не она прольёт кровь еретиков — это сделают они. По своей воле, по своей вере. И этот грех навсегда останется на их совести. Ибо кто, кроме неё, Дочери Богини, сможет дать им прощение за такое?

Она замерла у своей двери, её лицо, заново созданное, застыло в тонкой, безжизненной улыбке.

«Я — Дочь Богини Жизни, — напомнила она себе, и это не звучало как утешение, а скорее как приговор. — А жизнь может быть жестокой».

Она толкнула дверь и вошла в комнату, чтобы создать ту самую жестокую жизнь, единственным правилом которой отныне была её воля.

Удивительное дело: всего один банкет. Три человека. Три судьбы.

И все трое погрузились в свою зависимость, впрыснув в вены особый яд, приготовленный специально для них.

Дагна ощутила вкус власти, не той, что завоевывается в бою, а той, что даётся почти без усилий — с платьем, титулом и восхищёнными взглядами. Этот яд сладкой возможности брать, не сражаясь, жег её изнутри, выжигая дикаря и оставляя лишь голодную, ненасытную тень.

Торгрим нашёл идеальную игрушку. Загадку, которую не мог разгадать. Её непредсказуемость, её дикарская искренность разрушали его отлаженные механизмы управления. И он погрузился в этот азарт, в эту охоту. Его ядом стало навязчивое желание разобрать её, как сложный часовой механизм, чтобы понять, что тикает внутри, даже рискуя сломать её навсегда.

Алисия нашла свою зависимость, чтобы наконец самоутвердиться в этом хаосе. Её ядом стала оправданная жестокость. Убеждение, что тотальное уничтожение — это акт творения новой, правильной реальности, где у неё будет неоспоримое место. Это самый страшный яд, ибо он даёт иллюзию абсолютной праведности.

Но яд, независимо от того, как ты его употребляешь — через жажду власти, через одержимость разгадкой, через манию величия — разрушает тебя изнутри. Он уничтожает всё человеческое, всё гибкое, всё способное к сомнению и состраданию. И с каждой новой дозой он затягивает тебя всё глубже и глубже в колодец собственных иллюзий, со дна которого уже не видно неба.

И тогда возникает главный, роковой вопрос, зависший над ними тремя, как занесённый топор:

Кто сломается первым?

Чья чаша терпения переполнится? Чьё хрупкое равновесие между маской и сущностью рухнет под тяжестью отравы?

Может быть, Дагна, чей звериный инстинкт скоро взбунтуется против условностей, в которые она так отчаянно пытается втиснуться, и она сорвётся в ярости, разрушив хрупкую иллюзию принцессы?

Или Торгрим, чьё холодное любопытство столкнётся с чем-то настолько неуправляемым и опасным, что его вера в собственную непогрешимость даст трещину, а за ней последуют и все остальные?

А может быть, Алисия, чьё величественное стремление к тотальному уничтожению наткнётся на простое человеческое чувство, не укладывающееся в её схему, — будь то остаток жалости к Дагне или неожиданное пробуждение чего-то настоящего в ней самой? Её монолитная уверенность может треснуть от одного тихого вопроса, одного воспоминания.

Все они мчатся к обрыву, подгоняемые своими демонами. И пока они думают, что контролируют ситуацию, яд уже разъедает их изнутри, подготавливая почву для грандиозного, неизбежного падения.

Кто первым захлебнётся?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге