Так себе гладиатор

Глава 1, в которой я объясняю, почему слово "ирония" родственно слову "железо"

— Послушай, я ведь уже говорил: ты без проблем можешь пользоваться моими покоями перехода, — сказал Расмус.

— Спасибо за предложение, но ответ прежний: как-нибудь обойдусь. — Я усмехнулась. — Я ж теперь рядовой боец Дневной Арены. Не по Сеньке шапка.

— Ну почему? Это же глупо! Зачем мне персональные покои, если я не могу предложить их другу… подруге… ну, в общем, тебе. Я в них все равно до вечера не появляюсь, так к чему им простаивать? Там же бассейн и хамам, все на меня одного. Никто без моего разрешения не заходит.

— Да знаю я, знаю. Побывала там на третьем испытании… когда во мне видели будущего чемпиона. А теперь, дорогой друг, нам с Ахадом вся эта варварская роскошь не по чину. Куда нам со свиным рылом в калашный ряд! Нас более чем устраивает общее пространство дневных бойцов.

— Как вы его называете? Бардачки?

Я снова усмехнулась:

— Беспокои.

Сезон шел всего две недели, а мы с Расмусом уже как будто жили в разных мирах.

— Знаю, что ты не любишь выделяться, но и толкаться с другими дневными в общем бассейне — то еще удовольствие.

Я пожала плечами. Не то чтобы мне действительно нравилось постоянно обнаруживать, что кто-то опять совал свои грязные пальцы в мой сценический грим или занимал последний свободный душ. Но еще меньше хотелось, чтобы про меня говорили, будто я заношусь и считаю себя особенной.

Я ненавижу быть особенной. Хочу быть такой же, как все.

— Как вообще твои дела? — спросила я Штиля. — Какова она, жизнь звезды Арены?

Расмус задумчиво отбросил вбок челку. Раньше он стригся коротко, но теперь стилисты запретили, и грива светлых волос то и дело спадала на глаза.

— Если честно, я пока не понял, — признался он. — Зрители, да, встречают меня с восторгом. Но, знаешь, Гайка, у меня иногда такое ощущение, что, если бы вместо меня им показали раскрашенный манекен, они реагировали бы точно так же. Как будто важно не то, что я — это я, а только мой статус. То, что я — первый чемпион.

— Ха-ха, вот оно, бремя славы! За что боролись, на то и напоролись!

Ахад ткнулся Расмусу в бедро, требуя почесывания. Горгон был на удивление расположен к скандинаву, больше никому, кроме меня, он подобных вольностей не позволял.

— Вечно ты смеешься надо всем… — вздохнул Расмус, покорно почесывая гребни хтонического монстра. — А впрочем, похоже, недолго мне оставаться первым. Тарику я вчера проиграл. И Юсуф со своим вторым порядком вовсю в затылок дышит.

— Но ты же победил его на последнем испытании.

— Только потому, что он на тот момент не успел освоиться со своим резервом. Но теперь он стремительно догоняет меня по технике.

Это было немного предсказуемо. В истории Арены не было ни одного Сезона, в котором первым чемпионом в финале остался бы тот же, кто был в начале. Публика любит динамику. Правда, по статистике, в среднем пять или шесть бойцов из Семерки таки и завершают Сезон в Семерке. Публика любит динамику, но в определенных пределах.

— Это несправедливо, Гайка, — тихо сказал Расмус. — Не хочешь рассказывать, почему не пришла на последнее испытание — твое дело. Честное слово, я не навязываюсь и в душу к тебе не лезу. Но я точно знаю, что раз ты не явилась на испытание, значит, по каким-то причинам не смогла. Это не твоя вина.

— Это моя вина… ответственность, потому что таким было мое решение. Не надо отбирать у меня право отвечать за свои поступки! Здесь один шаг до превращения в жертву. Расскажи лучше, как твои светские мероприятия, звезда Арены.

— Уже отправляли на выход три раза. Честно? Ничего особо интересного. Сидишь на почетном месте, киваешь всем, как болванчик. Хозяева и гости пыжатся, пытаются тебя впечатлить. Все это ужас до чего ненатурально и неловко. И рекламные съемки были... новый электромобиль "Галадриэль-моторс" продвигал. Все прописанные в контракте часы выбраны до последней минуты.

— Я тоже боялась, что будет скучно на съемках и приемах этих всех, — я вздохнула. — Только меня, знаешь ли, так никуда и не позвали за эти две недели. А ты хоть денег заработаешь. Солли будет довольна. Когда она приезжает?

— Послезавтра. Я как раз свободен, встречу ее в аэропорту. Она две недели у нас пробудет.

— Вот и славно. Может, выберемся втроем куда-нибудь, если сможете оторваться друг от друга, голубки. То есть вчетвером, конечно, с Ахадом.

Расмус рассмеялся и кивнул. Я глянула на часы:

— Ну все, мне пора в беспокои.

— У тебя поединок сегодня? С кем?

— Да нет, бой с монстрами. Причем со скучными — всего-то алмазные кобры. Зато Ахад выйдет на песок, он — в первый раз.

До выхода на песок оставалось два часа, но обязательная подготовка к бою занимает именно столько. Массаж, разминка, бассейн, хамам, снова бассейн. Сегодня в беспокоях нас было всего пятеро, но мы каким-то образом умудрялись толкаться локтями и мешать друг другу. Никакого разделения на мужскую и женскую части тут, разумеется, не было, но подобные мелочи меня давно уже не смущали. Двое парней-людей вежливо поздоровались и потом не обращали на меня внимания, если мы не сталкивались в бассейне или на выходе из хамама. Скиннер старательно делала вид, будто меня здесь нет, и я охотно отвечала ей взаимностью. Один из воинов, совсем еще молодой и зеленый снага, с энтузиазмом таращился на мои формы — О Основы, было бы на что! Этот любитель обнаженной натуры чуть охолонул после того, как я, дружелюбно улыбнувшись, пустила ему под ноги слабый, но не особенно приятный импульс. Орк скривился и ушел отрабатывать поединок со Скиннер, а я принялась влезать в сценический костюм.

Мой костюм мне нравился, благо никак не изменился с тех пор, как меня готовили в чемпионы: изготовлен был на совесть и сидел как надо. С особенным удовольствием я закрепила на поясе пистолеты. Сегодня впервые я выходила на Арену со своим оружием — в боях с чудовищами боевой огнестрел разрешался. Впрочем, от него будет не очень много толку в борьбе с гибкими, юркими и при этом чертовски прочными алмазными кобрами.

В мой грим, как я и ожидала, кто-то успел залезть, щедро намешав алого в телесный беж. Я решила схалтурить и обойтись собственной рожей, но дежурная служительница-стилист приметила это и заставила нанести положенный макияж. Ахад, все это время терпеливо дожидавшийся возле двери, поднял голову и неодобрительно фыркнул, когда стилистка в четвертый раз поправила мне стрелку на веке. Кажется, он разделял мое мнение, что боевой раскрас — не самое главное в предстоящем сражении.

Из гримерки хорошо были слышны вопли с трибун. Наконец зрители заорали так, что флакончики с косметикой завибрировали. Я услышала, что выкрикивают имя Скиннер. Естественно, она легко управилась с тем пареньком-снага. Охотница была действительно сильным и дерзким бойцом с собственным стилем. Если бы она не пошла на поводу у Алой Королевы, глядишь, по праву вошла бы в Десятку, а то и в Семерку. Но своими действиями на четвертом испытании приспешники Кримсон настроили против себя всех, и на пятом их просто загасили толпой, хоть я в этом участия и не принимала. Сама Кримсон, что характерно, отлично выступает в Десятке, а вот Скиннер теперь развлекает работяг с пластиковыми бутылками пива. Иронично, конечно, что и я тоже.

— Русская Борзая, пятиминутная готовность! — скомандовал служитель.

— Есть пятиминутная готовность, — доложила я.

Всего-то в третий раз, но уже на автомате. Быстро человек ко всему привыкает!

Ахад с энтузиазмом подскочил на месте, многострадальные флакончики снова звякнули. Для горгона этот выход на Арену был первым. В поединках я выступала одна — честно говоря, против дневных бойцов даже меня одной было многовато. С обоими предыдущими боями проблема была не в том, чтобы выиграть их, а только в том, чтобы это не произошло слишком быстро. Зрителей нельзя оставлять без зрелища!

Мимо меня пронесли на носилках паренька-снага — Скиннер всегда работала жестко. Потом прошла и она сама, старательно не встречаясь со мной глазами. Не больно-то и хотелось!

Наконец служитель дал отмашку. Я опустила руку на гребень Ахада, и мы вместе вышли на песок.

Я хорошо помнила все, чему учила меня Лунная Тень: плечи назад и вниз, шея расслаблена, подбородок поднят к трибунам. Зрители взревели. Я медленно обвела их взглядом — словно каждому заглянула в глаза. Лицо само собой приняло выражение, которое я так-то репетировала, но оно оказалось удивительно органичным: открытая, дерзкая улыбка. На самом деле мне не требовалось ничего изображать: я рада была видеть своих зрителей.

Хотя дневные бойцы зарабатывали куда меньше, чем Десятка, я все равно считала, что в некотором роде нам повезло. Десятка выступала на разогреве у чемпионов и внимание публики получала по остаточному принципу. А на дневных боях мы и были главным блюдом. Все эти люди, орки, кхазады и даже гоблины — которых теперь снова пускали в приличную часть города — приходили сюда ради нас. И пусть они платили за билеты куда меньше, чем посетители престижных вечерних представлений, для каждого из них эта сумма наверняка значила больше. Ради нее они долго откладывали с жалованья или влезали в долги.

На дневные бои приходили мелкие клерки, не слишком удачливые торговцы, небогатые туристы из провинции, но большую часть публики составляли портовые рабочие. Касабланка была огромным портом мирового значения, там трудились тысячи докеров, грузчиков, такелажников, крановщиков, швартовщиков, сварщиков, ремонтников, водителей тягачей. Работали они много и тяжело, а в свой редкий выходной желали получить удовольствие от представления по полной программе. Я не видела ничего зазорного в том, чтобы это удовольствие им дать. Поэтому улыбалась — широко, энергично, на грани смеха.

Черт возьми, я действительно была рада, что они пришли сегодня посмотреть, как я дерусь!

Четверо служителей выкатили на песок тяжелую клетку и тут же поспешили убраться за барьер. Молодцы, я бы на их месте тоже не задерживалась.

Внутри, свившись в тугой мерцающий клубок, лежали три алмазные кобры. Чешуя переливалась на солнце, будто тварей обваляли в бриллиантовой крошке. Красиво — если не думать, что каждая из этих тварюг с легкостью может перекусить человека пополам.

Кобры тревожно шипели и били головами о прутья. Ахад почуял их запах, раздул ноздри. Гребни на его спине встопорщились, шерсть встала дыбом.

— Ты ведь сам хотел быть звездой Арены, — сказала я, вытаскивая пистолеты.

Ударил гонг. Клетка открылась дистанционно, дверца отлетела вверх.

Кобры выскользнули наружу с пугающей скоростью и расползлись веером. Изящные гибкие тела оставляли на песке причудливые узоры. Одна ушла влево, другая вправо, а третья поползла на меня.

Умные, сволочи. И скоординированные — будто пальцы одной руки. Бой обещал быть задорным!

— Ахад, детка, сожрем их! — крикнула я и рванула вперед.

Кобра в центре вскинулась навстречу. Ее тело изломилось, голова метнулась ко мне, пасть распахнулась, обнажив длинные полупрозрачные клыки.

Я отскочила и выстрелила с обеих рук. Пули высекли из чешуи белые искры и ушли рикошетом. Ну конечно — эти кобры не просто так названы алмазными!

Тварь даже не замедлилась. Изогнулась, как буква какого-то древнего алфавита, и снова полезла ко мне. Я выстрелила в песок перед ее мордой. Фонтан пыли ударил кобре в глаза. Тварь дернулась, зашипела и замотала головой. Тут же сбоку в нее врезался Ахад. Горгон придавил змею передними лапами к земле, сомкнул зубы на загривке.

Кобра забилась под ним, скребя хвостом по песку. Тело свернулось кольцом, хлестнуло вбок и едва не сшибло меня с ног. Ахад сильнее вдавил лапы, но змея вдруг обмякла, выскользнула из-под него и рванула к трибунам.

Я проводила ее взглядом. Защитный купол над зрителями мерцал ровно и уверенно. Очень надеюсь, что мастера не пожалели эфира на него… У меня только-только наметился фан-клуб — было бы обидно лишиться половины аудитории прямо во время выступления.

Две другие кобры атаковали одновременно. Левая метнулась мне под ноги. Правая взвилась над Ахадом, целясь клыками в шею.

Я крутанулась, выплеснув вокруг себя широкий эфирный импульс. Воздух хлопнул. Алмазную чешую я не пробила, зато обеих тварей дернуло, будто им одновременно заехали по мордам невидимой лопатой. Одна промазала мимо меня, другая щелкнула пастью в волоске от гребня Ахада.

Горгон тут же ответил. Поднырнул под змеиное тело, подбросил его плечом и когтями распорол брюхо — вернее, попытался. Когти прошлись по чешуе с визгом, оставив лишь светлые царапины.

Я выстрелила кобре в глаз. Тварюга едва заметно дернулась — пуля срикошетила от надбровной пластины.

Зрители радостно завопили. Им-то весело! Сидят себе за защитой, жуют жареные орехи и делают ставки.

Оклемавшаяся первая змея развернулась от трибун и снова поползла к нам. Я пустила импульс — широкий, чтобы сбить сразу двух, и перекатилась под хлещущим по песку хвостом. Еще выстрел — точно в раскрывающуюся пасть, но кобра успела захлопнуть ее, и пуля бесполезно отскочила от нижней челюсти.

Ахад действовал грубее и, надо признать, эффективнее. Он не давал змеям собраться вместе: врезался в одну боком, вторую отбрасывал лапой, третью хватал за хвост и волок по песку, пока она не выкручивалась и не бросалась на него.

Кобры меняли тактику на ходу. Одна заходила спереди, вынуждая меня отступать, две другие старались сомкнуться за спиной. Стоило нам разорвать их строй, как они расползались, перегруппировывались и снова нападали с разных сторон. Умные, тварюги! А по размеру бошек не скажешь, что в них влезает столько мозгов!

На десятой минуте мы все-таки уложили первую. Ахад перехватил ее на броске. Кобра попыталась обвиться вокруг него, но он навалился и прижал ее шею к песку обеими лапами. Тварь извивалась, молотила хвостом, выворачивала голову, пытаясь дотянуться до его морды.

Я подскочила сбоку.

— Пасть открой, красавица!

Будто услышав, кобра зашипела и распахнула челюсти. Я всадила туда три пули подряд. Голова дернулась. Тело еще несколько секунд било по песку, потом разом обмякло.

Трибуны взвыли от восторга. Я вскинула руки, приветствуя зрителей. На песок прилетела пара букетов — ну да, со стороны публики барьер вполне проницаем…

Оставшиеся две кобры зашипели в унисон.

— Кажется, змеям не очень нравится наше представление, — сказала я Ахаду. — Ну и ладно, главное — чтобы нравилось публике.

Горгон с энтузиазмом облизнул окровавленные клыки.

Кобры больше не лезли напролом. Теперь одна отвлекала меня короткими выпадами, а вторая кружила вокруг Ахада, выискивая слабое место. Стоило мне повернуться к горгону, как первая бросалась в ноги. Стоило Ахаду двинуться ко мне — вторая била хвостом, отрезая путь.

Они поняли, что мы тут не лаптем щи хлебаем! И решили тоже взяться за дело всерьез.

Я видела, что Ахад устал — дыхание стало хриплым, движения — тяжелее. У меня самой пот заливал глаза, мышцы гудели, а резерв опустел больше чем наполовину.

Что ж, свои пятнадцать минут мы отработали честно. Пора было заканчивать представление.

Я отступила, заставляя ближайшую кобру потянуться следом, и начала стягивать эфир в одну точку. Воздух вокруг ладони задрожал. Еще немного — и импульс должен был ударить тварь под голову, опрокинуть ее и открыть пасть для выстрела.

С трибун донесся шум. Нет, там всегда шумели, но сейчас… как-то не так.

Я на мгновение подняла глаза. У самого барьера сцепились несколько рабочих-снага. Двое катались между рядами, третий размахивал бутылкой, четвертый пытался то ли разнять их, то ли поколотить всех сразу. Один из драчунов получил хороший хук в челюсть, перевалился через барьер и рухнул на песок.

Прямо перед коброй. Твою ж Галадриэль!

Снага попытался подняться на четвереньки. Кобра замерла, повернула голову в его сторону и попробовала воздух раздвоенным языком. Учуяла легкую добычу!

Кобра метнулась к парню. Стрелять нельзя — пуля может отскочить от чешуи куда угодно! Например, в голову этому недотепе.

Я втянула воздух и вложила в уже собранный импульс все, что успела стянуть из резерва. Эфир ударил в песок перед коброй.

Арену тряхнуло. Вверх взметнулась плотная волна пыли, подбросив змею и отбросив ее в сторону. Парня тоже накрыло с головой.

Вторая кобра тут же рванула следом — не к пьянчуге, а ко мне.

— Ахад!

Горгон пересек тварюке путь, врезался плечом и сбил с траектории. Оба покатились по песку, сцепившись в клубок.

Я уже бежала к упавшему. Кобра, которую отбросило импульсом, изогнулась и поднялась.

— Ну давай, бижутерия!

Она бросилась. Я успела встать между ней и недотепой-зрителем.

Эфирный щит вспыхнул в тот миг, когда кобра ударила в него раскрытой пастью.

Горгон прижал вторую змею к земле, навалившись на нее всем телом. Та извивалась под ним, пасть распахнулась в яростном шипении.

Именно этого я и ждала. Первый выстрел вошел между клыками. Второй — глубже, в мягкое небо. Третий оборвал шипение. Кобра обмякла под лапами Ахада.

Осталась последняя. Она уже оправилась от столкновения со щитом и попыталась уйти. Видимо, поняла, чем все закончится. Она развернулась и заскользила к дальнему краю Арены. Ахад рванул следом, догнал ее в три прыжка, ударил лапой в основание головы и повалил. Кобра свернулась кольцами вокруг его тела. На миг из переплетения чешуи и шерсти торчали только гребни горгона.

Потом Ахад взревел и распрямился.

Кольца лопнули. Он прижал голову змеи к песку. Челюсти горгона сомкнулись на ее шее. Что-то хрустнуло, и последняя кобра перестала двигаться.

Я бросилась к упавшему снага. От перерасхода эфира меня слегка повело, Арена под ногами качнулась, но я все-таки добежала до него и перевернула на спину.

— Эй, красавец, ты живой?

Пьянчуга что-то невнятно промычал.

Я приложила пальцы к его шее. Пульс был. Дыхание тоже… такое, будто он всю ночь мариновался в дешевой сивухе.

Что ж, такова моя аудитория… по Сеньке и шапка.

Служители уже бежали к нам, размахивая носилками.

Снага моргнул, пытаясь сфокусироваться на мне.

— Русская Борзая?..

Сомнение в его голосе было обидно. Меня совсем пока мало знают! Ничего, узнают.

— Ну блин, а ты на кого смотреть-то пришел, на святую Галадриэль? За что уплочено, на то и смотри.

— О, я на тебя ставил!

— Тогда удачно, что я тебя спасла. Мне со ставок процент капает.

Служители утащили снага за барьер.

Ахад стоял посреди Арены, тяжело дыша, горделиво выпрямившись над мертвой коброй. Трибуны ревели. Я поднялась, опираясь на спину горгона, и медленно подняла руку, приветствуя зрителей. Они кричали… кричали мое имя. По бедру струилась кровь — одна из тварей зацепила — но это ни капельки меня не смущало. Я улыбалась все шире, потом рассмеялась и вскинула руки, словно всех и каждого стремилась обнять. Это длилось и длилось, но никому из нас не надоедало.

Наконец я повернулась и, прихрамывая, пошла к выходу. Ахад шагал рядом, гордо задрав голову.

Четверть часа спустя я валялась без штанов на медицинской кушетке. Ахад лежал рядом, ему обрабатывали царапины. Медики штопали мое бедро, а я просматривала на планшете поступление подарков в прямом эфире. А что тут такого, все так делают… ну интересно же, во сколько зрители оценили полученное удовольствие!

После первого боя я получила пару десятков подарков, после второго — три сотни. Теперь счет им перевалил за тысячу, и с каждым обновлением таблички число строк прирастало. Суммы, конечно, все мелкие — обычно пять-десять дирхамов, редко двадцать пять дирхамов, а то и вовсе несколько фирсов. Фирс — это сотая часть дирхама, не знаю уж, для чего они существуют. Но некоторые зрители буквально выгребли из электронного кармана последнее.

От этих сумм мне полагалась десятая часть, и то через год, по истечении контракта. Но дело было не в том, чтобы немыслимо обогатиться за счет портовых рабочих Касабланки, а в искреннем восхищении, которое выражал каждый подарок. Ведь для моих зрителей цена билета сама по себе пробивала брешь в бюджете — но вон сколько сочли нужным отблагодарить меня сверх этого! И то, что я сегодня спасла одного из них, изрядно подняло меня в их глазах.

Среди бегущих по экрану мелких сумм, как и в прошлые разы, мелькнула одна четырехзначная. Я скривилась, даже не взглянув на подпись. Хаким ибн Аббас, глава гильдии магов крови, не собирался отставать от меня со своими предложениями дружбы. Да, получать денежные подарки приятно, но оборотная сторона медали в том, что по условиям контракта гладиатор не имеет права от них отказываться; это же деньги Арены на девять десятых, а она своего не упустит. Хорошо хоть вещи мы не должны принимать — только срезанные цветы и скоропортящуюся еду вроде лепешек и фруктов.

Хотя в медблоке была хорошая звукоизоляция, эхо рева зрителей докатывалось и сюда. Мой бой был последним в дневной программе, не пора ли уже угомониться и разойтись? Вот же разумным не лень… охота, как говорится, пуще неволи.

— Опять прибыли цветы и фрукты, — сообщил незаметно вошедший куратор Али. — Половину общего холла беспокоев загромоздили.

Как выяснилось, одна из традиций Арены — с гладиаторами работают те же кураторы, которые вели их в школе в бытность учениками. По счастью, унылую рожу Салима мне теперь созерцать почти не приходится — разумеется, этот большой босс работает с Семеркой. А с Али мы неплохо ладим, он вполне вменяемый паренек.

— От сангвиомагов? — поморщилась я.

— От Хакима ибн Аббаса лично.

— Ну кто бы, ять, сомневался... Давай как и в прошлые разы, фрукты отправим в городской приют победнее. А цветы, не знаю, на кладбище.

— На какое кладбище?

— Да на любое. Например, где покоятся жертвы чего-нибудь. Всегда же есть какие-нибудь жертвы. Моргот тебя дери, аккуратнее! Не труп зашиваешь! Пока что.

Последнее относилось к медсестричке — она вонзила иглу в мое бедро так, что боль пробилась сквозь все слои магической и медикаментозной анестезии.

— Как скажешь, Русская Борзая, — миролюбиво ответил Али. — И возрадуйся, у тебя наклевывается первый рекламный контракт.

— А что рекламируем? Надеюсь, не ерунду вроде машин или ювелирки?

— Кто ж возьмет дневного бойца на ювелирку… Сеть спортивных клубов… на самом деле просто подвалов с тренажерами. Название соответствующее — "Потное железо".

— Хах, мне подходит! Люблю иронию.

— А что такое — ирония? — полюбопытствовал куратор Али.

— Это… ну такое, когда… вроде смешно, но на самом деле не очень. Слово, родственное слову "железо", если так вдуматься.

В медблок вошел кто-то из врачей. Пока звукоизолирующая дверь была открыта, помещение наполнил гул множества голосов.

— Борзая! Борзая! Просим! Ждем!

— Тебя до сих пор вызывают, — отметил Али, когда дверь закрылась. — А после боя прошло почти полчаса… Скоро уже надо готовить Арену к вечернему шоу.

Я глянула на планшет. Количество наград перевалило за пять тысяч! А ведь зрителей на трибунах было как минимум вдвое меньше… Вообще-то гладиатор не обязан спасать недотепу, по собственной дурости вывалившегося за барьер. Настоящая звезда не стала бы на такое отвлекаться. Смерть на Арене — это честь, а гладиаторы — кто угодно, но только не спасатели… Успели бы служители вмешаться — бедолага бы выжил, а не успели бы — такова, значит, его судьба.

И вот теперь зрители не расходятся… надеются снова увидеть нас с Ахадом!

— Я могу выйти на поклон, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Штаны натяну только…

Вообще-то даже звезд из Семерки по полчаса вызывали не так уж часто. В бытность ученицей я посетила дюжину вечерних шоу, но такого не наблюдала ни разу.

— Да уж, Арена — пространство священное, негоже выходить туда с голой задницей, — кажется, умница Али каким-то образом уловил значение слова "ирония". — Пожалуй, тебе стоит к ним выйти. Вызов на поклон на третьем бое… поздравляю, Русская Борзая.

— Никаких выходов в течение трех часов, — вмешался пожилой врач в металлических очках. — Рана еще не затянулась.

— Но мне нужно на песок! Зрители ждут, я не могу их подвести!

— Нельзя.

— Нельзя, но надо!

Сошлись на том, что до выхода на Арену меня довезут на каталке, а дальше медицина умывает руки. Протестовал врач скорее для порядка, здесь все давно привыкли, что желание публики — закон, а тело гладиатора — материал расходный.

Али дотолкал каталку до выхода. Ахад трусил рядом, нетерпеливо потявкивая. Возле занавеса я вскочила на ноги и тут же зашипела от боли в бедре — усиливать анестезию врач отказался из вредности… на самом деле — чтобы я не раскурочила себе ногу с концами. Боль — заложенный природой защитный механизм.

Но сейчас мне надо забыть о боли. Зрители приходят сюда не за ней, этого добра им и в собственных жизнях хватает.

А я должна дать им другую эмоцию.

Я сияюще улыбнулась, положила руку на загривок Ахада — и мы выбежали на песок, двигаясь легко и свободно, словно земля пружинила под нашими ногами. Вопль тысяч зрителей — почти никто не ушел! — казался такой же грозной силой, как порыв урагана. Я засмеялась и протянула к ним руки — они орали так, что древние камни завибрировали.

Сейчас не имело ни малейшего значения, что я закончила "Врата моря" последней в списке и выступаю на второсортных дневных шоу. Что раненое бедро пылает огнем. Что все, кого я люблю, далеко, мои враги могущественны, а будущее туманно.

Сейчас это все неважно. Я снова улыбнулась и прошептала одними губами — зная, что зрители хоть и не услышат, но смысл послания дойдет до них каким-то образом — то, что повторяла каждый день самой себе:

— Никогда не сдавайся. Ты им всем покажешь кузькину мать. Они у нас еще попляшут!

Глава 2, в которой я работаю на разные аудитории

«"Потное железо" — стань сильнее уже сегодня! Почувствуй мощь настоящего железа в каждом движении! Только у нас — доступные цены и максимальный результат! Не откладывай на завтра то, что можно поднять сегодня! "Потное железо" — выбор настоящих мужчин!»

Я опустила листок со сценарием рекламного ролика.

— Ну уж нет, эту чушь я зачитывать не буду!

— Но по условиям контракта ты обязана участвовать в рекламных съемках, — засуетился куратор Али и тут же принялся листать томик договора, который, разумеется, был у него при себе.

— Я не отказываюсь участвовать в съемках. Я отказываюсь произносить эту напыщенную ерунду, — отрезала я. — Контракт не запрещает мне предлагать собственные сценарии рекламы.

— Но этот текст подготовлен агентством, за него заплачено специалистам, — пробормотал Али.

— Значит, эти деньги выброшены на помойку. Мой текст будет лучше. Я предлагаю прямо на месте составить другой сценарий и тут же его снять, — повернулась я к хозяину сети тренажерных залов "Потное железо".

— Например... что? — хозяин "Потного железа" поскреб подбородок, покрытый седой щетиной.

Его звали Джамаль, он был пожилым снага с массивными золотыми перстнями на каждом пальце. Часть зубов тоже была из золота, здесь это считалось признаком процветания.

— Сперва я хотела бы осмотреть заведение, чтобы понять, что мы, собственно, будем рекламировать, — предложила я.

— Да пожалуйста, сколько угодно.

Подвальный зал был темноватым и не особо чистым. Тренажеры старые, но рабочие, явно рассчитанные как на людей, так и на нелюдей: снага-хозяин позаботился и о своих собратьях, и об уруках, и о кхазадах. В воздухе висел затхлый запах окурков и прокисшего пива. Я брезгливо покосилась на переполненную пепельницу, притулившуюся на подоконнике в зале с силовыми тренажерами. Вентиляция ни к черту, а горе-спортсмены, судя по всему, курили и прикладывались к бутылке прямо между подходами.

— И много в вашей сети заведений? — поинтересовалась я.

— Это — самое большое, — объяснил Джамаль. — Есть еще три в порту и два в нижнем городе. Там зал поменьше и тренажеры постарше. Но народ ходит. Думаем расширяться.

Ну да, он нанял для рекламы гладиатора — пусть и дневного. Значит, его дела идут не так уж плохо.

— Нам надо приступать к съемкам, — засуетился куратор Али. — Свет уже выставлен, техника готова, съемочная группа ждет. Мы не можем заставлять всех курить бамбук, пока не напишем новый сценарий!

— А не надо ничего писать, — ответила я. — Бумагу переводить только… Я просто наговорю на камеру текст.

В самом большом зале все было готово: осветительные стойки с рассеивателями, камера на плече у оператора, наспех протертые тренажеры, выставленные полукругом. Съемочная группа, человек пять, суетилась с проводами и отражателями. Ко мне тут же подбежала гримерша и принялась покрывать лицо пудрой. Я терпела — мне уже объяснили, что иначе на коже будет виден жирный блеск. Вообще у меня отличная кожа, но камера так не считает! Рука машинально потянулась почесать голову Ахада, как всегда в минуты раздражения, но я вспомнила, что на его съемку у хозяина не нашлось денег, так что горгон остался дома.

— Куда выводить текст? — спросил нервный худощавый помощник режиссера.

— Во имя Основ, да никуда! — съемка еще не началась, а я успела устать от этой суеты. — Я сама и есть текст. Все, хватит, снимаем. Где мне встать?

— Здесь. Минутная готовность!

За эту минуту я попыталась очистить себя от раздражения и усталости. Я ведь профессионал. Значит, должна транслировать зрителю веру в лучшее, что бы ни чувствовала на самом деле.

— Мотор! — торжественно объявил помощник режиссера.

Я посмотрела в камеру светлым, полным уверенности взглядом и улыбнулась — дружелюбно, безо всякого сарказма на этот раз.

— Тебе с детства внушают, что ты слабый, — энергично, уверенно заговорила я. — Что ничегошеньки в этой жизни от тебя не зависит. Что ты ничего не можешь изменить. Но это неправда. Все в твоих руках. И для начала ты можешь изменить самого себя. Стать сильным. Уверенным. Способным постоять за себя и за то, что тебе дорого. "Потное железо" — простое и честное место. Здесь рады любому, кто действительно готов измениться. У нас есть то, что нужно для работы над собой: тренажеры для всех групп мышц, зоны для работы с весом и кардио. Меня зовут Русская Борзая. Я гладиатор Арены. И я знаю, что "Потное железо" — отличное место, чтобы начать становиться сильнее. Курение и употребление алкоголя в тренировочных залах строго запрещено. Все, можно не снимать, — добавила я, выходя из кадра.

— Вообще-то у нас нет в правилах про курение и бухло... — прогундел Джамаль.

— Ну, можете это вырезать, если хотите. Но я вам не рекомендую. У вас тут тренировочный зал или дешевая пивнушка? И кстати, почему рекламный ролик ориентирован исключительно на мужчин? К вам что, не ходят женщины? Им, между прочим, тоже надо заниматься физическим развитием.

— Это же Магриб, — встрял куратор Али. — Здесь не принято, чтобы мужчины и женщины тренировались вместе. Да и вообще в женщинах ценится другое.

Я хмыкнула и застегнула верхнюю пуговицу на рубашке. Нет, до этого она не приоткрывала ничего особенного — да и приоткрывать-то, если честно, нечего — но так я выглядела более вызывающе. Работала, что называется, на мужскую аудиторию.

— Ну, есть у меня филиал, который арендует какой-то женский клуб, — сказал вдруг Джамаль. — Но у них обороты маленькие совсем, так что рекламного бюджета нет. Да и тесно там. Им незачем рекламироваться — и так все битком.

— Я хочу осмотреть это заведение, — заявила я. — Бесплатно, вне контракта.

— Да пожалуйста, сколько угодно, — согласился Джамаль и глянул на экран смартфона. — У них как раз сейчас какая-то бабская тренировка. Они будут рады. Если только мне это ничего не будет стоить.

— Ничего, я же сказала. Это частный визит.

— Но сначала фотосессия, — вмешался куратор.

Следующий час я терпеливо принимала разные позы на тренажерах, пока съемочная группа суетилась вокруг, выставляя свет. Работа фотомодели оказалась совсем не такой ерундой, как выглядела со стороны. Раньше я думала, что все эти красивые мужчины и женщины просто улыбаются на камеру и не подозревала, как трудно подолгу удерживать тело в определенном положении, сохраняя радостно-безмятежную морду лица, и все это под раскаленными софитами. По моим ощущениям, этот час длился часа четыре, не меньше. И я порадовалась, что Ахада нет со мной — мой вольнолюбивый горгон такого не вытерпел бы.

Но все когда-нибудь заканчивается. Я с облегчением умыла лицо над раковиной, покрытой ржавыми подтеками, и вернулась к хозяину. Съемочная группа уже паковала оборудование.

— А теперь будьте любезны, проводите меня в женский клуб.

Мы прошли через небогатый жилой квартал: облупившиеся фасады, развешанное на веревках белье, запах жареного лука из открытых окон. Из-за угла выскочила стайка ребятишек и с гиканьем пронеслась мимо. Вход в женский филиал оказался еще непригляднее, чем в тот зал, где шла съемка.

— Внутрь я без нужды стараюсь не заходить, — пояснил Джамаль. — Все-таки… ну, понимаете, бабы.

— Да, понимаю, — я хмыкнула. — Мы, бабы — навроде гранаты с выдернутой чекой, от нас лучше держаться подальше. Благодарю, дальше я справлюсь сама.

Я спустилась по заплеванной лестнице и вошла в подвальное помещение. Здесь было еще темнее и душнее, чем в предыдущем зале, хотя, по крайней мере, не пахло табаком и кислым пивом. Под потолком гудел вентилятор, но толку от него было чуть — лопасти лениво месили воздух. Вдоль стен выстроились гантели разного веса, от розовых килограммовых до облезлых чугунных, с выбитыми цифрами. Два мутноватых зеркала висели друг напротив друга, и в них отражались женщины — разных возрастов, в дешевых спортивных штанах, в застиранных майках, в платках, повязанных на затылке.

Поначалу я решила, что женщины занимаются сами по себе. Потом сквозь сопение и шорох кроссовок пробился негромкий, уверенный голос тренерши.

— Руки вверх — вдох. Опустили — выдох. Шею не втягиваем, она не сломается. — Тренерша медленно шла между ковриками, на ходу поправляя то одну, то другую. — Плечи назад, лопатки свели. Хорошо. Теперь наклоны. Ноги шире, колени мягкие. Не болтаемся, как пьяные грузчики. Опускаемся плавно. Не спешим.

Дюжина женщин — от совсем молодых до пожилых — сосредоточенно повторяла каждое движение.

— Переходим к приседаниям. Взяли гантели. Кто без гантелей — руки за голову. Спину держим! Спину, я сказала! Подбородок выше.

Следом взялись за жим лежа. Женщины по очереди устраивались на скамьях и выталкивали гантели вверх. Тренерша не сводила глаз с их локтей и кистей, то и дело поправляя технику.

Мне нравилось, как работает эта тетка. Никаких "прислушайтесь к своему телу", и бодрых речей про лучшую версию себя. Она, конечно, не жестила, как наш ланиста, но ей действительно было дело до каждой ученицы.

И еще я не могла отделаться от ощущения, что где-то я эту женщину уже видела. Только тогда она выглядела и вела себя по-другому.

Занятие завершилось. Женщины нестройным потоком потянулись в раздевалку. Тренерша устало вздохнула и вышла под лампу, что висела у входа — более яркую, чем остальные. Свет упал на лицо, и я наконец узнала ее.

— Айше? — растерянно выдохнула я.

— Здравствуй, Гая. — Айше, кажется, вовсе не удивилась. — Мы с девочками смотрим каждое твое выступление. Правда, не ожидала увидеть тебя здесь. Ты не могла бы представиться им? Уверена, это их очень вдохновит.

— Обязательно. Но не сейчас, — пробормотала я. — Сначала я хотела бы поговорить о том, что здесь происходит. И о тебе. Как ты тут оказалась? Какими судьбами?

— Обязательно поговорим. Надо только дождаться, пока все уйдут, и закрыть зал.

Четверть часа спустя мы сидели на ярких пластиковых стульях в небольшой кофейне. Нам подали густой черный кофе с кардамоном, сваренный в медной джезве, и блюдце с липкими финиками. Я не сразу сообразила, зачем хозяйка заведения сфотографировала меня на смартфон. Потом вспомнила, что такова установленная плата для гладиаторов. Рассчитаться я не могла — гладиаторам запрещено иметь деньги — но один снимок явно принесет хозяйке больше выгоды, чем сотня платежеспособных клиентов. Поэтому число ресторанов и прочих заведений, куда гладиатор может зайти, ограничено двумя в неделю. Ладно, все равно я не большой любитель кабаков.

— Как ты здесь оказалась? — повторила я.

— Здесь — это в Касабланке? — Айше мягко улыбнулась. — Все просто, я приехала искать работу. После возвращения из России какое-то время жила у родителей, но в нашем городке рабочих мест для женщин нет, а сидеть у стариков на шее сама понимаешь каково. А в России я три месяца занималась с хорошим тренером и усвоила основные приемы.

— И теперь работаешь в тренажерном зале?

— Увы, нет. Того, что могут заплатить ученицы, едва хватает на аренду спортзала. Сама я работаю в прачечной. — Айше снова улыбнулась, от этого ее лицо показалось совсем молодым.

— Устаешь, наверное?

— Не без того.

— Тогда зачем тебе этот зал?..

— Ты ведь помнишь мою историю, — тихо сказала Айше.

Я кивнула. История Айше была не из тех, которые легко забыть. Собственный муж продал ее работорговцам, но по-настоящему страшно было даже не это, а то, что тогда женщина винила во всем себя. Была совершенно согласна с тем, что супруг поступил правильно, избавившись от слабой, скучной, никчемной жены. Потом ее продали в бойцовые ямы, и там, сражаясь с мелкими хтоническими тварями на потеху публике, она, должно быть, что-то в себе нащупала. Но понять этого я тогда не успела, у нас не было времени поговорить.

— Все знают, что прошлое изменить нельзя, — сказала Айше, поднося чашку к губам. — Ты уже никак не поможешь той себе, которая нуждалась в помощи. Но когда пытаешься поддержать других, оказавшихся в похожей ситуации, ты будто исправляешь что-то в самой себе.

— Да, мне это знакомо. Но почему именно тренажерный зал?

— Я хочу, чтобы эти женщины поверили в себя. Почувствовали себя сильнее и поняли, что могут за себя постоять.

— Ты учишь их приемам самообороны? На случай нападения на улице?

Касабланка казалась мне относительно безопасным городом, но я в основном посещала беззаботные богатые кварталы и вдобавок выглядела так, что особого желания нападать не вызывала. Наверняка другие женщины воспринимают этот город иначе.

— И этому тоже, — невесело усмехнулась Айше. — Но, знаешь, Гая, главная опасность подстерегает этих женщин не на улице, а дома. Среди прекрасно знакомых людей, от которых им просто некуда деться.

— Так, дома у них небезопасно. Но что мешает им… просто уйти?

— Человеческая природа. — Айше грустно покачала головой. — Мы ко всему привыкаем. Многие предпочитают день за днем терпеть, лишь бы ничего не менять. Знаешь, почему помогать жертвам так трудно?

— Почему?

— Потому что они не хотят переставать быть жертвами. Чувствуют вину за то, что оказались в этом положении. Им проще поверить, что все происходящее с ними заслуженно, чем попытаться что-то изменить. Обычно, когда говорят о жертвах, представляют невинную девицу, похищенную злобным драконом. Но в действительности жертвы часто сами остаются в ситуации насилия — или возвращаются в нее раз за разом. Иногда даже провоцируют его. Потому что привыкли так жить, не умеют иначе. И никто не спешит им помогать: эти женщины допускают много ошибок, ведут себя глупо, и окружающим легко убедить себя, что они сами во всем виноваты.

Я задумчиво пожевала приторный финик. Никогда не смотрела на вещи с этой стороны. Я простая и незатейливая: мне казалось, достаточно перебить жестоких и жадных работорговцев, устроив массовый расстрел в пылающей пустыне, и выпустить рабынь на свободу. Действительность куда сложнее, и Айше понимает в этом побольше меня.

— Ладно, — сказала я. — Давай начнем с конкретных, решаемых вопросов, а потом уже перейдем к сложным... экзистенциальным, как называет это один мой знакомый принц-снага. Что тебе нужно, чтобы расширить деятельность? Оплачиваемая работа тренера — это я уже поняла.

— Еще — помещение.

— А что с помещением?

— У владельца "Потного железа" есть еще один полуподвал — куда более светлый и просторный. Там требуется ремонт, но я готова провести его силами своей группы. И надо закупить тренажеры, можно подержанные. Там три зала, я смогу параллельно с групповыми занятиями запустить самостоятельные.

— Так за чем дело стало? В чем загвоздка? Вроде "Потное железо" как раз расширяется.

— Хозяин не хочет вкладываться в залы для женщин. — Айша вздохнула. — Считает, что женщины не склонны к спорту и не платежеспособны. Хочет открыть в том подвале еще одно отделение для мужчин.

Я накрыла своей ладонью руку Айше.

— Пока рано что-то обещать, но я обязательно посмотрю, что могу для вас сделать.

Глава 3, в которой я сближаюсь со своими зрителями

Я решительно встала в шесть утра, растолкала Ахада и, не обращая внимания на его драматические протесты, натянула тренировочную форму. Горгон носился по комнате, задевая гребнем стену, и всем своим видом демонстрировал, что подъем в такую рань — это надругательство над его хтонической природой. Но я была непреклонна. Мы жили по жесткому расписанию целый год, и нечего теперь отлынивать. Правда, это было во время учебы, а теперь, когда я большую часть времени предоставлена сама себе… Вообще-то я не собиралась прерывать тренировки, но знаете, как это бывает — то надо отлежаться после вчерашнего боя, то месячные начались, то Ахад так сладко дремлет, будить жалко…

С окончанием учебы мой быт изменился незначительно. Дневным бойцам жилье выделяли примерно такое же, как и студентам "Врат моря", разве что комната стала чуть просторнее, и к ней примыкала крохотная личная душевая — больше никаких неловких встреч с прижатым к груди полотенцем. Трижды в день нам подавали еду в общей столовой, и, хотя строгие предписания ланисты больше не приходили на планшет, я старалась по-прежнему придерживаться их… ну, хотя бы в общих чертах. Тем более что набор блюд был прежний, простая здоровая пища без излишеств — наверное, учеников и дневных гладиаторов кормили с одной кухни.

В бытность ученицей меня поднимал с постели страх перед ланистой — его кислая физиономия была невероятно весомым мотивирующим фактором. Теперь Илюхи рядом не было… Я невыносимо скучала по мужчине моей жизни, но не ожидала, что стану скучать и по его учительской ипостаси — по той неумолимой дисциплине, которую он в нас вколачивал весь год. Один пропущенный день ничего не решает, но жизнь складывается из дней. Так что сегодня я все-таки вытащила себя и горгона в зал — благо в помещениях для гладиаторов располагались такие же тренажеры, как те, на которых мы занимались во время обучения.

Любопытно, сколько бывших соучеников я там встречу. Весь прошлый год мы каждое утро собирались на тренировках. Вымотанные, взвинченные, измученные личными драмами — все равно приходили минута в минуту. А теперь, когда наше время принадлежит нам самим, многие ли будут соблюдать режим? Что-то подсказывало: немногие. И предчувствия не солгали: у выхода из зала я столкнулась всего с одним гладиатором. Это была Мариам Траоре, она же Кримсон, Алая Королева.

— Привет, — спокойно сказала мне Кримсон, проходя мимо.

— Привет, — растерянно ответила я, провожая ее взглядом.

Кримсон держалась так, будто между нами и не было года напряженной вражды. Впрочем, для нее, наверное, и не было, она просто отрабатывала особую договоренность с Ареной. Теперь Кримсон выступала в вечерних боях на разогреве, как и другие бойцы Десятки. Магию крови не применяла, полагалась на базовую технику. А ведь совсем недавно я мечтала разодрать ей горло… Теперь мстить было глупо — кому, собственно, и за что? Кримсон честно выполнила свою работу. Чемпиона, правда, из меня так и не вышло — это чья угодно вина, но только не ее.

Я начала с привычной разминки: физические упражнения, потом эфирная настройка. Затем перешла к основному комплексу: становая тяга, жим, работа с собственным весом, отработка уклонений с утяжелением. Привычные движения оставляли голову свободной, и я наконец смогла спокойно подумать о том, как мне распорядиться этим годом.

Расписание боев определяла Арена, тут от меня ничего не зависело. Оставалось выходить против тех, с кем сведут, и добросовестно пытаться победить, не забывая про отработанные сценические приемы. Рекламные контракты — не больше трех часов в неделю, включая светские мероприятия, на которые меня, бойца Дневной Арены, скорее всего, звать не будут. Тайный приказ до сих пор не выходил на связь: наверняка мне предстоит непростой разговор с начальством. Но опять же — тут от меня мало что зависит. Надо просто ждать, какое будет задание… если мне вообще дадут какое-то задание после того, как я со свистом пролетела мимо перспективы стать чемпионом.

В остальном мой год принадлежал только мне.

Хотелось продолжать развиваться как бойцу и магу. А еще — вернуться к заброшенной нейроинженерии. Насколько я знала, в Магрибском университете такого курса не было; его системно преподавали лишь в трех местах на Тверди, и ни в одно из них я в ближайший год попасть не могла. Но сам курс включал несколько дисциплин: механику, инженерное дело, математику, нейрофизиологию. Каждый предмет по отдельности можно было изучать где угодно, в том числе в Касабланке. Проблема в том, что мне не хватало квалификации, чтобы расставить приоритеты. Я решила написать письмо мастеру Олави — пусть подскажет, за что браться в первую очередь и где учиться. Платить за обучение мне было нечем, но, как выяснилось, долговые расписки с обещанием оплаты после истечения контракта гладиаторам не возбранялись.

Еще были, разумеется, попойки с друзьями. Меня уже несколько раз звали, и я отбалтывалась, но в конце концов поняла: глупо проводить досуг с одним только Ахадом. Да, с друзьями у нас теперь разный статус, и кое-кто все еще дуется из-за того, что я не поддержала соучеников на последнем испытании — хотя они замечательно управились без меня. И разве это перечеркивает год дружбы? Правда, в дорогие кабаки я буду приходить как гость гладиаторов, а не как гладиатор, бойцам Дневной Арены предписаны куда более скромные заведения. Но разве это имеет значение?

Будущее понемногу обретало определенность. Это было лучше, чем целый год плевать в потолок между боями, однако ощущалось недостаточным. Мне хотелось сделать что-нибудь не только для себя. Главным, что тронуло меня за последние дни, была история Айше и женщин, которым она помогала. Я прикидывала, чем могу быть полезна им. Через год, по истечении контракта, я смогу спонсировать начинания Айше. Но это слишком неопределенный план — мало ли что случится за год, при моей-то жизни… Хотелось сделать что-то уже сейчас.

Я принялась вспоминать контракт, благо основные положения выучила наизусть в последний месяц обучения. Я обязана отрабатывать рекламные контракты, заключенные Ареной, и не имею права заключать их самостоятельно. У меня нет права оперировать деньгами. Но это не означает, что мне нельзя проводить свободное время как я хочу и с кем хочу. А если владелец "Потного железа" решит помочь женскому спортивному клубу по собственной инициативе — кто запретит ему распоряжаться своим имуществом? Контракт ограничивает время, которое Арена может требовать от меня, но никак не запрещает развивать сотрудничество с контрагентом по моей инициативе. Если я предложу несколько дополнительных съемок — просто так, от широты русской души — а владелец взамен выделит женскому клубу просторное помещение и предложит Айше оплачиваемую работу тренера... Надо будет перечитать контракт. Может, даже посоветоваться с независимым юристом.

В целом план выглядел рабочим. Я слезла с тренажера, чувствуя приятную усталость во всем теле. Впереди были растяжка, душ и наконец-то завтрак. Люблю, когда в планах на будущее появляется определенность.

***

Трибуны взорвались приветственными воплями, едва я ступила на песок. Я улыбнулась и обвела взглядом плотные ряды белых, черных, смуглых, зеленых и серых лиц. Кажется, свободных мест нет — редкость для рядового дневного боя.

Жаль, я сегодня без Ахада, и с мощным кольцом-негатором, так что почти без магии. Впрочем, противник — Кастет — более серьезного сетапа не заслуживал.

Он уже топтался на своей половине, перебрасывая из руки в руку кривые кинжалы. Суетился, сплевывал на песок, дергал шеей. Нервный паренек… публика такого не любит. Вообще-то Кастет, выходец из магрибинских трущоб, имел все шансы стать любимцем зрителей дневных боев — но сейчас происхождение на него не работало. Публика хочет от бойца свободы, силы, уверенности — даже если он проиграет.

— Ссышь небось, шавка, — прошипел Кастет, когда мы сошлись в центре. — Без горгона и с урезанной магией ты просто мясо!

Ему я отвечать не стала, просто улыбнулась трибунам и развела руками — дескать, что с такого взять, добрые люди? Зрители отозвались смехом. Кастет заскрипел зубами.

Ударил гонг. Кастет рванул ко мне, как спущенная пружина. Я ушла с линии его атаки, не ускоряясь, и выпустила слабый эфирный импульс — не в противника, в песок у него под ногой. Кастет споткнулся, нелепо взмахнул руками, но удержался. По трибунам пробежала нестройная волна хохота.

Это хорошо, публику надо веселить.

Кастет развернулся, оскалился и бросился снова. Я опять сместилась, теперь чуть быстрее, и второй импульс — легкий, как щелчок по носу — прилетел ему в плечо. Не больно, но обидно. Паренек грязно выругался.

— Фу, как невоспитанно, — бросила я. — Разве так беседуют с дамами?

Он вскинулся и начал атаковать по-настоящему: в мою сторону полетела сеть — он таскал ее на поясе, свернутую, как удавку. Я упала, пропуская ее над головой, перекатилась, снова вскочила. Толпа ахнула и зааплодировала.

Кастет сорвался. До этого еще пытался держать себя в руках, а теперь просто пошел напролом, как пьяный танк. Кинжалы замелькали, ловя солнечные блики. Потом он подобрал свою сеть, сделал несколько ложных выпадов и снова метнул ее в меня.

Я едва успела пригнуться. Сеть прошла над головой, зацепив волосы, и плюхнулась в песок. Пришлось уйти в перекат. Поднялась я уже под крики трибун — зрителям понравилось.

Кастет не дал мне передохнуть и сразу полез в ближний бой. Я не стала отступать, только уклонялась от его клинков. Пусть зрителям покажется, что еще немного — и он меня достанет.

Когда между нами почти не осталось пространства, я перехватила запястье противника и резко вывернула. Кинжал выпал. Кастет дернул вторым, но я ударила его импульсом в грудь. Кольцо глушило силу, и все же хватило: противника отбросило назад. Он кувыркнулся через плечо, вскочил и уставился на меня так, будто готов был вцепиться зубами.

— Давай, Кастет! — Я сияюще улыбнулась и развела руки в стороны. — Покажи всем, как дерутся в трущобах!

Толпа тут же подхватила мой призыв. Кто-то засвистел, кто-то начал выкрикивать его имя. Это добило Кастета окончательно. Он кинулся на меня, забыв и про осторожность, и про защиту. Я ушла от первого выпада, шагнула ему навстречу, поймала вторую руку и подсекла. Все вышло даже проще, чем я ожидала. Кастет грохнулся в песок.

Я опустилась коленом ему на спину и заломила руку. Он задергался, но вырваться уже не мог. Я не удержалась и свободной рукой взъерошила ему волосы.

— Все, успокойся, красавчик. Бой окончен.

Браслет на его руке вспыхнул красным.

Трибуны взревели. Теперь уже кричали мое имя.

— Борзая! Русская Борзая!

Я отпустила Кастета, поднялась и стряхнула песок с колен. Потом подняла руки вверх, слыша, как крик нарастает одновременно с моим движением. Широко, задорно улыбнулась и обвела трибуны сияющим взглядом — так, чтобы каждый почувствовал, что я смотрю именно на него. Напоследок послала зрителям воздушный поцелуй — от этого они разошлись еще сильнее — и направилась к выходу. Медленно, хотя хотелось поскорее уйти с раскаленной Арены и смыть с себя пот и налипший песок.

За спиной Кастет что-то орал — кажется, обещал отыграться. Я даже не повернула головы. Я слушаю только то, что имеет какое-нибудь значение.

Это даже хорошо, что я выступаю днем: вечера остаются свободными. Через час, смыв с себя пот, песок и сценический грим, я взяла Ахада и направилась в тренажерный зал "Потное железо". Джамаль охотно пошел на переговоры. Обустройство женского клуба и ставка тренера, видимо, не пробивали брешь в его бюджете, а вот организация встреч клиентов с настоящим, пусть и дневным, гладиатором могла послужить отличной рекламой. Поэтому я довольно легко выторговала для Айше помещение, тренажеры и тренерскую зарплату в обмен на три эксклюзивных встречи с клиентами "Потного железа".

Я понимала, что продаюсь дешево, однако решила, что будет не вредно пообщаться со своими зрителями, чтобы узнать их получше. Присутствие на встречах Ахада я добавила по доброте душевной — горгон просто обожает прогулки.

Выйдя из служебных помещений Арены, я распустила влажные волосы по плечам, с удовольствием подставив их косым лучам вечернего солнца. Ненавижу фены — мои лохмы всегда сохнут естественным образом. Идти было недалеко. По дороге я все пыталась придумать, что, собственно, сказать клиентам "Потного железа". Можно, конечно, просто озвучить те фразы, которые я обычно вкладывала в выступления: "Вы классные, у вас все получится, вы их всех еще порвете". Но, сказанные вслух, они звучали набором трескучей бессмыслицы. Я же не какой-нибудь инфо-гоблин, слава Илюватару. Пожалуй, все, что я могла бы рассказать о себе, было клиентам "Потного железа" либо глубоко неинтересно, либо являлось закрытой информацией, не подлежащей огласке. Может, показать пару приемчиков или тренировочных хитростей? Публику-то я, пожалуй, впечатлю. Вот только никакого практического смысла в этом нет: чему можно научить за пару минут? Работа над собой должна быть долгой и планомерной, учитывать и расовые, и индивидуальные особенности. Нет уж, лучше обойтись без дешевых сенсаций.

Так толком ничего и не придумав, я спустилась в уже знакомый подвал. Сегодня к ароматам окурков и прокисшего пива добавился густой запах пота. Внутри яблоку негде было упасть — туда набилась почти сотня представителей разных рас, все до единого — мужчины. Будь я одна, у меня могли бы возникнуть проблемы с тем, чтобы пробраться в глубину помещения. Но Ахаду даже не понадобилось рычать: он всего лишь дружелюбно оскалился, и перед ним немедленно образовалось пустое пространство. Такое уж у горгонов с их клыками свойство — наверное, своего рода магия.

— А вот и наша гостья! — гаркнул Джамаль, перекрывая общий гомон. — Русская Борзая, боец Арены. И ее… — Он покосился на Ахада… — И ее… м-м-м…

— Спутник и друг.

Я дружелюбно осклабилась. Все теперь пялились на меня — кто с любопытством, кто с ухмылкой, а кто и вовсе рот разинул. Разговоры стихли. Где-то в углу мерно капала вода.

— Здорово, парни, — сказала я. — Ну и духотища у вас.

Кто-то хмыкнул, еще пара человек засмеялись. Остальные продолжали смотреть так, будто ждали, что я сейчас выкину какой-нибудь фокус.

Ахад уселся рядом и зевнул во всю пасть.

Я решила поговорить о том, что близко и мне, и им.

— Ну что, ребята, кто любит Арену?

Зал радостно загудел. Почти все подняли руки, кто-то выкрикнул неразборчивое.

— Как вам начало Сезона? Что скажете? Только давайте не все сразу, по очереди. Вот ты начни. Какие бои видел?

— Ничего, что я по телеку больше? — смущенно затараторил паренек-снага. — Штиль, геомант этот — красава…

— Да медуза снулая твой Штиль! — заорал здоровенный урук. — Громобой — вот кто уже сделал Штиля, и всех сделает как детей! Громобой всех порвет!

— Да Коготь-ять твоего Громобоя как ребенка уложит, — вмешался какой-то снага.

Вспыхнула бурная дискуссия. Мне стало немного обидно: даже здесь, в этом явно бюджетном зале, в моем присутствии обсуждали не меня, а звезд Семерки. Похоже, мое общество этим парням не так уж и требовалось. Но спустя четверть часа обо мне все-таки вспомнили.

— А ты, Борзая, красиво тех змеюк разделала, — сказал один из портовых рабочих. — И парня вытащила. Он, между прочим, в соседней бригаде с моей служит.

— Старалась. — Я ухватилась за возможность вклиниться в разговор. — А кто еще какие мои бои видел?

Оказалось, моими зрителями была лишь малая часть собравшихся. Остальные в лучшем случае смотрели трансляцию.

— Так билеты-то недешевые, — пробурчал кто-то. — А жалованье в порту — слезы, сама понимаешь.

— Каждый фирс на счету. Все на жилье уходит и на жратву, — поддержал другой. — Я бы сходил, три месяца на билет откладывал, да младший сынишка заболел, пришлось врачу платить.

— А почему вам так мало платят? — спросила я. — Где вы работаете?

Работали все, как выяснилось, в порту.

— Так Совет Гильдий порт держит, — пояснил пожилой мужчина в синем рабочем комбинезоне. — Они ставки и устанавливают. Если заболел или травму огреб — пожалуйте на выход в тот же день. Если вякаешь что — то же самое. А безопасность не к Морготу. Вон, третьего дня в доке груз плохо закрепили, потому что погрузчик сбоил. Контейнер упал, накрыло двоих наших. Один в тот же день откинулся, второй теперь без ноги.

— И Совет Гильдий не несет за это ответственности? У вас нет страховок?

— Как будто есть, но на самом деле нет. Оформляют нас на всякие шарашкины конторы. Как доходит до страховых выплат, очередная фирма банкротится, и ищи ветра в поле… Сколько народу так оставалось не то что без выплат, но даже и без жалованья вовсе.

Я задумчиво оглядела разгоряченные лица. Ахад потерся о мое бедро — ему все это было не слишком интересно. А мне — да. Ведь это портовые бедняки, моя аудитория. Это им я должна внушить, что они крутые, что у них все получится, что они всех сделают. Но… как? Это же пустые слова.

— Значит, вам мало платят, и о вашей безопасности не заботятся, — резюмировала я. — Но что, если вы просто откажетесь выходить на смену на таких условиях?

Публика расхохоталась, потешаясь над моей наивностью.

— Так ежели кто только вякнет — тут же выставят на улицу без выходного пособия, — сказал пожилой. — На место каждого очередь стоит отсюда и до Святого Иосифа.

— На место каждого одного. А что будет, если на работу откажутся выходить вся бригада? Весь цех? В конце концов, весь порт?

Публика притихла. Кажется, такая постановка вопроса им в голову не приходила.

— Расклеят объявления и новых наймут, — без особой уверенности ответил пожилой рабочий.

— Так просто возьмут и наймут? А подумай: ты, например, сколько лет в порту?

— Четверть века уже. Ремонтник я, старший мастер…

— И сколько ты учился своему ремеслу? Разве тебя заменишь первым, кто откликнется на объявление? Найдется, кем заменить тебя одного — да. А всю твою бригаду? А цех?

Джамаль многозначительно зашевелил седыми бровями. Что ему не так? А, вообще-то я должна рекламировать его клуб.

— Вот вы, например, в "Потное железо" ходите, — изящно перевела я тему. — Не просто так ведь гири тягаете. Хотите сильнее стать. И, кстати, между собой общаетесь. Вы же из разных бригад, у вас разные специальности.

— Так и есть, — кивнул кто-то.

— Да, любому на пользу стать сильнее. И не только мужчине, кстати, жен своих и дочерей тоже отправляйте сюда. Тут для них специальный клуб скоро откроется. Смогут за себя постоять девчонки ваши. Ну и сами не плошайте. Тренируйтесь, общайтесь, находите друзей и союзников, становитесь сильнее. Сможете отстоять свои интересы, да не поодиночке, а все вместе — глядишь, и на Арену денег наскребете. А я снова приду через месяц. Расскажете мне, что и как удалось сделать.

Ахад одобрительно тявкнул. Эта часть ему почему-то понравилась.

Тут я вспомнила, что мне, как и любому артисту, полагаются контрамарки, которые я ни разу не использовала.

— А хотите, устроим турнир? Через две недели. Кто больше всех поднимет, кто больше раз гирю выжмет и кто дальше пронесет груз. Для каждой расы — отдельный зачет. Победителям подарю билеты на вечернее шоу с моим участием.

Предложение встретили с таким восторгом, что отступать было уже поздно. И только после этого я вспомнила, что обещала Джамалю вернуться через месяц, а вовсе не через две недели. Ну да слово — не воробей. К тому же мне и самой понравилось разговаривать с этими ребятами, а то весь год в школе мой круг общения ограничивался в основном соучениками.

Когда я наконец выбралась из подвала и с наслаждением вдохнула городской воздух, солнце уже клонилось к закату.

— Ну что, дружок, пробежимся по набережной, как весь этот год делали? — предложила я Ахаду.

Он с энтузиазмом подпрыгнул и завилял хвостом. Странно было повторять пробежку теперь, когда она не была частью жесткого графика, расписанного едва ли не поминутно. Но по-своему даже приятно — как будто на часок возвращаешься в школьные времена. Коктейль, кстати, был готов для меня каждый вечер, как и прежде, хотя понятия не имею, кто теперь оплачивал это удовольствие.

И, как это бывало раньше, спокойно насладиться закатом сегодня мне снова не дали. Едва я пристроилась с коктейлем в привычную выемку на парапете, ко мне подошел паренек в монашеском подряснике.

— Молилась ли ты на ночь, Гая Пинегина?

От неожиданности я чуть не выронила коктейль.

— Это в каком еще смысле?

— В коромысле! — Паренек ни капельки не смутился. — Он сказал, что ты сразу догадаешься. А на случай, если нет, велел передать: тебя ждет встреча с великим русским писателем. Прямо сейчас.

— А, ясненько… — я обреченно вздохнула. — Прямо сейчас, значит? Дай хоть коктейль допить, и пойдем.

Наивно было надеяться, что Тургенев просто сделает вид, будто ничего особенного не произошло. Уже наступил сентябрь, я на Арене два месяца, и до сих пор Тайный приказ просто меня игнорировал. Признаться, я рассчитывала, что начальник ограничится разносом по телефону. Но ничего не попишешь — придется идти, что называется, на ковер.

Я вернула стакан продавцу и потащилась за своим Вергилием. Ковер в этот раз располагался в одном из монастырей Российского патриархата. Мы вошли не через главные ворота, а через неприметную служебную калитку, пересекли нарядный, усаженный цветами двор и пробрались в какое-то техническое помещение. Двери здесь были узкие и низкие — мне приходилось сгибаться едва ли не пополам, а мой не такой уж крошечный малыш Ахад едва протискивался. С грехом пополам мы пробрались в крохотную каменную часовню с низкими сводами.

Тургенев сегодня был в элегантном костюме, сером кашемировом пальто и шляпе с полями. Присесть он мне не предложил, да и сам стоял, скрестив руки на груди и глядя исподлобья.

— Ну и как ты намерена объяснить весь этот балаган? — грозно вопросил начальник.

Глава 4, где я получаю приказ стать искрой, из которой разгорится пламя

— Ну и как ты намерена объяснить весь этот балаган? — грозно вопросил начальник.

Я ощутила неодолимое желание тщательно изучить шнурки на своих ботинках. В такие моменты жизни главное — не просчитаться с тем, что именно высокое начальство называет балаганом: то, что я пропустила последнее испытание, предотвращая погром, нашу с Илюхой скоропалительную свадьбу или мое сегодняшнее выступление перед докерами? Тут важно неуместными оправданиями не привлечь внимание к тому, о чем начальство, быть может, пребывает в неведении. И лучше бы ему оставаться в этом блаженном состоянии. Нервные клетки, как известно, не восстанавливаются.

Тургенев мученически закатил глаза к поблекшим фрескам на потолке.

— Ты даже представления не имеешь, какими нечеловеческими усилиями я выбил финансирование твоего обучения, — горестно произнес он. — Сколько превосходной гербовой бумаги извел на переписку с Приказом Большой казны. И что я имею на выходе? Вместо агента, вхожего в высшие правящие круги Касабланки — бойца, который развлекает портовых грузчиков. Вот за это мы заплатили десять тысяч дирхамов! В следующий раз, Гая, будешь сама заполнять финансовые документы, и мне наплевать, что официально ты даже не подданная. Разумеется, Илюха благородно принял ответственность на себя.

— Как он? — спросила я. — Что с ним?

Тургенев вздохнул:

— Ты же понимаешь, что я ничего не имею права тебе сообщать. Давай договоримся так: если с твоим новоиспеченным мужем случится беда, я немедленно тебя извещу. А пока держи отсутствие новостей за хорошие новости. И ни о чем не спрашивай. Вот поэтому я был бы против брака своих агентов…

"Вот поэтому мы тебя и не спросили", — подумала я, но вслух говорить не стала: все-таки тут меня распекают, а не наоборот.

— Ты все делаешь неправильно, — продолжал гундеть Тургенев. — Не знаю, как тебе это удается, но ты умудряешься сделать неправильно абсолютно все.

Тут уже я не выдержала и огрызнулась:

— Если бы я все делала правильно, когда вы послали меня искать Мачоси, то либо утонула бы, либо, без дураков, оказалась бы в рабстве, и никакой спасательной операции не состоялось бы.

— Но жениться-то зачем было? — Тургенев воздел руки к потолку. — Это… непрофессионально. Ну предались бы страсти тихонечко, дело молодое. А теперь каждая собака в Касабланке знает, что вы связаны навсегда. Впрочем, за это несправедливо порицать тебя одну, так что замнем для ясности. Но пожалуйста, больше так не делай.

— Больше я так не буду делать, — уверенно обещала я.

Больше я не буду выходить замуж, правда. Пора завязывать с этой привычкой.

— Ладно, — сменил гнев на милость начальник. — Допустим, за твое странное поведение на испытании я отчитался, свалил все на Илюху. Ему сейчас от этого ни жарко ни холодно. Но это не значит, что ты можешь… как выражаются авалонцы, оскорблять мой интеллект. Я чувствую, когда мне… как это говорится… порожняк гонят. Что у тебя на самом деле произошло в ночь последнего испытания?

Я вздохнула. Мой начальник был человеком немного нервным, но, в сущности, незлым и заслуживал честности.

— На самом деле я просто не хотела, чтобы гильдия сангвиомагов использовала Государство для того, чтобы порешать свои грязные и кровавые вопросики. Поэтому вмешалась в то, во что смогла. Не то чтобы я испытывала теплые чувства к гоблинам, но когда слабых заставляют отвечать за грехи сильных — мне это не нравится.

— Твоя работа не о том, что тебе нравится и что не нравится, чего ты хочешь делать и чего не хочешь, — Тургенев, как и предсказывал Илюха, принялся читать нотацию. — Твоя работа в том, чтобы добиваться поставленных целей. Ты хотя бы что-то с этих гоблинов получила?

Я пожала плечами:

— Да что с них возьмешь? Им самим бы кто подал… Присылали, вроде, пироги какие-то, варенье бабушкино. Я все это не глядя отправляю в городские приюты, у нас на Арене и так неплохо кормят. А гоблинам я сказала, что они мне ничего не должны.

— И напрасно. Ты нерациональна и неосмотрительна. Ты должна на все смотреть как на ресурс, который может быть использован на благо Государства, а не действовать так, как тебе захотелось под влиянием момента…

Это начало мне надоедать, и я сказала, уперев руки в бока:

— Один мой новый знакомый, кандидат философии, называет это субъектностью. Когда ты не просто исполняешь приказ, а сам решаешь, что он для тебя значит и где проходит твоя граница. А без этого… Ну пожалуйста: у вас есть Долгоруков. Он вот именно что поставленных целей и добивается. Не больше, но и не меньше. Вам нужен второй Долгоруков здесь?

— Светлейший Лева… — поморщился Тургенев. — У него скверно сложилась жизнь. Знаешь, он ведь не всегда был таким. Когда мы в бытность кадетами ехали на ту базу на Сахалине, я искренне считал его… авторитетом для себя. Много воды утекло с тех пор. Теперь это все неважно. Важно, как ты можешь послужить Государству в той ситуации, в которой оказалась сейчас.

— А что не так с моей ситуацией? — огрызнулась я. — Понимаю, ожидалось, что я буду вхожа в элиты эти все сраные. Но какой в этом толк? Для этих расфуфыренных богатых гильдейцев — они здесь вместо нашей аристократии — гладиатор просто еще одна статусная игрушка. Вроде очередной машины или часов по цене атомного ледокола. О каком влиянии тут может идти речь? Оно примерно такое же, как у комнатной собачки. А моя аудитория — плоть и кровь этого города. Работники одного из самых значимых портов Тверди.

— И что, ты со своей аудиторией общаешься? Или только аплодисменты собираешь?

— Мы разговариваем… Сегодня поговорили. Портовые рабочие трудятся и живут в ужасных условиях, полностью зависят от гильдейского менеджмента — а призвать его к ответу нельзя, потому что трудовые отношения оформляются через фирмы-однодневки. Рабочим не нравятся такие расклады. Очень не нравятся. Дрова уже сложены. Не хватает только искры.

Тургенев наконец сел на деревянную скамью и задумчиво постучал по ней пальцами. Я с облегчением плюхнулась напротив. Кажется, обязательная начальственная выволочка ("узнай, чем там заняты сотрудники, и немедленно их за это отругай") позади. Теперь мы переходим к конструктиву.

Тургенев сосредоточенно смотрел на фрески, но явно не видел их сейчас. Некстати вспомнилась байка из морга, где я стажировалась — прозектор рассказывал, что у Тургенева, который великий русский писатель, при вскрытии обнаружился аномально большой мозг. И зачем я, спрашивается, это помню?

— Ты слышала о карламаризме? — неожиданно спросил Тургенев.

— Да! То есть не особенно. Ну, так, краем уха разве что…

Я смущенно прикусила губу. Конечно, об учении Карла и Мары я слышала, даже почитывала кое-что в Сети из-под анонимайзера… лет в тринадцать, в самом протестном возрасте. Потом повзрослела и поняла, что некоторые вещи лучше не трогать. Карламаризм в Государстве Российском был не то чтобы официально запрещен, просто… не считался приемлемой темой для обсуждения. Ну разве что в совсем юношеской среде — чем только подростки не балуются. А все взрослые разумные в принципе знают, что избыточное потребление бобовых вызывает кишечные газы, что у Государя на правой ноздре бородавка и что гипотетически трудящиеся могут бороться за свои права, а не ждать милости от властей… но обо всем этом никогда не говорят. Не принято. Не стоит оно того.

— И совершенно напрасно, — Тургенев улыбнулся вроде дружелюбно, почти ласково, но у меня заныло под ложечкой. — Некоторые тезисы карламаристов звучат весьма… притягательно, справедливо даже. Хотя всем разумным очевидно, что любая попытка реализовать их на практике окажется губительна для Государства. Но ты сейчас не в своей стране. Совету Гильдий Касабланки нужно создать противовес. А вся экономика Магриба держится на деятельности этого порта…

— Вы хотите, чтобы я создала в Магрибе карламаристское рабочее движение? — медленно спросила я.

— Ну не так, чтобы прямо-таки создала… Нам тут полномасштабная гражданская война не нужна, наши грузы тоже идут через порт Касабланки. Да и не переоценивай себя, ты всего лишь артистка, пусть и быстро набирающая популярность.

— Но я должна призывать рабочих к бунту?

— Не совсем. Ты должна говорить о том, о чем они и без тебя думают. Только вслух.

— А когда за эти разговоры их начнут выкидывать на улицу?

— Вот тогда и выяснится, способна ли ты объединить их для совместного действия. Им надо создать… что-то вроде профсоюза.

— Профсоюз? — удивилась я. — Кассу взаимопомощи с общественной библиотекой и кружком хорового пения?

— Это в Государстве Российском у профсоюзов такая функция, — поморщился Тургенев. — Они могут быть не только клубом по интересам, но и средством борьбы рабочего класса за свои права. Найди тех, кто на такое способен, и предложи им назваться, например, Юнионом, на авалонский манер. И намекни, что возможно финансирование… с ними свяжутся. Но только если они в самом деле будут работать на осложнение обстановки в порту! Впрочем, слишком далеко заводить ситуацию не требуется. Достаточно, если Совет Гильдий как следует прочувствует, что его власть зиждется на не таком уж прочном фундаменте. Легкая качка создаст замечательную почву для переговоров по некоторым важным для Государства вопросам.

— К-каким еще вопросам?

— Пошлины, таможенная политика, спорные разделы целого ряда международных договоров… Не забивай этим голову. Твоя задача — развернуть деятельность, которая заставит сильных королевства сего немного понервничать. Раскачать недовольство настолько, чтобы его заметил Совет Гильдий. Стать искрой, из которой, гипотетически, может разгореться пламя. Устранить тебя физически не решатся — никому не захочется повторить судьбу работорговцев из Мачоси или Фарука ибн Аббаса — а ведь последний подданных Государя даже не убивал, только слегка обескровил. Все знают, что за своих Россия не пощадит никого. Правда, есть еще Арена… на то, что происходит там, не сможем повлиять даже мы. Эти ваши гладиаторские бои, они опасны?

— Нет-нет, никакой опасности, это просто спорт!

Тургенев посмотрел на меня долгим взглядом, а потом медленно сказал:

— Ты знаешь, из какой семьи происходит твой приятель, который выступает под псевдонимом Глаз Бури?

— Юсуф?

— Да. Его полное имя — Юсуф эль-Мансури. Он — старший сын Амира эль-Мансури, главы гильдии стихийных магов Касабланки, одного из крупнейших акционеров порта. После инициации второго порядка Юсуф объявлен наследником рода эль-Мансури. Пока он гладиатор, это не афишируется, но ты должна знать, с кем выходишь на песок…

Я пожала плечами:

— Что тут может быть, это же Юсуф, он свой в доску. Мы пуд соли вместе съели. Да, я поняла задачу. Только мне бы… подучить теорию.

— С этим проблем не возникнет. Я пришлю основные материалы по карламаризму тебе на планшет. Тебе даже не обязательно штудировать оригинальные творения Карла и Мары. Все основные тезисы есть в простом и доходчивом виде, в нескольких вариантах, в том числе — адаптированные под листовки и лозунги, уже в переводе на основные местные языки.

Я нахмурилась.

— Так это все… готово заранее?

— А ты как думала? — Тургенев криво усмехнулся. — У Государства много границ и много соседей. И Государство должно себя защищать. А иногда лучшая защита — нападение. И фронт идей — тоже фронт.

— Но, Роман Дмитриевич… Я поняла, что задача — заставить понервничать властные круги Магриба, — медленно сказала я. — Но… все эти разумные, которые трудятся в порту… чем это обернется для них?

— Гая, я сколько раз тебе говорил — ты не на благотворительное общество работаешь! У нас нет цели утирать слезинки ребенков по всему миру… Ну ладно, помню я про твою субъектность, помню. Просто честен с тобой: до магрибских рабочих Государству Российскому ни малейшего дела нет. Если тебе есть, то и ты смотри, что можешь сделать для них. Только без ущерба для основной задачи! Раз уж агента, вхожего во властные круги, из тебя не вышло — будешь сеять смуту в рабочих массах. Поняла меня?

— Да, Роман Дмитриевич. Я вас поняла.

***

Порт начинался задолго до моря. Сначала город просто становился грязнее. Белые стены домов приобретали серо-желтый оттенок, в мостовой появлялись выбоины, а вместо кофе и сладостей из лавок тянуло дегтем, рыбой и чем-то химическим. Улицы были забиты фурами, образующими вечную пробку. Затем над крышами выросли портовые краны. Издали они напоминали виселицы для великанов. Вблизи, впрочем, тоже.

У въезда стоял огромный неоновый билборд: "Торговый порт Касабланки. Через труд — к процветанию!".

Потянулись конторы, от вывесок с названиями сотен фирм мигом зарябило в глазах. Перед некоторыми дверями стояли длинные очереди. Возле одной из них человек в засаленном комбинезоне выпрашивал у менеджера допуск на смену. Менеджер смотрел не на него, а в планшет.

— В списках допущенных к смене вас нет.

— Да как нет-то? Я вчера был.

— Вчера, может, и был. Сегодня нет.

— У меня пятеро детей!

— Поздравляю, мне бы такую эрекцию... Следующий!

Человека вытолкнули из очереди, и на его место немедленно протиснулся снага.

У ворот портовой зоны обнаружилась вахта. На меня толстый охранник посмотрел равнодушно, а вот Ахадом заинтересовался.

— Зверь ручной?

— Нет, — ответила я. — Просто вежливый.

Ахад дружелюбно оскалился.

— Очень вежливый, — быстро согласился охранник. — Проходите, пожалуйста.

За воротами Касабланка закончилась. Порт оказался отдельным городом. Вместо площадей здесь были сортировочные дворы, вместо дворцов — пакгаузы, а улицы назывались по номерам причалов. Здесь имелась собственная полиция в серой форме, пожарные команды, медицинские центры, столовые, кабаки, общежития и даже маленькие храмы, втиснутые между складами — про половину я даже не смогла понять, к какой религии они относятся.

Из подворотен густо тянуло смесью тухлых водорослей и чего-то химического. Ахад наступил в липкую лужу и принялся недовольно скулить. Я присела на корточки, обхватила руками его морду и сказала:

— Милый, я понимаю, что райончик — не Елисейские поля. Но мы должны знать, как живут те, кто приходит на наши бои. Ладно, ладно, я должна знать. Тебя домой отвести? Хочешь посидеть там один? Нет? Тогда не жалуйся. Ной не ныл, и ты не ной. Идем! Куда? А чтоб я знала! Куда глаза глядят.

Определенной цели у меня здесь не было, но день выдался свободный — как и половина дней теперь. Я решила прогуляться по порту, чтобы понять, где и как трудятся те, с кем мне предстоит работать весь этот год. Что называется, сориентироваться на местности.

Естественно, я немедленно заблудилась — хотя, казалось бы, как можно заблудиться, если не имеешь определенной цели? Но мне удалось! Те, кто проектировал порт, явно ненавидели пешеходов. Между причалами тянулись бетонные дороги, забитые фурами. Над ними проходили мосты для вагонеток, под ними — подозрительно дымящиеся коммуникации. Слева ревел погрузчик, справа пищал кран, а сверху мне на голову едва не свалился кусок упаковки — только выработанная за год во "Вратах моря" реакция помогла в последнюю секунду увернуться.

Каким-то чудом я вышла к зерновым складам. Люди и кхазады таскали мешки к автоматическим приемникам. Автоматика взвешивала груз, считывала маркировку и отправляла его дальше. Рабочие были нужны, чтобы подхватывать мешки, которые постоянно падали с конвейера.

— Почему ленту не починят? — спросила я у огромного кхазада с заплетенной в косу рыжей бородой.

— Чинили.

— И?

— Теперь падает в другое место, — флегматично ответил кхазад и подхватил следующий мешок.

На стене висел плакат "Безопасность прежде всего", а под ним лежали новые оранжевые каски, сложенные аккуратной пирамидкой.

— Их выдают бесплатно? — спросила я.

— Выдают.

— Почему тогда вы все с голыми бошками?

— За каски из зарплаты вычитают.

— Но вы сказали, что их выдают.

— Выдают, — терпеливо повторил кхазад. — Потом вычитают.

Справедливости ради, работники старательно вносили вклад в дурное состояние порта. Курили повсюду, причем редкостную дрянь, прямо среди работающих механизмов или под грузом. От многих ощутимо несло перегаром, а некоторые распивали бырло прямо на работе, даже не особо и прячась. Перепалки и драки тоже не были редкостью.

За терминалом дорогу нам преградили трое грузчиков — пара людей и урук. Один из людей присел перед Ахадом.

— Славная зверушка. Кусается?

— Нет, сразу глотает целиком.

— Чего тут шаришься, фря? — пророкотал урук. — А ну-ка ноги в руки и свалила впереди собственного визга!

— На каком основании?

— Чо?

— С хрена ли-ять?

Один клык у урука был обломан и оправлен в медь, отчего рожа смотрелась по-разбойничьи богато.

— С того бы, что я так, ска, сказал! Нечего тут разнюхивать! Ты меня не поняла, врот? — не унимался урук. — Я сказал, ушла отсюда впереди собственного визга!

— А не то что? — с любопытством спросила я.

Урук вместо ответа шагнул ко мне и размашисто двинул лапищей. Я ушла в сторону, перехватила его руку за локоть и скорректировала направление — мордой в стену. Эфиром прощупала механику тела. Урук успел выставить ладонь, но я уже оказалась у него за спиной. Ударила носком под колено, заставив ногу подогнуться, завела его руку вверх и навалилась всем весом на локоть.

Щека урука прижалась к камню. Мощные мышцы вздулись, противник зарычал и начал выпрямляться, пересиливая болевой захват. Я сильнее довернула запястье.

Ахад зарычал. Прохожие замедляли шаг, оборачивались. Вокруг нас быстро собралась толпа — со зрелищами в порту было напряженно.

— Погоди, — сказал кто-то из толпы. — Это же та деваха с Арены. Русская Борзая!

Я отпустила урука. Он прищурился:

— Та самая?

— Ага.

— Ну извини, я того… шутканул. Вернее, думал, ты из этой, крытой проверки…

— Скрытой проверки?

— Ага. Как нагрянут — держи потом пачку штрафов-ять. А у нас тут… левак кой-какой. Мимо бумажек, врот.

Я кивнула. Судя по долетавшим до меня обрывкам разговоров, половина порта была так или иначе задействована в перевозке контрабанды.

— А ты классно дерешься! — Урук расплылся в улыбке, сверкнув медным клыком. — Как ты того шкета мелкого уделала…

— Спасибо на добром слове. Приходи на следующий бой!

— Еще дюжина смен — и наберу на билет-ять, — хохотнул урук. — Меня, кстати, Харгулом звать.

— Рада знакомству, Харгул, — я достала из кармана контрамарку, которые теперь всегда носила с собой, раз уж деньги мне не полагались. — Приходи завтра, посмотришь, как я япошку одного на тряпочки порву.

— Вот спасибочки, — Харгул просиял, как ребенок, завидевший Деда Мороза. — А отдариться нечем-ять. Дай хоть обедом тебя угощу…

У уруков враждебность и дружелюбие сменяют друг друга в мгновение ока.

Мы зашли в столовую — местные доброжелательно называли ее рыгаловкой. Внутри было душно и тесно, жирные лопасти вентилятора под потолком едва разгоняли спертый воздух. Люди, уруки, снага и кхазады стояли в общей очереди к раздаче, набирая на подносы похлебку, лепешки и что-то вроде даже мясное. Воду выдавали бесплатно, но кран активировался только по действующему пропуску. На баке висело объявление: "Порт заботится о каждом сотруднике".

Меню как такового тут не было, всем накладывали одно и то же — "жри чо дали". Я осмотрела содержимое тарелок на липком подносе и поняла, что не так уж и проголодалась. Но отказываться от купленного Харгулом угощения было неловко, для него обед явно стоил немало. Так что я прилежно расковыряла содержимое тарелок гнутой алюминиевой вилкой.

— Как вам вообще тут работается? — спросила я.

— Нормально-ять! — ответил Харгул с набитым ртом. — Ежели смены дают, так вообще хорошо. Платят почти вовремя, кормят, койка в общаге имеется. А кто ноет, тот просто в по-настоящему дрянных, ска, местах не работал. Я раньше на рыбном был — вот там действительно жопа. Уголь хотя бы не тухлый и не склизский, а еще, если партия из аномалии — не норовит тебя сожрать врот…

Я кивнула и мужественно отправила в рот кусок котлеты, пытаясь угадать, из мяса она или из рыбы. А вот Ахад дипломатичности не проявил и угощением побрезговал. Как есть собака!

Не успели мы с Харгулом отойти от столовой, как над ближайшим складом вспыхнули желтые сигналы. Из ворот вылетела грузовая платформа, вильнула, чудом разминулась с погрузчиком и врезалась в штабель контейнеров. Верхний ярус медленно накренился.

— Берегись-ять! — рявкнул кто-то.

Все бросились врассыпную. Контейнер ударился о землю, раскрылся, и по бетону покатились какие-то цилиндры. Один из грузчиков отскочить не успел. Его сбило с ног, и тут же сверху посыпались мешки в синтетической оплетке.

Я рванула к пострадавшему, но оказалась далеко не первой. Рыжебородый кхазад уже подсовывал под контейнер обломок паллеты. Харгул навалился на импровизированный рычаг всем телом, а двое людей растаскивали мешки — я присоединилась к ним. Бедолагу быстро вытащили наружу.

Мы справились раньше, чем к месту происшествия подлетел медицинский дрон. Он деловито просканировал грузчика, сообщил, что непосредственной угрозы жизни нет, и потребовал приложить рабочий браслет для подтверждения страховки.

— Как он приложит браслет? Он же без сознания, — растерялась я.

Товарищи сноровисто подняли руку пострадавшего и приложили браслет к считывателю.

— Срок действия медицинской страховки истек, — сообщил механический голос. — Фирма "Деливери плюс С" не перевела платеж по контракту со страховой компанией.

Только сейчас я заметила, что на комбинезонах рабочих логотипы хоть и очень похожие, но различаются.

— Кто отвечает за этот склад? — спросила я.

Рабочие переглянулись.

— Сегодня? — уточнил Харгул. — Да эти, как бишь их… "Маритим солюшнс".

— Вчера были "Касабланка системс", — добавил кхазад. — Завтра еще кто-нибудь будет.

— А где ваш начальник?

— Менеджер смены сидит в башне.

Он указал на стеклянную коробку под самой крышей склада. За затемненными окнами никого не было видно.

— Он спустится?

— Если показатели упадут.

— Твою ж Галадриэль… а с этим парнем что будет?

— Да есть в общаге бабка одна, — нехотя ответил грузчик-человек. — Травки заваривает. Отшепчет, если Человек Иисус будет милостив…

Харгул хлопнул себя на лбу:

— У меня перерыв заканчивается, ять! Пойду. Спасибо за билет. Давай, не оплошай завтра, Русская Борзая!

— Постараюсь. И это, в "Потное железо" заглядывай, я там бываю.

— О, давно думал подкачаться…

Провожая взглядом его могучую фигуру, я подумала, что идея подкачаться была неглупой. Грузчики казались сильными только потому, что изо дня в день таскали тяжести, но работа не тренировала их тела, а тратила: одни и те же движения, перекошенная нагрузка, надорванные спины и убитые суставы. Хороший тренер мог бы научить их поднимать грузы правильно и укрепить те мышцы, которым обычно доставался только износ.

На закате я наконец добралась до моря. Здесь оно выглядело не так, как в паре километров отсюда, с набережной. Пахло дизелем, канализацией и гниющим мусором. Я едва нашла место у парапета между двумя группами снага. Они курили вонючую дрянь и запивали ее бырлом. Темная вода отражала огни. Корабли медленно входили в гавань, над ними гудели дроны, а между бортами сновали лодки. Один из причалов, отчего-то не освещенный, уходил во мрак, как мост в пустоту.

Я опустила руку на гребень недовольно отфыркивающегося Ахада. Работа гладиатора считается героической и опасной, ведь мы проливаем кровь на песок… А сколько крови и пота должен пролить каждый из моих зрителей, чтобы заработать на билет? Мне положена десятая часть всех денег, которые я принесу Арене. А те, на ком держится этот порт — какую долю от его баснословных доходов получают они?

Какая справедливость возможна для тех, у кого нет ничего, кроме накопившейся усталости и подспудно назревающего гнева?

Глава 5, которая состоит из поединков

— Нет, дружочек, сегодня я без тебя, — я обняла Ахада и расцеловала в морду. — Посмотришь с трибуны, ладушки? Между прочим, едва нашла для тебя местечко, даже на ступенях все битком, представляешь? Да что ты волнуешься так? Я с Инадзумой уже сходилась раз сто. Он не из слабых, но, право же, ничего прям такого особенного, чтоб шибко нервничать…

Не знаю, кого я пыталась убедить — Ахада или саму себя. Вообще-то во "Вратах моря" электромаг Инадзума был одним из самых опасных для меня соперников, причем не столько из-за силы, сколько из-за манеры вести бой — жесткой, опасной, непредсказуемой. С большинством бойцов Дневной Арены у меня особых проблем не возникало. Они оказались здесь потому, что раз за разом проигрывали отборочные поединки и объективно были против меня слабоваты. Я давала каждому из них возможность проявить себя, показать, на что они способны, а потом эффектно, но без лишних травм побеждала. Собственно, из трех десятков боев я проиграла в четырех, и это не были не поединки, а волчатники на несколько гладиаторов; естественно, все атаковали сильнейшего бойца скоординированно. Выбивали меня первой, а потом уже сцеплялись между собой. Все правильно делали, никаких обид.

А вот с четверкой, которая пошла за Кримсон, другая история. Кастет среди них был объективно слабейшим, а вот Скиннер, Плеть и Инадзума вполне тянули как минимум на Десятку, и то и на Семерку — и наверняка попали бы туда, если бы не настроили против себя всех и их не выбили бы на последнем испытании. Это были серьезные соперники — и чертовски на меня обиженные. А выходила против них я без Ахада и с негатор-кольцом…

Ну да оно и к лучшему — не вечно же промышлять избиением младенцев!

Я вышла на песок первой, привычно улыбнулась и вскинула руки, приветствуя повскакивавших с мест зрителей. Закричала так, чтобы мой голос перекрыл многоголосый вопль толпы:

— Привет порту Касабланки! Порт — сила!

Инадзума вышел на песок. Остановился напротив меня, поправил узел на высоком хвосте и церемонно поклонился — без тени уважения, разумеется. Просто потомок самураев даже оскорбления заворачивал в красивую обертку.

Я поклонилась в ответ — нарочито глубже, чем требовалось, комично взмахнув руками. На трибунах засмеялись.

— Все такая же, — процедил Инадзума. — Превращаешь в балаган все, к чему прикасаешься.

— И ты все такой же. Приходишь в балаган с похоронной рожей!

Ударил гонг. Инадзума сорвался с места. Первый разряд прошел справа, второй взорвал песок… у моей ноги. Я легким движением уклонилась, развернулась на носке и вскинула руки, предлагая зрителям полюбоваться нами. Трибуны одобрительно загудели.

— Кривляйся, пока можешь, — бросил Инадзума.

— Завидовать дурно! Но тебя тоже заметят. Если начнешь попадать.

Он метнул молнию с обеих рук. Я пригнулась, пропуская бело-голубую вспышку над головой, и ответила коротким эфирным импульсом. Инадзума отбил его предплечьем, но я пока и не стремилась ранить его: зрителям нравился обмен ударами, особенно если каждый следующий выглядел опаснее предыдущего.

Инадзума приблизился снова, холодный и собранный — корпус прямой, подбородок опущен, движения скупы. Он атаковал внезапно, без замаха. Я отвела первый удар, от второго уклонилась и тут же отскочила в сторону: молнии потомка самураев были опасны даже при скользящем касании. Искры стекали с его пальцев, с сухим треском прыгали по песку. Я не задерживалась на месте, кружила вокруг противника, заставляя поворачиваться вслед за мной.

Инадзума резко выбросил руку. Разряд ударил туда, где я стояла мгновение назад, а я проскользнула мимо и хлопнула его ладонью по плечу — легко, почти дружески. На трибунах снова засмеялись. Он развернулся, но я уже была далеко и отправляла воздушный поцелуй зрителям.

Вот теперь японец разозлился по-настоящему! Следующая молния заставила меня броситься на песок. Инадзума не дал подняться: рванул следом, рассчитывая прижать меня к земле, но я перекатилась ему под ноги и толкнула в колено. Он пошатнулся. Я отправила импульс в грудь, однако Инадзума успел скрестить руки и устоял, прочертив пятками две глубокие борозды.

Мы замерли друг напротив друга. Он — окруженный всполохами, с эффектно выбившейся из хвоста черной прядью. Я — на одном колене, с вытянутой рукой. Для зрителей получилась отличная картинка, и я хотела задержать ее на на пару секунд.

Инадзума не позволил. Он рубанул ладонью сверху вниз. Молния вспорола воздух. Я кувыркнулась в сторону, вскочила и ответила веером мелких импульсов. Он отбил их эфирным щитом и двинулся вперед — неотвратимый, словно пердеж после бобовой каши.

Я отступала, подбрасывая ему один импульс за другим. Инадзума уверенно их разбивал, с каждым шагом все более горделиво распрямляя плечи. Он уже решил, что загнал меня. Зрители тоже начали это подозревать, и гул на трибунах изменился: теперь они искренне за меня переживали.

Что мне и требовалось! Грозный потомок самураев шел на решающий удар, его противница отступала, будто не зная, как спастись. Впервые трибуны принялись скандировать его имя… непростое имечко для грузчиков Касабланки, между прочим! Нет, вот же предатели — они здесь, чтобы любить меня!

Я врезалась спиной в барьер и сделала удивленное лицо, словно только сейчас его заметила. Инадзума усмехнулся и поднял руку. Вдоль пальцев побежали голубые нити, переплелись на запястье и собрались в ослепительный сгусток.

Я ударила эфирным импульсом в песок. Между нами взметнулась плотная стена пыли. Инадзума выпустил молнию почти вслепую, и разряд эффектно разбился о мой щит. Я отскочила от барьера, прихватила противника за рукав и помогла продолжить его же движение. Он врезался ладонями в ограждение, а я пнула его под колено. Японец вскочил и сразу атаковал снова — мощно, яростно, вкладывая всю силу. Молнии вспыхнули вокруг обеих рук. Я отступила еще на шаг, заставляя его тянуться следом.

Вот теперь он забыл о защите, а я быстро просканировала эфиром его тело, нащупала напряжение в опорной ноге и ударила под колено. Нога подломилась, но Инадзума по инерции продолжил движение. Второй удар я направила в плечо, добавляя его собственной скорости.

Он пролетел мимо меня и рухнул на песок. Тут же попытался подняться…. упрямый потомок самураев. Я обернулась и направила в него ладонь. Эфира оставалось немного, но на последний удар хватило бы. Он это понял. Замер на одном колене, тяжело дыша, глядя на меня снизу вверх. Черные глаза горели от ненависти. Браслет японца вспыхнул красным.

Я развернулась к трибунам и вскинула обе руки.

— Порт Касабланки! — прокричала я, и мой голос не тонул в неистовом реве зрителей, а как будто усиливался им. — Это для тебя! Для всех, кто трудится в порту! Мы — сила! Вы — молодцы! Мы их всех порвем!

***

— Ну, значит, дамочка и так ко мне подкатывает, и эдак. То ножкой вильнет, то сиську выставит как бы, ять, невзначай, — вдохновенно рассказывал Тарик. Одновременно он пальцами макал кусок рыбы в соусницу, напрочь игнорируя широкий ассортимент серебряных столовых приборов. — А потом такая говорит: "Быть может, Громобой, желаешь осмотреть мою коллекцию арагонских ковров? Она в особняке, тут, совсем рядом". Ну, я ей и отвечаю: "Не хочу вас обидеть, ледичка, но в коврах я не копенгаген. А вот ежели потрахаться — это завсегда. Это мы могем, тут мы борозды не испортим".

— И как отреагировала дамочка? — спросил Юсуф, салфеткой стирая с рукава пятно соуса, разбрызганного Тариком.

— Обрадовалась, будто я ей этот особняк только что подарил, — ухмыльнулся Тарик. — Сразу почесала туда, да еще оглядывается: мол, не отстал ли я, не потерялся. Ну, я к ней руки потянул, чтоб за задницу ухватить. Там жопень что надо — мясистая, сочная. А дамочка: "Ах, нет, только не здесь, не на улице!" Ну ладно, так даже интереснее стало. Приходим, значится, в особняк. Там и правда все в этих коврах, и слуг полно — в каждом углу, наверное, человек по пятьдесят сидит. Она меня тащит в спальню, а лапы распускать не дает. Сует какую-то бумагу и говорит: напиши, мол, расписку, что не против этого, как его, ска… физического контакта.

— Не против чего? — переспросила я.

— Ну, чтоб Арена ее потом не засудила за физический контакт с гладиатором.

— И ты написал? — спросил Юсуф.

Тарик пожал могучими плечами:

— А чего бы не написать? Дамочка-то что надо, в самом соку.

Действительно, я припомнила, что прикасаться к гладиаторам без их разрешения строго запрещалось. Вот дама и решила обезопасить себя от возможных юридических последствий. Весьма предусмотрительно. Получается, своего нового приятеля Харгула я вполне могла бы засудить. Отжать у него все имущество — старые джинсы и пару поношенных ботинок.

Тарик продолжал взахлеб рассказывать:

— Только я подпись поставил, она сразу прыг к моему ремню и давай расстегивать. А потом как набросилась на…

— Хватит! Довольно! — в один голос заорали мы с Юсуфом. — Дальше можно без подробностей. Мы как-нибудь переживем, честно!

Даже Ахад оторвался от своего куска парной баранины и фыркнул. Хотя вот казалось бы, ему-то что?

— Ну, как знаете, — Тарик обиженно засопел. — Вечно забываю, что вы, люди, зачем-то делаете вид, будто вам совсем не интересно про трах-перетрах. Не знаю, кого вы пытаетесь обмануть, вот честно. А дамочка, между прочим, огонь. Такое вытворяла!

— Верим, представляем, завидуем до усрачки, — поспешно заверила я. — Просто давай без подробностей.

Тарик скривился и утешился здоровенным куском седла барашка, запеченного в ароматных травах.

Уруки действительно очень спокойно относятся к тем сторонам жизни, о которых представители других рас предпочитают помалкивать. Дай Тарику волю — и он расскажет о проведенной с горячей магрибинкой ночи в таких же подробностях, в каких я только что пересказывала приятелям бой с Инадзумой.

Нет, конечно, и то и другое — взаимодействие тел, если вдуматься. Но приличия ведь зачем-то существуют. Вернее, лицемерие. У лицемерия определенно есть свои преимущества.

Тарик самодовольно усмехнулся:

— Если уже и сейчас дамочки мне прохода не дают, что же будет, когда я заделаюсь первым чемпионом-ять…

Мне захотелось немного сбить с него спесь:

— Не "когда", а "если". Если заделаешься первым чемпионом, Тарик.

— Ты берега-то путай, Гайка, — нахмурился урук. — Какое "если"-на? Я завершу Сезон первым врот, и никаких гвоздей!

Здоровенные лапы Тарика непроизвольно сжались в кулаки. Юсуф, который теперь проводил в обществе Тарика куда больше времени, чем я, счел за благо поспешно сменить тему беседы:

— Гайка, ты ведь придешь завтра?

— Куда?

— На вечерний бой.

После выпуска из школы я ни разу не посещала вечерние бои. Наверное, мне хватило Арены во время учебы. А может, в глубине души было обидно и грустно смотреть на то, частью чего я так и не стала. Нет, я не жалела о сделанном выборе: жить дальше, зная, что позволила толпе оттоптаться на беззащитных, было бы противно. Но все-таки… это же я должна была блистать в кульминационных боях.

— А что завтра такого особенного?

— Как это — что? Штиль против Когтя.

— И что?

Эту пару гладиаторов, как и практически любую другую, я много раз видела на тренировках.

— А то, что Штиль проиграл уже два раза подряд — мне и Тарику. Если не выстоит и завтра, может вылететь из Семерки.

Я задумалась. Коготь действительно был серьезным противником. Он брал не столько силой, сколько умением филигранно просчитывать каждое движение — и свое, и чужое. Причем это каким-то убийственным образом сочеталось у него с невероятно развитой интуицией.

Не думаю, что вылет из Семерки стал бы для Штиля концом света. Но если ему была важна моя поддержка, мне, пожалуй, стоит прийти.

Я посмотрела на календарь в планшете.

— Не смогу. У меня завтра рекламное мероприятие.

Юсуф отложил вилку, та тоненько звякнула о край хрустальной тарелки.

Ресторан занимал верхний этаж башни над Старой гаванью. За панорамными окнами раскинулась Касабланка: портовые краны, огни причалов, транспортные коридоры и темная полоса океана. Стекла приглушали закат, чтобы свет не мешал гостям любоваться блюдами.

Перед Юсуфом стояло румяное каре ягненка с шафрановым рисом, печеными овощами и густым пряным соусом. Тарик уже покончил с рыбой и седлом барашка и теперь расправлялся с огромным стейком на кости; рядом стремительно убывала гора золотистого картофеля. Мне подали медальоны из телятины. Белоснежный фарфор, тяжелое серебро приборов и тонкий хрусталь бокалов подчеркивали сдержанную роскошь ресторана.

— Ты можешь перенести съемки, — сказал Юсуф и отпил воды.

Воду здесь подавали талую, доставленную с какой-то горы на другом конце Тверди. По вкусу она ничем не отличалась от обычной, зато стоила, судя по меню, как хороший бронежилет. Мы, впрочем, ни за что не платили — Юсуф и Тарик как звезды Арены, а мы с Ахадом как их гости. Ресторан взял оплату фотографией, которая станет ему рекламой; причем я избежала и этого, так как была здесь не в качестве гладиатора.

— Это не съемки. Живая встреча со зрителями.

— С какими еще зрителями?

Официант бесшумно возник у моего плеча и поставил на стол новую тарелку. На ней возвышалась башенка из овощей, окруженная золотистой пеной.

— Фермерская спаржа с шафрановым воздухом, — почтительно сообщил он.

Я вежливо поблагодарила. Не знаю, как можно подать к блюду воздух, но дареному коню в зубы не смотрят. Официант поклонился и бесшумно исчез, словно владел телепортацией. Юсуф проводил его взглядом, потом снова посмотрел на меня.

— Так с какими это зрителями ты встречаешься?

— Со зрителями Дневной Арены.

По красивому лицу Юсуфа скользнула тень презрения. Совсем легкая — большинство не заметило бы. Но Ахад перестал грызть кость, поднял голову и навострил короткие уши.

Мне это не понравилось.

— Да, со зрителями Дневной Арены, — продолжила я. — С обычными рабочими порта Касабланки. Что тут такого, Юсуф? Они не заслуживают встречи со своим бойцом?

— Да не заводись ты. — Юсуф подцепил вилкой кусочек баранины и отправил в рот. — Конечно, заслуживают. И встречи, и уважения. Всего заслуживают.

Ахад негромко заворчал. Юсуф произнес "заслуживают" так, будто речь шла о попрошайках у входа.

— Тогда почему они этого уважения не получают? — Я отодвинула от себя спаржу. — Почему управляющие компании, которые нанимают такие, как твой отец, держат их в бесправном и унизительном положении? Они работают на износ, а им не гарантировано ничего: ни нормальной медицины, ни безопасности, ни хотя бы минимальной уверенности в завтрашнем дне.

— Порт Касабланки дает им работу, — Юсуф вытер губы белоснежной салфеткой. — Между прочим, это крупнейший работодатель на всем континенте. Совет Гильдий проверяет отчетность управляющих фирм, а условия контрактов утверждаются официально. И таких высоких зарплат нет больше нигде в Африке.

— Раз все утверждено официально, рабочие, конечно, могут не волноваться. Особенно те, кому после травмы официально показывают на дверь.

— Не передергивай.

— Даже не начинала.

Ахад уронил обглоданную кость и положил тяжелую голову мне на колено. Наверное, почувствовал, как напряглась моя нога. Я провела пальцами по жесткой шерсти у него между ушами.

— Не меряй все своей российской меркой, Гайка. Здесь жизнь суровая. Разумные не избалованы. Они должны быть благодарны уже за то, что получают кусок хлеба и крышу над головой. Большинство местных и этим похвастаться не может.

— Кусок хлеба и крышу над головой, — тихо сказала я. — Порт приносит огромные деньги. Управляющие фирмы меняются, подрядчики плодятся, менеджеры получают премии за оптимизацию, а тем, кто каждый день гнет там спину и рискует собой, достаются крошки. Иногда буквально. Разве это справедливо?

— Мир вообще несправедлив.

— Удобная мысль! Особенно когда сидишь с правильной стороны стола.

Юсуф замер. В его лице что-то изменилось — не сильно, но Ахаду хватило. Горгон поднялся, шерсть вдоль его хребта приподнялась.

— Спокойно, дружище, — сказала я и опустила ладонь ему на загривок. — Мы просто разговариваем.

Юсуф медленно свернул салфетку и уложил рядом с тарелкой.

— Гайка, ты мой друг. Ты сделала для меня больше, чем любой другой человек, которого я когда-либо встречал. Но сейчас ты заходишь на по-настоящему опасную территорию. Я даже не хочу знать, почему ты говоришь такие вещи… и в чьих интересах. Просто предупреждаю: не суйся в это. Ты понятия не имеешь, как устроен порт. Там есть управляющие компании, подрядчики, службы безопасности. За каждым решением стоят люди, которые знают, что делают. Держись от этого подальше, если тебе дороги жизнь и рассудок. Ради всего хорошего, что между нами было и, я надеюсь, еще будет… не вмешивайся.

Ахад беззвучно оскалился. Я погладила его по шее и посмотрела в окно. Далеко внизу сияли портовые терминалы. Между штабелями контейнеров ползли грузовые платформы, мигали сигнальные огни, двигались крошечные фигурки работников ночной смены. Отсюда порт выглядел почти игрушечным.

— А вот и не подеретесь, — Тарик оскалился и бросил в Юсуфа салфеткой. — Кстати, о драках. Мне на послезавтра достался этот, как его… напыщенный такой арагонец с двумя мечами. Как думаете, зрители не расстроятся, если я отберу оба и засуну ему в задницу?

Мы с облегчением рассмеялись и до конца вечера больше не говорили о неприятных вещах — только о веселых и задорных способах причинения насилия.

Глава 6, в которой я раздаю призы

— А приз за соревнование по становой тяге в категории "Снага" достается… достается…

— Страйку, — подсказал Джамаль.

— Этому великолепному юноше — Страйку!

Я вскинула руку, приветствуя девятого и последнего на сегодня победителя состязаний, устроенных спортивным клубом "Потное железо". Передо мной стоял довольно молодой снага — с уверенным, чуть насмешливым взглядом и собранными в хвост цветными дредами. Забавно: обычно представители этой расы не кажутся людям привлекательными. У снага резкие и грубые лица, слишком длинные конечности и довольно своеобразная пластика движений. Но в этом пареньке определенно что-то было… опасное, что ли. А потому — интересное.

Я привычно расплылась в улыбке — мышцы лица уже ныли. Вручила юному снага билет, но от рукопожатия воздержалась, как и весь сегодняшний вечер. Не стоило портить праздник моего единения со зрителями судебными исками от Арены за прикосновение к гладиатору.

Из зала донеслись одобрительные возгласы — Страйка явно знали и любили. Ахад, стоявший неподалеку, приподнял одно ухо и довольно оскалился. Наверное, уловил общее настроение.

Встреча со зрителями в общих чертах шла по плану, хотя оказалась несколько утомительнее, чем я рассчитывала. Старый кинотеатр набился под завязку и, несмотря на мои попытки это предотвратить, почти сразу затянулся табачным дымом и духом вездесущего бырла.

Джамаль заранее распорядился доставить тренажеры, и спортсмены лезли из кожи вон, стараясь выиграть вожделенные билеты. Надо сказать, уровень участников оказался вполне приличным. От портовых рабочих, не расстававшихся с куревом и алкоголем, я ожидала худшего. Все призы достались победителям по праву.

В перерывах я травила байки и отпускала умеренно скабрезные шуточки — ровно настолько, чтобы заставить публику хохотать, но не настолько, чтобы замарать свой светлый образ. Дала несколько правильных, хотя и почти бесполезных советов по режиму тренировок и питанию. В общем, вроде бы сделала все, что ожидалось от приглашенной звезды. Ну как, звезды, всего-то дневного гладиатора… но публика собралась под стать, так что мы находились в своего рода гармонии. Как говорят у нас в России — по мощам и елей.

Правда, естественным образом перевести разговор на социальные проблемы так и не удалось. Работники порта пришли сюда, чтобы отдохнуть от них, попытаться хотя бы на пару часов забыть обо всех унизительных и несправедливых вещах, связанных с их тяжелым ежедневным трудом.

Я уже почти смирилась с тем, что эту тему придется перенести на следующую встречу, когда где-то в середине зала возникло подозрительное движение.

— Да точно тебе говорю, — раздался чей-то громкий шепот. — Эта девка, та самая. Точь-в-точь похожа на ту, которая нас на Малой Горшечной приложила. У меня потом неделю рука висела что твоя плеть. Хорошо хоть врач нашелся, сам появился откуда-то…

— Да ну, хрень несешь, — ответил ему собеседник. — Я бы ту бешеную сразу узнал. Та была магичка какая-то, кровавая, небось. А эта — гладиатор. Или вроде того. И псина у нее еще огромная.

— Вот именно! У той, правда, тоже была псина…

Погромщики тогда в масках были, а я — с открытым лицом.

— Не псина, а аномальная горгона, — поправил второй.

Ахад, догадавшись, что говорят о нем, с любопытством приподнял ухо. Моя тщеславная маленькая скотинка!

— Ребята, — сказала я, дружелюбно оскалившись. — Шептаться при всех невежливо, вам не кажется? Не хотите выйти сюда, на сцену, и повторить то, что говорили друг другу?

Мое предложение не вызвало ни малейшего энтузиазма. Один из собеседников немедленно прикинулся ветошью. Второй попытался как бы невзначай протиснуться к выходу, но уткнулся в плечи сидевших на задних рядах уруков.

— Нет? Ладно, тогда я сама скажу. Вы предположили, что я похожа на ту девицу, которая остановила погромщиков на Малой Горшечной. — Я выдержала паузу. — Так вот, вы ошиблись. Я на нее не похожа. Я и есть та самая девица.

По залу пробежал растерянный шепот. Судя по лицам, почти никто из присутствующих сам в переулке не был. Но слухами Твердь полнится, а уж история о кровавой магичке, разметавшей шайку громил, наверняка успела обрасти подробностями.

— И раз уж вы подняли эту животрепещущую тему, я хочу спросить: какого Моргота вы вообще туда полезли?

— Про гоблинов говорили, что они маги крови, — пискнул кто-то из середины зала. — Это самое, они же детей в жертву приносят.

— В самом деле? — Я медленно обвела зал взглядом. — Здесь есть кто-нибудь, кто в это верил? Хотя бы одну сраную минуту?

Никто не ответил. Я чуть изменила позу, перенеся вес на одну ногу и расправив плечи. Этому нас учили на сценической пластике: с человеком, который стоит, словно готов ударить с ноги, обычно находится немного желающих спорить. Ахад тихо зарычал, почти без угрозы. Несколько человек вздрогнули. Я положила ладонь горгону на загривок.

— Вы отлично знаете, кто на самом деле маги крови, кто приносит детей в жертву, — сказала я. — И кто направил ваш гнев на тех, кто слабее и беззащитнее вас.

— Так этим-то ничего не сделаешь, — раздался голос из задних рядов.

— Никто из вас по отдельности им ничего не сделает, — ответила я, выделив слово "по отдельности". — Но подумайте вот о чем. Все вместе вы — порт Касабланки. От бесперебойной работы порта зависит богатство тех, кто ни разу в жизни не таскал ящик, не спал в бараке и не выбирал между ужином и лекарством для ребенка.

В зале стало так тихо, что стрекот вентилятора казался оглушительным.

— Разве гоблины учреждают фирмы, которые постоянно обманывают вас в порту? Разве гоблины заставляют вас жить в убогих бараках и питаться отбросами? Разве гоблины богатеют, пока вы едва сводите концы с концами и бережете каждый фирс?

Кто-то опустил взгляд. Кто-то, наоборот, выпрямился.

— Я понимаю, что вы сердитесь. И вы имеете на это полное право. Но какой смысл обращать свой гнев на тех, кто еще беззащитнее вас? От этого ваши хозяева не начнут платить больше. Рабочие места безопаснее не станут. Ваши дети не будут лучше есть.

Ахад коротко стукнул хвостом по полу. Звук эффектно разнесся по притихшему залу.

— Эта тема слишком большая для сегодняшней встречи. Но если кто-то захочет поговорить подробнее, я всегда готова к разговору.

Я повернулась к Джамалю.

— А теперь давайте еще раз похлопаем победителям сегодняшнего состязания!

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то даже засвистел.

— И все приходите в "Потное железо" — простое и честное место, где вы сможете стать сильнее! Напоминаю: курение и распитие спиртных напитков во всех залах строго запрещено!

Последнюю фразу я произнесла, глядя прямо на Джамаля. Он с энтузиазмом покивал.

Мне не пришлось ждать, пока рассосется толпа зрителей: со стороны сцены имелся другой выход. Я думала, что на этом все на сегодня закончится, однако события развивались несколько быстрее, чем я ожидала.

Около служебного выхода меня поджидал Харгул. В толпе я его даже не заметила.

— Слы-ышь, если ты это не шутки ради, насчет общего дела, — сказал он вместо приветствия, — то я тут кое-кого собрал-ять. Нам бы поговорить.

— Когда только успел?

— Так мы, ска, еще после прошлого твоего выступления языками зацепились…

— Ладно. Куда пойдем?

— Да никуда. Тут рядом, ска.

Урук кивнул на неприметную дверь, ведущую в подсобное помещение кинотеатра.

Внутри штабелями были сложены старые кресла, пахло засохшей краской и средствами для уборки. Из рассохшейся мебели успели соорудить вполне пригодные для сидения поверхности — и на них меня уже ждали. Кроме Харгула, в помещении находились еще трое.

Седоусый человек представился Вахидом. Он был главой ремонтной бригады, обслуживавшей западные портовые доки. Сейчас он занимался управленческой работой, но мозоли на больших ладонях показывали, что большую часть своей жизни он работал руками.

Вторым оказался кхазад — сухощавый, с медными кольцами в короткой бороде и внимательными черными глазами.

— Керим, старший распорядитель грузовых смен, — представился он.

Я задала пару вопросов и выяснила, что Керим отвечал за распределение работников между причалами, оформление сменных ведомостей и передачу распоряжений от управляющих бригадирам.

Паренька-снага я узнала сразу. Это был тот самый Страйк, который сегодня выиграл состязание по становой тяге — поднял на тренажере вес, с которым и не любой урук совладал бы. Он сидел, закинув ногу на ногу, и выглядел так, словно здесь проходила вечеринка в его честь.

— А ты кем работаешь? — спросила я.

— Смотрящий по снажеской грузовой артели, — ответил он.

— Это официальная должность?

— В бумагах — помощник сменного мастера. В жизни — тот, к кому приходят, когда менеджерье слишком старательно не замечает очевидного.

Мне понравился ответ — как и то, что Страйк говорил ясно и грамотно, без обычного для орков матерка.

Я присела на кресло, которое подозрительно хрустнуло подо мной. Ахад остался у двери, сел, обвив лапы хвостом, и строго посмотрел на собравшихся.

— Почему ты говоришь, что портовые рабочие должны сплотиться? — спросил Вахид. — Ради рекламы своих дневных представлений?

— Или ради чего-то еще, — ответила я. — Не люблю общие слова и длинные вступления. Вы хотите, чтобы вам платили больше, чтобы вас не отправляли на опасные работы без защиты и чтобы управляющие перестали считать вас расходным материалом?

— Ну, допустим, хотим, — протянул Керим.

— Тогда вам нужно объединяться. Нужна организация, которую выбираете вы сами и которая отвечает только перед вами. Она будет собирать сведения о зарплатах и нарушениях, разговаривать с владельцами от имени всех рабочих, добиваться письменных условий и помогать тем, кого увольняют без веской причины.

— А если владельцы не захотят разговаривать? — спросил Страйк.

— А не надо разговаривать с ними поодиночке. Один рабочий для хозяина — жалкий проситель, которого легко выкинуть на мороз. Сотня рабочих — проблема. Тысяча — сила, от которой зависит весь порт.

Вахид потеребил седые усы.

— Это же все… карламаризм?

— В общих чертах.

— А что это вообще такое? — встрял Страйк. — Можешь простыми словами объяснить?

Я посмотрела на молодого снага.

— Карламаризм прямо говорит то, что все и так знают: богатство создают не те, кто владеет конторами, а те, кто работает. Но распоряжаются этим богатством владельцы. Они получают прибыль, а рабочим оставляют ровно столько, сколько нужно, чтобы те пришли на смену и на следующий день.

Керим медленно кивнул:

— То есть разница между тем, что мы зарабатываем, и тем, что нам платят, оседает у них.

— Именно. Карламаризм называет это присвоением труда. И пока каждый пытается выторговать что-то для себя, хозяин всегда сильнее. А если рабочие действуют вместе, у них появляется возможность влиять на условия.

— Ты предлагаешь отнять у них порт-на? — резко спросил Харгул.

Урук так и не сел, остался стоять в дверях.

— Нет. Я предлагаю сначала заставить их понять, кто этот порт держит. Осознать и проникнуться. Потом — потребовать справедливой оплаты и приемлемых условий труда. Без погромов, без межрасовой вражды и без самодеятельной мести.

Все это я вычитала в методичках, которые прислал Тургенев. Честно говоря, оригинальные творения Карла и Мары были сложны для восприятия и более чем наполовину состояли из полемики с другими общественными деятелями того времени. Все это было очень увлекательно, однако требовало понимания контекста, в котором я плавала. Но методички излагали суть учения четко и тезисно.

— И как карламаризм предлагает действовать? — спросил Керим.

— Создавать рабочее движение. Основать организацию, которая представляет интересы работников перед владельцами и управляющими. Выбираете представителей сами, собираете взносы, храните общую кассу и принимаете решения сообща.

— Взносы? — насторожился Страйк.

— Небольшие. На помещение, печать, помощь пострадавшим и оплату человека, который умеет читать договоры. Деньги должны быть общими и учтенными до последнего фирса. И эта организация уже будет выдвигать требования…

— А хозяева пошлют нас нахрен с нашими требованиями? — спросил Вахид.

— Не "если", а "когда", — уточнил Керим.

— Тогда вы решите, готовы ли к следующему шагу.

— Ты имеешь в виду остановку работы? — уточнил Керим.

— Я имею в виду право рабочих коллективно отказаться от работы, если договоренности нарушаются. Но до этого еще далеко. Сначала вам нужно научиться действовать вместе.

— А если нас просто, ять, заменят? — спросил Харгул. — Вон за воротами каждый день сотни голодных стоят. Одних выкинут — других, ска, наберут.

— Всех сразу не заменят, — ответил вместо меня Керим. — Не обучат за день, не разберутся, кто на что годен, не объяснят технику.

— Вот поэтому прекращать работу есть смысл только тогда, когда к этому готовы разные бригады, — сказала я. — Иначе хозяева действительно передавят вас по одному.

В подсобке повисла тишина. С улицы через оконце доносился гул расходящейся толпы. Кто-то смеялся, кто-то спорил о сегодняшних победителях, а кто-то с энтузиазмом пересказывал историю о том, как Русская Борзая призналась в участии в драке с погромщиками.

Вахид достал из кармана сложенный вчетверо листок:

— Здесь тридцать семь работников ремонтной бригады. Долги по жалованью за два месяца. Я записывал.

Керим положил рядом другую бумагу:

— А здесь сменные ведомости по докам за последние полгода. Работников заставляли работать сверх нормы, но в документах эти часы не отражены.

Страйк извлек из кармана пожеванного вида листочек.

— А это список снага, которым ничего не выплатили после травм. У нас таких двадцать один.

— Неплохо, — сказала я. — Вы пришли подготовленными.

— Мы пришли проверить, не болтаешь ли ты на сцене ради увеличения продаж билетов на свои представления, — ответил Керим.

— И как, проверка пройдена?

— Пока нет.

— Тогда составьте программу. Через неделю принесете мне. Если там будут конкретные требования, ответственные люди и понятный порядок действий, я устрою так, что вам предоставят финансирование на первое время.

— Значит, рабочее движение, — произнес Вахид.

Я кивнула:

— Авалонцы называют союзы рабочих словом "Юнион".

— Русская Борзая, — Страйк прищурился. — А тебе-то что в этом всем?

Я вздохнула:

— Знаешь, почему я не блистаю на вечерних боях?

— Как-то не интересовался. Своих забот полон рот.

— Потому что вместо последнего испытания, на котором отбирали чемпионов, я пошла на Малую Горшечную защищать гоблинов от погрома.

— Слышал, да, ты за гоблу вписалась. И нахрена тебе гобла сдалась?

— А вот, ни на хрена не сдалась. Просто не люблю, когда слабых бьют за грехи сильных. Сечешь, Страйк?

— Сечь-то секу, — усмехнулся юный снага. — Вот только не верю тебе ни хрена.

— И правильно делаешь, что не веришь! — против воли я вспомнила Хакима ибн Аббаса, который любил ввернуть нечто в таком духе. — Не надо верить никому, и мне тоже. Себе верь. И своим товарищам. Смотри собственными глазами, думай собственной головой. И считай собственным… межушным ганглием. Кстати, о гобле… гоблины же тоже работают в порту. Кто их представляет?

— Да никто, — скривился Вахид. — Кто вообще считается с гоблинами?

— И напрасно. Сила — это когда все выступают вместе. Советую вам найти того, кто будет представлять в Юнионе народ гоблин-хай. И приходите ко мне через неделю. Если сможете договориться и составить общий план — будем работать дальше.

Я открыла дверь. Из зрительного зала все еще доносились голоса и запах бырла. Ахад вышел первым, чтобы убедиться, что коридор свободен.

Глава 7, в которой я веду философские беседы в духе перипатетиков, кем бы они ни были

Мастер Олави быстро и с энтузиазмом откликнулся на мое письмо с просьбой сориентировать в учебных курсах. Он сообщил, что его давно печалило мое пренебрежение учебой. И хотя он понимал, что я была отвлечена более важными делами, однако, писал он, важнее образования не может быть ничего, потому что оно — фундамент, на котором строится будущее.

Мастер не просто рекомендовал мне определенные курсы в университете, но даже договорился о том, когда и как я буду их посещать. Можно сказать, без меня меня женили. В финансовом отношении все это мне ничего не стоило: мастер задействовал университетские связи и воспользовался какой-то академической системой взаимозачета. В результате в наши мастерские в Пинеге возьмут несколько дополнительных стажеров, еще каких-то студентов в каких-то учебных заведениях запишут на какие-то курсы, а я смогу учиться здесь, в Магрибском университете. Мастер Олави записал меня на четыре предмета. Похоже, с иллюзией, что у гладиатора остается бездна свободного времени, можно попрощаться.

Наступил октябрь, занятия шли уже почти месяц — так что придется еще и догонять группу. К ожидаемым курсам инженерного дела и нейрофизиологии мастер Олави зачем-то добавил основы экономической теории для управляющих и, к моему негодованию, общий курс философии.

Кстати, о философии. Я поняла, что тот, с кем мне хочется обсудить некоторые вызывающие у меня сомнения вопросы — мой старый приятель Коготь, сын горного вождя и кандидат философских наук.

По счастью, братишка Коготь в ответ на предложение поболтать о том о сем не стал затаскивать меня в очередной неприлично дорогой кабак, а предложил пройтись по набережной.

— Мы можем беседовать во время прогулки, — с удовольствием сказал он. — Подобно перипатетикам.

Кто такие перипатетики, я не знала, а спросить постеснялась. Оставалось надеяться, что это не обозначение какого-нибудь противного природе способа соединения тел. Нет-нет, сам Коготь ни к чему такому склонности не питал… но кто знает, как далеко может завести орка увлечение философией!

— Слышал, ты увлеклась карламаризмом, — заявил Коготь, едва мы вышли на набережную.

Философа хлебом не корми, дай обсудить какое-нибудь учение!

— И что ты о нем думаешь? — спросила я, провожая глазами Ахада, который почуял, что разговор намечается скучный, и убежал вперед.

— Учение небезынтересное, — Коготь задумчиво провел пальцем по краю нижней губы. — Его главное достоинство в том, что оно задает крайне неприятный, но необходимый вопрос: кому достаются плоды общего труда? Многие охотно рассуждают о добродетели, долге и естественном порядке вещей, а Карл и Мара спрашивают — "за чей счет проводится все это празднество духа".

Коготь на мгновение остановился, глядя на море.

— Однако карламаристы совершают ошибку, обычную для всех, кто обнаружил великую истину: они считают ее единственной. Не всякий поступок совершается ради выгоды. Не всякая вражда рождается из нужды. И не всякий, кому нечего терять, желает обрести то же самое, чем владеет его угнетатель. Разумное существо несколько сложнее собственного кошелька.

— То есть ты считаешь карламаризм неправильным? — уточнила я.

— Напротив. Он слишком правильный там, где прав, и потому особенно опасный там, где ошибается. Представь бойца, который превосходно научился замечать удары справа. Он будет непобедим ровно до тех пор, пока кто-нибудь не ударит его слева.

— Понятно, — сказала я, хотя понятно было не очень.

— Мне импонирует мысль, что труд не должен превращать разумного в вещь… даже в расходный материал, — продолжил Коготь. — Но я не доверяю учениям, обещающим окончательную справедливость. Справедливость — не трофей, который можно однажды завоевать и поставить на полку. Это равновесие. А равновесие нужно поддерживать постоянно.

Я горько вздохнула. Похоже, эти его перипатетики все-таки занимались чем-то противным природе. Просто делали это не телами, а мозгами.

— Мастер Олави… то есть учитель, который был у меня давно, на родине… велел мне прослушать курс философии.

— Он очень мудр, твой учитель. Видит в тебе задатки великого человека. А тот, кто пренебрегает изучением природы разумных и общества, быстро начинает принимать собственные желания за истину, а собственные страхи — за здравый смысл.

Вообще-то я хотела поговорить о другом, но как-то вдруг увлеклась.

— А будь твоя воля, Коготь, как бы ты организовал общество?

— О, спасибо за этот вопрос! — философ-снага просиял. — Я мечтаю об обществе, где никто не будет превознесен над другими лишь потому, что у него толще кошелек или длиннее титул. Разумные сами договариваются, сами выбирают тех, кому доверяют, и в любой момент могут отправить их обратно — к станку, к плугу или куда там еще. Общины объединяются добровольно, помогают друг другу и не терпят тех, кто решил превратить общее дело в личную кормушку.

— Звучит прекрасно, конечно. Вот только до такого общества нам, как мне до Галадриэли…

Набережная жила своей жизнью. С одной стороны высились отели с голубыми бассейнами, с другой, за парапетом, чернели мокрые скалы. Между ними гуляли нарядные семьи, бежали спортсмены, искательно улыбались торговцы воздушными шарами. На пляже мальчишки гоняли мяч, а дальше над водой торчали доски серферов.

— Гайка, а как тебе работается на Дневной Арене? — внезапно спросил Коготь.

— Нормально. Работа как работа. Публика очень восприимчивая и благодарная. Вот ты сколько подарков получил на свой счет после последнего боя?

Коготь задумался.

— Кажется, около тысячи.

— Вот. А я — пятнадцать тысяч. Хотя на этом, конечно, не озолочусь: почти все они — по одному-два дирхама…

— Зато зрители ценят то, что ты для них делаешь, — спокойно возразил Коготь. — Это важнее денег. Я испытываю гордость за тебя, Русская Борзая.

У меня отвисла челюсть. Если этот парень и умел что-то делать, так это заставать других врасплох. В бою — хитрыми приемчиками, а в разговоре — такими вот сентенциями.

— Что?

— Я испытываю гордость за тебя, — повторил Коготь. — Подумал, быть может, для тебя важно это услышать.

— Мне очень приятно, — растерянно ответила я. — Хотя я не совсем понимаю, почему ты говоришь мне это сейчас.

— А ты не обращала внимания?.. Может, потому, что ты девушка? Знаешь, зачем многие наши товарищи на самом деле выходят на Арену?

— З-зачем?

— Чтобы услышать эти слова. Правда, беда в том, что именно те, от кого они мучительно хотят их услышать, никогда им этого не скажут.

Я нахмурилась.

— Ты имеешь в виду Юсуфа и его отца?

— Да, это очень показательный пример. Но мы, орки, хотя и выглядим бычарами с эмоциональным диапазоном бревна, в действительности даже более чувствительны к тому, насколько нас одобряют те, кого мы воспринимаем как свою стаю.

Я растерянно похлопала глазами. Мне довелось изрядно пообщаться с орками, но никто из них до сих пор не признавался мне ни в какой чувствительности.

— Вы, люди, способны к разным формам социальной организации, — пояснил Коготь. — А вот мы, орки, чрезвычайно чувствительны к иерархии.

Вот интересно: разговор случайно так повернулся или Коготь каким-то своим немыслимым чутьем угадал, что именно об этом я и хотела его спросить?

Меня смущало, что из четверых моих новых союзников двое были орками. Как договариваются между собой люди, я неплохо себе представляла. Кхазады с их рациональностью тоже были понятны и предсказуемы. С уруками я имела дело довольно много, хотя и догадывалась, что в Африке некоторые их представления о правильном и неправильном могут отличаться от принятых в таборах, колесящих по Русскому Северу.

А вот с кем мне не доводилось иметь дела, так это со снага-хай. Исторически сложилось, что в Архангельской губернии, особенно в северной ее части, их было немного и жили они разрозненно. Зато в порту Касабланки они составляли больше половины работников — многочисленные, крепкие… и неорганизованные.

Однако краем уха я слышала что-то об инициации вождей у снага и надеялась узнать подробности у единственного представителя этого народа, с которым была коротко знакома.

— Вот ты знаешь, кто из гладиаторов Первого Сезона до сих пор не проиграл на Арене ни одного поединка? — неожиданно спросил Коготь.

— Хм, я так внимательно не слежу… Знаю, что Штиль проигрывал дважды, но третий бой все-таки выдержал. А кто не проигрывает?

— Хотя прошло всего три месяца, из сорока выпускников "Врат моря" таких только двое. Первая — ты, но это неудивительно: на Дневной Арене нет соперников твоего уровня. А второй — наш добрый приятель Тарик. Я тебе больше скажу: за все время обучения, на всех пяти испытаниях, он проиграл лишь однажды — в финале, Штилю. И то только потому, что так распорядился жребий: у Штиля это был четвертый бой, а у Тарика — седьмой.

— Конечно, Тарик очень силен. Ведь он урук.

— Дело не только в этом, — качнул головой Коготь. — Поверь, я хорошо изучил своих товарищей по группе "Сталь" и могу уверенно утверждать, что большинство из них имеют все шансы одолеть урука — даже такого, который среди своих считается превосходным воином. Но только не Тарика. И знаешь, почему?

— И почему же?

Коготь посторонился, пропуская встречную компанию, и снова поравнялся со мной.

— Тарик ведь был изгнан из своего табора. Понимаю, по нему не скажешь: не в обыкновении уруков жаловаться и страдать на публику. Но он очень тяжело это переживает. На самом деле, в глубине своей орочьей души он ощущает себя глубоко ущербным. И тут дело не в его характере, а в нашей физиологии: мы должны быть частью стаи. Поэтому теперь, побеждая соперников одного за другим, он, быть может, неосознанно утверждает себя как главу собственного табора. Статус чемпиона для него — вопрос внутренней цельности. Тарик пойдет к титулу первого чемпиона по трупам, если потребуется. И при этом не утратит своего легкого жизнелюбивого нрава. Таковы уж мы, орки. Знаешь, почему отец отослал меня прочь из племени? — вдруг спросил Коготь.

— Чтобы ты получил образование, — кажется, я начинаю привыкать к резким сменам темы беседы. — И нашел собственный путь в жизни.

— Горные снага не мыслят такими категориями. — Коготь грустно улыбнулся. — Нет. Отец отослал меня прочь, едва заметил, что я начал смотреть на женщин не только как на неловких товарищей по играм. Потому что знал: если я инициируюсь как вождь народа, одному из нас придется убить другого. У снага-хай иначе не бывает.

— Что за хрень? — выдохнула я.

— Понятная реакция, — бесстрастно отозвался Коготь. — Снага-хай могут жить среди представителей других рас, получать образование, проявлять субъектность. Поначалу вы нас чураетесь — из-за нашей внешности и манер — но со временем привыкаете и начинаете воспринимать нас примерно такими же, как вы сами, только грубыми и уродливыми. Но в действительности, Гая, в некоторых отношениях мы гораздо ближе к животным, чем вы, люди. У нас другие социальные инстинкты. И в определенный момент, обычно связанный с общей опасностью или угрозой, среди снага-хай инициируется вождь.

— Вождем может стать кто угодно из вас? — взволнованно спросила я. — Или это как-то определяется?

— Обычно будущего вождя видно заранее. Он молод, но при этом решительнее и несколько умнее своих товарищей. Выделяется среди них силой — в первую очередь силой характера, хотя нередко и физической тоже.

— А что происходит в момент инициации?

— Это малоизученный феномен. Вашим академическим магам редко удавалось его наблюдать, к тому же наблюдатели далеко не всегда оставались в живых. Пожалуй, это можно назвать чем-то вроде коллективного психоза. Он охватывает снага-хай, но случайно может затронуть и представителей других рас. В этот момент вождь становится чем-то абсолютным. Инициационный всплеск дает ему невероятную власть над всеми снага, оказавшимися поблизости. Для них становится немыслимо не исполнить его волю… даже невысказанную.

Коготь ненадолго умолк, а затем продолжил все тем же бесстрастным тоном:

— Если к моменту инициации нового вождя старый еще жив, между ними неизбежен поединок. Обычно побеждает молодой. Это очень древний механизм, и цивилизованность не в силах его исправить. Когда-то свежеинициированные вожди вели народ в бой прямо под эльфийские стрелы.

— Но это нерационально, — тихо сказала я. — Как подобное могло быть оправдано естественным отбором?

— Ты ведь знаешь, как много рождается снага-хай. И в бой мы всегда идем огромной толпой. Вот и весь естественный отбор. Впрочем, в городских условиях инициации вождей происходят исчезающе редко. Но полностью исключать такую вероятность все же нельзя.

Я облизала пересохшие губы. Коготь, как всегда, был прав. Я находилась не в той ситуации, чтобы исключать вероятность чего бы то ни было.

— Понимаю. Скажи, Коготь, как ты думаешь — или чувствуешь: сейчас в Касабланке есть инициированный вождь-снага-хай?

Коготь усмехнулся:

— Я точно знаю, что нет. Поверь, я бы почувствовал. Любой снага в радиусе пары десятков километров почувствовал бы. Но, как я уже говорил, в городских условиях инициации происходят редко. Разве что случится нечто экстраординарное, угрожающее не конкретному снага, а всему сообществу.

Едва я вернулась в беспокои, куратор Али строго велел мне проследовать в его кабинет и там буквально набросился на меня:

— Что за новости, Русская Борзая? Почему ты работала на "Потное железо" за рамками оговоренных условий? Почему встречалась с клиентами этой убогой качалки вне расписания?

К такому повороту я была готова:

— Контракт гладиатора не запрещает внеурочные работы по договорам. Я проштудировала его весь, до последней строчки. Я не имею права отказываться работать в рекламе меньше трех часов в неделю, а Арена не имеет права требовать от меня больше. Однако про переработки по моей инициативе в контракте ничего не сказано.

— Не знаю, что у тебя там за инициатива, — кипятился Али, — но господин Джамаль наш договор расторг. Отказался от твоих услуг. Понимая, что все равно придется их оплатить! Вот что ты за гладиатор такой на мою голову? И это после всех усилий, которые в тебя вложены! Один у тебя был рекламный контракт — один! — и тот ты каким-то образом умудрилась запороть.

Я держала невозмутимое лицо. Ладно, на самом деле я догадывалась, что власть имущие быстро выкупят, что я там делаю, на этих якобы рекламных акциях недорогой качалки… Такая реакция была ожидаема. На Джамаля надавили, чтобы он прекратил меня звать, потеряв уже уплаченные Арене деньги. Ну и ладно, свою функцию эти собрания уже выполнили. Теперь встречи с будущими лидерами рабочего движения будут проходить кулуарно, а для обращения к народу у меня есть Арена.

Надо только проследить, чтобы Джамаль не вздумал манкировать обязательствами по поддержке женского клуба. Может, теперь это и будет ему в убыток, но в Магрибе к обещаниям относятся серьезно.

Куратор Али, про которого я почти забыла, продолжал вещать:

— Хотя бы со следующим контрактом меня не подведи, Человеком Иисусом тебя заклинаю!

Али, паренек примерно моих лет, скорее расстраивался, чем сердился. Он сидел напротив, ссутулившись и сцепив пальцы на коленях.

— А что следующее? — миролюбиво спросила я. — Опять реклама?

— Нет. На этот раз частное мероприятие.

Я скривилась. Этот аспект работы гладиатора не нравился мне с самого начала. Одно дело — сниматься в рекламе или встречаться со зрителями. И совсем другое — посещать светские мероприятия, не имея возможности ни выбирать приглашения, ни отказываться от них. Любой желающий мог купить мое время — при условии, разумеется, что у него хватало денег.

Действительно, гладиатор был чем-то средним между рабом и живым божеством. Но как бы я к этому ни относилась, отделить мух от котлет не получалось. Любишь блистать на Арене — люби и в богатых салонах рожей торговать. Иного гладиаторский контракт не предусматривал.

Тем более я, кажется, знала, кто мог настолько сильно возжелать моего общества. Даже странно, что этого не произошло раньше.

— Дай угадаю. Гильдия магов крови?

— Именно, — подтвердил куратор Али и после короткой паузы уточнил: — Вернее, не совсем так. Не гильдия. Лично Хаким ибн Аббас. Он оплатил твое присутствие на мероприятии.

Я вздохнула. Ну кто бы, ять, сомневался...

— И большое у него мероприятие?

— Нет, совсем небольшое. Камерное, можно сказать. — Али отвел глаза. — На самом деле… вы будете вдвоем.

— Хаким и я?

— Да.

— И долго мне предстоит наслаждаться его обществом?

— Три часа.

Я выразительно посмотрела на куратора.

— Зато вся оставшаяся неделя будет, за исключением боев, свободна, — поспешно добавил Али. — Ты полностью закроешь обязательства по этой части контракта одним мероприятием.

Я нахмурилась:

— Звучит грязновато.

Али от волнения вскочил со стула и заходил по комнате. Кабинет у него был крохотный: от стола до двери всего четыре шага. Он сделал их, развернулся и зашагал обратно.

— Ну что ты такое говоришь? Ты же знаешь, что тебе ничего не угрожает. Ни лично тебе, ни твоей… если это имеет значение… репутации. Никто не имеет права прикасаться к гладиатору без его дозволения. Оплаченное присутствие на мероприятии этого правила никак не отменяет.

— Я что, выгляжу напуганной?

— Гая, я серьезно. — Али остановился напротив меня. — Никто не осмелится причинить гладиатору вред — физически, через эфир или любым другим способом. За это предусмотрено суровое наказание, и Хаким ибн Аббас знает правила получше многих. Ты ничем не рискуешь. Это просто работа, которую ты обязана выполнить.

Мне стало немного жаль Али. В конце концов, лично он никакого влияния на такие вопросы не имел.

— Да я же не отказываюсь, — без тени агрессии ответила я. — Если Хаким ибн Аббас так хочет поговорить — что же, мы поговорим. Беседу вести — не мешки ворочить. За мной не заржавеет.

В самом деле, ну не сожрет же меня этот маг крови.

То есть мы еще посмотрим, кто из нас кого сожрет.

Глава 8, в которой я несколько плаваю — в бассейне и не только

Вода в бассейне оказалась идеальной: холодной ровно настолько, чтобы после нагретого солнцем воздуха при первом погружении перехватило дыхание, а потом тело блаженно парило в прохладной невесомости.

Купальный костюм для меня приготовили заранее. Нормальный, спортивный — без вырезов до пупа, веревочек вместо ткани и прочих атрибутов красивой жизни возле частного бассейна. Темно-синий, плотный, удобный — и безупречно подходящий по размеру. Кажется, Гильдия сангвиомагов ненавязчиво демонстрировала, что знает объемы моих форм с точностью до миллиметра.

Тоже мне, великая Государева тайна!

Я оттолкнулась от бортика и медленно поплыла к противоположному краю. Вытянулась, скользя под самой поверхностью, и на несколько секунд позволила себе ни о чем не думать. Ни о портовых рабочих, ни о приказах Тургенева, ни о том, зачем Хакиму понадобилось покупать мое время через Арену.

На другом краю бассейна, отфыркиваясь и часто перебирая передними лапами, купался Ахад. Плавал мой пустынный монстр из рук вон плохо, зато любил это дело до визга.

Я доплыла до бортика, перевернулась на спину и замерла. Надо мной колыхались листья платанов. Солнечные блики дрожали между ветвями, дробились, слепили глаза. Сквозь их шелест доносился далекий городской гул, но сюда, за высокую ограду особняка, он проникал приглушенным и почти мирным.

Наплававшись вволю, я поднялась по широкой каменной лестнице. Вода ручейками стекала по ногам, и нагретые солнцем ступени приятно обжигали ступни.

Возле бассейна уже ждал слуга — молодой, кукольно-красивый, в белоснежной одежде, скорее похожий на изысканную деталь обстановки, чем на живого человека. Он поклонился и с отточенным движением развернул передо мной белый шелковый халат.

— Спасибо.

Ненавижу это лакейство! Я отобрала у юноши халат и надела сама. Ахад выбрался следом, тявкая и отряхиваясь.

Проигнорировав тапочки, я прошла босиком по траве — густой и мягкой, словно дорогой ковер. В тени развесистого платана стояли два изящных плетеных кресла и низкий столик, на котором уже сервировали чай. Во втором кресле сидел Хаким ибн Аббас — свежий, сухой и безупречно одетый, как будто жара, как и прочие физические явления, не имела над ним власти.

— Я не знал, какой напиток вы предпочитаете в это время суток, — сообщил он. — Поэтому взял на себя смелость заказать белый чай с цветами померанца, нитями шафрана и каплей апельсинового меда. Однако, если у вас имеются иные пожелания…

Я уже открыла рот, чтобы сказать, что никаких пожеланий у меня нет и пить в его доме я ничего не стану. Но вовремя сообразила, что это будет глупо. Во-первых, покажется, будто я боюсь отравления. Во-вторых, прозвучит по-детски.

— Вот это, что вы сейчас назвали, меня совершенно устраивает в это время суток, — ответила я почти вежливо.

Опустившись в кресло, я вытянула ноги. Обычно, когда я так делала, мужчины хотя бы на мгновение задерживали взгляд на моих коленках, но Хаким ибн Аббас проявил похвальную выдержку. Он продолжал смотреть мне в лицо — не слишком пристально, с обеспокоенной любезностью радушного хозяина, который переживает, всем ли довольна почтенная гостья.

— Если у вас появятся какие-либо пожелания относительно всего, что способно предоставить в ваше распоряжение мое скромное жилище…

Его жилище занимало половину квартала, а на содержание "скромного" сада наверняка уходило больше воды, чем потребляла какая-нибудь портовая улица.

— Я немедленно скажу, — пообещала я. — Но, право же, довольно любезностей. Я помню, сколько вы платите за каждую минуту моего пребывания здесь. Хотя вы входите в попечительский совет Арены, так что часть денег в конце концов вернется к вам. Но все равно давайте без театральщины, пожалуйста. Что вам от меня нужно?

Хаким сокрушенно покачал головой.

— Вот поэтому я и не решался пригласить вас ранее, Гая Васильевна. Не потому, что мне не хотелось этого сделать, и не потому, что я, упаси Основы, проявлял скупость. Ваше общество я ценю превыше всего, что возможно приобрести за деньги. Но еще выше я ценю ваше стремление к независимости. Поэтому и не осмелился предложить вам, например, контракт на позицию амбассадора моей сангвиомагической клиники или других принадлежащих мне предприятий.

— Вы переходите к угрозам?

Я дружелюбно улыбнулась. Ахад, растянувшийся на траве у платана, чуть повернул голову в нашу сторону.

— О нет, отнюдь! Как вы могли такое подумать?

Хаким всплеснул руками, драгоценные камни в перстнях сверкнули на солнце. Я продолжала улыбаться, пока наливала себе чай. Напиток действительно оказался приятным, хотя со своим плебейским вкусом я, разумеется, не могла оценить изысканную игру оттенков и ароматов.

— Напротив, я лишь хотел донести до вас, — продолжил Хаким, — что никогда не стал бы использовать возможности для общения, предоставленные вашим гладиаторским контрактом, если бы меня не вынудили к тому чрезвычайные обстоятельства.

— Понятно. И эти обстоятельства я создала сама, общаясь с портовыми рабочими?

— Боюсь, что так.

— Ну, тогда переходите к ним. Хватит, как говорят у нас в России, толочь воду в ступе.

— Охотно, если вам будет угодно. Я хотел бы удостовериться, Гая Васильевна: вы действительно осознаете, к каким последствиям неизбежно приведет ваша деятельность в порту Касабланки?

— А что не так с моей деятельностью? — Я нагло ухмыльнулась и отпила еще чаю. — Я общаюсь со зрителями. Для артиста это, знаете ли, совершенно нормально.

— Умоляю вас, Гая Васильевна. Не надо, как выражаются авалонцы, оскорблять мой интеллект. Я прекрасно понимаю, что именно вы делаете, какого рода идеи внедряете в массы и какими источниками финансирования при этом располагаете. Цель создания так называемого Юниона — дестабилизация обстановки в порту для оказания давления на Совет Гильдий Касабланки. Она тоже совершенно прозрачна.

Чашка замерла у моих губ. Хаким говорил все тем же спокойным, безукоризненно учтивым тоном. Можно было подумать, что он рассуждает о погоде или о достоинствах белого чая.

— Обратите внимание: я ни в чем вас не упрекаю и не обвиняю, — продолжил он. — Вы исполняете волю своего Государя, доведенную до вас через его тайную службу. Осуждать вас за это было бы не разумнее, чем порицать пистолет за произведенный из него выстрел.

— И к чему тогда все это?

Я неопределенно обвела рукой бассейн, покрытый солнечными бликами, и великолепный тенистый сад.

— К тому, что некоторые ваши поступки убедительно показали: вы, в отличие от пистолета, обладаете субъектностью. Проще говоря, самостоятельно принимаете решения и в полной мере несете ответственность за их последствия. Вот я и хотел удостовериться, что вы достаточно осведомлены о неминуемых последствиях того, что совершаете сейчас. Вы понимаете, чем для портовых работников обернется следование идеям карламаризма, которые вы среди них распространяете?

— Они добьются соблюдения своих прав? — хмуро предположила я.

Раз Хакиму все было известно, играть в молчанку не имело смысла.

— Они лишатся всего, что у них есть, — жестко ответил он. — В ряде случаев — включая собственные жизни.

Я сохранила непроницаемое лицо.

— Порт Касабланки — чрезвычайно сложная система, — продолжил Хаким. — Тысячи разумных получают заработок не только благодаря своему труду, но и благодаря кредитам, страховым соглашениям, поставщикам, фрахтовщикам и сложной системе международных соглашений. Капитал труслив, Гая Васильевна. Он идет туда, где видит прибыль, но бежит при первом запахе серьезной опасности. Если работа порта станет непредсказуемой, суда перенаправят в другие гавани. Страховщики поднимут ставки. Банки отзовут кредиты. Торговые дома разорвут контракты. Следом остановятся склады, мастерские, рынки и перевозки.

— Очень удобненько, — заметила я. — Стоит работнику заикнуться о человеческом обращении, тут же выясняется, что он обрекает на голод и нищету весь город. Да чего мелочиться — половину Тверди! У вас получается, что моральная ответственность на бедняках с миской пустого супа, а не на тех, кто уже не знает, куда девать пищу и воду. Кстати, вся та изысканная еда, которую вы мне присылаете — надеюсь, сиротки из городских приютов ее оценили по достоинству.

— Я не утверждаю, что система справедлива, — Хаким поправил на носу очки в тонкой золотой оправе. — Я говорю, что она существует. Если пытаться изменить ее одним рывком, она обрушится на тех самых разумных, которых вы намерены защитить. Деятельность Юниона вызовет резкую реакцию нанимателей. Организованное недовольство — меры со стороны Совета Гильдий. Если будет нарушена работа порта, вмешается королевская гвардия, а это уже не портовая полиция с ее дубинками и шокерами. Чем лучше окажутся подготовлены протесты, тем сильнее их испугаются и тем более жестким будет ответ. — Хаким наклонился вперед. — Гая Васильевна, я говорю сейчас о разумных, которые вам доверяют. Которые считают вас своим вдохновителем, образцом для подражания, ролевой моделью. Они могут не понимать, к чему все приведет. Но важно, чтобы это понимали вы.

Я не нашлась с ответом. Хаким выдержал небольшую паузу и продолжил говорить:

— Однако я не склонен обвинять вас в чем бы то ни было. Вы действуете в интересах своего Государства. Просто я чрезвычайно увлечен изучением человеческой природы и надеюсь, что вы простите мне нескромное любопытство. Почему вы настолько лояльны Государству Российскому?

Я ослепительно улыбнулась.

— По кочану. Или, как говорят авалонцы, fuck you, that’s why. Если вам так понятнее.

Не то чтобы я была очень опытным агентом, но даже мне хватало ума понимать: в такой ситуации лучше брякнуть любую глупость, сколь угодно нелепую и даже детскую, чем сообщить нечто конкретное. Пусть гадает — возможно, я служу Государству из страха. Возможно, за деньги и карьерные перспективы. Или из чувства долга. Или из любви. Или я вовсе двойной агент и на самом деле работаю на какую-то другую силу. В любом случае не Хакимово это дело, ни одной зацепки он от меня не получит.

Судя по слегка укоризненному выражению его лица, с этой методикой он был отлично знаком.

— Ваша верность Государству поистине вызывает уважение, — сказал он, поправив очки в тонкой золотой оправе. — Но одновременно и изумление. Возможно, это несколько нарушает ваши границы, однако я взял на себя смелость ознакомиться с историей вашей жизни.

— Воу-воу! Ужасно польщена таким вниманием к моей скромной персоне. И что интересненького раскопали?

— В годы Смуты — или Замятни, как теперь принято говорить у вас, словно перемена названия способна сделать те события менее значимыми — вы приняли на себя руководство целым регионом. Победили могущественных северных магнатов, некоторые из которых вовсю склонялись к сепаратизму, и железной рукой повели область к миру и процветанию. И все это будучи девятнадцати лет от роду. Чем вам отплатило Государство? Позорным судом, лишением всех прав, причитающихся вам по рождению, а затем изгнанием.

Я пожала плечами.

— Я по ходу дела морготову прорву народу угробила, если уж так-то.

— Но считаете ли вы хотя бы одно из принятых тогда решений ошибочным? — вкрадчиво спросил Хаким. — Я уверен, вы и сами понимаете: ваша жестокость была разумна, необходима и полностью оправдана обстоятельствами. И все же вместо награды вы получили наказание, пройдя на волосок от позорной и мучительной казни. Но продолжили преданно служить Государству, которое так с вами обошлось. Совершенно не разбираясь в местной обстановке, вы отправились на задание, едва не приведшее к вашей гибели. Причем смерть в случае провала отнюдь не была бы легкой. Не знаю, известно ли вам, но в Глубинной Африке хорошо знакомы с действием противошоковых препаратов. Если кого-то желают убить показательно, агонию способны растянуть на много часов, иногда на целые сутки. Первоначальные условия вашей миссии практически обрекали вас именно на это. И лишь благодаря вашей решительности и, что уж скрывать, счастливому стечению обстоятельств вы сумели выжить и добиться головокружительного успеха. За которым опять не последовало никакой награды.

Я подавила порыв ответить, что служу своей стране не ради наград.

Это тоже было бы информацией.

Поэтому я ограничилась легкомысленной улыбкой. Хакима она нисколько не охладила.

— Мне известно, что, в отличие от других, вы не рвались стать гладиатором, поскольку равнодушны к деньгам и славе. Вы проливаете кровь на песок ради своей страны, причем жертвуете больше, чем жизнью. Я был глубоко тронут историей короткого воссоединения влюбленных, которые не могли быть вместе, исполняя долг, и снова расстались, исполняя все тот же долг. Такая преданность своей стране достойна всяческого восхищения.

Я с подчеркнуто безразличным видом поднесла чашечку к губам, но вкуса напитка не почувствовала.

— Вот только известна ли вам, Гая Васильевна, судьба Ильи Ерохина, вашего супруга? Она висит на волоске, поскольку Азания чрезвычайно опасна, а задача по захвату разлома Шамбара сопряжена с невероятным риском. Теперь, когда информация о разломе утекла, миссия практически обречена на провал, за которым неизбежно последует…

— Это совершенно не ваше дело, — отчеканила я.

Азания, разлом Шамбара… Хреново, что ни Илюха, ни Тургенев не рассказали мне никаких подробностей. А Хаким их знает… или выдумывает от себя... я не должна спрашивать. Только не его.

— Как вам будет угодно, Гая Васильевна, — легко согласился Хаким ибн Аббас. — Глубоко сожалею, если мои слова вас ранили. Но, право же, это всего лишь слова. Знаете, в последние дни самый обсуждаемый вопрос в кругах Касабланки, принимающих решения? Как бы половчее убить вас, не навлекая гнева стоящего за вами Государства Российского. Вы можете мне не верить, если вам так удобнее, но я использую все свое влияние, чтобы пресекать эти планы в зародыше. И дело здесь не только в том, что я не стремлюсь повторить судьбу своего брата. Хотя стоящее за вами Государство обеспечивает вам неприкосновенность, но только до известного предела. Ведь даже оно не сможет никому отомстить за гибель гладиатора на песке. Потому что вы сами подписали контракт.

Я поднесла к губам уже опустевшую чашку, чтобы ненадолго скрыть лицо.

Разумеется, об этом я думала. На Арене меня вполне могут убить… в теории. Вот только всех своих соучеников по "Вратам моря" я знала как облупленных. И по правилам Арены в течение Первого Сезона на песок не мог выйти никто другой. Я читала, что лет триста назад казарма гладиаторов сгорела, и в живых остались только двое. И до завершения Сезона они день за днем выходили на песок вдвоем, ничего другого быть не могло.

Все это время я считала, что всякие мистические обычаи существуют лишь для того, чтобы придать некоторый романтический флер сугубо коммерческому предприятию. Однако в последнее время мне все чаще казалось, что это, по меньшей мере, не совсем так. Что-то за всем этим есть, и оно от меня ускользало.

Что до моих соучеников, то большинство из них не были способны меня убить — это не так-то просто сделать. Многие пытались, причем еще до того, как я прошла обучение в одной из лучших школ боевых магов. Пожалуй, убить меня способны разве что Тарик, Юсуф и Расмус. Еще Кримсон — но только если применит магию крови, а это на Арене недопустимо. Даже если вынести за скобки мои отношения со всеми этими бойцами, мы состоим в разных лигах и не можем встретиться на песке. Десятка иногда бьется и с дневными гладиаторами, и с чемпионами; но дневное отребье не выпускают против Семерки никогда. Так что особо переживать не из-за чего.

Ведь не из-за чего, правда?

— Я все еще тешу себя надеждой, Гая Васильевна, — негромко сказал Хаким ибн Аббас, — что однажды вы поймете: на самом деле я ваш друг. И не только потому, что всячески пытаюсь спасти вашу жизнь...

Его плавную речь прервал поспешно подошедший юноша в европейском деловом костюме — должно быть, не слуга, а кто-то вроде секретаря. Он с поклоном протянул хозяину включенный планшет. Хакиму хватило пары секунд, чтобы ознакомиться с информацией. Лицо его тут же утратило всю мягкость, а голос — вкрадчивость. Он сказал отрывисто:

— В порту начались беспорядки. Портовая полиция не контролирует ситуацию, в порт отправлена королевская гвардия, вооруженная огнестрельным оружием.

Я вскочила с уютного кресла, скинула халат и принялась натягивать одежду прямо на еще не высохший купальник. Ахад уже стоял рядом — напружиненный, нетерпеливо мотающий головой.

— Вообще-то по договору вы должны пробыть здесь еще тридцать восемь минут, — сказал Хаким. — Но, учитывая обстоятельства, я не буду на этом настаивать и впоследствии обещаю не выдвигать претензий. Полагаю, вам понадобится транспорт.

Не хотелось принимать помощь от этого подонка, но до порта отсюда было несколько километров, а "Рысь" осталась в гараже Арены. Поэтому я нехотя кивнула и, сжав зубы, принялась застегивать пояс, к которому крепились две кобуры.