Так и есть

Вместо пролога

ТАК И ЕСТЬ

Москва, 2018

Описанные ниже события являются продуктом авторского воображения и никогда не происходили в нашей действительности. Все совпадения с реальными людьми и событиями неслучайны.

В целом, все не туда, Архип

В целом, все не туда

(Шкловский)

Пластмассовый мир победил

Макет оказался сильней

(Е. Летов)

Пурасучикку-на сэкайдэ

Дамии га катта да зэ

Сайго-но фунэ хиэта

Сайщо кара дэнчи гирэ

(Е.Летов «Моя оборона»,

любительский перевод

на японский язык)

Вместо пролога.

Объявление висело на железной двери немного кривовато.

Более того, прилепили его явно наспех, и не заботясь о продолжительности висения. Скотч отошел в двух местах – на верхнем и нижнем углах справа, левый верхний угол уже тоже был под угрозой.

Ветерок угрожающе трепал обрывок тетрадного листа.

Надпись гласила: «Запись притендентов пиреноситься на завтра строго с 11-00 до 11-25. С собой держать все необхадимое. Оглашение не приветствуеться».

И все.

Ни подписи, ни даты.

Тема пожал плечами, переводя дыхание. Под глазом жарко пульсировало. «Фингал будет смачный», - горько подумалось Теме. Вдобавок, похоже, он подвернул ногу и даже потянул ягодицу в неуклюжей попытке изобразить быстрый старт на короткую дистанцию.

Тема гулял по Старому Арбату. Ну, как гулял – поехал на собеседование на Смоленскую, забрался далеко от метро во дворы и на обратном пути решил пройти до Арбатской через пешеходную зону.

Собеседование он не прошел, это стало понятно сразу после того, как ему предложили не тратить их время и поискать счастья в другом месте. В предшествующие двадцать минут, впрочем, он тоже смутно догадывался, что пришел явно не в компанию своей мечты.

Настроение от этого не улучшилось, но и особой печали он не испытал: Тема ощутил даже определенное облегчение, что больше никогда в жизни не увидит этих людей. А работа, как известно, не волк – в лес не убежит. Найдется!

В этих оптимистичных думах он и шагал неспешно, глядя на поток таких же праздношатающихся, бредущих основным прогулочным маршрутом – навстречу, от Арбатской к Смоленской.

Когда тебе двадцать с небольшим и впереди целая жизнь, долго грустить как-то не приходится. По этому поводу Тема даже погремел (вернее, пошуршал) мелочью в кармане и заглянул в какой-то барчик, где с удовольствием выпил кружечку холодненького пива. Начало сентября выдалось сухим и теплым, уже не жаркое солнце приятно согревало тело, а еще не холодный ветер не менее приятно освежал голову. Тема был полон уверенности в грядущем дне и в своих силах, поэтому больной тычок в ребра сзади стал для него полной неожиданностью.

Как назло, он проходил в этот момент мимо какой-то арки, куда и вылетел после коварного удара, мгновенно вывалившись из беззаботного сентябрьского Арбата в сырую темную подворотню.

Ни один нормальный воспитанный и образованный человек двадцати с небольшим лет от роду не воспринимает такую ситуацию как заурядную. И уж совсем немногие сумеют мгновенно сориентироваться, понять что происходит, а после – молниеносно разработать собственный план действий и незамедлительно приступить к его исполнению. Тема был отчасти из этих совсем немногих, поэтому сориентироваться и понять, что произошло, он смог. К сожалению, он был одним из этих немногих лишь отчасти, потому что по поводу выработки плана дальнейших действий и незамедлительного его исполнения Теминых психофизических ресурсов отчаянно не хватало, и он растерялся.

На него напали хулиганы. Очень дерзкие и наглые. Воспользовавшись тем, что он задумался о чем-то и рассеянно брел по краю улицы, огибая встречную толпу, злоумышленники просто быстро и технично выбросили его в укромный уголок посреди людской реки и будут сейчас его грабить…

В черепе звякнуло, как в пустой стеклянной банке и под глазом стало горячо.

…«и может даже – бить», - запоздало мелькнуло в звенящей голове.

Их было трое. В полумраке подворотни Тема видел лишь силуэты двоих из них, загородивших вход в арку, и лицо третьего, бесстрастно наблюдающего результат своего удара. Голова обидчика практически нависала над Темой, чуть загораживая одну букву традиционного для этих мест «Цой жи…» на стене.

- Здорово, студент, дай стольник на пиво.

Стольник у Темы был. Было даже немного больше. Еще у него был относительно дорогой телефон и, кажется, легкое сотрясение мозга.

Было очень страшно и еще больше – обидно. До слез.

- И позвонить, да? – услышал Тема чужой охрипший голос, с изумлением узнав в нем свой собственный. Дураку понятно, что первым делом эти ублюдки захотят отжать телефон.

Парень ухмыльнулся, шагнул к нему, и тут Тема окончательно, хоть и несколько запоздало, сориентировался и рванул во дворы.

Кажется, хулиганы не ожидали от него такой прыти, поэтому он выиграл секунду.

Которая его ничуть не спасла, так как двор был глухой и других выходов из него не наблюдалось…

…а может, все-таки, спасла, потому что, стоило Теме влететь на асфальтированный пятачок, как дверь подъезда напротив плавно приоткрылась. Здоровый лоснящийся черный кот неторопливо и грациозно выскользнул в образовавшуюся щель, а за ним две кошки помельче – серая и рыжая.

- Гуляйте, гуляйте… - зашамкала внутри старушка, выпустившая их из подъезда.

Тема бросился к двери. В темноте проема зло блеснул бабкин глаз и старуха вцепилась в ручку, дергая на себя. Коты полетели врассыпную, недобро шикнув ему вслед.

Грабители поняли, что добыча ускользает, и погнались следом.

Но Тема успел.

На двери стоял тугой доводчик, поэтому слабосильная пожилая леди не сумела захлопнуть ее настолько молниеносно как хотела бы, и Тема схватился за ручку за миг до полного закрытия и срабатывания электромагнитного замка.

Дернув на себя, он успел поймать вылетевшую следом за распахнувшейся дверью старуху и нырнуть на ее место в подъезд.

- Наркомааааны! Убивают!!! – неожиданно зычным альтом возопила его неожиданная спасительница и даже прицельно метнула чем-то твердым ему в спину.

- Ой! Ребятки! – вдруг сменилась тональность и Тема понял, что его обидчики уже на пороге.

Времени на раздумья не было. Бежать наверх – не вариант. Ни один жилец наверняка не откроет, в полицию никто не позвонит. В лучшем случае, позвонят потом, когда уже потребуется не полиция, а «скорая».

Впереди маячил проход с парой ступеней вниз, там мог быть второй выход из подъезда, черный ход. О том, что это может оказаться просто тупик с запертой дверью, думать не хотелось. Еще меньше хотелось думать о том, что будет, если злодеи настигнут его в этом глухом закрытом пространстве. Но дороги назад уже не было, и Тема рванул в темноту.

Боги были милостивы к нему в этот день, не иначе.

Впереди был черный ход. С подсвеченной красным светодиодом кнопкой отпирания замка.

Едва не сломав себе палец, Тема ткнул в кнопку и больно ударил плечом в дверь, которая неожиданно легко отворилась. Он вылетел на заросший зеленью задний двор и, не чуя ног от страха, бросился куда-то вперед, через кусты и маленький, по колено, заборчик, огораживающий заросшую густой травой клумбу.

Обидчик, бежавший первым, проиграл очередную секунду в момент столкновения с захлопывающейся дверью, а после потреял еще секунду, когда подельники врезались в широкую спину своего атамана. Короткая сумятица на выходе из подъезда задержала их всех на время достаточное, чтобы Тема влетел в угол заросшего травой и кустарником пространства, скрывшись из виду, и обреченно осознал, что ходу дальше нет.

Впереди, прямо перед ним, белела высокая плохо отштукатуренная стена. Справа под прямым углом к стене примыкал трехметровый забор из металлических прутьев.

«Прекрасный день, чтобы умереть», - почему-то всплыла в голове фраза из какого-то фильма.

Позади раздался треск ломающихся веток. Погоня настигала Тему.

И тут случилось чудо.

Забор из металлических прутьев не был вмурован в стену.

То есть, когда-то он был точно в нее вмурован, накрепко вцепившись поперечными прутьями в толщу старого кирпича. Но время и, скорее всего, люди расшатали место крепления, отчего теперь его край не был зафиксирован.

Но чудо явилось не этим.

Со стороны забор выглядел таким же монолитным и прочным как в былые времена. Однако, стоило человеку в иррациональном ужасе броситься в этот угол и вцепиться в прутья, он с удивлением обнаруживал, что вся заградительная конструкция немного, сантиметров на тридцать, подается в сторону.

Именно это и случилось.

Решетка подалась, совсем чуть-чуть, но этого «чуть-чуть» субтильному юноше вполне хватило.

Тема втиснулся в узкую щель, выпустил прутья из рук и решетка из упругого металла мигом вернулась в исходное положение. Еще шаг – и Тема оказался за спасительной стеной уже желтеющей, но еще не осыпавшейся листвы кустарника.

Тотчас же на место, где он был парой мгновений назад, вылетел один из мрачных типов, секунду помедлил и смачно выругался, крикнув куда-то в заросли:

- Тут никого!

Из-за кустов раздалась не менее смачная ругань, и преследователь шмыгнул обратно.

Голоса стихли.

Тема сидел, сжавшись в комок, и не верил своему счастью.

Выходить совсем не хотелось. Однако, минут через десять, нервное напряжение стало отступать и Тему начал бить легкий озноб.

Вокруг были заросли, за ними - стены, только кирпичные стены с трех сторон. И металлический забор «с сюрпризом» перед ним.

Как ни верти, а выбираться надо было тем же путем, что он забрался сюда. После недолгого раздумья Тема решил рискнуть. Преследователей слышно не было. Сидеть здесь всю жизнь тоже смысла не имело.

Выбравшись из кустарника, Тема сообразил, что через черный ход обратно в подъезд он не попадет, так как он отпирается только изнутри и решил поискать другие выходы из этих дворов.

Пробравшись между ограждением и мусоркой, он свернул в очередной дворик, примечательный лишь огромной железной дверью, какие бывают на грузовых входах в старые продуктовые магазины. Рядом между стенами почти вплотную примкнувших друг к другу старых домов имелась щель, проход на полноценную московскую улицу – там мелькали автомобили, прохожие, а земля в этом узком длинном пространстве была густо засыпана многолетним слоем мусора.

Тема повел взглядом по сторонам и обнаружил на двери немного кривовато наклеенное объявление.

***

Теплый сентябрь закончился вчера.

Сегодня с утра погода резко изменилась.

Температура упала, небо затянуло премерзкими тучами, и уже с 8 утра зарядил противный мелкий дождик.

Вчерашний инцидент как-то сразу исчерпал душевные ресурсы Темы, и, добравшись до дома, он понял, что сил уже ни на что не осталось. Разом куда-то подевались и оптимизм, и вера в себя. А тут еще эта погода.

Пришла осень.

Вчера, едва зайдя в квартиру, Тема полез в шкафчик за вискариком. Не то, чтобы он слишком уж злоупотреблял, но пережитое требовало вдумчивого анализа и некоторой интеллектуальной рефлексии. Да что уж там говорить, надо было успокоить нервы. Голова побаливала, в зеркало смотреть даже не хотелось, а в памяти снова и снова всплывали обидные детали происшедшего инцидента. Руки дрожали, Тема едва не выронил бутылку и даже, по классике жанра, пару раз умудрился противно звякнуть горлышком о край стакана, словно заправский алкоголик.

Потом он слушал музыку, тупил в электронную книгу, понимая, что пару часов механически перечитывает сверху вниз один и тот же абзац, ничего не усваивая из текста, наливал себе еще и еще. Как пошел спать, уже не помнил.

Зато с семи утра все выпитое стало проситься наружу (и хорошо еще, что естественным физиологическим «нижним» путем), мутило и хотелось пить. Голова, кстати, по-прежнему болела. Видимо, легкое сотрясение мозга все-таки случилось.

Похмелье накрывает русского человека со всей своей беспощадностью именно ранним утром. Когда мир вокруг пробуждается и всякая пташка и букашка радуется жизни и занимается своими делами, когда рядовые граждане выбираются из постелей и готовятся к новому трудовому дню - именно в этот час перебравший намедни бездельник особенно остро ощущает свою никчемность, весь тлен и тщету своего существования. Тем более, если давеча ему дали в бубен, и он бесславно спасался бегством.

Не миновала чаша сия и Тему. Было ему больно, горько и обидно. И еще он испытывал какие-то сложные чувства, но сформулировать их даже для самого себя на своем внутреннем языке сейчас он был не в состоянии. Мир был сер и уныл.

По стеклу гадко скребся холодный дождик, на душе муторно скребли кошки.

Почему-то Тема представил себе этих кошек. Большой черный кот и две поменьше: серая и рыжая. Потом он понял, что где-то их уже видел, а после вспомнил, где именно - и его опять накрыла беспощадная экзистенциальная русская тоска.

Безработный, невинно избиенный страдалец Тема подумал про опохмел и, собрав волю в кулак, двинулся на кухню.

Как того и следовало ожидать, кухня встретила его видом голого стола, посреди которого гордо высилась стерильной пустотой распитая давеча бутылка. Похмеляться было нечем.

Ни для кого не секрет, что русский человек в состоянии похмелья не всегда настроен на покой. Чаще, напротив, душа его жаждет действия, чтобы в действии этом забыться и догнать наступивший день, переключившись на новую реальность и отринуть вчерашнее декадентство, утопив ускользающие воспоминания прошедшего вечера в бодром пульсе сегодняшнего утра. И Тема не стал исключением. Ноги сами понесли его на улицу.

На улице было так же отвратительно, как виделось из окна. На деле даже хуже, потому что теперь вода попадала на лицо и даже иногда за шиворот. Но пути назад не было, и Тема двинулся вперед. Он дошел до угла, повернул, прокрался под козырьком, спасаясь от дождевой мороси, вышел к бульвару и пошлепал по лужам к входу в метро.

Полчаса спустя он был на Арбате.

Какие дела могут быть в разгар утра рабочей недели у временно безработного молодого человека, злоупотребившего намедни горячительным? Только те, которые он сам себе придумает, какими абсурдными бы они ни показались постороннему неискушенному наблюдателю.

А в Темином положении пока можно было придумать только одно: разобраться со вчерашним объявлением на двери.

Непонятно почему, но оно заинтриговало Тему. То ли неправдоподобно безграмотным текстом, то ли довольно странным временным интервалом «с 11-00 до 11-25», то ли загадочными формулировками.

Конечно, зови его не Тема, а Буратино, самое время было бы воскликнуть «тут какая-то стрррашная тайна!» и броситься навстречу приключениям, но он был Темой. Состоявшийся взрослый человек, в сказки не верил и на чудеса не надеялся. Просто так получилось, что когда он свернул в арбатские переулки и подошел к уже знакомой двери, часы телефона показывали 10.58, и что еще ему было делать, как не заглянуть на огонек?

Как и ожидалось, дверь оказалась закрыта на замок. Объявления на ней уже не было. Холодный ветер сдувал капли дождевой воды с дверного козырька аккурат опять же за шиворот.

Он дернул ручку и ничего не случилось. Постучался и не получил ответа. Поискал взглядом кнопку звонка и не нашел ее.

Просто железная дверь, невесть когда наглухо запертая.

Это выглядело, как минимум, логично.

Как там было? «…На завтра с 11-00 до 11-25…». Кто вообще сказал, что «завтра» наступило именно сегодня? Может, бумажка висела здесь уже с неделю, пока наконец-то непогода не сорвала ее окончательно. Что там еще требовалось? Что-то вроде «самое необходимое иметь с собой». И что-то еще…

Ветер стих буквально на пару секунд. Щелкнул замок, и дверь немного вздрогнула, будто бы чуть подавшись наружу. Возьмись, мол, за ручку – ларчик и откроется.

Без колебаний Тема потянул на себя.

И вошел.

В небольшой прихожей тускло горела лампочка. Стены были покрыты поблекшим зеленым, коридор с линялой красной грязноватой ковровой дорожкой времен 80-х прошлого века уходил в полумрак, в глубине которого белела еще одна дверь.

Спинным мозгом ощущая, как мокрые подошвы ботинок оставляют грязные отпечатки на дорожке, Тема двинулся к белой двери. Терять ему было нечего.

Пару раз для проформы стукнувшись и не дождавшись ответа, он решил было уже осмотреться и еще раз пораскинуть мозгами, но из-за двери тотчас раздалось надтреснуто-гнусавое «Это птица Какаду, летит и серит на ходу!!!» и тут же недовольный женский голос произнес:

- Открыто, открыто, входите.

Пути к отступлению не оставалось, и Тема вошел в комнату.

Первое, что он увидел, был массивный добротный деревянный стол, занимающий, казалось, весь кабинет. За столом в не менее массивном и добротном кожаном кресле с видом помещицы Салтычихи сидела женщина неопределенного возраста. Никакого ноутбука, монитора или хотя бы программируемого калькулятора перед ней не было, зато в изобилии лежали стопки бумаги и две пепельницы в форме человеческих черепов в натуральную величину. А за спиной ее висели огромные деревянные часы («с кукушкой!» - заметил Тема небольшую дверцу под циферблатом), на которых стрелки показывали ровно одиннадцать.

Салтычиха подняла глаза на Тему.

- Окей, какая твоя история?

- Простите, что?

- Ты дурак или как? Чего пришел? Как нас нашел?

Пока Тема раздумывал над ответом, Салтычиха распечатала пачку сигарет и невообразимо ловким щелчком выбила одну из них прямо в пространство между указательным и средним пальцами левой руки, а мгновение спустя сигарета уже задымилась, и хозяйка стола с аппетитом затянулась, выпустив в сторону Темы огромное облако сизого и, не сказать что ароматного, дыма.

- Садитесь, молодой человек, раз уж добрались.

Тема понял, что проигрывает диалог, еще толком в него не вступив. Очевидно, Салтычиха умеет мгновенно менять тональность и стилистику беседы, не особо стараясь быть понятой и не очень интересуясь ответами на свои вопросы. Любой разумный и воспитанный человек, трезво оценивающий свои силы, мигом сообразит, что лучшая позиция в такой ситуации – оборонительная. Хотя бы на первое время, пока не станет понятен общий расклад сил.

Тут Тема обнаружил, что в кабинете есть место и для другой мебели помимо стола, в подтверждение чего тут же обнаружил напротив Салтычихиного рабочего места небольшое пластиковое кресло, точь-в-точь как в дешевых летних пивняках, куда и присел, следуя четко озвученному приглашению.

- По гороскопу кто?

- Ээээ… Весы!

- Пожалуйста, в системе Тауантинсуйу.

- Ээээ… простите?

- Кечуа не владеешь?

- Это язык ацтеков? – наконец-то нашелся Тема, отчего вдруг неожиданно для себя испытал какое-то чувство гордости.

- Инков. Проехали. Какие уж тут дети солнца с вашей погодой. Чаю хочешь? Или водки?

Предложение предполагало прямой и однозначный ответ, но тут Тема снова утратил начинающую возвращаться к нему концентрацию, так как увидел большую птичью клетку на подоконнике. В ней сидел огромный попугай и смотрел в окно. Вся его почти полуметровая спина и даже хвост выражали брезгливое презрение к гостю. Почему-то вид птицы вновь вверг его в растерянность и, вместо выдачи предполагаемого прямого и однозначного ответа, Тема промолчал. И тут же подумал, что это выглядит не очень-то умно с его стороны. И сразу же понял, что здесь ничего не выглядит умно.

Хотя нет, в противовес всему, Салтычиха в эту обстановку вписывалась вполне гармонично и уместно.

- А это у вас попугай? – вдруг задал Тема вполне релевантный ситуации вопрос.

И тут же вспомнил резкий выкрик из-за двери пару минут назад про птицу какаду.

Но птица продолжила хранить высокомерное молчание, а Салтычиха хмыкнула и задала встречный вопрос:

- Ты подписывать будешь или ля-ля травить? С людьми базаришь – мазу правильную держи.

- Чего?

- Ты, бобер, бухой до сих пор или где?

- Эээээээ…

- ЭТО ПТИЦА КАКАДУ ЛЕТИТ И СЕРИТ НА ХОДУ!!! – вдруг взвился огромный попугай, щеголевато подбросив вверх великолепный разноцветный хохолок.

- А можно водки? – вдруг выпалил Тема.

Салтычиха хмыкнула и загремела рукой где-то в ящике стола, бормоча что-то вроде «тальянку ломают всю ночь, потом нефеля канючат», но водку достала. Запечатанная крышечкой из тонкой серебристой жести с «язычком» для срывания, поллитровая пивная бутылка из темного стекла (такие до сих пор иногда зовут «чебурашка») с незатейливой этикеткой «Русская» - в этой таре водку иногда разливали в девяностые, Тема видел такое где-то на просторах Интернета). Поставила на середину стола и выразительно взглянула на Тему.

Огромный попугай разом потерял интерес к происходящему и вернулся в прежнее одухотворенное самосозерцание.

Наверное, полагалось сказать что-нибудь приличествующее ситуации, продемонстрировать владение застольным этикетом, проявить воспитание и предложить разлить себе и даме. Так Тема и поступил:

- Из горла что ли?

Салтычиха хмыкнула повторно и материализовала на столе два изысканных хрустальных фужера. Явно очень дорогих и старинных. Из таких, наверное, пил Дмитрий Иванович Менделеев, когда изобретал свой универсальный рецепт оптимальной крепости водки в сорок градусов. Впрочем, нет - ученые обходятся всякими мензурками-пробирками, а вот Александр Сергеевич Пушкин точно и наверняка вкушал водочку именно так.

- Как у Пушкина! – не удержал возглас восхищения Тема

- Сударь, избавьте от конфуза, наливайте уже, время на исходе, нам бы до четверти двенадцатого управиться!

Возможно, Тема был простоват, но не прост. До четверти двенадцатого оставалось еще минут десять, а из текущего момента хотелось выжать максимум. Ибо то, что это не просто безумный спектакль с выжившей из ума старухой-антикварщицей, а какая-то оригинальная история, он понял еще вчера, когда случайно прочитал объявление на двери. Несмотря на весь абсурд ситуации, чувствовалось за всем происходящим что-то интересное и Тема хотел понять, к чему ведет эта дорога.

Разговор наконец-то ложился в правильное русло и потому Тема, потянувшись за бутылкой, продолжил развивать успех:

- После первой не закусываю. Но между первой и второй перерывчик небольшой… - при этом ловко и умело, как ему показалось, подцепил ногтем язычок пробки и сорвал ее одним решительным движением. Глухо чпокнуло и завоняло спиртом.

Стараясь не терять фасону, Тема солидно разлил по фужерам. Спиртовая вонь усилилась.

Салтычиха впервые за все время их короткого знакомства глянула на него с некоторым намеком на уважение и жестом фокусника извлекла чуть ли не из рукава красно-желтую баночку консервов с изображением кита, надписью Kinoya’s и какими-то иероглифами. «Японскими» - понял он, глядя на черное Made in Japan в нижней части этикетки.

- Уважаю, - скупо бросил Тема, с некоторым облегчением человека избавленного от решения нового ребуса увидев кольцо для открывания на крышке, взял в руки банку и решительным движением вскрыл ее.

Чокнулись, опрокинули.

Тему спасло одеревеневшее со времени вчерашнего одиночного застолья горло. Глаза рванулись из орбит и, чтобы скрыть грядущую конфузию, он молниеносно наполнил фужеры вновь и повторно чокнулся с Салтычихой. Опрокинули снова.

Рыцарским жестом Тема подвинул закуску в сторону Салтычихи, чем она не преминула воспользоваться, опрокинув в рот часть содержимого. После чего лихо стукнула баночкой, возвращая ее собеседнику.

В это время Тема боролся с мучительным соблазном исторгнуть наружу как только что выпитое, так и оставшееся в желудке со вчерашнего вечера. Водка была теплая, с мерзким железистым привкусом и обжигающе-отвратительная. В последний момент нечеловеческим усилием воли он удержался от непоправимого и, судорожно вцепившись в банку, повторил движение Салтычихи.

Что-то мягкое шлепнуло по нёбу, диафрагма окончательно рванулась было наружу, но в этот момент солоноватый бульон вдруг смягчил его внутренности и тошнота резко отступила. С приятным изумлением он сглотнул жидкое содержимое и принялся неторопливо жевать консервированное нечто, судя по рисунку на этикетке - кусочки китового мяса.

- Зинаида Сильвестровна! - вдруг протянула ему руку Салтычиха.

- Тема! - с достоинством парировал он.

- Ну, Тема, что делать-то будем дальше? Осталось нам минут десять от силы.

В голове наконец-то начало проясняться. Стихла боль и даже отступила тошнота, преследовавшая его с самого пробуждения. Ноги стали очень легкими, а комната вдруг заиграла приятными красками. Салтычиха смотрела на него добрыми понимающими глазами, и Теме пришлось приложить некоторые усилия для того, чтобы собраться с мыслями и вернуться к диалогу.

- Салтычиха Сильвестровна… эээ… ой… Зинаида…

- Ну Зинаида, так и што, холоп? Я ужо, почитай, хер годков как Зинаида. А говори давай!

Тема безмятежно думал, что бы ответить этой замечательной женщине. В том, что она замечательная, у него не было никаких сомнений, и с каждой секундой эта уверенность усиливалась, ровно с той же быстротой, как легкий шум в голове. «Ланиты румяны небось», - вдруг почему-то в тон Салтычихе подумалось ему. Это было обычное дело: стоило Теме выпить хоть немного алкоголя, как щеки его заливал обидный юношеский румянец, столь неуместный для взрослого мужчины его лет. Недаром вчерашние хулиганы обозвали студентом – в моменты стресса он так же краснел. Если верить ученым, это добрый знак: значит, кровь приливает к голове и деятельность мозга становится эффективнее, в отличие от людей, которые бледнеют в аналогичных условиях – тем, напротив, не светит ничего хорошего, так как по науке физиологически они лишаются подпитки своего интеллекта. Вот только чисто косметически он предпочел бы благородную спокойно-бешеную рыцарскую бледность лапотно-крестьянской краснорожести.

А еще он подумал, что ничего в этом мире не происходит просто так. Кто знает, почему судьба выбрала именно его для этого неожиданного приключения и что произойдет дальше, а ведь…

- Э, паря, очнись! – крепкая ладонь Салтычихи чувствительно шлепнула его по розовой щеке. Тема понял - он только что «поплыл», размяк и уже даже клюнул носом. – Времени-то нету уже почти!

На часах за ее спиной минутная стрелка преодолела цифру 4. «11:21. Четыре минуты осталось», - машинально подумал Тема и тут же вернулся к разговору:

- А что Вы там говорили про «подписывать»… эээ… Зинаида Сергеевна?

Салтычиха застыла камнем. Только в глазах ее, казалось, мелькали готовые вырваться наружу электрические разряды.

«Зинаида Сильвестровна», - мелькнула в обогащенном кислородом мозгу запоздалая, как обычно, поправка.

- Ты чего мне по ушам ездишь, засранец? Ты сюда пришел дело делать или нервы мне мотать?

- Дело делать!

- Ну так подписывай, убоище! Или работа не нужна уже?

- Нужна! – выкрикнул Тема и судорожно схватил лежащую перед ним на столе перьевую ручку (и когда только она успела тут появиться?) - То-то же, - Салтычиха придвинула ему неровно вырванный тетрадный листок с текстом, написанным от руки размашистым детским почерком.

«Грамотка» - бросилось в глаза заглавие, а дальше буквы поплыли в глазах и… повинуясь какому-то неведомому импульсу и преисполнившись уверенностью, что происходящее – правильно, и все будет хорошо, Тема обмакнул ручку в чернильницу и с неожиданным усердием размашисто вывел подпись под рукописным текстом. Подумал секунду и приписал ниже «Тема». Потом добавил дату.

Звякнуло стекло и забулькала жидкость. Салтычиха поставила перед Темой третий фужер.

- Ну, на посошок, как говорится, чтобы дорога была легка!

- Благодарствую! – церемонно в тон ей почему-то ответил Тема и, зажмурясь, повторил подвиг в третий раз. Тут же с изумлением понял, что не ощущает практически никакого вкуса напитка и обоняние тоже молчит. Выдохнул и повторил маневр с банкой консервированного кита. Салтычиха закусила, Тема заглотнул.

На часах было 11:23.

***

Как бы сильно ни шумело в голове, но нельзя было не отметить, что девчонка симпатичная.

Она стояла перед дверью и будто бы раздумывала – стучаться или нет, когда Тема вывалился наружу, едва не врезавшись в нее.

Кажется, она даже вскрикнула. Кажется, он негромко икнул.

Девчонка сориентировалась первой.

- Осторожнее, молодой человек! Здесь люди ходят.

- К Салтычихе что ли? – не полез за словом в карман развеселившийся Тема.

- Чего?!

- По объявлению? Странному такому! – Тема ощущал приятную уверенность в себе и в своем понимании окружающего мира. Казалось, теперь всегда будет так.

- Да. А… Вы?

- Я уже. Но Вы опоздали, там до 11:25 прием.

- Вы что-то путаете, прием с 11:28 до 11:53!

- Чего?! – пришла очередь Темы оторопеть.

- Ничего! Понабредут по объявлению, - вдруг снова рассердилась девчонка и юрко шмыгнула за спину Теме, в дверной проем, мрачно хлопнув за собой дверью.

Щелкнул замок и юноша остался один на один с запертым входом в странную контору.

Он не мог не обратить внимания, что теперь здесь висит другое объявление, распечатанное на каком-то древнем матричном принтере или печатной машинке.

«Рэгистрация Путников состоится сейчас. Просьба нэ опаздывать, у нас будэт только 25 минут, начало в 11-28. Данноэ объявлэниэ послэднээ, повторов нэ будэт. Это нэ шутка».

Чуть ниже стояла подпись от руки:

З.С.Атауальпа

Тема дернул дверь на себя. Никакого результата.

Дернул сильнее. Бесполезно.

Постучал. Сперва аккуратно, пару раз, костяшками пальцев. Потом двинул ногой. Ноль реакции.

- Эй, студент, ты чего буянишь? – раздался вдруг сзади знакомый голос.

Тема обернулся и почувствовал, что быстро трезвеет.

Потому что перед крылечком, на котором он так стратегически невыгодно сейчас расположился, стояла вчерашняя троица.

А чуть дальше за ними у забора сидел здоровенный черный кот и ехидно таращился на него. Мол, что теперь делать будешь, когда не попадают под ноги добрые беззащитые старушки?

Память снова услужливо подбросила достойную момента мысль. На сей раз она прозвучала как: «Велик Арбат, а отступать некуда. За мною дверь. Впереди…»

Что там «впереди» он придумать не успел, потому что старый знакомый шагнул к крылечку и Тема понял - теперь ему точно крышка. Хулиган имел весьма внушительные габариты, но самым страшным почему-то показалось не это.

Теперь Тема разглядел двух остальных.

Один был азиатом. Невысоким, поджарым и собранным, как сжатая пружина, готовая вот-вот распрямиться. Левую половину лица его покрывала причудливая татуировка. Такие не делают гопники из Северного Бутово, да и в Бирюлево этот стиль не в тренде. Сложный, расходящийся лучами от выбритого над ухом виска, узор наподобие паутины волнообразных линий, нанесенных с непонятной, но угадываемой и почему-то пугающей закономерностью. Особенно больно резали глаз его неправдоподобно светлые для азиата волосы. Почему-то было понятно, что это не краска, а природный цвет.

Второй был чернокожим. Афроамериканцем, как сейчас принято говорить. Или афророссиянином. Он был огромный, метра два ростом и килограмм сто пятьдесят весом. Ну или сто двадцать. Но точно – невероятно тяжелым. Он был большим, очень большим. И он не был пузатым ленивым обжорой. Это тело заключало в себе сто двадцать (или сто пятьдесят) килограмм живого мяса, огромных крепких мускулов, которые бугрились под одеждой так, что, казалось, стоит гиганту слегка напрячься – и отлетят пуговицы, и рукава полопаются по швам.

Все трое были выряжены в дорогие костюмы. С галстуками-бабочками. Почему-то Тему особенно возмутили эти пижонские галстуки-бабочки. И именно поэтому он вдруг решился на то, чего никогда в жизни в любых других условиях не сделал бы.

Он прыгнул на главаря и, что есть мочи, влепил ему кулаком в голову. Тут же сообразительно добавил ногой в промежность. И больно хлопнулся ушибленной вчера стороной лица оземь.

Уже лежа на мокром от дождя асфальте, Тема понял, что ни кулак, ни нога его не достигли цели. Удары были легко блокированы, а после хулиган сам провел какой-то молниеносный прием, прижав его к земле.

От обиды Тема зарычал и забился в конвульсии бессильной злости.

- Спокуха на лице! – вдруг повелительно раздался откуда-то сверху вполне жизнерадостный голос. – Не суетись, студент.

Очень нелегко контролировать себя, лежа в унизительной позе практически посреди лужи, когда чья-то рука держит твою кисть в болевом изломе, а чье-то колено вдобавок неподъемной глыбой давит тебе между лопаток. Поэтому «не суетиться» было выше его сил. Впрочем, пользы от попыток вырваться, извиваясь ужом на асфальте, также не было никакой – стоило обидчику чуть сильнее надавить на него, крепче сжав при этом заломанную кисть, как Тема вновь зарычал, но присмирел.

С ужасом он смотрел на приближающиеся две пары ног в одинаковых брюках и одинаковых кожаных туфлях явно эксклюзивного пошива.

Та нога, что побольше, полетела навстречу его лицу…

Тема зажмурился и сжался.

…мысок туфли легонько пнул его в плечо и сочный низкий бас монотонно-раскатисто прогудел:

- Вставай блят разлегса. Двасать тры минуты асталса.

Вместо первой главы: Learning

Вместо первой главы: Learning[1]

Жарко и воздуха не хватает.

Самой природой изобретена эта жуткая пытка: бег в анаэробной зоне. Организму не хватает кислорода, пульс учащается, а тело пытается игнорировать рост уровня молочной кислоты в крови, являющийся прямым следствием мощной выработки энергии при невозможности своевременно утилизировать образующиеся побочные продукты. Возможно, на языке биохимии это и звучит примерно так, но на языке тела это просто ужасная и постоянно усиливающаяся мука.

Лучшее решение в такой ситуации – сбавить бег, позволить организму нормализовать бурлящие в нем процессы и перейти в штатный режим жизнедеятельности. Так поступают неспортивные ученики на уроках физкультуры, так поступают спортсмены-любители, когда понимают, что взяли слишком высокий темп, так поступают любые разумные люди. Даже если за тобой гонится сильный голодный хищник, рано или поздно биология возьмет свое: висцеральный мозг, озабоченный исключительно поддержкой правильного функционирования всех систем в организме, отдаст телу приказ, и хочешь-не хочешь, но ты остановишься.

Поэтому еще большая пытка – волевым усилием преодолеть безусловный приказ лимбической системы мозга и продолжить движение.

Потому что речь идет не о самосохранении.

Задача – спасти человечество. Умереть разрешается, но нарушить приказ – никогда!

На плечи давит огромная масса металла. Винтовка, пулемет, гранатомет. Боеприпасы и бронежилет. От этого еще тяжелее бежится и дышится.

Говорят, в средние века пыточные комнаты устраивали в подвалах не только для того, чтобы заглушить вопли истязаемых бедолаг. Крики и стоны - беда невеликая. В те времена нравы были столь же просты, сколь и суровы, поэтому некоторый дополнительный шум, создаваемый в таких помещениях, не смущал простого обывателя. Дело было в другом: мрачная обстановка действовала так угнетающе, что человек ломался психологически еще не дойдя до камеры – узкое темное пространство, затхлый воздух сырого коридора, сложенного из больших камней и страх никогда не вернуться назад, к свежему воздуху и солнечному свету, разом превращали бедную жертву в дрожащее, подавленное и готовое на любой самооговор существо.

Поэтому пытка бегом с отягощением усиливается фактором коридоров и сопутствующей им клаустрофобии.

Приходится бежать по неизвестному маршруту по узким жутким проходам и слышать только жуткие стоны, иногда доносящиеся откуда-то из глубин каменной тверди.

А еще эти твари, каждая из которых метит в тебя. Зубами, когтями, струей яда или своим автоматическим оружием…

Раздается грохот и вдруг в глаза ударяет солнце.

Глаза мгновенно адаптируются к свету, но увиденное ослепляет.

Мир совсем не такой, каким был всегда.

Он неизмеримо прекраснее всего, что когда-либо доводилось видеть. В нем много людей и машин. В нем есть солнечный свет и зелень деревьев.

И в нем тоже есть твари.

Навстречу друг за другом несутся два черных автомобиля, набитых вооруженными целями. Встроенный детектор мгновенно определяет угрозу и уровень агрессии пассажиров.

Рефлекс срабатывает мгновенно.

Ствол гранатомета взлетает на отметку цели и маленький снаряд со свистом уходит навстречу идущей первой машине. Отличное останавливающее действие.

Взрыв. Такой силы, что стрелок сам отлетает на асфальт.

Это необычно. Даже в коридорах ударная волна не была такой сильной.

Второй автомобиль успевает затормозить и лишь на излете траектории с хрустом и жестяным звоном влетает в пылающие останки первого.

Один из новых врагов, оглушенный, пытается выбраться из горящего транспорта.

Где-то неподалеку мелькает маленькая, но пронзительная голубовато-белая вспышка. Кажется, в руках у гражданского.

Стрелок уже на ногах. Гранатомет заброшен за плечи, в руках пулемет. Оружие извергает шквал свинца, и остатки автомобиля вместе со всей его начинкой разлетаются в клочья…

Раздается грохот и вдруг над головой смыкаются привычные холодные каменные своды. Прошло десять секунд от силы, и все вернулось на круги своя.

Снова неимоверно тяжело дышать. На плечи давят центнеры боевого снаряжения

Но надо бежать.

На кону – само существование человечества.

***

Мое самое любимое время суток - рассвет.

Ранний летний рассвет, когда все еще спят и, кажется, картинка нового дня только-только загрузилась в оперативную память нашего мира, но еще не подгружены функции, подпрограммы и библиотеки, превращающие эту картинку в динамичное кино или компьютерную игру.

Когда нет еще ничего.

«Вчера» ушло в никуда, «сегодня» еще не наступило.

Есть только розовый свет на стенах верхних этажей домов и прекрасный запах утра, немного затхлый подворотнями, но при этом на удивление свежий. Да прохладный ветерок, еще не решивший: окрепнуть ли до холодного норд-веста или незаметно уйти, оставив место для надвигающегося мертвого летнего зноя.

Особенно приятно эстетствовать на эту тему, когда ты гостишь в Санкт-Петербурге и, выбравшись с дядей Сережей покурить из паба на улицу, вы вдруг обнаруживаете - рассвело.

Нам весело и интересно. Мы изрядно набрались. Оно и неудивительно – я бываю в Питере наездами, но всегда останавливаюсь на улице Чайковского и всегда иду в паб «Шерлок», где становлюсь сюрпризом (надеюсь, приятным) для бармена Андрея и легендарного завсегдатая заведения - того самого «дядьСережи». Его так зовут там все, кто с ним знаком дольше пяти минут – и персонал, и всякие разные гости.

В этот раз я здесь всего на три дня, потому спешу исполнить обязательный и самый любимый ритуал. Пройтись по Чайковского, торжественно спуститься в «Шерлок», увидеть радостное изумление в глазах бармена Андрея (все верно, мы тезки) и, приметив широкую спину дядьСережи (он всегда сидит у барной стойки, разговаривая с Андреем и соседями), ловко примоститься рядом.

ДядьСережа – питерский художник. Но не битник, не бич, не полупризнанный в местных богемно-маргинальных кругах алкоголик-творец. Он не носит темные очки, черный берет и водолазку. Не стремится всем своим видом продемонстрировать образчик бунтарского духа, воспитанного на контркультуре. Он работает в сфере своего живого интереса, не спекулируя на абстрактном концепт-арте. Иллюстрирует фэнтези-романы, создает графических персонажей для компьютерных игр, пишет картины и просто наслаждается жизнью. В памяти его огромного смартфона хранятся изображения созданных им фантастических существ, карты государств из иных миров и что-то еще, рожденное его воображением и твердой рукой. Приходите в паб «Шерлок» и убедитесь воочию - если вы понравитесь ему, он разговорится с вами и даже собственноручно продемонстрирует электронные репродукции своих картин. Если окажется, что вы способны придумать какую-то интересную идею и сформулировать ее в печатном виде, этого будет ему достаточно - дядьСережа возьмет в руки краски и вдохнет в нее жизнь. А вы будете с восторгом смотреть на визуализацию и диву даваться: неужели, мол, штука, которую я придумал, может выглядеть настолько круто?

Он старше меня лет на пять-десять, но я ощущаю себя легкомысленным подростком рядом с ним.

В школе дипломатов дядьСережу охарактеризовали бы не иначе как «тучная личность». Это не про пикнический тип телосложения. Это про какую-то убедительную внутреннюю солидность. Когда ты говоришь с таким человеком и чувствуешь себя юнцом. Не потому, что он слишком ироничен или чрезмерно обстоятелен в речах. Просто он большой. И ты ощущаешь себя Магометом в тени огромной горы. Поэтому я всегда прибегаю к маленькой психологической хитрости, которую выдумал сам себе в коммуникативную помощь: в разговоре с дядьСережей я периодически полушутя говорю о том, как трепещу при осознании величия его духа и при соприкосновении с оным, что является правдой, но, будучи озвученным вслух, выглядит уже как тонкая добрая ирония. ДядьСережа добродушно улыбается, я шутя имитирую подобострастное хихиканье, под которым скрываю не что иное, как действительно подобострастное хихиканье. ДядьСережа, кажется, все прекрасно понимает и даже немного по-отцовски подыгрывает.

Мы видимся в среднем раз в полгода, три-четыре часа. Я просто захожу в паб и вижу знакомый бритый затылок у барной стойки. Каждый раз это случайность, ведь мы не договариваемся о встречах заранее, но без них для меня невозможна ни одна поездка в любимый город. Как водится, мы продолжаем разговор с того места, на котором закончили несколько месяцев назад, словно расстались только вчера. Неспешно ведем беседы и переходим к новым темам. И каждый раз я увожу с собой что-то новое. Эти несколько часов в чужом, но таком родном для меня городе дают мне очень интересные импульсы. В такие моменты я дышу полной грудью и впитываю энергетику северной столицы через одно из его живых воплощений – своего большого и немного загадочного собеседника.

Поэтому я так люблю Питер. И, конечно, дядьСережу.

Сегодня мы с ним особенно постарались. Видимо, оба понимая, что на этот раз свиданьице выпало только на один вечер и нам надо успеть обменяться впечатлениями, эмоциями и энергетическими зарядами в течение считанных часов.

Я знаю, что почему-то пользуюсь у дядьСережи какими-то особыми привилегиями. И потому от меня он воспринимает исключительно обращение «Сергей». А я, в свою очередь, сразу расслабляюсь и начинаю рассказывать ему все, что придет в голову, ничуть не боясь быть понятым неправильно или высмеянным.

Пожалуй, для меня одно из главных его качеств - именно способность всегда правильно понимать.

Даже если я сам уже не очень понимаю, что говорю.

Как, например, сейчас - мы стоим на Чайковского возле входа в паб и что-то обсуждаем. Я изрядно захмелел и вдруг понимаю, что уже минут пять говорю о забавной истории, которая случилась не со мной и только в моей голове. А он серьезно и очень внимательно слушает, не перебивая. Выпитый ли алкоголь тому виной, атмосфера ли любимого города, но вдруг мне начинает казаться, что рассказать об этой истории – действительно очень важно. Тем временем моя речь льется дальше, а я постепенно возвращаюсь к реальности и начинаю вникать в то, что говорю. Видимо, меня прорвало на полную откровенность, так как я слышу свою жаркую тираду:

- …и, понимаешь, я в тот момент только закончил бауманку, а начало «нулевых» - отвратительное время с точки зрения перспективы устроиться работать по специальности. Нас, конечно, ждали в ЦУПе, в разных интересных КБ, даже зарплаты предлагали в полтора-два раза выше, чем работающим там трудовым ветеранам – только бы пришли молодые, подхватили, переняли. Но даже это означало долларов 70-100 в пересчете на самую конвертируемую тогда валюту, а это было меньше, чем просто стоимость аренды квартиры в Москве. И потому мы шли в бизнес, коммерцию, торговлю – кому как повезет и куда кривая вынесет. Хотелось если не богатства, то хотя бы нормальной жизни. После общежития с макаронной диетой в виде двухразового питания (утром разогреваешь вчерашние, вечером варишь сегодняшние) хотелось не думать о том, что будешь есть вечером и где сможешь поспать…

- Понимаю, - Сергей кивает.

Внутренне улыбаюсь, ибо каждый раз, слушая его, не могу не отметить про себя его своеобразную манеру говорить – во время коротких комментариев он всегда словно бы немного бубнит себе куда-то в бороду, оттого некоторые гласные сглатываются и в этот раз его ответ звучит как «Пунимаю», но в том, наверное, и заключается одна из частиц его шарма.

- И вот, только-только защитив диплом, я устраиваюсь менеджером по продажам в какую-то контору. Работаю с 9 утра до 18, живу в Подмосковье и каждый день мотаюсь туда-сюда. Продавец из меня, прямо скажем, не ахти, но я стараюсь. И вот однажды после непростого трудового дня дежурно возвращаюсь домой на автобусе. Час езды с ВДНХ – и ты почти на месте, надо только пройти немного. Начало октября, но довольно тепло. Это время, когда лето уже закончилось, а холодная осень еще не наступила. У меня меланхоличное настроение и я выхожу, не доехав одной остановки. Это означает плюс три минуты к дороге домой, но зато я иду через сосновый лес и дышу удивительно чистым и легким воздухом. Довольно тепло, над травой сгущается туман, а где-то сбоку, там, где шоссе, проплывают фары автомобилей. И вдруг у меня что-то щелкает в голове. Я переключаюсь в какую-то инфернальную реальность и сам себе начинаю верить, что нахожусь в другом месте и времени. И никто в этот момент не сможет доказать мне, что за деревьями не военные «полуторки» медленно ползут в сторону линии фронта. Я вижу ночной лес, туман и дежурное движение на дороге и вдруг явственно ощущаю, что я не «здесь» и не «сейчас».

- Интересно, - одобрительно говорит Сергей.

«Интррресно!» - слышу я и продолжаю:

- Не знаю почему, но в голове моей возникает фраза «туман не стелился…» Я прихожу домой, сажусь за компьютер и начинаю писать все, что придет в голову, начав с этой фразы про туман. Я и сейчас ее помню наизусть: «Туман не стелился. Он окутал поле и деревья, скрыл под собой редкие строения, утопил воздух в неподвижной мгле. 157-й полк застыл во мраке». И я начинаю жить этим миром. В первую ночь я успеваю записать страниц десять текста, после - все время – на работе ли, дома ли - выкраиваю любую минуту, чтобы продолжить. Я поглощен этой историей, которая рождается прямо под моими пальцами и чувствую себя не автором, а живым наблюдателем. У меня нет готового сценария, я просто взахлеб спешу записывать все, что вижу, но очень быстро понимаю, что уже не владею ситуацией. Мне становится страшно. Я словно бы здесь и одновременно ТАМ.

- Хррршо говррришь, что дальше?

- Все, что было в моей жизни интересного и яркого вдруг каким-то образом втягивается в эту историю. И однажды я осознаю, что не просто сочиняю какой-то текст. Нет, как будто кто-то водит моей рукой и движет развитие сюжета в нужную ему сторону. И я не уверен до конца, что развязка меня устроит. Так же как не уверен, что выдуманные персонажи – выдуманные…

Теперь я начинаю понимать, что рассказываю Сергею историю написания повести, которую присылал ему после прошлого визита в Санкт-Петербург.

Тогда мы славно пообщались и, сам не знаю почему, я вдруг вспомнил про тот свой давний опус, о котором и поведал Сергею. А после и отправил на «почитать».

Он отвечает, немного загадочно:

- Но все это ты и сам знаешь, либо так или иначе представляешь по мере фантазии. Однако, есть еще один нюанс. Ты о нем не подумал.

«Пудумал», - слышу я и даже внутренне не улыбаюсь.

Сергей смотрит на меня спокойно, но этот взгляд давит меня к земле.

- Ты знаешь что такое «эмиссар»?

***

Первая оторопь сошла на удивление быстро.

Бить не будут. По крайней мере, сейчас.

Следом пришла вторая оторопь.

Кто эти люди?

Но времени на раздумья Теме решили не оставлять. Огромная лапища вчерашнего неприятного знакомого сгребает его за шиворот и легко, как щенка, поднимает на ноги. Словно этот как из-под земли вновь выросший неожиданный оппонент не только владеет приемами дзюдо, но и запросто выполняет норматив мастера спорта по поднятию тяжестей. Впрочем, скорее всего, так оно и есть.

- Будешь еще бодаться, как баран на новые ворота?

Тема немного расслабляется и старается съехидничать:

- На новые ворота баран смотрит, а не бодается.

- Двасать две минуты, - вдруг выкрикивает афророссиянин и подкрепляет свой возглас легким, но довольно обидным пинком под зад, сразу после хватая Тему за рукав и увлекая за собой.

Поневоле Тема делает шаг следом и вся компания («гоп-компания» мрачновато поправляет он сам себя) быстро выдвигается куда-то наружу из этого злосчастного двора.

По пути бугай-дзюдоист деликатно, но очень крепко придерживает Тему под локоток. Сзади буравят спину глаза двух его спутников – чернокожего балагура-культуриста и белобрысого азиата.

Они кружат дворами. Редкие прохожие отводят взгляды и деликатно жмутся к стенам, пропуская странную компанию.

Кажется, что сейчас они выйдут на улицу и Тему посадят в автомобиль. А потом его бренное тело найдут где-нибудь в песчаном карьере под Люберцами с кляпом во рту и паяльником в заднице. То, что помощи ждать неоткуда, понятно стало сразу. Никто из граждан не спросит: «Что происходит, куда вы ведете этого приличного молодого человека?», никто не позвонит в полицию, никто даже не попытается отбить его.

Вот так люди и пропадают средь бела дня с оживленной городской улицы. Тихо, буднично, незаметно. Никто не обратит внимания. Никто не вспомнит. Отведет взгляд и сам себе внушит, что ничего не происходит. А если вдруг потом, во время организованных поисков пропавшего и вспомнит что-то, то предпочтет промолчать, чтобы самому не переживать заново это гаденькое чувство собственной ничтожности. Не рассказывать никому ценную информацию, дабы не признаться мимоходом в своей маленькой трусости.

«Врет, как очевидец», - любят говорить журналисты и следователи. В реальной жизни все гораздо хуже – очевидцы предпочтут не говорить вообще ничего. Кому хочется прослыть малодушным трусливым обывателем, косвенно поспособствовавшим пропаже человека, своим равнодушным бездействием допустившим его мучительную смерть?

Самое противное, что Тема сам ощущает страх. Подгибаются ноги, немеют колени. Ему бы улучить момент, да вновь вырваться и броситься наутек, но тело парализовано. И это самое отвратительное – осознавать, как разум порой до обидного эффективно подавляет тело.

- Живешь-то где?

Тема мрачно молчит, ясно, что вопрос риторический. Так, для поддержания разговора. И еще он понимает, что эти люди знают о нем все.

Стоп.

Вдруг схема разворачивается своей богатой палитрой перед ним во всей красе.

Ну конечно!

Вчера его выследили и загнали в нужное место. Правильно подготовили психологически. Дальше он сам пришел и сам все подписал. Салтычиха даже паспорт не спросила, а он, поддавшись ее цыганскому гипнозу, не глядя подмахнул какие-то бумажки. Вот так и работают черные риэлторы.

Каким-то образом эта банда узнала, что он живет один уже пять лет в Крылатском, в просторной квартире, доставшейся ему в наследство от любимой бабушки. Он один, он безработный и беззащитный. Его выследили, подобрали правильный код к мозгам и очень технично обработали. Он сам все подписал. САМ ВСЕ ПОДПИСАЛ.

А они уже все знали наперед. Вписали в договор паспортные данные, спровоцировали его визит к нотариусу, прикинувшемся эксцентричной теткой и, ловко объегорив подавленного недавним стрессом Тему, подсунули нужные документы.

Ничего даже делать принудительно не пришлось. Он заигрался, увлекся и исполнил все, что от него требовалось. А теперь его можно просто стереть. Взять в охапку и увезти куда подальше, лишь бы не мешал закончить сделку. Теперь все произойдет без его участия, ведь он уже отработанный материал и больше никому не нужен.

Теперь ему стало по-настоящему холодно.

Тема понял, как одним росчерком любезно поданного пера он сам, своими руками, перечеркнул всю свою прежнюю жизнь и себя, как личность.

В этот момент они вышли из переулка на еще не просохший после дождя тротуар и двинулись в сторону огромного черного внедорожника, похожего на катафалк.

***

Не люблю этот момент, когда ты понимаешь, что задушевный разговор за бокалом пива превращается в обрывочный обмен спутанными фразами.

В принципе, мы и раньше с дядьСережей набирались преизрядно. И оба понимали, что уже хватит, и утро красит нежным светом стены древних питерских зданий, а, значит, лучшее решение – разойтись. Проснувшись от жажды, дома в мягкой постели несколько часов спустя, мы похвалим себя за мудрый поступок и почти что своевременное отступление с поля алкогольных баталий. Через неделю, окончательно отдышавшись, обменяемся несколькими добродушными фразами в мессенджере и вновь забудем друг о друге на полгода.

Но сегодня мы явно перебрали и, стало быть, начинается долгий бессистемный диалог. Это плохо, потому что я уже не смогу контролировать себя дальше, а Сергей, однозначно, уже даже перешагнул границу осознания этого факта и ушел в абстракции. Я же балансирую на границе, но разум мой понимает, что сейчас отключится и напоследок отчаянно сигнализирует о грядущем апокалипсисе. Но поздно. Химические процессы в мозгу сейчас протекают быстрее, чем я могу сконцентрироваться и попытаться вяло распрощаться, капитулировав с поля алкогольных баталий.

Дальше все будет происходит по известному каждому, хоть раз крепко выпивавшему человеку, сценарию.

Мозг отключится, и только подсознание продолжит исподтишка наблюдать за происходящим, пытаясь если не контролировать, то хотя бы получать удовольствие от созерцаемого абсурда.

На этом моменте мой мозг и отключается. Вам слово, товарищ Подсознание!

Сергей, тем не менее, продолжает смотреть мне в глаза.

Мучительно напрягшись, я вспоминаю, о чем он только что спросил меня.

«Ты знаешь что такое «эмиссар»?» - гулким эхом прокатывается на смутных задворках сознания.

Морщу лоб, пытаясь сформулировать в ответ, что речь шла вовсе не об этом, но понимаю, что это уже выше моих сил и, мысленно махнув рукой, сдаюсь и капитулирую. Теперь надо максимально тактично слиться. А, значит, я подыграю, выслушаю ответ и раскланяюсь. Время плыть по течению.

- Вообще - знаю, а так – нет!

Почему я не могу ответить на простой вопрос односложно?

Обрывки сознания пихают меня в метафизический бок, как бы хихикая: зачем ты начинаешь выпендриваться и вечно цитируешь непонятно какими ассоциациями подброшенные шутки?

«- Гиви, ты помидор любишь?

- Кушать люблю, а так – нет».

Понимаю, что только что приговорил себя к увеличению количества обсуждаемых тематик вдвое, значит – минимум вдвое дольше мы будем прощаться. Так всегда бывает у выпивших людей – любое лишнее слово вызывает очередной виток бурных диалогов по новому поводу. Но поздно, дело сделано.

Сергей хмыкает и только:

- Да, хороший анекдот.

Мысленно я благодарен ему сейчас. Он вычеркивает случайно поданный мною повод продолжать беседу в сторону бесконечности.

- Но давай еще раз. Ты знаешь, что такое «эмиссар»?

- дядьСереж…

- Сергей

Каждый раз, когда я увлекаюсь - теряю контроль над собой. Вот и опять у меня включился режим «дядьСережи». Ну, в самом деле, попробуйте пообщаться с этим матерым человечищем на равных – сами поймете, что в какой-то момент внутренние резервы исчерпаются и, незаметно для себя, вы начнете переходить на «Вы» и это вот детское «дядьСереж». Скажу больше: каждый раз, вступая в нечастую переписку с Сергеем, я думаю, как его называть ипролистываю историю диалогов в прошлое, пока не увижу, какие обращения к нему я себе позволял. Это забавно, так как на самом деле я знаю, что мы вполне узаконено и санкционированно общаемся на равных, но у каждого – свои комплексы. Мой комплекс в том, что мне трудно переключаться в режим «Андрей и Сергей», когда я испытываю такое благоговение перед столь тучной личностью.

Не могу удержаться на этом моменте и смеюсь над собственными мыслями.

- Да! Сергей!

Он сам улыбается, но глаза у него по-прежнему серьезны. Собираюсь и стараюсь выдать максимально лаконичный и корректный ответ:

- Эмиссар – это посланец. С дипломатической или любой другой миссией.

Сергей не прекращает смотреть в упор:

- Верно. Посланец.

Я снова слышу «Пусланец», но уже не замечаю этого. Начинаю понимать, что сознание немного возвращается ко мне, потому что разговор вдруг перестает быть праздной болтовней «на посошок». И я задаю вполне закономерный вопрос:

- А в чем здесь суть?

- Ты добрался до эмиссара, Андрей. Вот в чем суть.

***

- Пожалуйста, присаживайся.

Бабка за столом реально странная. Вежливая, но разговаривает словно через гугл-переводчик с китайского языка. Вроде и по-русски, но очень чудно.

Юнона хмыкает и присаживается. Странно, что в этом круто обставленном офисе не нашлось приличного стула для посетителя. Какое-то дешевое пластиковое кресло, которое кричаще диссонирует со всей остальной обстановкой.

Весьма удобное, впрочем.

- Времени счет нужен, за двадцать пять минут управиться должны мы. Чай, кофе, повальсировать?

***

Вокруг шумит жиденький поток прохожих, но Тема не слышит ничего. Вместе с грозной троицей в полном молчании он приближается к катафалку.

Чирикает сигнализация и в машине отщелкиваются замки.

Ну вот и все. Стоп караван – приехали.

И тогда Тема делает резкий рывок. Железные пальцы главаря-дзюдоиста смыкаются в кольцо, но локоть Темы уже снаружи этого кольца.

Прохожие смотрят сквозь них.

Ну и ладно, зато не потребуется сантиментов.

Тема бросается сквозь толпу, уже не думая, что может кого-то задеть и опрокинуть.

Кто-то отпрыгивает в сторону, кого-то он сбивает плечом. Два случайных пешехода, ненароком закрывающих просвет, ведущий к свободе, исчезают с его траектории.

Тут же роговицу глаза обжигает острая боль.

Тема врезается лицом в грудь неведомо откуда выросшего перед ним азиата. Впечатавшись глазом в нелепый галстук-бабочку.

Впрочем, не столько выросшего, сколько просто каким-то чудом материализовавшегося и, видимо, специально ради этого момента немного подпрыгнувшего, потому что в целом Тема выше его минимум на голову.

Впрочем, подпрыгнувшего не «немного», а достаточно высоко для того, чтобы Тема попал головой в его грудь.

Не проходит и секунды, как равнодушное течение прохожих адаптируется к ситуации и превращается в раздвоенный поток, обтекая странный квартет с двух сторон на расстоянии в полтора метра.

«Как только на тротуаре умещаются?» - мелькает в голове дежурно неуместная, но злорадная мысль.

Азиат шумно выдыхает, а остановленный Тема, чудом удержавшись от падения, уже инстинктивно втягивает голову в плечи, ожидая неминуемого удара в затылок.

Но этого не происходит. На локте дежурно-равнодушным движением смыкаются пальцы дзюдоиста, а афророссиянин, гулко хохотнув, комментирует:

- Эта птиса какаду летит и серит нахаду.

И тогда Тема окончательно сдается.

- Успокоился?

Дзюдоист, кажется, ничуть не рассержен. Азиат стоит лицом к Теме с равнодушным выражением полной отстраненности на лице. Афророссиянин, кажется, продолжает хохотать.

Тема понимает: троица бандитов была уверена в его попытке побега и заранее ко всему подготовилась.

Так кошка играет с пойманной мышью. Чуть ослабляя хватку и даруя ей надежду на спасение, а потом вновь хватая и подтаскивая к пасти. Играет до тех пор, пока жертва не обессилит.

Но Тема не мышка и чувствовать себя жертвой не собирается.

Странным образом только теперь все укладывается в его голове.

Ситуация паскуднейшая, но никто не сможет забрать у него самое главное – его достоинство.

Тогда Тема поворачивается к дзюдоисту и с неожиданным для себя самого спокойствием смотрит ему в глаза. Потому что он понимает, что попал в прочнейший капкан и выхода нет. Он не смирился с ситуацией, но принял ее. И теперь вдруг ощущает какое-то страшное умиротворение. И еще какое-то небывалое прежде чувство холодного управляемого бешенства. Онемение в ногах проходит. По телу начинает растекаться горячая кровь. Немного стучит в висках, но это побочный эффект – словно ты выжал педаль газа до предела и включился «кик-даун». Точно ты сидишь в мощном автомобиле и сейчас наконец-то дал волю его мотору. Будто ты ощутил этот «подхват» и тебя несет вперед, задирая нос и приседая на корму. Как во взлетающем самолете…

…Сзади хлопает водительская дверь черного внедорожника-катафалка, машина заводится и тут же срывается с места. Похоже, бандиты не имели отношения к этому страшному автомобилю…

…Дзюдоист спокойно выдерживает его взгляд и говорит неожиданное:

- Все правильно. Молодец, Артем. Пришла пора познакомиться. Я – твой эмиссар.

***

- Сергей, переформулируешь? – я улыбаюсь. Голова еще не стала похмельно-чугунной и можно позволить себе немного радости напоследок. Неожиданно понимаю, что еще минут на пятнадцать с удовольствием отсрочил бы встречу с перинкой дабы послушать интересное. Это вот его «ты добрался до эмиссара» звучит действительно интригующе.

Но Сергей серьезен. Теперь в его лице нет ни намека на улыбку.

- Поздравляю тебя, парень. Наконец-то у тебя начинается настоящая жизнь. Имя «Кирилл Писаревский» или ник «Corner» тебе о чем-нибудь говорят?

Я молчу, оторопевший. Сергей тоже молчит.

Скоро солнце поднимется над крышами домов. Пока что редкие прохожие уже снуют мимо нас. А мы стоим, как два чересчур загулявших бездельника и меряемся взглядами.

Зачем ты так, Сергей? Я знаю, что ты читал. И, может быть, даже запомнил имена. Только сейчас разве это уместно? Что ты вообще знаешь о том, что было на самом деле?

Наконец, я не выдерживаю:

- Продолжай.

Меня даже не удивляет иллюзия, что враз всё изменилось вокруг и внутри нас. А может быть, это и не иллюзия вовсе.

А Сергей, словно того и дожидаясь, продолжает:

- Уезжай завтра. Уже сегодня. Обратно в Москву. В 8.45 «Сапсан». Вот билеты, - буднично, как-то дежурно он вынимает из кармана маленький клочок бумаги с бледным штрих-кодом, распечатанный на принтере в экономичном режиме Eco Print.

Машинально смотрю на часы: 6.40.

- Прямо с Ленинградского вокзала бери такси. Кирюха сейчас на даче… Не перебивай!

Закрываю едва открывшийся рот.

- Приедешь к нему и сразу к делу. Пусть расскажет все, что помнит о происшествии на Куусинена. Так и скажи: «происшествие на Куусинена». Потом созвонимся. Наберешь меня, когда будешь готов. Время есть. Не спеши, хоть через год звони, хоть через пять лет, да хоть через двадцать. Только долго тоже не тяни, а то состаришься.

Сергей хохочет и хлопает меня по плечу.

Потом разворачивается и, вперевалку, не спеша удаляется.

В странном отупении ловлю себя на дурацкой мысли, что никогда не смотрел ему вслед, не видел как он уходит. Я всегда уходил первым.

Секундой позже наваждение развеивается, и я вижу только пустую улицу. Сергея нет. Нет никого вообще.

Перевожу взгляд на клочок бумаги в руке. У меня еще два часа до отправки поезда.

***

Тема тупо смотрит на здоровяка-дзюдоиста. А тот, в свою очередь, смотрит на него. Выражение его лица невероятно суровое, но глаза смеются.

Афророссиянин вдруг быстро шагает почти вплотную к Теме и протягивает огромную пятерню с дымчато-розовой ладонью:

- Тимошка, очинь приятна тёзка, питнасать минут асталась, атбываю!

Машинально Тема пожимает протянутую ладонь:

- Тема…

- Ну вот и пазнакомилис тыц-пердыц, бывай, ищо увидимса!

Тимошка делает торопливый взмах рукой, хохочет и хлопает Тему по плечу, после чего стремглав бросается обратно в переулок, из которого они только что вышли.

Тема смотрит ему вслед и поворачивается обратно, навстречу взгляду другого бугая.

Тот улыбается уже всем лицом. Добродушно и тепло. И вдруг выдает не совсем понятную тираду:

- Пойдем, тут рядом. Раздавим полбанки, нас как раз трое, - и увлекает Тему за собой. Так же, под локоток. Только теперь Тема вдруг ощущает, что это не насильственное воздействие. Его просто деликатно и вежливо направляют в нужную сторону.

Азиат по-прежнему суров и молчалив, но Тема вдруг понимает, что уже не страшно. Всё как-то перевернулось и переигралось.

Кажется, сегодня никто не умрет.

А десять секунд спустя они заворачивают в стеклянную дверь с нарисованными на ней причудливыми вензелями ячменных колосьев и кучей иностранных слов, нанесенных на стекло белой краской, из которых Тема успевает разглядеть только «Beer House».

В помещении пахнет затхло и спертый воздух. Несмотря на помпезную вывеску, заведение явно ориентировано на не самую состоятельную аудиторию. У дальней стены в глубине зала располагается грубо сколоченная барная стойка, причем, не нарочито-грубо, наигранно-аляповато собранная из толстенных дорогих дубовых досок, а просто стеночка между барменом и синеватыми уже с утра посетителями, небрежно возведенная мозолистыми руками низкоквалифицированной рабочей силы из стран ближнего зарубежья. У стены на стойке ютится несколько грязноватых пивных кружек, покрытых остатками пены после явно торопливого употребления содержимого. Кажется, бармен не спешит моментально убирать использованную посуду в мойку.

Бугай цокает языком и с наслаждением втягивает воздух мясистым хрящем ноздрей:

- Вот он, запах свободы. Наслаждайся, Тема, когда ты еще в таком месте побываешь.

Тема очень рад, что умрет не сегодня, и уже поэтому готов наслаждаться чем угодно, но накопившиеся вопросы начинают лезть наружу.

- Парни, все это очень круто, и я правда впечатлен. Но… вы кто и что вообще происходит?

Секунду бугай в недоумении смотрит на него, всплескивает кувалдами ручищ и восклицает:

- Дружище! Нижайше прошу нас извинить, мы не представлены должным образом!

Как ни странно, в этой нелепой тираде не слышно ни грамма иронии. А бугай не умолкает:

- Сами обстоятельства нашего неслучайно знакомства, как Вы понимаете, располагали к некоторой интриге, которую, небеса тому свидетель, мы не стремились раздуть и обыграть! Все расклады вышли такие, что… Впрочем, о чем это я! Все говорю и говорю, ха-ха, а Вы же кроме Тимошки, почитай, никого и не знаете!

- Жадно внимаю, - вдруг неожиданно для себя отвечает Тема и думает, не перебрал ли он с сарказмом.

Но бугай словно не замечает ни намека на негатив:

- Да, так позвольте же представиться, представиться по-настоящему! Меня зовут Бартоломью, но для друзей Барт. Как есть – Барт! – радостно хохочет громила.

Кажется, это какой-то розыгрыш. Но в голосе Барта нет ни грамма издевки, и он неожиданно открыто смотрит на Тему, а потом переводит взгляд на своего спутника и представляет его:

- Сат-Ок. В переводе с индейского «Длинное перо». Племя шеванезов. Получил свое имя в шестилетнем возрасте во время проживания в лагере Молодых волков после того, как с помощью одного ножа в поединке победил огромного орла. Сын вождя и взятой им в жены беглой белокурой восточноевропейской коммунистки.

- И потому – белобрысый? В маму пошел? – выдавливает неуместно-обидное Тема, но никто не обижается. Кажется, Сат-Ок абсолютно безразличен, а Барт настроен максимально добродушно.

- Точно так, в маму! – заливисто хохочет Барт и тут же добавляет: - Давайте-ка к столу, к столу, вон там место освободилось, везет нам нынче! И да, я угощаю!

***

Юнона выходит из здания через десять минут после прибытия.

Ничего особенного не произошло, но ей смешно и немного страшно. Но смешно сильнее, чем страшно. А страшно ровно настолько, чтобы было еще смешнее.

Она захлопывает за собой дверь и, не оглядываясь, шагает навстречу прохладному дождливому полудню. Планшет под мышкой, музыка в ушах (да, она привыкла к дешевым наушникам, но и они звучат вполне прилично, да, а зато если теряются – а теряются они почему-то раз в три дня – то можно не сильно напрягаясь купить новые, да!)

По дороге Юнона заворачивает в «Шоколадницу», чтобы выпить горячего шоколада, залезть в мессенджер и поделиться впечатлениями о только что пережитой забавной истории с лучшей подругой Лерой. Выбирает свободный столик, садится поудобнее и начинает искать глазами официантку.

За столик к ней садится не пойми откуда возникший пожилой мужчина лет тридцати-тридцати пяти. От неожиданности Юнона открывает рот, да вдруг никак не находит приличествующих моменту слов.

Возможно, потому что этот тип возник как из ниоткуда, просто вырос перед столом и тут же, не задумываясь, присел.

Возможно, потому что мужчина явно иностранец. Его выдает не одежда, а внешность - он чернокожий. Согласитесь, ведь не каждый день в Москве на Арбате в «Шоколаднице» к вам без спросу подсаживаются незнакомые дети Африки. Вот в это Лера точно не поверит. Еще он большой, очень большой. Какой-то весь немного квадратный, но в то же время круглый.

Юнона вынимает наушник из правого уха, обдумывая гневную тираду, которой сейчас пошлет этого типа куда подальше.

А он ухмыляется, глядя ей в глаза и сообщает с сильным акцентом:

- Падписала тыц-пердыц типерь давай еще раз пагаварим.

***

Только теперь Тема оглядывается и понимает, что попал в классический советский пивняк: одноногие высокие круглые столики, за которыми пьют стоя, облокотясь локтями и вынужденно общаясь с любым случайно присоседившимся собеседником, нелегкий дух пивного перегара и закономерная круглолицая буфетчица за барной стойкой, несмотря на общий антураж довольно миловидная и несколько щеголевато носящая на плече огромной толщины пшеничную косу, струящуюся из-под белой марлевой шапочки на голове.

И еще Тема понимает, что совсем не прочь выпить и послушать.

А Барт уже топчется возле барной стойки, добродушно созерцая, как фактурная буфетчица наполняет толстые кружки пенистым содержимым.

Сат-Ок стоит рядом с Темой за столиком и, кажется, не проявляет ни малейшего интереса к происходящему. За все время их странного знакомства он не произнес ни слова и Теме даже не приходит в голову его разговорить. Немного оторопело он наблюдает за телодвижениями Барта и пытается осмыслить происходящее.

- Ну вот, теперь поговорим, - громыхает четырьмя кружками о стол вернувшийся Барт. Две себе, две Теме. Потом оглядывается и хитро подмигивает: - Сильвестровна водкой угощала?

- Было дело.

- Трижды хлопнули?

- Точно.

Барт счастливо хохочет и хлопает Тему по плечу:

- В голову дало, а теперь ни в одном глазу?

- Да… - Тема чувствует, что и правда, эффект от принятого алкоголя абсолютно исчез.

- Оно и понятно. Там водка-то ненастоящая, Сильвестровна ведь Словом берет, - немного загадочно подытоживает Барт и вдруг достает из-за пазухи пол-литровую бутылку явно настоящей водки со вполне себе современной этикеткой. Не спрашивая Тему, с хрустом сворачивает пробку и щедро доливает прозрачным содержимым пивные кружки, так, что теперь они наполнены до краев. Потом оглядывается на фактурную буфетчицу и, заметив ее пристально-суровый взгляд, снова смеется и прижимает указательный палец к губам. Та корчит недовольную гримаску и отворачивается, успев, однако, бросить на Тему неожиданно обжигающий мимолетный взгляд. Это не ускользает от внимания Барта и вызывает у него новый взрыв веселья:

- Ты на Наташку внимания не обращай, она строгая, но добрая. Нам, по справедливости, сейчас НАДО, так что все в порядке, - хохочет он и поднимает кружку. – Ну, за наше неслучайное знакомство! Понеслась, я угощаю!

Тема немного медлит и многозначительно смотрит в сторону молачливого индейца, в ответ на что Барт неожиданно тихо говорит:

- Он не будет.

И все встает на свои места.

Они будут пить и о чем-то разговаривать. Как водится, будет один непьющий, и он будет в основном молчать. Самая правильная компания. Атмосфера располагает. Тема вдруг выдыхает, отдаваясь захлестывающему его потоку событий, и, ничтоже сумняшеся, берет свою кружку. Будь что будет.

***

Юнона смотрит на заграничного идиота в упор, пытаясь вложить в свой взгляд всю бездну возмущения и прочих эмоций, обуревающих ею. Но незванный сосед словно бы не замечает реакции и продолжает нести свою тарабарщину:

- Приятнава апетита, угащайся сваим напитком, слушай маи прикидки.

Позвать менеджера или сразу звонить в полицию?

- Сильвестравна тибя уже падгатовила?

И тогда Юнона осекается на полуслове и выдавливает из себя неопределенно-полуутвердительное «ээээ», одновременно означающее и «ну да, мы с ней о чем-то говорили», и «о чем вообще идет речь, что все это значит», и «ты кто»?

По всей видимости, ее чудаковатый собеседник ощущает себя сейчас как рыба в воде и явно все это ему не впервой. Поэтому он игнорирует поток невразумительных междометий из ее уст и продолжает:

- Твае счастье, хороший тебе эмиссар дасталса. Знаешь такое слово?

***

В половину первого я выхожу из скоростного поезда в Москве, на Ленинградском вокзале.

Разгар обеденного времени, дежурные клерки, вечные служители рабочих будней, спешат по окрестным заведениям на бизнес-ланчи. Даже Комсомольская площадь не чужда им – в округе полно бизнес-центров, и потому даже в этом месте средоточия паломников, авантюристов и транзитных путешественников тоже находится время для будничной рутины.

А я еще стою на перроне и мучительно морщу лоб.

Алкогольный угар окончательно рассеивается, передавая эстафету жажде и головной боли. Вместе с ними начинают возвращаться первые вразумительные мысли: что это было и зачем я здесь?

Но, видимо, все произошло слишком быстро и голос разума несколько запаздывает. Потому что я уже держу в руках смартфон и вызываю в приложении «такси» машину на Площадь трех вокзалов, указав в качестве точки прибытия адрес дачи Писаревского.

Почему-то я помню его наизусть.

Это забавно, так как я не готов побиться об заклад, что в принципе знал этот адрес еще вчера: я бывал у него в гостях, но всегда в живом режиме ориентировался на указания Кирилла, как доехать до места по ориентирам.

Раздается мелодичная трель и на экране смартфона появляется: «Машина прибудет за Вами в течение трех минут».

Машина прибывает даже раньше. Неудивительно, они ведь дежурят возле вокзала, поджидая прибывающие поезда. Но я и сам уже на парковке, ныряю в заднюю пассажирскую дверь, бросая спортивную сумку с вещами и предметами первой необходимости рядом на сиденье, отвечаю на уточняющие вопросы водителя по деталям маршрута и засыпаю еще раньше, чем машина выбирается к Садовому.

Часа два на сон у меня точно имеется.

Мне снится Питер и старый знакомый незнакомый Сергей.

***

Тема делает очень большой глоток. Пожалуй, возможно, слишком большой для текущего положения дел. Все-таки следовало бы сохранять самоконтроль.

Но Барт, казалось, именно этого и ждет, потому что опустошает свою кружку в пару совершенно невероятных гигантских шумных хлебков. И тут же придвигает к себе две оставшиеся чаши Гамбринуса, столь же хитрым образом повышая их крепость, доливая водкой до краев. После повторного «подкрепления» напитков пол-литровая водочная бутылка пустеет и деликатно занимает место под столом, где-то между мысками дорогих дизайнерских кожаных туфель новых знакомых и малость разношенных кед Темы. А главный спонсор сегодняшнего вечера берется за ручку второй кружки.

- Давай, Тема, не спеши, пей потихоньку, да и спрашивай, что непонятно, - между делом сообщает Барт.

Два раза Тему просить не приходится:

- Вы кто?

- Эмиссары. Уже было. Давай дальше.

- Эмиссары, вы кто?

- Вот теперь молодец, - гогочет Барт и, кажется, даже в глазах индейца мелькает легкая тень улыбки.

- Мы, дорогой друг, твои проводники. Если угодно – немного наставники, немного экзаменаторы. Но тебя же не это в первую очередь интересует?

- Да, не это. Меня в первую очередь интересует - что происходит?

- Уууу, брат, это самый верный и самый сложный вопрос. – Барт берет в руки вторую кружку и оценивающе смотрит на ее донышко сквозь изрядно посветлевшую после операций с «полбанкой» жидкость. Потом крякает и аккуратно, одним махом, ополовинивает емкость. – Сейчас я тебе все расскажу. Кстати, тебе одной кружки хватит?

Тема чувствует прилив крови к голове и хочет сказать, что одной кружки сейчас ему даже много, но ограничивается простым кивком. Иногда это лучше, чем выдать свое опьянение, бросив неосторожную фразу заплетающимся языком.

Барт, кажется, видит его насквозь и снова хохочет. Завершающим глотком опустошает кружку.

Тема отмечает про себя, что люди за соседними столиками не замечают этого шумного малого и никак не реагируют. Нельзя сказать, что Барт настолько уж страшен, просто сейчас его поведение, по-видимому, воспринимается окружающими как вполне приятное и дружелюбное. Ну, праздник сегодня у человека. Пьет не просто так, а по поводу. Хорошо ему на душе и зачем мешать такой радости.

Барт берет в руки вторую кружку:

- Все нормально, Тема, расслабляйся. И на меня внимания не обращай – ну, праздник сегодня у человека случился. Я пью не просто так, а по поводу. Хорошо мне на душе, веришь, нет ли, - говорит человек-гора и хитро смотрит на Тему, а потом вдруг опять хохочет. И тут же добавляет, не давая Теме прийти в себя и сообразить, почему сказанное кажется ему таким подслушанно-знакомым:

- Ты все сделал правильно, и потому мы наконец-то встретились.

Тема раздумывает над ответом. Но Барт, кажется, и не рассчитывает на диалог сейчас. Речь его становится быстрой и размеренной.

- Теперь слушай сюда. Чудеса случаются. Сегодня как раз такой день. Ты здесь не случайно. Мы все здесь не случайно. За вчерашнее не держи зла. Ты сам пришел сюда, нам надо было лишь подтолкнуть, убедиться, что ты – тот самый. Провокация удалась. Ты закончил начатое, заявившись к Сильвестровне. Все ниточки связались в правильный узелок.

Тема с любопытством смотрит на собеседников. Индеец по-прежнему хранит ледяное молчание, но во взгляде его нет высокомерия или агрессии. Кажется, он так же внимательно, как и Тема, слушает Барта.

- Теперь про нас. Тут сложнее. Для тебя сложнее…

Куда уж сложнее…

- …Представь, что ты оказался в выдуманном мире. Реакции героев этого мира будут неправдоподобно-картонными – едва столкнувшись с чем-то, что переворачивает все их представление о Вселенной, они моментально принимают новости как истину и мгновенно перестраиваются под новую картину мира. Ну, максимум, поломаются достоверности ради пару абзацев. В жизни так не бывает, ты не литературный герой и сразу во все поверить не сможешь, поэтому пока просто молча послушай. Принимай новости хотя бы как повод для раздумий, а картина мира сама прорисуется.

Тема молчит и слушает. Кажется, алкоголь оказывает свое анестезирующее воздействие на его разум, и никакого шока или недоверия покамест он не испытывает. Просто посмотрим, что будет дальше.

- Представь, что все то, что ты знал об окружающей тебя реальности – вымысел. Что мир устроен иначе. И твое место в этом мире совсем не там, где ты сейчас находишься.

Это уже перебор. Тема смотрит в глаза Барту и заключает:

- И сам я Избранный. И я спасу человечество.

Барт снова хохочет и снова хлопает Тему по плечу.

- И кстати, у вас, у эмиссаров, у всех такая привычка – ржать и все время по плечу хлопать? – раздраженно добавляет Тема.

Барт взрывается очередным фонтаном радости, раскатисто гогоча на весь зал, впрочем, уже не хлопая никого по плечу, а Тема, в свою очередь, развивает наступление:

- Конечно же, вы долго наблюдали за мной и вот время пришло.

- Ха-ха-ха, нет, дружище, ха-ха, не так все немного. – Барт успокаивается и вновь становится серьезным. – Избранный ли ты? В каком-то смысле – да, но по большей части все-таки нет. Спасешь ли человечество? Однозначно, нет. По крайней мере, не в части решения наших с тобой задач.

- А какие у нас с вами задачи?

- Как всегда – наиглобальнейшие! Но об этом еще рано говорить. Давай все-таки познакомимся поближе.

Барт тянет ему кружку и Тема машинально чокается, тут же пригубляя стремительно теплеющее пиво, щедро приправленное сотней с лишним граммами водки. Его немного передергивает, но уже не привыкать.

Зато восприятие проясняется.

Все происходящее уже не кажется спектаклем абсурда, а размеренная речь Барта даже затягивает.

Барт будто бы кивает этим его мыслям и продолжает:

- Наша, эмиссарова, задача – поддержать тебя в начале пути. Зафиксировать твое решение. Это лишь символический жест, но символические жесты играют огромную роль. Даже если ты сам не понимал на что подписывался, все было сделано правильно. И поверь мне, дружище, что на твоем месте мог оказаться только ты сам.

- Так, секунду! Я когда от Салтычихи… от Сильвестровны выходил, встретил еще одного человека, девочку!

- Все верно. Но она не на твоем месте, а ты не на ее. Вы разные люди и пришли сюда разными путями.

- Куда «сюда»? В дешевый пивняк, где угощают ершом?

- Разумеется. И еще в сотню других не менее замечательных и интересных мест. Не столь, правда, безопасных, как это…

Свет в помещении вдруг резко слабеет и зал погружается в приглушенную полутьму. Словно напряжение в сети упало со стандартных 220 до какой-то сотни вольт. Лампочки в засиженных мухами плафонах почти погасли, только нити накаливания тускло отсвечивают красным. Пивная обретает жутковатый вид, словно это локация фильма ужасов за минуту до появления Главного Злодея.

- …хотя и это место уже не безопасно, - быстро заключает вдруг помрачневший Барт и разворачивается лицом ко входу.

Сат-Ок неуловимо мягким, кошачьим движением выпрыгивает на середину зала и отступает к боковой стене. Откуда ни возьмись, в его руке появляется нож. Отсюда он видит сразу весь зал, включая вход с улицы, а самого его почти не разглядеть в тени.

У входа стоит странно одетый человек.

На ногах его дешевые сандалии, натянутые поверх несвежих и ощутимо рваных носков. Джинсы, порванные на коленях и, скорее всего, еще где-нибудь с недоступной для беглого постороннего взгляда стороны. Грязная фланелевая клетчатая рубаха, выцветшая футболка под нею, а сверху – какая-то куртка из кожзаменителя с облупившейся где только возможно краской. Лицо его, сизо-багровое и опухшее, олицетворяет равнодушную маску смирения и бунта одновременно. Серо-голубые водянистые глаза ярким пятном выделяются на фоне этого нищенского великолепия даже в полумраке. Из-под жидковатых волос на лоб спускается широкая полоска шрама. Он меланхолично что-то жует, а в руках его бутылка с неожиданно редким и неправдоподобно дорогим, даже по московским меркам, сортом пива. Человек неторопливо поднимает ее к губам и делает большой глоток, зажмурившись от удовольствия. Потом открывает свои белесые глаза и с секунду с недоумением смотрит по сторонам. После чего, точно вспомнив что-то, переводит взгляд на Тему и Барта.

- Что надо? – бросает Барт сквозь зубы, а тело его напрягается как натянутая струна.

Надо признать, что какими бы подозрительными субъектами Теме поначалу не показались его новые знакомые, этот визитер вызывает еще меньшую симпатию. Реакция Теминых спутников настраивает на мрачноватый лад.

Гость же, кажется, никуда не торопится и ничего не боится.

С секунду пожевав почти беззубыми челюстями, он обращается к Барту:

- Вы мне не нужны. Уходи и пса своего забери, - тут субъект бросает выразительный взор в сторону притаившегося индейца и тот, в свою очередь, молча делает шаг вперед и выходит из спасительной тени.

- Пёс здесь - это ты, - лениво и как-то нарочито безразлично говорит Барт. – Уходи, но лучше дай нам повод. Дай нам только повод, Фырч.

Названный Фырчем равнодушно пожимает плечами:

- Меня зовут Виракоча. Ты знаешь это, но все равно неправильно произносишь мое имя.

- Плевать.

- Согласен. В этом мире именам уделяют слишком много внимания. Уходи, назвавшийся Бартом, и ты, Сат-Ок, тоже уходи. Мне нужен только парнишка.

Барт тускло смотрит на Фырча и скучным голосом говорит:

- Парнишка с нами.

Тот издает хриплый смешок и снова прикладывается к бутылке.

- Барт, мы не на рынке, торговаться не надо. – Переводит свинцовый взгляд на Тему и щерится гнилыми осколками зубов. – Тема, мальчик мой, давай хоть ты без глупостей. У этих дармоедов уже нет будущего, а у тебя есть.

Кажется, Барт сейчас что-то скажет или сделает, но Тема опережает:

- А Вы сами-то кем будете, дядечка?

Фырч нараспев сипит:

- А я твой комиссар, Темочка. Иди ко мне. Сам. По своей воле. Это избавит тебя от огромных неприятностей.

Но предложение явно запоздало в последней части, ибо неприятности, похоже, уже начались.

Сперва Тема наконец-то замечает, что с момента появления Фырча все прочие посетители заведения точно обратились в неподвижные статуи. Фигурки людей высятся безжизненными манекенами в полумраке зала, застыв в самых будничных позах. Худощавый очкастый мужичонка в мятом дешевеньком костюмчике стоит зажмурившись и открыв рот, словно собираясь чихнуть. По соседству с ним загорелый старичок засунул себе палец в ноздрю, немного вывернув локоть к своему пупку, точно подцепил в носу ценную добычу и вот-вот извлечет ее на свет божий. Еще один товарищ неопределенного возраста, но с запоминающимися роскошными усами, припал губами к поднятой кружке, она наклонена и, по-видимому, наклонена чересчур, так что пиво должно частично выплеснуться на подбородок и усы гражданина. Но ничего не происходит. Никто не чихает, не извлекает добычу из носа, не захлебывается пивом. Мир вокруг застыл трехмерной голограммой. Ни движения, ни постороннего звука. Только Тема с новыми знакомыми и жуткий бомж напротив. В полумраке вдруг потемневшего зала.

Теперь Тема понимает, что за окном во внезапно накативших сумерках происходит то же самое. Вернее, так же не происходит. Прохожий застыл в неестественном положении, наклонившись вперед и едва не касаясь выставленной ногой земли. Голубь, раскинув крылья и выбросив вперед когтистые лапки, словно за миг до приземления, завис у оконного отлива. Кусок автомобиля, не успевшего целиком проскочить зону наблюдаемого через окно пространства, вмерз в витраж жутковатой картинки.

Горло сжимает чувство тревоги. Дышать становится тяжело и Тема вдруг понимает, что испытывают люди, подверженные паническим атакам.

- Все правильно, Темочка. Так и есть. Иди уже сюда, - Фырч немного повышает голос.

Тема поворачивается к Барту. Тот почему-то смотрит на часы и задает пришельцу неожиданный вопрос:

- Так чего тебе надо?

- Вы молодцы, что тянете время, - вдруг невпопад отвечает Фырч, - Но вы же понимаете, что не сработает?

И тогда Сат-Ок прыгает на него. В полутьме сталь ножа блестит тусклой молнией, но лезвие протыкает лишь пустой воздух.

Фырч исчез.

- Плохо дело, - констатирует Барт.

Сат-Ок впервые подает голос. Негромкий и абсолютно без эмоций:

- Сколько на этот раз?

- Почти минута.

По реакции Сат-Ока нельзя понять, насколько плохо это «почти минута». Спокойным шагом он идет к выходу, аккуратно обходя застывших статуями людей, и замирает немым часовым у стеклянной двери, бесстрастно разглядывая замороженную панораму улицы, погруженной в такой неуместный для полудня мрак.

- Да брось, теперь долго тихо будет, - кричит ему Барт через зал, но тот никак не реагирует. Только почему-то на лице его появляется легкий намек на недовольство, он зачем-то поворачивается спиной к стеклу и делает шаг в сторону от двери. Словно крик Барта может что-то изменить в сюрреализме окружающего мира.

Теперь Тема готов поверить во что угодно. Происходит нечто невероятное, и он находится в эпицентре этого бурления. Теперь интересно уже всерьез. И страшно тоже всерьез - по-другому, не так, как полчаса назад, но очень страшно.

- Кто это был? – выпаливает он.

Барт слегка морщится, как от внезапной зубной боли:

- Ты что, не слышал? Он твой комиссар.

- А чем комиссар отличается от эмиссара?

- Всем. Слушай, что ты пристал ко мне с идиотскими вопросами? Я же тебе все по порядку хотел-собирался рассказать…

- А получилось - и показать, если даже и не хотел-не собирался, - вдруг ехидствует Тема. Но на душе невесело. В какую историю он влип?

- Не паясничай, - серьезно советует ему Барт, - послушай-ка, что я скажу… ты, кстати, пиво будешь допивать или лучше в туалет сейчас сходишь?

Словно осекшись на последнем слове, Барт пару секунд формулирует мысль и опровергает самого себя:

- Кстати, не советую ничего делать, пока не отскочили, - Барт вдруг неожиданно веселеет и даже снова хохочет. Кажется, даже Сат-Ок на другом конце зала немного улыбается.

- Куда отскочили? Кто отскочил?

Вдруг в зале вспыхивает свет с прежней яркостью, на миг ослепляя Тему. Он слышит, как кто-то пронзительно чихает, а по соседству заходится в кашле захлебнувшийся чрезмерным глотком пива мужик. И оглушительно лопается стеклянная дверь, взрываясь фонтаном осколков. Хорошо, что Сат-Ок отошел от нее несколько секунд назад, быть бы ему сейчас в крошеве стекла, повезло. Или… он сделал это не случайно?

Весь зал вновь застывает на мгновение - но это просто реакция на резкий звук, понимает Тема. В повисшей тишине звучит недовольный голос Барта:

- Отскочили. Блин, и дернул же меня черт за язык…

***

Я просыпаюсь уже на подъездах к Кирюхиной даче и запоздало спохватываюсь. Насколько же я был ошарашен ночным диалогом с Сергеем, что не подумал хотя бы связаться с товарищем и предупредить о своем прибытии!

Достаю смартфон и лезу в адресную книжку, но промахиваюсь, открывая список вызовов.

Черт возьми, крепко же я гульнул намедни.

Я вижу 5 исходящих к Кириллу. Все в районе 7 утра, когда мой давний товарищ, насколько я вообще-то могу предполагать, зная его двадцать с лишним лет, спит особо крепко и сладко. Просто любопытства ради заглядываю в раздел «СМС» и вижу прочитанное «входящее» от него с адресом дачи.

Тогда в мою дурацкую голову вдруг начинают возвращаться обрывки воспоминаний последних двух часов, прошедших перед отбытием в Москву.

Вернулся к себе и торопливо собирал вещи, благо, их немного. Как собрал всё – не помню, но вроде бы в процессе периодически названивал Кириллу. Видимо, в конце концов дозвонился, потому что он мне прислал смс со своим адресом. Поэтому я и помнил его, когда заказывал такси по прибытию в Москву.

Все-таки чудес не бывает, никакой мистики.

Стоп. Билет. Сергей дал мне заранее выписанный и оформленный на мое имя билет. И он знал, что Кирюха сейчас на даче…

- Командир, здесь направо? – полусонный голос таксиста возвращает меня в реальность.

- Прямо, пожалуйста. Последний дом в конце улицы.

- Крайний, - поправляет меня таксист.

- Летчик что ли? – не могу удержаться.

- Почти, - веско сообщает он и умолкает, давая понять, что обсуждение этого вопроса закончено.

Не хочется думать сейчас о том, сколько копий сломано в интернет-баталиях вокруг правильного «последний» и непонятно почему перетекшего в головы обывателей, не самых близких к профессиям летчиков и альпинистов, вот этого сленгового «крайний», а уж пытаться рассказывать таксисту об этом точно бессмысленно. «Крайний день Помпеи, Крайнее танго в Париже, Крайний из могикан…» - насмешливо стучит в голове, но, думаю, «шефа» такими эвфемизмами не смутить. Живопись, кино и литература наверняка должны лежать за пределами сферы его интересов.

- Прилагательное «крайний» в данном случае по своим семантическим свойствам имеет значение определенного местоположения, конкретно – «находящийся с краю», «дом на краю села». Поэтому применительно к нашей ситуации представляется более уместным употреблять «крайний», а не «последний», - вдруг говорит водитель и мне становится стыдно. Он прав, это я заигрался.

- А, да, Ваша правда, - смущенно бормочу я.

- Приехали, - смеется он.

Дача у Кирилла в отличнейшем месте. Действительно, на краю села. Присыпанная щебнем «грунтовка» заканчивается аккурат у его дома, упираясь в густую рощицу молодых тоненьких березок, метра в два-два с половиной высотой. По одну сторону дороги стоит его дом, по другую – старые деревья, за ними поле и спуск к реке. Когда-то мы бегали к ней купаться, когда я гостил у него летом. За домом с огромным участком почти сразу начинается прекрасный сосновый лес. Там мы сиживали у костра с гитарой и устраивали никем не пресекаемые шабаши с песнопениями до утра.

Подхожу к калитке и тяну на себя – не заперто!

Дом – большой уютный деревянный всесезонный сруб из толстого бруса - тепло смотрит на меня своими окнами, словно приветствуя старого знакомого.

По старой студенческой привычке выкрикиваю: «Кирюха, бляха-муха!» и, несколькими секундами позже, открывается входная дверь.

Ну конечно, я вижу Аленку.

Чтобы Писаревский подорвался и вышел встречать? Ха-ха!

Надо сказать, что Кириллу очень и очень повезло с супругой. Мы все, его институтские однокашники, знали ее еще со времен старших курсов «бауманки» - как раз тогда он начал с ней встречаться - и ни для кого из нас не стала сюрпризом их свадьба почти сразу после окончания родной альма-матер. Отдельно следует отметить, что отношения у нас у всех изначально сложились так, что все теплые эмоции делились «на всех». Мы все горячо переживали любые проблемы институтских друзей, с которыми нас свела судьба, и мы горячо радовались любому успеху своих товарищей из нашего небольшого союза, группы «ИУ 1-12» факультета «Информатика и системы управления» МГТУ имени Баумана. Так и вышло, что очень быстро мы стали одной, не очень большой, семьей. Что до меня, так я, просто попав в этот коллектив, сразу ощутил, что меня наконец-то впервые в жизни окружают единомышленники, интеллектуалы в самом прозаическом смысле, и раздолбаи в самом возвышенном смысле этих понятий.

Мы стали одной семьей и это семейное отношение друг к другу, полагаю, останется у нас навсегда.

Именно потому я всегда испытывал удовольствие, граничащее с экстазом, осознавая, что с самыми уважаемыми и почитаемыми мною людьми мне довелось испытать полное понимание и встречную дружескую симпатию. Поэтому Кирилл для меня был больше, чем другом – в определенном смысле он стал для меня отражением меня самого, и свою искреннюю дружескую любовь к этому товарищу я планировал пронести до самого конца своей наиболее дееспособной части биографии.

И вот я стою почти на пороге его дома и дежурно-весело отмечаю про себя: Аленка, как всегда, самая ответственная и серьезная из нас, философски восприняла мои утренние сообщения Кириллу и заранее подготовилась к встрече.

Мне даже становится немного смешно – я не удивлюсь, если Кирюха и не вспомнит, что общался со мной несколько часов назад. И я даже немного завидую ему – как много приятных сюрпризов преподносит ему жизнь в силу этого качества его натуры. Он ведь обрадуется, увидев меня!

Аленка улыбается и зовет меня давно знакомым, немного девчачьим, но при этом по-женски глубоким и по-хозяйски радушным голосом:

- Андрей, заходи!

Я тоже улыбаюсь и радостно вламываюсь в дом:

- Спит?

Аленка смеется и кивает. Потом подсовывает мне тапочки и вполне дежурно вопрошает:

- Обедать будешь? Я суп сварила.

Мне немного неловко, что я примчался посреди недели, не предупредив заранее, просто поставив перед фактом, и эксплуатировать гостеприимство Аленки мне, конечно же, не хочется.

Разумеется, я начинаю неуклюже оправдываться.

- Аленка, ты уж прости, совсем не хотел вас тревожить, тут просто такое дело, действительно очень важное дело…

Она снова смеется:

- Кирилл получил несколько сообщений от тебя, но не проснулся, - (я бы сильно удивился, кабы случилось иначе), - ну я его все-таки разбудила, подумала, что наверное что-то важное, если так настойчиво пишешь, - (мысленно краснею, так как понимаю, что не вполне понимал и даже совсем не запомнил, что делал в эти утренние часы), - а он сперва пробубнил, что, мол, дай ему адрес, встретим, а потом что-то глаза прорезал и пошел на кухню. Выпил зачем-то стакан коньяка и вернулся, рухнул и захрапел.

Теперь смеюсь я.

Уж не знаю, всегда это у Аленки выходит ненароком, или она просто тонко подтрунивает над всеми нами, но это невинное изложение истории нашего утреннего общения, которую мы бы, возможно, с ним сами бы и не вспомнили, не будь Аленка свидетельницей и участницей поневоле, повергает меня в хохот. Надо хорошо знать Кирилла и меня, чтобы оценить, насколько это типично для нас с ним, и насколько привычно для Аленки.

От супа не отказываюсь. В моем нынешнем состоянии фрейдистское «Оно» безусловно доминирует над «Я» и, тем более, «Сверх-Я» - сперва надо закрыть основные физиологические потребности, а уж потом о высоком.

Суп, надо сказать, отличный.

Возможно, с возрастом мы становимся слишком мнительными, но даже в выборе рецепта я словно опять ощущаю легкий стёб со стороны Аленки. Сборная «солянка» – одно из лучших похмельных блюд. Потом опять смеюсь про себя, ибо непонятно на самом деле, над кем она хихикает – над неизвестно откуда рвущимся на их дачу Андреем или над подкрепившимся стаканом коньячка ранним утром супругом, который вообще ничего может не вспомнить и сильно удивится прекрасному стечению жизненных обстоятельств – почему-то на кухне сидит старый друг, а в тарелке под носом ароматно дымится так неожиданно кстати и впору пришедшийся похмельный супчик.

Я слышу шлепанье босых ног в коридоре. Спутать этот звук невозможно ни с чем.

В двери появляется Кирилл.

Секунду он смотрит на меня и расплывается в радостной улыбке.

- Андрюха, бляха-муха! Ты как здесь очутился?

Смеемся с Аленой уже в голос.

Мигом позже Кирилл сам начинает хохотать.

Ну, вот и встретились. Все церемонии проведены в соответствии с протоколом.

Кирилл присаживается за стол и, мигом поглотив тарелку «солянки», поворачивается ко мне.

- Какими судьбами, Андрюха?

- Соскучился по вам…

- Ну, это понятно, мы тоже по тебе. По маленькой?

В такой ситуации отказывается не принято, да мне и не хочется.

- Кирилл! – возмущенно говорит Алена, но все мы - и я, и Кирилл, и сама Алена, понимаем – надо, так надо. Тем более, под такую «солянку»…

Пятнадцать минут спустя мы уже потеплели и размякли.

Конечно же, мы перебрались в гостиную и сидим в больших уютных кожаных креслах, втайне догадываясь, чем закончатся эти внезапные посиделки – рядом на стойках застыли две акустические гитары, и, кажется, не сговариваясь, мы уже поглядываем в их сторону. Аленка наводит порядок на кухне, все при деле.

Но сегодня у меня, увы, немного другие планы.

Кажется, Кирилл это чувствует и поэтому терпеливо ожидает.

Думаю, как правильно начать.

- Кирюха, ты же давно уже сюда перебрался?

- Андрюха, ты же знаешь – как завязал с корпоративкой.

- Ты же вроде еще работая «на дядю» тут сидел?

- Ну да, в нашем деле есть свои несомненные плюсы. Один из них – возможность жить в своем графике. Но тогда мне еще приходилось выбираться, неделю в квартире на «Полежаевской», неделю здесь, а теперь я полностью ушел в проекты на «удаленке».

Подумать только, ведь и вправду 15-20 лет назад такой формат жизни и работы был доступен очень немногим, а Кирюха умудрялся уже тогда существовать в этом режиме. Многие позавидуют, что и говорить.

Впрочем, не об этом сейчас.

Предпочитаю сразу, без экивоков.

- Кирилл, что ты помнишь о происшествии на Куусинена?

***

Наверное, только теперь Тема по-настоящему понимает, что происходит нечто странное. Все, что было прежде, он мог бы объяснить самому себе с точки зрения рациональной логики, но теперь логика отказывает. Вместе с ней и он сам впадает в ступор.

Несколько секунд он молчит. Молчит, к слову, очень некстати, молчит в тот момент, когда жизнь вокруг опять забурлила и вновь зазвучал дежурный шум заведения посреди обычного дня.

Кажется, окружающие посетители даже не поняли, что произошло. Будто они все отключились на какое-то время, а после пришли в сознание, и духом не чуют, что выпали из реальности на добрую минуту, пока вокруг них творилась какая-то чертовщина.

- А они и не чуют, дружище.

Голос Барта серьезен и сам он предельно сосредоточен.

Усилием воли Тема прекращает таращиться по сторонам и переводит взгляд на Барта. Его мысли все-таки читают?

Кто-то из персонала уже бежит к разбившейся непонятно как двери. Следом несутся их коллеги, уже сориентировавшиеся и сжимающие в руках древки совков и щеток. Еще миг – и они уже подметают, с недоумением выглядывая на улицу. Часть посетителей смотрит туда же, но львиная доля захмелевших гостей уже забыла об инциденте с разбитым стеклом, хохочет и быстро переключается на прежние беседы.

- Теперь у тебя, наверное, появились настоящие вопросы?

Тема не готов спорить. Просто кивает и продолжает смотреть на Барта.

- О’кей, так даже проще, - Барт подносит к губам очередную полную кружку (это третья? Или он уже материализовал из воздуха еще одну? – Тема испытывает некоторую досаду, понимая, что думает сейчас не о том, о чем следовало бы думать по-настоящему).

- Теперь слушай сюда и не перебивай.

Барт делает большой-пребольшой глоток. Выдыхает. Смотрит на Тему и, выдохнув, продолжает:

- Я – твой эмиссар. В этом мире много всякого, а ты уже выписался. Подписал контракт у Чесночихи… или как там ты ее назвал?

- Салтычихи, - машинально шепчет Тема.

- Да, у неё самой. Обратной дороги нет, ты выбрал Путь.

Все это, возможно, смахивает на какой-то дешевый фарс, но Тёме уже так не кажется. Внезапно всё, что говорит его новый знакомый, начинает звучать весьма убедительно и, как ни странно, не особо и страшно.

Словно ты из тех, кто боится летать на самолете, однако билет уже куплен, ты сидишь в салоне, полчаса перед взлетом сходишь с ума от иррационального ужаса, но тут аэробус выруливает на взлетную полосу, быстро разгоняется и ты вдруг чувствуешь, как тебя наполняют новые эмоции – восторг от разгона, ни с чем не сравнимое ощущение отрыва от земли и кипятком обжигающее вены ощущение полета. Точка невозврата пройдена. Тема уже оторвался и взмыл вверх.

Барт, словно читая его мысли, кивает:

- Так и есть. Ты стоишь на грани миров. Теперь я тебе кое-что расскажу… – Барт смотрит на своего спутника, чему-то вдруг мимолетно улыбается и продолжает, - …наконец-то.

- А что сейчас вообще произошло? – невпопад интересуется не до конца отошедший от шока Тема, а Барт, не смутившись тем, что его все-таки перебили, отвечает:

- Обыкновенный фриз.

- Фриз?

- Ты в детстве играл в «замри!»?

- Случалось, но…

- Здесь то же самое. Время остановилось.

- К-как это? Почему?

- Давай я буду говорить по порядку, а ты слушай внимательно, ок?

- Хорошо, я постараюсь.

Барт отодвигает ополовиненную кружку пива и задумчиво морщится, почесывая висок. Потом, словно, что-то согласовав с самим собой, поднимает глаза и начинает спокойный рассказ.

Тема слушает его и постепенно начинает понимать - он жалеет о том, что его новые знакомые оказались не дворовыми гопниками и даже не черными риэлторами.

Законы Мёрфи неумолимы. Все всегда гораздо хуже, чем может показаться сначала.

***

- Кирилл, что ты помнишь о происшествии на Куусинена?

Я ожидал какой угодно реакции, только не этого.

С искренним недоумением Кирилл морщит лоб:

- Андрюха, ты о чем?

Кирилл даже смеется. Своим фирменным добродушным смехом, всегда приходящим нам обоим на помощь в любые моменты возможного недопонимания. Он просто хохочет, и любой собеседник начинает хохотать вместе с ним.

Но сейчас мне не до смеха.

Я мучительно подбираю слова. Не зря же, в концов концов, я послушался Сергея и помчался сломя голову сюда?

- Кирилл, что ты помнишь о начале «нулевых»?

- Андрю, ты же знаешь, - кажется, Кирилл абсолютно уверен, что наши ощущения полностью совпадают, и я не могу сказать, что не согласен с этим. Вернее, обычно не мог бы сказать, но не сейчас.

- Кирюха, ты же читал мою повесть «Так и было»?

Кирилл еще по инерции улыбается, но вдруг начинает немного хмуриться. Не сердито, а так, как насупливает брови человек, силящийся что-то вспомнить, что-то, вроде бы давно знакомое, но почему-то немного растворившееся на задворках памяти.

- Читал, конечно, чего ты…

По глазам вижу – читал, но не помнит.

- Кирюха, ты же там был главным героем, ну?

Кирилл растерянно смотрит на меня, словно не понимая, зачем я сейчас вытаскиваю на свет божий какие-то полузабытые истории, когда есть куда более интересные воспоминания из нашей общей жизни.

Мне, в свою очередь, становится немного не по себе. Вспоминаю, как написал эту повесть, одним из главных персонажей которой сразу уверенно вывел своего лучшего товарища, и как он в процессе чтения писал мне имэйлы с комментариями (ну не было тогда быстрых мессенджеров на смартфонах), где каждый раз выдавал порцию восторга пополам с фонтаном собственных идей по поводу прочитанного. И вот мы сидим напротив друг друга, а он не помнит.

Мне не обидно.

Мне немного странно.

И еще больше страшно.

- Кирюха, - медленно, тщательно, почти по слогам говорю я, стараясь тщательно подбирать слова. – Вспомни, пожалуйста, это очень важно. Ты читал мою повесть, ты это помнишь, но бог с ней. Что было потом? Какой случай мог произойти на твоей улице? Метро Полежаевская, улица Куусинена, где-то дома, а может в парке, где там еще, ну..?

И вдруг Кирилл мрачнеет.

Он даже не смотрит на меня. Невиданное для него явление.

И говорит, глядя куда-то в сторону:

- Помню. Я думал, это глюк. Заработался, думал. И заигрался.

- Кирюха! – практически кричу я, - что там случилось?

***

- Тема, слушай на что ты подписался. Не пугаю, просто даю расклады. Итак, еще раз: все то, что ты знал об окружающей тебя реальности – вымысел. Мир устроен иначе. И твое место в этом мире совсем не там, где ты сейчас находишься.

Теперь Тема слушает молча, желание отпускать саркастичные комментарии ушло напрочь.

- Простоты ради, я поясняю тебе сейчас модель первого уровня. Когда осознаешь – продолжим. Если угодно, считай, что ты в начальном классе средней школы и тебе на пальцах объясняют законы Ньютоновской физики. Дорастешь до старших классов – разберем постулаты и выкладки общей теории относительности Эйнштейна, тогда ты поймешь, что все в мире устроено на порядок сложнее. Дойдешь до университетского уровня – копнем квантовую механику, и ты снова осознаешь новые уровни Истины.

- Я гуманитарий, - вдруг мрачно бурчит Тема, не желая совсем уж поддаваться этому дурному наитию, спущенному на него против его воли свыше.

Барт разражается громовым хохотом и, следуя ожиданиям обреченно уже готовому к этому Теме, хлопает того по плечу.

- Если честно, то я тоже, - Барт вспоминает про отставленную кружку и заключительным аккордом опрокидывает её в свою, видимо, бездонную глотку. – Поэтому опустим сейчас умные термины и высшую математику, а я разложу на пальцах.

Тема не против. Ему даже интересно. Только почему-то очень тоскливо, и он не понимает, что с ним происходит.

- Итак. Тебя стопудово интересует, что за ненормальный мужик тут появился, куда он делся и почему.

Тема не может не кивнуть. Все правда. Интересует.

- Просто представь – заметь, я не требую поверить и не утверждаю, что дело обстоит именно так, - но представь, что существуют, допустим, два мира. Для начала. Они никак не соприкасаются друг с другом и практически не взаимодействуют.

- Параллельные миры?

- Нет. В самом термине «параллельные миры» заложено ожидание равноправия миров – будто бы они идут в общем направлении, но просто бок о бок друг с другом. Нет первообразных, нет производных. На деле все обстоит иначе. Представь, что есть реальный мир – условно будем считать таковым мир, в котором живешь ты. И есть производная от него – мир, придуманный жителями твоей вселенной. В основном, подчиненный твоему миру. Персонажи компьютерных игр, живущие по заранее написанным твоими земляками сценариям, или, скажем, литературные герои, не догадывающиеся, что вся их жизнь придумана в головах твоих же соплеменников.

- Понимаю.

- Молодец. Теперь представь, что в твоем мире находится идиот, который вдруг однажды решает пофантазировать, так ли устроен его мир, как это кажется всем его жителям. Влияют ли только авторы на персонажей своих творений, либо те тоже способны существовать с определенной долей автономии.

- Это же не внове. Половина писателей заявляют, что их персонажи живут своей жизнью.

- Верно. Но этот идиот делает следующий шаг и начинает заигрывать со своими персонажами, словно бы пытаясь зажмуриться и шагнуть в этот придуманный мир.

- Тоже банально. Или малость тронутый, или пытается бить на оригинальность.

- Все время в точку. Однако, вышеупомянутый полупризнанный герой вдруг решает, что он сам может являться вымышленным персонажем для некоего Творца свыше.

- И здесь не удивил. – Тема даже немного выдыхает и начинает улыбаться. Это уже его епархия: – Слышал ли ты что-нибудь про экзистенциализм, Барт?

- Слышал, - ухмыляется Барт. – И идиот этот, веришь, нет ли, слышал. Фигня же заключается в другом. Пытаясь выстроить в своем уме концепцию вложенных миров, автор начинает натыкаться на какие-то мелкие, но непреодолимые проблемки. То с работы уволят и надо искать новый заработок, то случатся нелады в личной жизни, и тогда уж точно не до философских дум – а в целом, дружище, автор обнаруживает, что как-то мимолетно, походя, но реальность словно бы сопротивляется дальнейшему ходу его мысли.

И тогда он плюет на действительность и пробует протянуть, сколько хватит сил, на текущих ресурсах, положив всего себя на развитие своей теории. Плевать, что она существует только в его голове. Плевать, что ее сложно сформулировать и объяснить другим, не рискуя показаться сумасшедшим.

- Шутить не буду, понял уже, нашутились. И увидел он тогда кое-что, дальше что? - Тема ждет продолжения и хочет подобраться к ответу кратчайшим путем.

- И дальше он вдруг обнаруживает, что все правда. Несильно, исподволь, реальность вдруг начинает прогибаться под его предположения и цепочки событий вдруг начинают приобретать правильный вектор в стратегической перспективе.

- Как он это понимает?

- Для этого ему приходится поверить самому себе. Знаешь, самое страшное решение – поверить себе. Обычный среднестатистический житель вашей цивилизации воспитан иначе. В глубине души он знает, что мир организован предельно рационально и мудро, и все, что только не представишь себе, на самом деле уже давно придумано и максимально четко сформулировано. Поэтому для того, чтобы осознать что-то по-настоящему свежее и живое, жителю вашего мира требуется стать или сумасшедшим, или максимально оторванным от социума отморозком. Этому удалось. Он пошел своим путем.

- И как?

- И плохо. Он придумал целый мир, но этот мир остался на бумаге. Он почти что выпустил его наружу, но остановился.

- Почему?

- Жизненные обстоятельства, - Барт горько ухмыляется. – В тот самый момент, когда этот тип практически выпустил новый мир наружу, так называемый «реальный мир» засунул его самого в глубочайшую задницу.

- Но, видимо, что-то, как обычно пошло не по плану?

- Да, Темыч. Не смейся. Законы Мёрфи теперь сыграли на руку Творцу.

- Творцу?

- Именно так мы его называем.

- Вы?

- Мы. Включая тебя.

- Он в нашем мире?

- Да. Точнее, мы все в его мире. Включая его самого.

Тема, насупившись, слушает Барта. Тот продолжает:

- Случилось то, что случилось. Придуманный мир дал дорогу самому жизнеспособному своему жителю. Отмороженный бандит из короткой повести, изначально задумывавшийся как забавный второстепенный герой, вдруг ухватился за живую ниточку повествования и осознал себя. Не как картонный выдуманный персонаж, но как существо, по определению наполненное жизненной энергией и существо это, видишь ли, не преминуло этой энергией воспользоваться. Случилось самое плохое, что могло произойти. Он осознал себя по-настоящему и вцепился в свою реальность.

Сперва он привычно выбрался на один уровень с окружающими его «авторитетами», как он их воспринимал в своей бандитской логике – эмиссаром автора в этом придуманном мире и еще одним самостоятельным персонажем, Кириллом с ником corner, который сам в какой-то момент стал гуру для эмиссара. Диман был все время рядом.

- Какой Диман?

- Бандит этот, отморозок – его звали Диман. Так вот, незаметно для всех остальных он вдруг подхватил горячую, но тонкую ниточку жизненной энергии и обнаружил, что именно он наиболее близок к самому главному персонажу этой фантазии – лишенному конечностей, слуха, голоса и осязания «овощу», лежащему в каком-то европейском госпитале много лет, и превратившемся в интереснейший объект для научных исследований.

- Выдуманный персонаж Диман стал близок к выдуманному инвалиду?

- Да. И нет. Следуя своей логике, автор с некоторым смятением чувств вдруг обнаружил, что не только Диман превратился в неподконтрольного ему персонажа, который зажил своей жизнью. Однажды автору начало казаться, что и сам он – вымышленный персонаж. Живущий в лишенной доступа любых сигналов из внешнего мира черепной коробке этого инвалида.

- Это какая-то «матрешка»?

- Верно. Вложенные миры. С немного вывернутой местами наизнанку логикой, так как автор не стоит выше всех в этой иерархии – автор вроде бы придумал Димана, который встречает инвалида, но потом сам автор же и понимает, что это инвалид придумал все эти миры, в которых этот автор придумывает Димана.

- Не слишком ли заморочено?

- Точно. Слишком. Вернее, было бы слишком, если бы все не оказалось еще более заморочено.

- Все умерли?

- Почти. В фантазиях автора, Диман осознает свою связь с настоящим Творцом, сиречь «инвалидом», и уходит куда-то в сумрачные дали, растворяясь в пустоте.

- Но реальность, конечно, же…?

- Да, оказалось другой. Только привыкай уже, что понятие «реальность» в том смысле, который привычен тебе, не существует. Поэтому я очень не люблю сам этот термин.

- Принято. Дальше?

- Быстро схватываешь. – Барт не улыбается, но по глазам его видно – доволен. – Дальше и началась наша с тобой история.

***

«Что там случилось» - спросил я Кирилла, но вовсе не ожидал услышать ответ.

Однако, он ответил. После долгой паузы. Непривычно долгой для него.

- Ты понимаешь, я ведь тогда жил как во сне, - прекрасно понимаю сейчас Кирилла, ведь мы все тогда жили как во сне: окончание ВУЗа, нырок в новую реальность только что минувших 90-х, голову кружит смесь постоянного алкогольного угара, тусовок и необходимости вдруг вставать на ноги и вести самостоятельную жизнь, в результате каждую новую неделю ты проживаешь как целую маленькую жизнь…

- …а потом еще Аленке предложение сделал.

И это помню. Хорошо мы погуляли на свадьбе у ребят, все наши однокашники там собрались. Пожалуй, это был последний такой момент, когда расползающиеся по ячейкам частной жизни вчерашние институтские друзья еще пока ощущают это чистое единение в общности студенческого коллектива, где все – заодно, а общественное свято превыше личного.

- Помню, присылал ты мне что-то, тобою написанное, это ж за полгода до свадьбы еще было, читал я. Работал тогда много. Впечатления помню, реально крышу сорвало, а вот о чем ты писал – не помню. Помню только странный момент. Я тогда проект закрывал, спал по пять часов максимум в сутки и, чтобы не перегрузиться, мог запросто полчаса-час еще от сна оторвать, чтобы в игрушку какую-нибудь порезаться.

Очень хорошо понимаю. Не ты один так делал, Кирюха. Мозг надо переключать. Иногда даже не на сон.

- И вот однажды, сейчас уже не вспомню когда именно, в голове все как-то перемешалось – вроде и твою писанину прочитал только-только (уж не обижайся – правда сейчас не помню, про что там было), и уработался, и в комп порубился, а на носу выходной, воскресенье. Помню, что проснулся, сходил водички попить, чайник включил и решил за почтой выбраться – к нам тогда еще по подписке в почтовый ящик на лестнице журнал какой-то приходил и газета какая-то. Спустился к ящику, там пусто. А окно на лестнице приоткрыто было и чую – солнце светит, ветер какой-то легкий и свежий, птицы щебечут, ну и решил я прямо в тапочках на босу ногу прогуляться до парка. Почувствовать уходящее лето, так сказать. Домой еще за фотиком вернулся и свалил.

Кирилл вдруг тянется за сигаретой и, против его обычного, давно приобретенного в семейной жизни правила поддерживать чистоту и порядок в доме, вдруг закуривает прямо в гостиной.

Машинально втягиваю голову в плечи, непроизвольно косясь в сторону кухни. Аленка, конечно, далеко не тиран, но кто знает, как она может отреагировать на запах табачного дыма, прилетевшего явно не с крылечка?

На какое-то мгновение и правда, шум на кухне вдруг смолкает, но тут же звуки возобновляются с прежней частотой и интенсивностью.

Не верю, что она ничего не заметила.

Однако, Кирилл, кажется, вообще не задумывается об этом.

- И пошел я, Андрюха, гулять по Куусинена. Думал, пройдусь до парка, выкурю сигаретку-другую, подумаю немного по делу – мне всегда хорошо думается, когда вот на такие прогулки отвлекаюсь – а потом зайду за пивком в магазинчик, да и вернусь к работе. Ну правда, задача у меня тогда стояла интересная, я все вертел ее в мозгу. И пошел я, солнцем палимый, на прогулку по проспекту.

Это мне тоже понятно. Уютно там у тебя, Кирюха, на Полежаевской, кто бы спорил.

- И вот чуть отошел от метро, как вдруг вижу пару черных серьезных тачек, летят они мимо и всё, кажется, привычно и обычно для того времени – тогда там у нас «крутых» хватало. Как вдруг, не пойми откуда, на дороге перед ними появляется бугай. Такой же как ты комплекции, только раза в два шире и вроде бы даже малость повыше.

Тут бы мне улыбнуться, но что-то не смешно. Ловлю себя на том, что сам вытаскиваю сигарету из кирюхиной пачки и тоже закуриваю.

Аленка, хвала всевышнему, не реагирует.

- И тут этот тип поднимает Rocket Launcher…

- Чего? – тут уж не выдерживаю. – Ракетницу?

- Ты слушай. Именно Rocket Launcher. И запускает снаряд в первую машину.

- Кирилл, ты сейчас оружие обзываешь на мотив игры Quake…

- Ты понимаешь… - Кирилл вдруг становится совсем-совсем серьезным и, кажется, вообще не настроен шутить. – Это был именно он, Rocket Launcher. По мотивам Quake. В руках у этого бугая.

Не вполне понимаю его, но внимаю.

- Андрю, он расстрелял обе машины. Применив все имеющееся у него оружие.

Что-то мне не смешно и шутить совсем не хочется. Понимаю, что даже сейчас Кирюха что-то не договаривает или не успел еще договорить. Молча слушаю.

- Я бы сам решил, что перетрудился и крыша поехала, поэтому щелкнул все на фотоаппарат.

- Цифровой, - не могу удержаться от комментария.

- Да, все время с собой на прогулки вытаскивал.

Еще бы, не вытаскивал. Тогда они только-только появились, эти цифровые фотоаппараты, и мы вдруг обнаружили, что больше не надо тратиться на дорогущую фотопленку, зависеть от техники проявщиков, которым сдавали отснятое на обработку, и озадачиваться оценкой только что сделанного кадра. Это перестало быть лотереей, ты мог сразу увидеть результат на маленьком дисплейчике на задней крышке фотоаппарата и, если что, тут же переснять.

Кирюха выпускает густой клуб дыма прямо в меня и продолжает:

- Я этого чувака успел сфоткать. А парой секунд спустя он исчез.

Туплю, видимо. Что сказать – не знаю.

- Куда исчез? Сбежал? Уехал?

- Нет. Просто исчез. Вот он стоит посреди шоссе, а вот его уже нет.

- …то есть…?

- То есть он появился из ниоткуда на несколько секунд, расстрелял случайный тандем из машин с бандитами, а после растворился в пространстве так же, как внезапно возник перед этим.

- И ты…

- И я пошел домой. Как раз мысль хорошая возникла.

Мне даже не приходит на ум обычная для такой невероятной ситуации какая-нибудь ироничная шутка. Кирилл действительно в каком-то смысле «упоротый» программист, для которого любая хорошая мысль, внезапно прилетевшая в голову – это самое главное вообще. Раньше про таких говорили «не от мира сего». Сейчас говорят «гений».

А я просто его старый друг. Поэтому знаю, что и с гением можно попробовать договориться.

- Кирилл, а у тебя не сохранилось фотографий?

Он смеется в ответ, хотя мне кажется, что не над тем, о чем любой из нас подумал бы.

- Обижаешь, Андрюха. Я же всю инфу в медиа-центр сливаю.

Не замечаю уже, что он погасил свой окурок в моем кофе, сам бросаю «бычок» туда же и машинально сую в зубы следующую сигарету.

Ай да Сергей, ай да провидец.

Пока не знаю, как ты это организовал, но я уже твой должник.

Кирилл тем временем вынимает откуда-то беспроводную RF-мышку и вдруг сорокадюймовый экран телевизора на стене оживает.

Я еще не успеваю переключить внимание на монитор, а Кирюха уже удовлетворенно хмыкает.

Из того дня у него осталась одна фотография. Нечеткая, сделанная второпях человеком, не очень-то понимающим что делает и совсем не стремящимся выхватить центр композиции. Просто прогер, просто пробует любопытную на тот момент диковинку – цифровую фотокамеру.

Но я вижу этот снимок и даже в нечетких очертаниях узнаю персонажа.

Вернее, может быть даже, благодаря этим нечетким очертаниям.

Потому что в 1996 году компьютеры были весьма слабыми по сравнению с нынешними. И программное обеспечение тех времен разрабатывалось под их возможности, посему графика была весьма примитивной по современным понятиям.

А потому человек с вроде бы неудачной чуть размытой фотографии Кирилла выглядит точь-в-точь как главный герой игры Quake при неандертальском разрешении 640х480.

Почти не удивляюсь. Я слишком многое повидал и услышал за последние сутки.

- Кирилл, а тебе самому это фото ничего не напоминает?

Это даже немного смешно. Как рассеянный Жюль-Верновский Паганель, гениальный кабинетный ученый, оказавшийся вдруг в условиях живой реальности, Кирилл, кажется, только сейчас задумывается – не должно ли все это ему что-то напомнить?

Потом он узнает персонажа.

Человек, видевший его воочию и даже запечатлевший на камеру пятнадцать лет назад, только теперь вдруг понял, где он мог видеть его раньше.

Ох уж мне эти гении.

- Андрюха, это чушь же какая-то…

- Ну а для нас, дорогой друг, в этом нет ничего нового, не так ли?

***

Юнона старается не подавать виду, но теперь ей совсем и по-настоящему страшно.

Чтобы подкрепить необходимое впечатление о себе, она невозмутимо отхлебывает горячий шоколад и смотрит в глаза этому типу.

А тип словно не желает ждать:

- Юнона, спрашивай про все, я тибе рассказывать буду.

Теперь она непроизвольно закашливается пошедшим не в то горло напитком.

Он назвался каким-то «эмиссаром» и он знает где она была десять минут назад и с кем общалась. Более того, он знает ее имя.

Это даже уже не смешно. И совсем не весело.

Неужели именно так обманутые доверчивые обыватели продают душу всяким там вельзевулам?

В какую историю она угодила?

- Да никакой истории нету девачка, - словно отвечает на ее мысли разговорчивый арап. – Ты падписалас изволь выполнять условия. Я тибе памагать буду.

***

- Андрю… это же…

- Быстро ты сообразил, - я шучу, но мне не смешно.

Да, это он самый. Рейнджер. Главный герой игры Quake. Собственной персоной воочию на улице реальной Москвы начала «нулевых».

- И это значит…?

- У нас проблемы.

Теперь Кирилл, кажется, впервые за эти почти что двадцать лет по-настоящему задумывается о том, что видел тогда и что может увидеть сейчас.

Лично мне это непонятно, но он так устроен. Раньше это было неважно. Ну, подумаешь, еще одна бандитская разборка. Его мозг отфильтровывал вещи и посерьезнее.

«Например, мою повесть, где я вывел его в качестве главного персонажа», - немного обиженное лезет на ум.

Но ему, конечно же, не до чужих обид:

- Да, это проблема. Андрю, я ведь правда - когда думаю над чем-то, ничего другого не запоминаю. Как в алкогольном угаре, знаешь – в голову приходят офигительнейшие мысли, а через пять минут их уже не вспомнишь.

- Знаю. Только мы сейчас не в алкогольном угаре. И ты однажды каким-то чудом все это дело застал, запечатлел, слил на сервак и даже запомнил, что все это происходило.

- Да, но… - его вдруг осеняет: - Ты-то откуда про это знаешь?

Я еще не до конца понимаю его:

- Не знаю я этого, ты САМ мне сейчас рассказал.

И тогда он вдруг снова смеется, хотя и не особо весело, напоминая:

- Но это ТЫ попросил меня рассказать об этом.

***

- Итак, дорогой друг, мы с тобой уже до чего-то дотумкали и готовы двигаться дальше, так?

Тема кивает. Он уже поверил, что стал участником какой-то чужой истории, но пока не понимает, какое отношение ко всему этому имеет лично он.

- Диман обрел настоящую жизнь, не тогда, когда осознал, что перестает быть винтиком в хитром авторском проекте. Нет, уже позже, когда в придуманной истории шарахнула непридуманная развязка, его должно было выкинуть на обочину художественной истории и, так сказать, растворить в закате. Только он не растворился.

- Выдуманный персонаж не смирился с тем, что живет в выдумке? – сейчас уже Тема не иронизирует, он уточняет.

- Точно. Напротив. Очень практичный разум этого персонажа сработал единственно правильным образом. Он двинулся дальше. Даже осознав, что его мир устроен особым образом, он смог извлечь из этого выгоду – не коммерческую, не моральную, нет! – он вдруг понял, куда расти дальше.

- Прямо как разумная плесень. Не понимает что делает, но прогрессирует.

- Если угодно. Как плесень, как колония насекомых, как сорная трава – природа знает множество иллюстраций того, как менее примитивные с нашей точки зрения формы жизни способны захватывать жизненное пространство, уничтожая более высокоорганизованных существ.

- Диман не понимает, что творит? И, кстати, а что он творит?

- Мы сами до конца не понимаем, что он творит. Мы все порождения одного мира. Но логика нашей вселенной – удивительная штука. Впишись в ее парадигму – и, сам не понимая, отчего так происходит, ты сможешь вознестись к небывалым высотам.

- Диман стал хозяином ТАМ?

- Хуже того.

- Хуже для… кого?

- Для нас в том числе. Он почти преодолел преломление. Прямо сейчас преодолевает.

- Какое преломление?

- Преломление абстракции и реальности.

- Как это есть сказать по-русски? – желчно насупился обескураженный Тема.

- Слушай сюда.

- Весь внимание.

- Представь себе муравья.

- Очень живо представляю.

- Хорошо. Он живет в мире своего социума, живет бессознательно. Все его поведение диктуется заложенной в него программой и природой запланированным спектром реакций на стандартные раздражители.

- Верно, и..?

- Фактически, не обладая сознанием, он все равно живет в некоем понятном и доступном для его рефлексии, если можно так выразиться, мире.

- Согласен.

- С точки зрения школьного курса геометрии начальных классов, нам уже понятно, что он живет в двумерном мире – все доступное ему пространство это плоскость, по которой он может двигаться вправо-влево и вперед-назад.

- Муравейники трехмерны.

- Да, но сам муравей, живущий там, этого не осознает. Он просто движется по двумерной плоскости, причудливо закрученной в трехмерном пространстве. Если, допустим, он тащит какой-то груз и на его пути возникает горка – он не осознает, что начал подъем, в его представлении он по-прежнему ползет вперед, просто на этом участке его двумерного пространства меняются законы физики, двигаться почему-то труднее, а груз при этом какая-то неведомая сила тянет немного назад.

- Эта абстракция мне понятна.

- Замечательно. Значит, понятно будет и то, что для понимания муравья наше трехмерное пространство недоступно, однако, он вполне способен управляться с ним из своего двумерного восприятия и даже вполне сносно выживать.

- Логика сейчас подсказывает, что и мы сами, жители трехмерного мира, можем не осознавать в свою очередь, что…

- Можем, и скорее всего так и есть, но это другая история. Данный пример характеризует лишь смысловые соотношения разных миров – они могут существовать один в другом, и даже более примитивные с биологической точки зрения организмы способны захватывать какие-то участки пространства обитания высокоорганизованных существ – как колонии термитов вдруг превращают деревянный корабль, прекрасную инженерную конструкцию, в непригодную для плавания посудину.

- Принято.

- На этом простом примере, дорогой друг, - Барт вдруг опять начинает хохотать и снова, в который раз, препаскудно-фамильярнейше хлопает Тему по плечу, - я поведал тебе о том, как вторичное существо из придуманного смыслового пространства, вдруг обрело достаточный потенциал, чтобы рвануть на завоевание реального трехмерного мира.

Это уже перебор. Даже с учетом всего, во что Тема готов был поверить и принять:

- Ты хочешь сказать, что придуманный персонаж хочет завоевать наш мир? И преломление – это переход одушевленной сущности из двумерного в трехмерное пространство со всеми вытекающими? – Тема изо всех сил старается насмешливо сощуриться. Но ему не смешно и щека одеревенела. Очень уж убедителен Барт. А может, даже не столько он, сколько все происходящее вокруг последний час.

- Я хочу сказать, что Диман вырвался наружу. Об этом и будем сейчас говорить…

- Гавари гавари да не загаваривайся, - вдруг раздается счастливый голос из-за спины, и тут же за столом материализуется жизнерадостный мавр Тимошка. Следом за ним появляется немного растерянная недавняя знакомая Темы.

Вечер совершенно не казался томным, но теперь он окончательно ухнул в пучину сумасшествия.

Тема вдруг сует руку в батарею пивных стаканов и, неожиданно для себя, выуживает оттуда полную кружку пенного.

Надо бы чего покрепче.

Не успевает он об этом подумать, как обнаруживает руку Барта, сосредоточенно доливающую в его кружку неизменную прозрачную жидкость.

Это выглядело бы фарсом, кабы не тоскливое посасывание под ложечкой. Тема понимает, как все серьезно. И растерянно-подавленный взгляд девчонки, еще час назад воплощавшей в себе самую суть подросткового авантюризма и дерзости, его окончательно обескураживает. Теперь она молчит и не поднимает глаз. Кажется даже, ее не волнует, где она сейчас находится и с кем. И уж тем более, она явно не узнает Тему, что вызывает у него какое-то скользко-мимолетное шероховатое чувство легкой обиды в груди.

- Да вы ему вдваем и да сих пор фтираете!? – тем временем умирает от радости Тимошка. – Я уже сваю пракачал и в адинаре, замечайте тыц-пердыц!!!

- Тихо! – вдруг коротко выдыхает Барт и неугомонный Тимошка, вопреки ожиданиям, тут же замирает на полуслове. И почему-то во всем помещении повисает абсолютная тишина.

- Дело в том, ребята, что Диман уже здесь.

***

Чего вы ждали? Что мы с Кириллом придумаем логически продуманный четкий план действий и тут же бросимся спасать мир?

Черта с два.

Мы напились.

Это неудивительно, потому что наши редкие встречи последние годы проходят именно в таком формате. Мы напиваемся.

Но не как молодые алкоголики, которые пьют ради того, чтобы пить. И не как пожилые, уже немощные телом, опытные пьянчуги, пьющие потому, что иначе не могут.

Мы погружаемся в это состояние вдумчиво и по-инженерному толково спланированно. Каждый маленький шаг в черную пучину алкогольного океана проходится нами осознанно и с эпикурейским наслаждением.

Сергей, ты сказал позвонить, когда буду готов, хоть через двадцать лет? Хорошо. Значит, один вечер в запасе у меня точно имеется.

Мы сидим в большой гостиной у камина, как старые английские аристократы и потягиваем скотч. Впрочем, аристократ из меня так себе, поэтому свой скотч я обильно разбавляю колой и небольшим количеством воды. Кирилл явно воспитан лучше меня, поэтому предпочитает добавлять в напиток только пару кубиков льда.

Никто не торопится.

Я собираюсь с мыслями, а друг дней моих горячих терпеливо ожидает, задумчиво разглядывая искристую игру отсветов языков пламени камина, преломляющихся в янтарном напитке на подтаявших гранях хрустальных льдинок. Опираясь локтем на уже пристроившуюся на его коленях гитару, между прочим.

Молодец, Кирюха, настоящий гедонист!

- Кто?

Кажется, мы уже готовы к разговору. Я даже не заметил, что, оказывается, произнес последнюю фразу вслух.

- Гедонист, Кирюха, гедонист.

- Который как аскет, только наоборот?

- Точно так!

- Принято, - Кирилл смеется.

И даже начинает мурлыкать «Марш гедонистов» Тимура Шаова, перебирая струны:

Слава, слава гедонистам,

Урождённым оптимистам!

Кто способен в поле чистом,

Даже в поле, в поле чистом

Отыскать, чего принять!

Только вот оптимизма сейчас как-то не наблюдается. Ни врожденного, ни новоприобретенного. Неправильные мы какие-то гедонисты.

Чувствую, что томного вечера у нас все-таки не получится. Вздыхаю, мысленно опасаясь, что вздох выходит у меня уже как-то чересчур… не очень трезво что ли, и тут же спешу переключиться на главную тему.

- Кирилл, я к тебе сегодня приехал не просто так.

Он опять хохочет. Гедонист и есть.

- Андрюха, ну давай уже дальше продолжай, все уже всё поняли, ты приехал не просто так, а по поводу. Да, жена? – зычно вопрошает он в сторону кухни, где Аленка, явно определив, что сегодня я уже никуда не уеду, решительно хлопочет над вечерней готовкой на три персоны.

- Да! – радостно откликается жена.

Люблю я вас, ребята. Очень люблю.

Но сейчас не об этом.

- Как же я вас, ребята, люблю!

- Мы тебя тоже! – веселым эхом тут же несется с кухни, а Кирилл, мерзавец, продолжает хихикать.

Однозначно, я готов. Кирилл, надеюсь, тоже.

В принципе, мы не просто так предаемся алкогольным радостям, давая волю маленьким слабостям, да еще посреди рабочей недели.

Тема, которую мы оба внутренне жаждем обсудить, слишком, я бы сказал, щекотливая. Ну как на трезвую голову нормальный взрослый человек будет на полном серьезе рассуждать о других мирах и всяких там мифических персонажах, особенно с учетом того, что в некотором смысле в число таких персонажей входит и сам Кирилл, хотя бы и в лице списанного с него один в один героя написанной повести?

С другой стороны, совсем уж падать в пучину радостей алкогольных наслаждений тоже нельзя – мы утратим способность рассуждать логически и, несмотря на намек Сергея, что, мол, все время мира у нас в запасе, этот вечер проведем совсем не так, как хотим этого сами. Украв тем самым у этого всего времени мира целый сегодняшний вечер, что иногда может оказаться непозволительно большой потерей.

Баланс нужен во всем. Хорош он и при неумеренных возлияниях.

И вот наконец-то мы начинаем балансировать.

Точнее, я начинаю. Кирилл упивается приятным вечером и, кажется, виду не подает, что немного озадачен состоявшимся уже разговором.

- Итак, Кирюха, что мы имеем? Я про тебя повесть писал? Писал. Ты ни фига не запомнил почему-то? Не запомнил.

- Андрю, ну я понимаю, что это обидно тебе, как автору, но я же тебе сказал…

- Да погоди ты. Дело-то не в уязвленном самолюбии начинающего графомана. Я же сам тогда жил как в тумане, писал ту повесть словно какую-то неожиданно яркую жизнь проживаю. А потом вдруг и сам почти забыл ее. Короткой очень та вспышка оказалась. Пятнадцать лет прошло, Кирюха, да больше даже.

Синхронным движением отхлебываем оба.

- Да, так вот. Я написал и сразу дальше как будто уехал. Все пытался периодически к теме вернуться, подумать над продолжением, но словно отрубило. Словно и не я все это писал.

Даже сквозь легкое головокружение и ощущение уходящей реальности, отчетливо чувствую, как голос Кирилла заполняет все смысловое пространство, ставя четкую точку в начинающихся пьяных скитаниях моего разума по лабиринтам ассоциаций, перемешанных с зыбкими воспоминаниями:

- Но писал ты?

- Да. Я писал.

Мне кажется, или на кухне как-то стихло и Аленку уже минут пять не слышно вообще?

Впрочем, сейчас мне уже трудно сконцентрироваться на нескольких вещах одновременно и я, осознанным усилием воли, возвращаюсь к главной нити обсуждения.

- Мало того, что я писал, я еще и проживал все это. Не поверишь, даже по ночам просыпался – меня тогда кошмары вдруг мучить начали. Словно разум уехал куда-то в другую реальность. Днем живешь, ходишь на работу, но все как-то фоном, самое главное происходит в голове. Вот тогда-то я и испытал это ощущение легкого сдвига по фазе – словно живу физически в реальном мире, но разуму кажется, что настоящее существование происходит в другом месте. В мире, который я то ли открыл вдруг, то ли сам придумал.

Кирилл смотрит на меня в упор, точно ему действительно стало по-настоящему интересно:

- А что, если ты действительно открыл другой мир?

***

- Что значит – Диман уже здесь? – уточняет Тема.

Барт, кажется, уже не пытается подбирать доступные для понимания слова и выражения:

- После описанных событий многолетней давности, история не закончилась. Диман пришел в тот выдуманный мир как эпизодический персонаж, но его силы хватило для того, чтобы остаться и нахально вылезти на первый план. Однако, это не составило бы никакой проблемы, кабы он не сделал кое-что еще.

Тема жадно слушает. Юнона хмурится и переводит взгляд с эмиссаров на Тему и обратно. Очевидно, что если с ней и договорились быстрее, то понимания происходящего у нее все равно не в пример меньше.

- И что он сделал?

- Лично он сам – ничего. Он просто следовал логике развития сюжета. А в какой-то момент он разделился. Часть его слилась с той реальностью и растворилась в Велиборе, вершителе того мира. Другая, малозаметная его часть, осталась где-то на перепутье. Не спрашивай почему мы поняли это так поздно. Важно, что вообще поняли.

- А кто такой Велибор?

- Сейчас неважно. Куда интереснее то, что расколотая личность примитивного второстепенного персонажа наиболее логично вписалась в физику того, выдуманного мира. И начала интенсивно развиваться.

- В чем это выражается?

- В том, что впервые за всю историю вашей вселенной, выдуманный эфемерный мир литературной выдумки вдруг решил шагнуть крестовым походом к вам, наружу.

- ?

- Сам не понимаю, как это работает, даже не спрашивай.

- Меня и не интересует особо механизм, я же гуманитарий…

Барт смеется. Но невесело. Так смеются волки, окруженные собаками и кумачовыми флажками.

- Тогда переходим к результатам. Диман начал искать пути вписаться в вашу реальность.

- Зачем ему это?

- Любая форма жизни стремится стать еще живее. Особенно когда ощущает, пусть и неосознанно, что ее настоящее – ненастоящее.

- И как это выглядит в случае вашего Димана?

- Не знаю. Точнее, эта информация нам недоступна, но известно другое. Каждый мир – закрытая система. Мы не можем ее разобрать на составляющие, глядя со стороны. Но по ряду косвенных признаков мы можем понять, что происходит там внутри.

- Что за признаки?

- Любое проявление взаимодействия с другими мирами. В частности, Тема, с твоей реальностью.

Юнона слушает диалог двух сумасшедших дядек, широко раскрыв глаза и периодически морща лоб. Она мало что понимает, но интуиция подсказывает ей, что она удачно вписалась в очень интересный движняк. Юнона любит движняки.

А Барт почти не обращает внимания на нее и продолжает:

- Впервые мы поняли, что равновесие нарушается, когда первая сущность из логической реальности проникла в вашу физическую реальность. Более пятнадцати лет назад в вашем летоисчислении. Секунд на десять, не более. Но это был первый в истории всех существующих Вселенных прорыв между мирами. Тогда нам стало ясно – кто-то пытается найти способ создать устойчивый проход в твой мир, Тема.

- Чтобы стать еще живее?

- Да. Нет. В понятийном пространстве «живое» не существует категорий «более живое» или «менее живое». Материя или жива или нет. Но с точки зрения твоей реальности любая материя любого из выдуманных миров вообще не существует. То есть даже не безжизненна, не мертва – ее в принципе нет.

- Ясное дело, миры-то выдуманные…

- Точно. Вот и Диман, житель выдуманного мира, понял это и захотел перейти на новый уровень одушевленности. Возможно, даже неосознанно. Просто в силу заложенных природой единых законов логики и жизненной гармонии.

- И начал пробиваться сюда, в реал?

- Да. И пробился. Первые попытки были краткосрочны и довольно бестолковы, но они удались. С точки зрения этих несуществующих в вашей реальности миров, Диман стал первым разумным организмом, который осознал действительное существование другой Вселенной. И, поверь, на уровне логических категорий его мира, он превзошел когда-либо существовавшие величайшие умы твоей реальности, потому что смог шагнуть в невероятные абстракции настолько, что начал влиять на физические законы своей Вселенной.

- Он хочет стать богом там?

- Хуже. Он осознал, что это мы – боги для его мира, мы создаем его мир силой мысли и силой мысли же двигаем события и воздействуем на его реальность. И осознав это, он получил силу, которая подхватила его и направила сюда.

- Он стал всемогущим там?

- Да. Но его неограниченная сила направлена на то, чтобы выйти за рамки той Вселенной и тогда он закономерно окажется здесь.

- И насколько он близок к прорыву сюда?

- Понимаешь ли…

- Стой, я все понял, - Теме становится дурно по мере того как вдруг калейдоскоп событий последних часов из залихватски-пестрого фейерверка вдруг обретает логику и все встает на свои места. Непривычно, нелогично, но до жути правильно, - Фырч пришел оттуда?

- Верно.

- И когда после его исчезновения вы обсуждали «сколько на этот раз», то целая минута пребывания этого типа здесь означала прогресс в работе Димана над проникновением к нам? Ведь сперва он мог прорываться сюда не больше, чем на десяток секунд?

- Да.

- Значит, Фырч – это и есть Диман?

- Нет, конечно.

- Почему «конечно»?

- Потому что работа идет постоянно. И комиссары засылаются к вам ежечасно, ежеминутно, ежесекундно. Диману не требуется любой ценой попасть сюда как можно скорее. Он никуда не торопится. Время в его мире по отношению к твоей реальности сверхпластично. Здесь могут пройти годы, столетия, а там – секунда, если угодно. Диману интересно лишь одно – в принципе найти возможность быть здесь, быть здесь постоянно, стать частью этого мира.

- Значит, комиссары – засланцы Димана? Негодяи, которые гоняются за такими как я, просветленными встречей с вами?

- Не-а, - Барт закидывает в рот неведомо откуда возникшую в его широкой крепкой ладони фисташку и с хрустом ломает зубами скорлупку, - некоторые и не знают, как сюда попали и зачем. Как самый первый и самый, к слову, феерично заброшенный к вам персонаж выдуманного мира игровой вселенной Quake. После были и другие. Их выдергивают из логической Вселенной к вам в реальный мир, потом мироздание само выталкивает их обратно. А Диман щупает ваш мир и атакует его границы. С каждым разом его посланцы удерживаются в этом мире чуть дольше. От десятисекундного визита первого персонажа, даже не понявшего, что происходит и просто успевшего тупо расстрелять две машины с бандитами, прежде чем вылететь обратно, до сегодняшнего Фырча. Виракоча, если быть уж совсем корректным.

- Засылаются негодяи?

- По-разному. Громила из «квейка» был заброшен сюда случайно и сам не знал что происходит. Его просто использовали как подопытного кролика. Потом настало время подготовленных диверсантов. И, как мы существуем в этом мире эмиссарами, так и тот мир теперь шлет сюда уже настроенных на результат ребят. В частности, Фырча, назвавшегося твоим комиссаром. Не просто так он про это упомянул, не просто так призывал тебя к себе, ведь ему уже известно, что только зацепись он за тебя – все пойдет не в пример проще.

- Какова вероятность, что Диман однажды зацепится так или иначе, и сможет переехать к нам насовсем?

- Стопроцентная. Если ты правильно понимаешь, что «однажды» для него – это миллиарды лет для вашего мира.

- И что будет тогда?

- Ты уже видел демонстрацию. Комиссар Фырч зафризил реальность.

- А почему вообще выдуманные персонажи могут творить такое в нашем пространстве?

- В этом вся и беда. Ты можешь влиять на их мир, как автор. Ты можешь создавать усилием воли новые миры. Менять их облик и законы. Ты можешь придумать что угодно – и, разумеется, это тотчас же воплотится в их Вселенной. А они и не заметят, как в очередной раз изменилось устройство их мироздания. Просто потому что они жители той Вселенной, и любая перемена в ней автоматически повлечет мгновенные перемены и в них. Их старое прошлое исчезнет, воспоминания вмиг сотрутся, уступив место новым. Записанным в полном соответствии с придуманными тобой дополнениями к ранее созданной модели какого-то вымышленного мира.

- Это я понимаю. Но почему эти выдуманные и полностью зависимые от нашей воли персонажи несут угрозу для нашей вселенной?

- Потому что, сумев освободиться от законов своего мироздания, они приходят сюда, оставаясь свободными и от вашего мира. Они могут делать здесь все, что хотят. Артем, они становятся сильнее самых могущественных ваших богов.

Тема понимает. Видел своими глазами.

- Это вот то, что сделал этот Фырч? Погасил свет и парализовал посетителей?

- Он не гасил свет. И никого не парализовал. Неужели ты не понял? Он остановил время.

До Темы доходит теперь, почему картина мира в тот момент приобрела именно такой вид.

- А почему мрак наступил? И окно потом взорвалось от чего?

- Артем, я знаю, что ты гуманитарий, но постараюсь на пальцах. Что означает остановка времени? Или почти остановка?

- Ну как бы все застывает, да?

- Да. И не только окружающие люди и предметы. Застывает воздух, застывает свет и все такое. Ну или, если быть совсем точными в нашем случае – тысячекратно замедляется. Значит, если ты остался в другом потоке времени, твое восприятие этого мира меняется. Вместо шума голосов ты слышишь басовитое гудение – потому что звуковые волны для тебя теперь воспринимаются как более медленные, обладающие меньшей частотой, а значит – вместо короткого вскрика писклявого ребенка ты бы услышал долгий низкий протяжный бас. Световые волны так же воспринимаются как менее интенсивные, отчего освещение с твоей точки зрения тускнеет и меняет цвет.

- Не до конца, но понимаю.

- Хорошо. А стекло разбил я.

И тогда до Темы доходит окончательно.

Он вспоминает выкрик Барта «Да брось, теперь долго тихо будет», вспоминает, как на миг лицо Сат-Ока стало недовольным, как он повернулся спиной к стеклу и отошел от двери. Все логично же. Теперь он понимает.

С точки зрения замороженного снаружи времени, этот выкрик изнутри прозвучал очень быстро и очень тонким звуком. Буквально как удар из ультразвуковой пушки в стеклянную дверь. И когда время вернулось к нормальной скорости, крик достиг стекла и взорвал его. Потому что это был направленный короткий сверхвысокочастотный ультразвук. Все его энергия в мгновение ока ушла в стекло двери.

И оно, разумеется, лопнуло.

[1] Этап функционирования нейронной сети, в процессе которого на ее вход поочередно поступают данные из обучающего набора с целью корректировки весовых коэффициентов синаптических связей для получения наиболее адекватного сигнала на выходе нейронной сети.

Глава I: Testing

Глава I: Testing[2]

Самый страшный кошмар всегда сюрреалистичен.

Когда ты не помнишь, как попал в это место, что здесь делаешь, и почему весь абсурд происходящего тебя не удивляет.

Юнона идет по коридору.

В полумраке помещения сухо и прохладно. Тусклый свет возникает непонятно откуда, словно бы из самих стен – по крайней мере, никаких осветительных приборов, факелов или свечей она не замечает.

Юнона понимает, что это сон, видение, морок.

Иначе она уж точно бы не испытала такого ощущения абсурда.

Но здесь очень холодно, шаги отдаются гулким раскатистым эхом и ноги вполне себе так реально отбиваются о твердый каменный пол. Ощущения – реальнее некуда. Не проснуться и не вынырнуть.

Почему-то она знает, что ей надо идти вперед и даже мысли развернуться в голову не приходит.

Коридор плавно изгибается вправо, а потому она старается идти так, чтобы левая нога делала чуть более длинный шаг. Тогда не собьешься с хода и будешь описывать правильную дугу вдоль коридора, не приближаясь к стенам. К ним лучше не приближаться, Юнона почему-то знает и это.

Она идет по странному коридору, слыша только многократно усиленные непонятным физическим эффектом звуки своих шагов.

Пахнет чем-то едким и желтым. Будто бы химическое соединение, созданное для того, чтобы выжигать все мелкие формы жизни в подземных помещениях.

Глаза начинают слезиться, и потому она упускает момент, когда коридор вдруг заканчивается круглым ярко освещенным залом.

В центре зала стоит человек и ему плохо.

Юнона сразу понимает, как человеку плохо. Он еле держится на ногах. Вся его поза, неестественно прямая, словно кричит о том, что он вот-вот рухнет.

Она бросается к нему, забыв обо всем.

И тогда человек поворачивается к ней и улыбается четырьмя ртами.

Вернее даже пятью, но это она скорее понимает, чем видит.

Потому что это существо - не человек или не совсем человек.

На лице его нет глаз. Вместо глаз – две уменьшенные копии рта.

И ушей нет. Вместо ушей – еще два рта. И хотя она не видит правого «уха», но понимает, что там тоже окажется рот, так же, как и есть он на том видном ей месте, где должно было бы быть левое ухо.

Он улыбается.

Юнона пронзительно кричит. Привычка. Это может отпугнуть. На улицах такое срабатывает.

А человек шагает к ней.

Ноздри его жадно раздуваются, и он безошибочно определяет куда следует двигаться. Прямо на Юнону.

Крик не сработал.

Тогда она начинает пятиться назад, попутно прикидывая, что же можно сделать в данной ситуации. Она не испытывает чувства паники. Она просто пытается выиграть немного времени, чтобы успеть придумать что-то и предпринять нужные шаги. Убегать в ужасе – не в ее правилах.

Но сейчас, похоже, это будет самым верным решением.

Однако, как-то не хочется выпускать из поля зрения это отвратительное человекоподобное создание ни на миг, поэтому она пятится, не в силах отвести взгляд от это урода.

- Кто ты, мразь? – шепчет она на ходу.

И, неожиданно, звук собственного голоса возвращает ей ощущение реальности.

Урод движется достаточно медленно, чтобы Юнона поняла – можно выкрутиться.

Выкручиваться она умеет лучше всего на свете.

- Не бойся, это Раскрой, - раздается вдруг сзади.

- Не бойся, это Раскрой!

- Не бойся, это Раскрой…

- Не бойся, это Раскрой.

Четыре голоса хором.

Почти одного тембра и высоты, но все-таки, чуть-чуть, совсем немного разные.

И в тот же миг Юнона утыкается спиной в кого-то высокого и теплого.

Невольно оглядывается.

И ее начинает тошнить.

Хотя это всего лишь еще один урод.

Он немного сутулится. Скорее всего, чтобы разглядеть ее одновременно всеми глазами.

Его руки вдруг почти смыкаются вокруг нее, от него разит козлятиной. Но плохо не это.

Просто голова его обтянута маской из четырех сшитых вместе лиц-близнецов, немного, впрочем, отличающихся по размеру – посередине обычное лицо нормального человека, по краям лица поменьше, а на макушке – самое маленькое.

Все эти лица стараются увидеть ее. Четырьмя парами мертвых выцветше-серых глаз.

И все опять одновременно открывают рты, но Юнона вдруг делает резкое движение в сторону, сдержав болезненное «Ох!» от сильного удара плечом о стену коридора, и чудом проскальзывает между каменной кладкой и высоким теплым мутантом.

Тот не успевает еще развернуться, как Раскрой врезается в него.

И почему-то, поддавшись внутреннему порыву, Юнона от всей души отвешивает ногой крепкого пинка под зад многоликому.

А тот, утратив равновесие, нелепо взмахивает руками, и с негромким шлепком падает на каменный пол, глухо припечатав Раскроя под собой.

Девять ртов двух уродов почти одновременно издают жуткий вопль, полный боли. Полный девяти болей. По одному на каждое ротовое отверстие, но Юнона уже почти не слышит этого.

Бежит со всех ног по коридору, сворачивая в какие-то ответвления. Плохо дело, она не ориентируется здесь. А этим тварям наверняка ведом каждый закоулочек. Как знать, не мчится ли Юнона прямо сейчас им навстречу?

Что это вообще, как это случилось?

Неужели она в аду?

Впереди ярко вспыхивает пламя, и голову отшибает оглушительный взрыв. В следующую секунду Юнона обнаруживает себя сидящей на полу и пытается как-то разобраться с ослепшими глазами и оглушающим звоном в ушах.

«Контузия», - мелькает не вполне уместная мысль. Откуда ей знать, что такое настоящая контузия?

Нет, теперь она знает.

Вот это – точно контузия.

Голова словно не ее, девушка оглушена и почти ничего не видит.

Глаза различают только свет и темноту, ничего больше.

И свет вдруг меркнет, точно какая-то широкая фигура надвигается на нее.

Юнона сжимается в маленький комочек и не знает, как защититься.

Смутно различимый силуэт закрывает весь мир, и она слышит хрипловатый мужской голос:

- Ты кто? Почему здесь?

Сперва Юнона понимает, что страшные существа уже не придут.

Потом она чувствует силу, исходящую от этого человека.

А еще вдруг замечает, что зрение и слух постепенно, но возвращаются к ней.

Тогда она всматривается в нависший над ней силуэт и начинает различать какие-то детали.

- Девочка? Как ты сюда попала? Кто это был?

Юнона собирается с силами и пытается встать.

Человек склоняется над ней и очень легко, как пушинку поднимает ее на ноги.

- Что за чертовщина здесь началась?

Она не знает что ответить.

Но каждая секунда бездействия понемногу возвращает в реальность. Теперь уже можно разглядеть человека, неожиданно пришедшего ей на помощь. Здоровый, нет – здоровенный мужчина. Словно небрежно вырубленный гениальным скульптором Ренессанса из гранита. Широченные предплечья, толстенная бычья шея и очень простое лицо. Лицо крестьянина или солдата-рядового.

Да, это солдат.

Увешанный с ног до головы каким-то огромным страшным оружием.

Ее спас не пойми откуда здесь взявшийся боец.

Хотя почему «не пойми откуда»? Она и сама тут оказалась непонятно почему. И что вообще происходит?

Ее немного смущает, что те же вопросы ей задает этот человек, явно абсолютно уверенный в себе и своих действиях.

- Ты сам-то кто?

- Я? – человек неожиданно теряется.

Почему-то именно его растерянность кажется самым необычным во всём происходящем сейчас. Юнона сама вдруг ощущает смущение. Слишком уж неожиданная реакция у ее неожиданного спасителя, даже на фоне только что разыгравшегося здесь театра абсурда.

- Да, ты! Не видишь – девушка в беде? – машинально развивает она успех. Надо додавить, иначе можно совсем слететь с катушек.

- Я – Рейнджер… - кажется, что даже свое то ли имя, то ли прозвище этот человек произносит с ощутимым усилием. – Мне некогда, прыгай сюда!

И толкает ее в какой-то светящийся бело-оранжевым проем.

Вдруг становится очень светло. Свет растворяет весь мир вокруг. Абсолютно бесшумно и холодно, точно стерильная жидкость мощной струей враз смывает все.

Или будто режиссер блокбастера ловко переключил кадр.

Звон в ушах почти затих.

Тепло ударяет во все ее тело.

- Подъем, тыц-пердыц, ты спасина нафик!

Голос настолько знакомый, что Юнона вздрагивает и открывает наконец-то глаза, вынырнув в настоящую реальность. Над ней склонилось лицо африканского людоеда… да нет, просто Тимошки.

- Ты с кем там ваивала, уж не с Раскроем и Мордастиком? – хохочет неунывающий мавр.

- А… э… что это было? Ты откуда знаешь?

Молодец, что разбудил, неприятно было бы проснуться утром, обнаружив, что простыня и одело, например, почему-то мокрые.

Но откуда он знает про Раскроя?

- Я твой эмиссар детачка, - вновь хохочет Тимошка, но Юнона чувствует, что ему не так уж и весело.

Она вообще очень хорошо умеет чувствовать.

- А кто был тот, здоровенный, с оружием?

- А там был здоровенный? – вдруг раздается из-за спины Тимошки недовольный голос Барта. – Ты точно уверена?

- Точно. Рейнджером звать. И эти ваши… мордастики…

- Они не наши, - Барт хмурится.

Только теперь Юнона осознает, что в ее комнате двое малознакомых взрослых мужчин и тут же реагирует:

- Вы чего в моей комнате делаете?!

Барт не успевает и рта раскрыть, как Тимошка снова хохочет:

- Ты ж ва сне кричаль, мы к тибе пабижаль!

Юнона хмурится. Ничего не попишешь, это правда. Только ей няньки не нужны.

- Ну и что, что кричала? Мне няньки не нужны!

Барт вдруг бросает на Тимошку едва уловимый взгляд и тот кивает, моментально посерьезнев, и опрометью бросается из комнаты.

Барт задерживается в дверях:

- Вставай, Юнона. Одевайся, уже надо выдвигаться. Сбор в гостиной через пять минут.

И исчезает следом за Тимошкой.

Юнона, на следах только что пережитого сна, еще не пришедшая окончательно в реальность, периодически вздрагивает, но садится и начинает одеваться.

Вчера они приехали сюда и мужчины пошли решать вопрос с заселением. Какой-то то ли хостел, то ли мини-отель квартирного типа. С кухней, санузлом и несколькими комнатами.

Они сказали, что ближайшие дни безопаснее всего будет держаться вместе. Еще и пообещали, что скучать не придется.

Ей выделили отдельное помещение, пусть самое маленькое, но зато – свое. Остальные как-то разместились в двух других комнатах.

***

Фармазон катился по проспекту на прекрасной черной «трешке» БМВ в кузове Е91.

Подведенные холодными светодиодами габаритные огни, официально называемые «ангельскими глазками», призывно отражались в лужах ночного черного асфальта Алтуфьевского шоссе.

Лох ехал в центр.

Барбос и Князь выкупили ситуацию на раз.

Это был сладкий клиент.

Модель и марку машины они точно не идентифицировали, это было немного за гранью их экспертной оценки, но даже с расстояния в несколько сотен метров при взгляде на приближающуюся тачку волчий инстинкт безошибочно подсказал: пора!

Барбос просто вышел из-под навеса автобусной остановки на дорогу и шагнул на проезжую часть.

Точка была выбрана неслучайно. Продуманные ребята вообще ничего не делают случайно. Место и время были определены точно.

На сто метров назад и вперед дорога ремонтировалась, стояли какие-то пластиковые барьеры, разные дорожные знаки, асфальт был частично раздроблен, но все это, по большому счету, было неважно. Важно было лишь то, что здесь, точно напротив автобусной остановки, дорога сужалась до одной полосы.

И когда худой небритый человек вышел на шоссе в два часа ночи, единственная дорогая иномарка, несущаяся в сторону центра, была вынуждена притормозить.

Барбос деланно-нетрезво, но как-то добродушно-наивно поднял руку.

Машина остановилась.

Водитель не смог бы, при всем желании, проехать мимо. Нелепая растерянная фигурка в свете его фар как-то ненароком заслонила всю дорогу. Поди, догадайся, что происходит на самом деле.

Барбос дождался, когда тачка тормознула, едва качнув краем капота в метре перед ним, а затем, хромовато-вперевалку бросился к водительской двери.

- Шеф, выручай!

В голосе Барбоса звенела растерянность и хорошо отработанная искренность якобы попавшего в неприятную ситуацию случайного прохожего.

Стекло опустилось ровно на десять сантиметров – казалось бы, безопасная для короткой беседы со случайным прохожим щель, но чуть большая, чем действительно нужно для такого разговора.

Это не прошло мимо внимания Барбоса.

Значит, лох почти готов.

Как по нотам.

- Что с-случилось?

Фармазон был немного напуган, но предвкушение возможности сделать доброе дело было сильнее его страха.

Клюнул.

Интересно, он заикается от волнения или вообще всегда? Рассказать потом корешам – будут ржать.

- Шеф, тут братишка ногу подвернул. Денег нет, а все жлобы, за «так» не берут. Подкинь до травмпункта?

Лох подумал пару секунд (больше для виду, Барбос уже знал, что клиент созрел, и старательно подыгрывал ему, растерянно таращась в темный проем окна).

- Н-ну с-садитесь…

Почему-то мигом ранее, еще до приглашения водилы, Барбос уже садится в машину на переднее пассажирское сиденье. А следом, в заднюю дверь вползает Князь.

- Спасибо, братишка, выручил. Трогай, тут недалеко.

Автомобиль мягко принимает с места и мчится вперед с тугим гудением хорошо ухоженного шестицилиндрового баварского мотора.

Пять секунд. Десять.

Что-то тонкое и острое уперлось в бок водителю.

Это молчаливый Князь с заднего сиденья взялся за дело.

А Барбос хохотнул в бледную рожу жертвы:

- Чуешь, что прилетело?

Водила молчит. Обычная реакция.

Князь чуть надавливает заточкой, лицо водилы кривится гримасой боли. Барбос ухмыляется:

- Давай к обочине обратно.

Разумеется, обделавшийся фармазон послушно сбрасывает едва набранную скорость, берет вправо и начинает притормаживать.

Князь молчит и просто давит сзади заточкой в бок водителю. А Барбос с соседнего кресла спокойно и даже довольно дружелюбно разговаривает с клиентом.

Тема сработана очень эффективно, при таких раскладах жертва превращается в полностью дезориентированную куклу. Можно заключать пари (да Барбос с Князем нередко и делали ставки), сколько времени займет полное подавление воли лоха – стандартную минуту или он продержится целых две?

Машина остановилась.

Фармазон молчал. Барбос вкратце изложил суть вопроса:

- Ты, хуй, слушай сюда.

Ожидаемая тишина. Барбос ставил на одну минуту и сейчас был близок к победе.

- Оставляешь ключи, трубу, лопатник и хиляешь отсюда.

Князь подкрепил его слова еще большим нажатием заточки в бок. Раздался едва слышный треск. Кажется, лопнула ткань пижонской курточки. Или лох от страха громко испортил воздух.

- Ч-что?

Еще десять секнуд и пойдет вторая минута. Барбос не хотел жевать сопли.

Князь тоже не хотел, поэтому сделал резкое движение правой рукой, сжимающей заточку.

Но фармазон, нелепо вывернув руку, как-то случайно, кажется – неожиданно для самого себя, остановил Князя.

И сказал:

- П-парни, у в-вас по игре всегда ой-бой?

Барбос открыл было рот для ответа…

- Д-думали, с-судьбу за хуй дернули, вафлеры?

Тишина в салоне повисла ровно на полсекунды.

Ровно этой половины секунды хватило, чтобы водитель перехватил инициативу и продолжил:

- М-молодые л-люди, в-вы с-сейчас на п-полном серьезе в-вышли на большую дорогу г-грабить и у-у-у-убивать?

Говорить можно что угодно. Можно даже изучить словарь уголовного жаргона и к месту сыпать словечками и целыми фразами – все это не имеет большого значения. Куда важнее характер и воля персонажа, с которым разговаривают люди. Барбос, Князь, да любой здравый арестант эту фишку просечет.

Именно поэтому этот заикающийся мужик вдруг смутил их.

Ни капли страха в голосе.

- Т-ты, сзади который. Заточку свою сраную мне в ребро упер. Так только баб пугать.

Оторопевший Князь не придумал ничего более удачного, чем надавить еще сильнее. Кажется, ещё немного скрипнула кожа клиента, заточка воткнулась во что-то твердое и, похоже, действительно, в ребро.

Водитель никак не отреагировал на болевое ощущение:

- Т-тебя г-где так учили ц-царапать, шнырь?

Барбос закрыл рот. И аккуратно незаметно вытащил из кармана нож.

- Ю-ю-ю… - водитель встряхнул головой, глядя в зеркало заднего вида на Князя, пытаясь выговорить какую-то фразу, - ю-юноша, п-позвольте д-дать вам с-совет. Е-е-если в-вы с-стре-стремитесь д-достичь ре-результата, то ко-колоть л-лучше в п-почку.

Бредовая речь водилы сбила парней с панталыку, но ненадолго. Психов хватает везде, этим не смутить. Но не успели они среагировать, как фармазон продолжил:

- К-колоть н-надо ч-чуть ниже и б-ближе к ц-центру, - он вдруг протянул правую руку и положил ее на сжимающую заточку ладонь Князя.

Князь был не лыком шит, и на такую байду не купился бы. Он резко вогнал заточку в ребро, надеясь, что она соскользнет и уйдет в мягкие ткани. Причинив ебанутому водиле хоть какой-то ощутимый вред.

Думал, что вогнал.

Но на самом деле он тупо не успел среагировать.

Жертва опередила обидчика.

Но как-то странно, неправильно.

Словно водила был сумасшедшим и действительно хотел ответить за базар.

Словно он так спешил ответить за базар, что умудрился перехватить инициативу и заставил нападающих причинить себе действительный вред.

Водила чуть наклонился вперед, будто бы добровольно открывая часть своей спины для атаки и, молниеносным опережающим движением перехватив руку Князя, сам направил заточку себе аккурат в обозначенную им же зону. В свою правую почку. В самое лучшее место для поражения. Туда, где действительно можно было повредить внутренние органы и нанести по-настоящему тяжелое ранение.

Туда, куда по-хорошему-то Князь и не пытался попасть.

Сумасшедший заика вместо того, чтобы прогнуться под прессом, закатил истерику?

Только ведь такие психи не пытаются перегнать обидчика в намерении сделать себе хуже, настолько хуже, что и нападающий не планировал такого?

Князь на миг оторопел, а Барбос, не до конца понимающий что происходит, как всякий чуждый чрезмерной рефлексии человек, на всякий случай саданул ножом в лицо водителю.

Масть держать надо. Не вестись.

- Т-тебе т-тоже в-внимание уд-делить, в-волчара т-тряпочный?

Водитель повернулся к Барбосу. Его рассеченная скула была залита кровью.

- П-пищищь, но лезешь? – расхохотался сумасшедший рулевой.

Барбос и глазом моргнуть не успел, как рука водителя сжала его кисть и саданула его же ножом свое лицо. Снова, и более метко.

На этот раз точно в собственное правое глазное яблоко.

- З-замастырил таки, м-молодец!

Гашеный он что ли? Точно, конченый.

Барбос врезал ему точно в бороду. И закричал от боли – тот подставил рассеченную скулу под удар. Словно нарочно. Двинув головой навстречу удару. Точно так, чтобы хрустнула раздробленная костяшка в кулаке Барбоса.

Что-то не так пошло. Превысили потолок.

Князя не слышно сзади.

А водила вдруг отчетливо произносит:

- Ну хорош. Кончай мышиный движняк. Замочили рога, атасники полосатые, так уж не чухайте за собой.

Последнее, что Барбос видит перед тем, как отключиться, это тело своего подельника, дрожащее ниже собственной странно неподвижной головы, намертво зафиксированной двумя пальцами правой руки водилы, до основания вошедших в черно-рваные глазницы Князя.

Потом в голове бабахнуло, и он ухнул во тьму болезненного забытья.

***

Каждый, кто хоть раз в жизни встречал прибытие железнодорожного локомотива, стоя на перроне, на всю жизнь запомнил это ощущение.

Когда многотонная металлическая махина вползает на пути еще за несколько сотен метров до встречающего, тот уже чувствует как дрожит под ногами перрон.

Огромный состав подкатывается неторопливо, а ноги уже ощущают вибрацию и тяжелые толчки асфальта, передающие удары огромных колес о стыки рельс.

Это удивительное чувство, одновременный сплав восторга и ужаса, когда ты знаешь, что поезд следует по заданной рельсами траектории, не смея даже на миллиметр отклониться в сторону, но тебе все равно жутковато. Инстинкт заставляет тело реагировать строго определенным образом – чувство угрозы, защитный рефлекс и внятный позыв – пора бежать.

Разум превыше инстинкта. Ты понимаешь, что локомотив не несет опасности и остаешься на месте, хотя это и требует от тебя некоторого, пусть даже и самого легкого, усилия воли. И ты стоишь почти на краю платформы, в считанных сантиметрах от этой громадины, и наслаждаешься одновременным сплавом ужаса и чувства безопасности.

Танковую атаку не сравнить ни с чем. Но дрожь земли та же. Только вот они не сворачивают в последний момент и не проезжают мимо. У них нет рельсов, и движутся они с одной-единственной целью - похоронить тебя.

Я лежу в окопе, скрючившись в три погибели, стараясь вжаться каждой клеточкой своего тела в землю, примять траву и уйти вглубь, насколько возможно. Пусть даже это и невозможно.

Огромные черные машины ползут на нас.

Танковая бригада, не меньше.

Жарко, безумно жарко.

Скулу щекочет выгоревшая в сухое сено трава, но я не чувствую.

Мне хочется пить, хочется воздуха, хочется прохлады.

Но больше всего мне хочется жить.

Поэтому вжимаюсь в землю, краешком сознания понимая, насколько безумное и тщетное действие я совершаю. Не спрячешься.

В правой руке – кумулятивная граната РПГ-6, снаряженная залитым в нее тротилом. Я уже снял рукоятку и повернул запал.

Ветер дует в нашу сторону и меня обдает тошнотворным запахом отработанных газов дизельных двигателей. Но я почти не чувствую этого.

Готовлюсь к броску.

Танки ползут неторопливой шеренгой прямо на меня. Между ними редкой цепочкой рассыпались бойцы пехоты. Редкие деревца, торчащие то тут, то там, подминаются этими махинами как сухие травинки. Я вижу, как бронемашины перемалывают рыжеватый суглинок, словно песочное печенье крошится в детских пальчиках.

Дрожь земли становится невыносимой.

Это не поезд. Мимо не проедет.

Грохот гусениц и тракторное тарахтение моторов все громче.

Кажется, периодически меня подбрасывает вверх, и я взлетаю всем телом на несколько сантиметров над гуляющей ходуном землей. Словно весь мир вибрирует и прогибается под тяжестью этих огромных и фантастически тяжелых машин.

Теперь предстоит самое сложное.

Встать на колено и метнуть гранату, попав дном ее корпуса в броню. Тогда она взорвется. А мне бы лучше в этот момент уже лежать в канаве, вновь пытаясь вжаться в нее всем телом. Вжаться так, чтобы даже земля сжалилась надо мной и немного пустила внутрь – много не надо, достаточно десяти сантиметров.

Только у земли нет этих десяти сантиметров для меня.

Поэтому я уже мертвец.

Но прежде чем кануть в пучину забвения, я хочу сделать кое-что напоследок.

Последним усилием воли заставляю себя встать на колено и начинаю замах.

Дико щекочет ниже затылка в спине. Нервная реакция. Это страх, нет – это ужас. Преодолевая который я почему-то все равно выполняю многократно отработанное движение.

Я отрабатывал его днями и неделями. И вот наступил тот момент, когда надо в считанные секунды сделать то, чему так долго учился.

Может быть, в этом смысл всей моей жизни? Эти несколько секунд – видимо, только ради них я и появился на свет, прожил не один десяток лет, и все для того, чтобы правильно подготовить гранату к броску, встать на колено, совершить замах и попытаться поразить цель?

Как на замедленной кинопленке, несколько пехотинцев поворачиваются ко мне.

Грохот нестерпимый.

Сейчас я в самом беззащитном положении. Один против невероятно тяжелой бронированной глыбы.

Серые фигуры бойцов уже наводят стволы в мою сторону.

Только бы не дрогнула рука. И успеть бы бросить гранату.

Я преодолел страх перед танком. Остальное уже неважно. Палящие в меня пехотинцы теперь просто фоновый шум. Только бы успеть.

Мигом позже я скорее чувствую, чем слышу, грохот выстрела танкового орудия, и уже на границе ощущений обнаруживаю, что разум гаснет.

Опередили.

Автоматчики попали в цель. Цель – это я.

Кажется, мне теперь не успеть.

Но это и неважно. Впереди уже брезжит свет. Прохладно-голубой. Другой. Которому нет места в этом мире.

Мои глаза закрыты и сам я частично погружен в темноту, но прохладно-голубое сияние впереди настойчиво светит и тянет к себе.

Со все усиливающимся лязгом танк приближается и, не сбавляя скорости, проезжает по мне.

Меня обращает в крошево. Хруст ломающихся костей моего тела на миг прорезает мозг страшной кровавой болевой реакцией. И тотчас мысли гаснут, а боль становится нестерпимо невыносимой.

Я кричу.

Тело мое дергается в предпоследний раз.

Но прежде понимаю, что гранату из рук не выпустил.

И тогда я что есть мочи ударяю её боевой частью по твердому сплаву, окружающему меня со всех сторон и втирающему мое тело в землю.

Успеваю.

Прежде чем болевой шок сменяется полным параличом.

Я разменял себя на огромный танк.

Это последнее, о чем успеваю подумать, прежде чем испариться в белой вспышке взрыва…

- Андрей, ты чего? Приснилось что-то?

Я лежу с широко открытыми глазами, глядя в смутно виднеющийся над головой потолок.

Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит, и я хрипло ловлю воздух пересохшим ртом.

Что происходит? Где я? Кто вошел в мою комнату?

Аленка еще раз трогает меня за плечо.

Слышу ее голос:

- Андрей, ты в порядке?

На автомате отвечаю:

- Ален, прости, приснилось что-то, не хотел…

И только тогда начинаю осознавать, что происходит.

Видимо, мне снился кошмар. Наверное, очень долго и очень реалистично. Я с детства не шумел во сне.

Аленка незаметно исчезает в черноте дверного проема, успев прошептать напоследок:

- Ты кричал, долго…

Сознание продолжает возвращаться ко мне, и теперь я чувствую уже легкий стыд.

Конечно, случись такое лет двадцать назад, никто и не узнал бы – ни Кирилл, ни я – мы просто бы не вспомнили об этом с утра, Кирюха так и не услышал бы вовсе, очень уж крепко он спит. Да он и сейчас не слышит ничего. Вон, похрапывает, отсюда слышно.

Другое дело – Аленка.

Моя сонная возня разбудила ее и, видимо, я пыхтел достаточно долго, чтобы она решилась пойти и проверить, все ли в порядке.

- Прости… - зачем-то повторно бормочу ей вслед, но она уже ушла.

Чувствую легкий озноб.

Ну да, это потому что я покрыт холодным потом и даже простыня с одеялом - мокрые.

Приснится же такое.

Стоп.

А что, кстати, мне приснилось?

Какая-то техника. В ушах затихает грохот дизельных моторов и уходящая боль.

Кажется, мне снились танки.

Зачем? Не помню.

Перестилать отсыревшее белье сил нет.

Веки налиты свинцом, и я просто перебираюсь на сухой край кровати, стараясь не высовываться из-под одеяла, но и не касаться промокшей от моего холодного пота ткани в центре.

Полминутой позже я засыпаю.

Мне снится деревня и речка.

И что-то еще.

Уже неважно, что именно…

…Кажется, уже в следующую секунду меня будят звуки с кухни на первом этаже – я слышу звон посуды и голоса о чем-то переговаривающихся Алены и Кирилла.

Комната залита солнечным светом.

Пора вставать.

Какие-то мгновения не проснувшееся до конца еще сознание цепляется за обрывки уходящего сна, но несколько секунд спустя я уже не могу вспомнить, что мне снилось только что.

Да и неважно.

Одеваюсь и спускаюсь к ребятам.

Кирилл величественно высится во главе стола, с неторопливым удовольствием отхлебывая пиво из огромной кружки. Аленка готовит омлет.

- На троих, пожалуйста, - провозглашаю я, выходя из-за двери, и плюхаюсь по соседству с Кириллом.

Аленка оборачивается ко мне:

- Как спалось?

- В целом отлично, как всегда у вас спится. Не считая того инцидента с кошмаром. Извините, ребята, не хотел вас тревожить.

- Ладно тебе, никого ты не потревожил, - смеется Аленка, - Кирилл и ухом не повел, а я просто проверила, все ли у тебя в порядке, не влез ли грабитель в твое окно, очень уж ты свирепо рычал.

Я уже и не вспомню, что именно мне снилось. Что-то про войну. Но какой-то маленький, совсем малюсенький червячок тревоги гложет душу где-то в дальнем её уголке.

- На чем мы вчера остановились? – деловито уточняет Кирилл.

- Ну, мы разговаривали. Потом ты ушел спать. Как обычно внезапно, без объявления войны.

Это дело привычное. Когда Кирилл понимает, что пресытился алкоголем и впечатлениями, он просто встает и уходит, ложится на кровать и моментально засыпает.

Очень мудрая и сбалансированная тактика.

- Ребята, вы помните вообще о чем говорили? – интересуется Алена, раскладывая горячий завтрак по тарелкам.

- Ну, эээ… - Кирилл хохочет, - в целом – помним!

Мне самому интересно, до чего же мы в итоге договорились, так как в голове, честно говоря, шумит до сих пор. А Аленка, очевидно, слышала все наше громкое и бурное обсуждение.

- Не томи, Аленка, освежи наши воспоминания, - улыбаюсь и я.

Аленка ставит на стол перед нами тарелки с горячим нежнейшим омлетом, салат, сыр и прочую снедь.

Кирилл тем временем уже пытается плеснуть мне пива в чудом возникший под носом высокий бокал. Однако я отказываюсь. Не сейчас. Мне нужен кофе.

- В целом, ребята, я не очень поняла. Вы очень бурно и сбивчиво говорили. Но, мне кажется, вам стоит еще раз все обсудить.

Да, она права.

С другой стороны, что здесь обсуждать? Я не знаю ответа на главный вопрос – что делать дальше? О чем и спешу сообщить собеседникам.

- Как что делать, Андрей? – кажется, даже Аленка уже всерьез озадачена всей это историей. – Ты Сергею этому своему звонить будешь?

Почему мы, мужчины, всегда готовы на подвиги, но нуждаемся в мелких подсказках наших женщин на этом тернистом пути?

Как я сам не сообразил. Будто бы мне действительно нужно разрешение и команда. Смеюсь, но мне уже не смешно. Достаю телефон. Звоню в режиме «громкой связи».

На том конце слышу гудок, другой, третий…

- Молодец, быстро сработал, - как обычно, слышу «мулудец, сруботал».

- Спасибо. Привет. Я на громкой связи.

- Привет. Нормально. Вопросы возникли?

- Теперь вопросов много. Но есть и неприятные мысли.

- Иначе и быть не могло. Что думаешь дальше делать?

- Да что скажешь. Мне интересно.

- Когда приедешь?

Смотрю на Кирилла. Он разводит руками.

Понимаю.

Это не твоя война, товарищ.

Смотрю на часы. Десять утра.

- К вечеру буду на Чайковского.

В трубке тишина, но я чувствую – доволен.

- Хорошо. Приезжай. Жду.

Отбой.

Аленка с тревогой смотрит на нас. Но больше – на Кирилла.

Кирилл безмятежен и счастлив.

О, как я хотел бы заиметь толику его благодушия!

Но в текущей реальности это невозможно. И я понимаю Кирилла. Он свою историю прожил. Все когда-то случившееся воспринимается им сейчас уже как доисторическая эпоха. В сущности, он остался тем же ищущим, жадным до эффективных решений разумом, но теперь он решает другие вопросы.

Не пытается хакнуть этот мир.

Ты повзрослел, Кирилл, обзавелся семьей и недвижимостью. И хотя отныне вся сила твоего интеллекта по-прежнему направлена на решение невероятных задач, тебя интересуют другие результаты. Теперь это просто способ обеспечить достойное существование своей семье и кто я такой, чтобы судить тебя?

В конце концов то, что я воспринимаю как подвиг, для тебя лишь ремесло. Мне ли решать за вас, мои любимые друзья, что для вас лучше и чего достоин Кирилл?

Я даже не испытываю ни на йоту никакой скрытой обиды.

Просто кто-то уже пережил невероятное, а я только-только погружаюсь в эту историю. Вот когда закончится, тогда подумаем еще раз.

- Кирилл, спасибо за вечер… и за информацию.

Встаю, жму ему руку.

Он смотрит на меня с теплотой и радостно пожимает мою ладонь.

Аленка хмурится немного, но это не в мой адрес:

- Андрей, приезжай. Мы всегда тебе рады.

- Аленка, спасибо! Я вас люблю! Мне пора.

Она неожиданно хмыкает и сообщает:

- Ты на такси приехал? А уезжать как собираешься? Я тебя доброшу до станции.

Пару лет назад Алена получила «права», что очень украсило жизнь Писаревского, это я знаю, и на эту тему мы все вместе неоднократно шутили. А сейчас и моя жизнь упростится. Мысленно возношу хвалу небесам, Кириллу, Аленке и отделению ГИБДД, выдавшему ей водительское удостоверение, и торжественно следую за ней к гаражу.

Мы сэкономили массу времени, это правда.

Если бы я вызвал такси, то в этот отдаленный уголок Подмосковья машина прибыла бы в лучшем случае через час. Еще два-три часа в дороге до вокзала – точное время прибытия зависит от пробок на перегруженных московских дорогах. И я был бы на Ленинградском вокзале в лучшем случае через три-четыре часа.

Сейчас же мы доезжаем до станции за пятнадцать минут и, волею восхваленных мною недавно небес, я тут же сажусь на электричку. Дорога до «Сапсана» занимает в общей сложности часа полтора. Билет куплен по дороге через мобильное приложение, и вот я уже гордым шагом триумфатора захожу во второй вагон, нумерация с головы поезда.

По дороге, уже на перроне перед «Сапсаном», едва не падаю, столкнувшись со странной разношерстной компанией. «Наверное, интуристы», - равнодушно мелькает в голове. Чернокожий культурист, спортивного вида крупный европеец, худощавый азиат (или представитель коренного населения Америки, индеец – я не очень так из себя антрополог, или как там это называется), а с ними два типично московского вида подростка: сутуловатый худощавый юноша лет двадцати с небольшим и хрупкая девочка, по виду – студентка младших курсов, с традиционно ярким для ее возраста макияжем, отвратительно-синими (помада!) губами и множественным пирсингом в ушах.

Странная компания, и она привлекает внимание. Даже я, отчаянно спешащий занять свое место в вагоне, не могу не заметить эту экстравагантную группу среди дежурной перронной толкучки.

Вещей у них практически нет, и ничто не сковывает их движения, однако здоровенный афроамериканец каким-то образом умудряется застыть у меня на пути в самый неподходящий момент. И я, запнувшись о внезапно выросшие передо мной мощные ноги, едва не испачкав мокасинами брюки его явно дорогого, сшитого на заказ костюма, лишь чудом не теряю равновесие.

- Астарожна тыц-пердыц! – вдруг выкрикивает он мне вслед, впрочем, совершенно беззлобно, и мне становится смешно. На языке вертится пара пришедших по случаю острот, но время поджимает и я, минуя назревающую перепалку, рассеянно машу рукой в ответ и бегу к своему вагону.

Все сошлось очень удачно. Пусть почти впритык, но я везде успел. На каждом этапе своего пути.

У дверей меня встречает проводница.

Предъявляю ей электронный билет на экране смартфона и, после секундного сканирования QR-кода, с легким сердцем заныриваю в вагон и следую к указанному в билете месту.

Уже вечером я буду в Санкт-Петербурге.

На душе тревожно, но предвкушение возвращения в самый любимый волшебный город наполняет меня изнутри теплом и радостью.

Поехали!

***

В голове прояснилось не сразу.

Но уже сквозь мутную пелену на глазах и оглохшие, словно заложенные ватой уши, к нему стали просачиваться возвращающиеся ощущения живого мира.

Вместе с тошнотой и головокружением.

Мутило неимоверно.

Плохо было настолько, что он вдруг ощутил какую-то животную боль и тоску. Хотелось поднять голову и завыть. Желание было столь велико, что он бы, пожалуй, так и сделал бы. Но голова была зафиксирована неподвижно. Будто проволокой к дереву примотана.

А через мутную роговицу глаз жарким раскаленным буром в его мозг бил яркий пучок света фонаря.

Барбос приходил в себя.

Первое, что он вспомнил – плохо. Все пошло очень плохо, совсем не так, как было задумано.

Потом он вспомнил чувство жуткого страха, которое испытал перед тем, как отключился.

В этот момент телу вернулось осязание, и он почувствовал, что все еще хуже.

Руки стянуты сзади чем-то холодным и причиняющим неоправданно острую боль – словно бы металлической проволокой. Он сидит на сырой холодной земле, притянутый к дереву, ощущая спиной каждый бугорок толстой сырой жесткой коры. Ноги вытянуты, но тоже связаны. Он бросает короткий взгляд вниз – да, это проволока. Колючая проволока. Местами ржавая, но еще прочная.

Напротив стоит автомобиль и светит фарами в упор, прямо на него. Наверное, он как клоун на арене – виден весь целиком, до последнего миллиметра.

Между ним и автомобилем мутным черным пятном застыла человеческая фигура. Барбос не видит наверняка, но чувствует, что фигура обращена к нему лицом.

Теперь он начинает ощущать не только тошноту, боль и жажду, но и холод.

Холод проникает в него снизу, из мокрой сентябрьской ночной земли, на которой он сидит сейчас, но кажется, что еще больший холод морозит его изнутри.

Так плохо ему не было никогда.

- Друг мой, Вы еще не знаете что такое «плохо».

Щурясь от рези в слезящихся глазах, Барбос пытается вглядеться в мутнеющий перед ним силуэт и издает какой-то хрип пересохшим горлом.

- Не утруждайте себя, молодой человек, помолчите, сэкономьте силы, мой вам совет.

- Т-ты… ты кто? – наконец выдавливает из себя Барбос.

Звучит гулкий смешок и у Барбоса отнимается левая щека.

То есть, это был не смешок. Ему просто отвесили хлесткую пощечину.

Его опоражнивает. На себя, на живот и на штаны. Но мутить не перестает. Запах собственной рвоты только усиливает тошноту.

Равнодушно-бесцветно ему командуют:

- Молчать. Говорить когда прикажу.

Барбос ловит ртом воздух и торопливо кивает – понял, мол, гражданин начальник.

- Я тебе сейчас сделаю самый дорогой подарок в твоей жизни, - голос незнакомца спокоен и тих.

Барбосу плохо, но он нутром чует – сейчас важно, возможно, важно так, как никогда раньше за всю его биографию, понять что происходит. И сквозь шум в голове он жадно пытается расслышать все, что ему говорят, каждое слово.

- Ты думаешь, что лучший подарок – это жизнь? Ошибаешься. Иногда лучшим подарком становится смерть, освобождающая от страдания. Но и она может не освободить от него до конца. Понять почему и для чего ты страдаешь – вот главное.

- Просто чтобы ты понимал – страдание не очищает. Оно не делает человека тоньше и возвышеннее. Оно превращает его в визжащую скотину, в тупое животное, мечтающее только об одном – скорее прекратить эти муки, любой ценой.

Барбос понимает, что речь идет о чем-то неприятном. Страдание. Неглубокая мысль его цепляется за эту информацию и подсознание вдруг вгоняет ему в горло деревянный клин. Он захлебывается спазмом ужаса и мучительно кашляет.

- Особенно страшно для человека, что он - разумное животное. Обладание рассудком делает страдание невыносимым. Для того, чтобы уменьшить муки, некоторые счастливчики из породы людей умудрялись даже лишиться разума.

Барбосу ощущает онемение во всем теле. Не только из-за жгущей его кожу и проколотые мышцы ржавой колючей проволоки, не потому что конечности затекли.

Парализует ужас. Словно в прорубь опустили, и от холода свело все тело.

- Еще страшнее и больнее, когда человек не понимает, почему его подвергают таким мукам. Схваченный разведчик пытается утешить себя тем, что принимает страдание за правое дело. Пленник террористов знает, что даже в их вычурном издевательстве над ним есть какой-то смысл и логика, даже если понятная лишь его мучителям – идеология, что тут скажешь. Даже жертва в лапах маньяка и то способна осознавать происходящее с ней, понимать что все не просто так, что доставляемая ей боль – это попытка психопата усладить собственные чувства.

Челюсть сводит до хруста в скулах. По подбородку стекает слюна, но Барбос не чувствует этого. Его глаза остекленели, а сердце леденеет. Тело словно отбито молотком мясника и потому потеряло чувствительность. Холод расползается из плечевых суставов в онемевшие кисти. Пульс тяжело стучит в висках.

- Самое ужасное - это когда страдание тебе причиняют без всякой видимой логики, даже не для развлечения мучителей. Однажды ты приходишь в себя в неизвестном тебе месте, беспомощный и беззащитный. Перед тобой темнеет чей-то силуэт, глаза слепят фары. Ты сидишь на холодной сырой земле, стянутый ржавой колючей проволокой, не понимая, как ты сюда попал, и что происходит. И вдруг тебя начинают истязать. Бить. Отрезать по кусочку твоего тела. Местами немного поджигать. Равнодушно и бесстрастно. Без какой-либо, кажется, цели. Без малейшего видимого удовольствия. Без отвращения. Без всяких эмоций. Истязать и молчать. Не объясняя смысл того, почему это происходит с тобой. Не давая подсказки, что от тебя требуется, чтобы прекратить муку и сколько вообще это может продолжаться. Поверь мне, мальчик мой, что хуже этого ничего быть не может вообще.

Барбос пытается дышать, но дышать почти не может. Его зрачки расширены до границ радужной оболочки. Он снова близок к обмороку. Он даже не замечает, что прямо сейчас мочится в штаны. И не только мочится.

- Итак, уважаемый, прими же самый дорогой подарок в твоей жизни. Он заключается, дружок, в том, что сейчас я все-таки объясню тебе, зачем и для чего будет происходить то, что скоро начнется. И, так и быть, в порядке дополнительного бонуса, я признаюсь, что информирую тебя специально. Мне не нужно, чтобы через полчаса ты потерял рассудок или умер раньше времени. А времени нам потребуется немало. Ты понимаешь?

По щекам Барбоса катятся слезы, но он не чувствует их. Он видит только черный силуэт, заслоняющий весь мир.

Может, уже достаточно на сегодня?

Может, это дурной сон?

Точно. Сейчас все закончится, как только одурманенный мозг переключится в режим полного забытья.

Барбос облегченно выдыхает.

И тогда неизвестный наклоняется к его лицу. Барбос успевает разглядеть старый широкий шрам, спускающийся на лоб из-под аккуратно зачесанных набок волос. А от сегодняшних повреждений, кажется, на нем нет и следа. Незнакомец подносит губы к его уху и начинает что-то рассказывать тихим шепотом.

Барбос не хочет слушать, еще даже не зная, о чем пойдет речь. Вся эта история хреновая. Весьма и весьма хреновая. И сон не кончается.

Заткнуть бы уши и послать этого урода куда подальше. Но беспомощен Барбос. Змеиным шипением чужой голос сверлит его голову.

То, что он слышит, сдавливает горло и вызывает тошноту где-то глубоко внутри.

Он теряет сознание за пару секунд до окончания короткого шепота. Лицо его белее белого. Обморок на грани разрыва сердца.

К сожалению для Барбоса, лишь на грани.

Глаза его закатились. С темных мокрых бровей на щеки изредка капает кровь, неторопливо стекающая из рассеченной колючей проволокой кожи лба. Черные в предрассветных сумерках струйки соединяются на остром подбородке и крупными тяжелыми темными каплями срываются вниз, ежесекундно питая огромное бурое пятно на старой футболке.

***

Здесь всегда ветра и всегда свежо.

Свежо так, что бывает холодно даже в летнюю жару.

Как принято говорить: это Питер, детка.

До улицы Чайковского от Московского вокзала – десять-пятнадцать минут езды на такси по «пробкам». Самый что ни на есть центр. Да и пешком не сильно дольше.

Тем более, что жители северной столицы привыкли много ходить. В отличие от москвичей, ориентированных на максимально быстрый и необременительный способ перемещения из одной точки города в другую, петербуржцы действительно любят ходить пешком. Если москвич понимает, что до нужного ему места можно домчаться на метро, буквально пару станций, он поедет на метро. Если он видит, что пункт назначения находится в стороне от подземки, он вызовет такси. В его сознании все предельно четко: понятия «дойти пешком», если дорога занимает больше 3-5 минут, не существует вообще.

Житель Санкт-Петербурга поступает иначе.

Ему плевать на климат и непогоду.

Транспорт для него – не основной способ перемещения из точки А в точку В, а, скорее, вынужденное решение. Применяемое только тогда, когда дорога пешим ходом выходит совсем уж далекой.

Мне всегда хотелось думать, что такое поведение типичного петербуржца связано с эстетикой. Ибо настоящий петербуржец идет пешком не потому, что пытается сэкономить деньги или очень любит ходить на своих двоих. Нет, он просто настроен в первую очередь на удовольствие от метафизического контакта с родными проспектами и домами. Каждый его пеший поход – это общение с любимым городом. Он не просто шагает – он впитывает энергетику.

При этом, спроси его: почему он так любит ходить пешком – не ответит. Возможно, даже, начнет спорить, опровергать. Объяснит, что он не идиот, и пешком ходит только в крайних случаях. Но вы просто приезжайте в Питер и посмотрите сами.

И не в том дело, что Санкт-Петербург в разы меньше, чем Москва. И не в разнице среднего дохода у москвича и петербуржца.

Дело именно в близости человека и каменных стен.

Я думаю, что фраза «наши люди на такси в булочную не ездят» была придумана именно ленинградцем. Потому что в Москве такая поездка – дело обычное. В Питере – нет. Там и в более отдаленные места пойдут ногами.

Возможно, я идеализирую город и его жителей. Но это неудивительно.

Ведь именно здесь можно ощутить настоящую живую энергетику. Вопреки достаточно гадскому климату и неудачно выбранному расположению города (поговаривают, что назначь царь Петр место строительства полутора десятками километров южнее или даже севернее – не было бы таких ветров, не было бы наводнений, пронизывающего холода и всех прочих прелестей климата устья реки Невы, впадающей в Финский залив).

Настоящий петербуржец непогоды не замечает. Сие становится понятно мне, когда я кутаюсь во все имеющееся у меня тряпье, а в это время худенькие подростки, из местных, шагают навстречу по тем же тротуарам в шортах и майках.

Вот они какие. И я люблю их. Потому что они – часть этого города. И город не был бы таким, если бы не люди, живущие в нем. Которые бы не были собой, если бы не жили в этом городе.

Сейчас я чувствую привычно накатывающую эйфорию. Она всегда приходит ко мне, когда я приезжаю сюда. И внезапно события последних двух дней вдруг перестают страшить. В прохладе каменных стен, кажется, растворяются любая нервозность и испуг.

Я в Санкт-Петербурге. А значит – все правильно.

Вдыхаю холодный влажный воздух всей грудью и улыбаюсь.

Прохожие почти не реагируют. Разве только пара человек вдруг тоже тепло улыбаются мне в ответ, словно я смотрел на них.

Это Питер, детка.

Сажусь в такси и, с по-московски купеческим шиком, диктую адрес: Чайковского, 7.

Я еду домой.

Потому что дом – это там, где тебя любят.

А если даже любить некому – это то, что любишь ты.

Поэтому я снова счастлив.

Сегодня у меня будет интересный вечер.

Мне так хорошо, что я нахожу в себе эмоциональный ресурс и не суечусь.

Я знаю правила.

Сергей придет в «Шерлок» примерно к 11 вечера. Как обычно. Вряд ли – раньше. Значит, время есть. Потому самое лучшее, что я могу сделать сейчас – это поспать пару часов.

Ведь интуиция подсказывает мне, что силы еще понадобятся.

И я вхожу в дом, бросаю сумку в угол, а сам забираюсь на кровать. Два часа сна не отнимут много времени, тем более в масштабах всего времени Вселенной. А мне этот отдых сослужит добрую службу. Как бы я не был возбужден и обманчиво бодр сейчас.

Мне хорошо, и я мгновенно засыпаю.

Потому что все происходит так, как надо.

***

Юнона откинула спинку кресла и возлежит в максимально расслабленной позе с полузакрытыми глазами.

За окном мелькают прекрасные в свете клонящегося к горизонту солнца пейзажи.

Скоростной поезд мчит ее в Санкт-Петербург. По большим взрослым вопросам.

Еще два дня назад она и помыслить не могла о том, что сумеет вписаться в такую крутую историю.

А теперь она едет по серьезному делу в окружении брутальных мужиков и ехидного хипстера в другой город.

Везение – штука эфемерная. Никто не сможет объяснить, почему кому-то везет по жизни, а кто-то обречен на постоянные неудачи.

В общем-то, она не причисляет себя к отряду везунчиков, жизнь ее побила, и она никогда не пыталась убежать, выскочить из собственной личной истории, отдавая свое будущее на волю судьбы с неожиданно зрелым фатализмом взрослой женщины.

Но теперь ведь что-то случилось. По-настоящему крутое.

Ради этого она готова была терпеть соседство долговязого дрища, которого эти жуткие, но, вроде бы, неопасные дядьки посадили с ней в соседнее кресло.

Ради этого можно было бы даже соврать родителям, уехавшим на отдых и в ближайшие полторы недели никак не грозящим потревожить ее покой личным присутствием – мол, я дома, все в порядке, если что-то пойдет не так – вызову бабушку.

Только не теперь.

Главное, чтобы родители не дергались. Специально врать не буду. Не создадим лишнего шума и как-нибудь разберемся без бабушки.

Никто из них вообще не знает, как ей порой приходилось разбираться. Ни мама со своим мужем, уехавшие на отдых, ни бабушка.

Юнона улыбается и меняет трек на планшете.

Она всегда слушает музыку. И всегда носит с собой планшет.

Интуиция подсказывает ей, что она находится в нужном месте в нужное время. Будь что будет. Тимошка не даст ее в обиду. Она смотрит на смешного чернокожего спутника, о чем-то переговаривающегося со своими подельниками, и улыбается.

Ради поездки в Питер можно и потерпеть общество этих старых хрычей.

Папа, папка, видел бы ты меня сейчас.

Я уже совсем взрослая. Я делаю очень важное дело. Я сама. Сама!

В трех метрах от Юноны над дверью висит большой экран, где светятся цифры: Speed 220 km/h, Temp 12°C. За окном плавно скользят живописные ландшафты. Вагон нежно, неуловимо мягко покачивает, и в теле разливается сонная нега. Словно большой сильный дракон несет ее навстречу новым приключениям.

Она сама не замечает, как засыпает…

…и тут же ее будит Тимошка.

- Вставай детачка, приехали.

Юнона вскакивает, еще не проснувшись. Привычный рефлекс. Оставаясь отчасти в полусне, она уже дежурно реагирует:

- Извините, я не нарочно. Сейчас исправлю…

Тимошка смеется:

- Девачка, ты ничего не сделала плохого. Прасыпайся. Дабро пажалавать в горад на Неве!

Рядом шевелится Тема.

За окном все затянуто серой пеленой. Дождь и туман.

И вдруг в каком-то неожиданном разрыве облаков мелькает краешек заходящего светила.

Серость огромного пространства на миг озаряется оранжевым всполохом пучка солнечных лучей, и Юнона тотчас же просыпается.

Она схватывает самим сердцем этот случайный подарок питерской природы и сразу понимает, что уже бодра как никогда.

- Добрый знак, тыц-пердыц, паедем на Че, - ликует Тимошка.

- Че?

- Чайковского. Сама увидишь.

Юнона смотрит в окно и отчего-то сердце ее ликует. Она не замечает пристального взгляда Сат-Ока, внимательно наблюдающего ее реакцию на город.

***

Когда моя голова касается прохладной подушки и веки смыкаются, я чувствую краешком уходящего сознания, как закатываются глаза куда-то глубоко вверх, и это уплывающее от меня физическое ощущение моей реальности уже становится частью сна, в невесомость которого я проваливаюсь незамедлительно.

Наконец-то каждое мышечное волокно уставшего тела расслабляется, и каждая клеточка моего организма облегченно отключается от тревожной суеты минувшего дня, сосредоточившись на регенерации митохондрий – природных аккумуляторов.

Как говорится – вам может показаться, что я бездельничаю, но на клеточном уровне я чрезвычайно занят.

Уж я-то сумею использовать эти несколько часов сна с максимальным КПД!

…Кажется, тотчас же будильник ржавой пилой вгрызается в мозг.

22.30

И когда успело время пролететь?

Лучше бы и не ложился.

Теперь ощущаю, что тело мое только-только решило расслабиться по-настоящему, и потому сейчас я чувствую себя Гулливером, по которому прошлась бомбардировкой воздушная армада армии лилипутов. Организм словно разобран на части, и не в моей власти сейчас хотя бы попытаться его собрать воедино.

Я распластан под одеялом и одного лишь усилия воли уже недостаточно, чтобы заставить себя шевельнуться. Мышцы на биологическом уровне отключены от управляющего центра, объявившего забастовку где-то в глубине моего мозга.

Надо спать. Дальше. Часов пятнадцать как минимум.

Нет.

Не надо сейчас спать. В голове, словно книга-раскладушка с объемными картинками-аппликациями, легко и ясно раскрывается объемная панорама грядущих событий еще не законченного дня.

Сергей. Эмиссар. Я снова в Питере.

И меня ждет, похоже, самая интересная история в моей, в общем-то, не бедной на события жизни.

Тотчас обжигает адреналин. Кажется, кто-то не мог шевельнуть ни одной конечностью несколько секунд назад? Не знаю, о ком речь!

Почему-то я уже сижу. А парой секунд позже ощущаю, как холодит босые ноги необогреваемый пол, и, вместе с мурашками легкого озноба, по спине струится электричество приятного нервного возбуждения.

За окном темно, лишь свет фонаря бросает на стену растянутый в неправильный четырехугольник отсвет квадрата окна.

А я одеваюсь, стараясь не нарушить краешком своей тени эту уютную световую проекцию.

Мне хорошо. Я чувствую, что впереди меня ждет что-то действительно интересное.

И я там нужен.

***

Заехали и разместились хорошо. Выгрузившись из двух такси, компания вошла с дороги через арку прямо в классический питерский двор-«колодец», где в пахнущем затхлостью угловом подъезде (вернее будет говорить – «парадной»), наполовину утопленный в землю (зайдя в дом, надо было… спуститься на три ступеньки), прятался мини-хостел с забавным названием «Чижик-Пыжик». Коридор и три двери по правой его стороне. Как раз для всей честной компании, никого постороннего. Юноне выделили комнатушку в самом конце коридорчика, самую маленькую, одноместную. Мужчины заняли две другие комнаты: Тимошка с молчаливым индейцем, Барт с Темой.

Юноне здесь нравилось решительно все: огромные толстостенные оконные проемы, мрачноватый затененный двор, даже холодный пол и чуть отдающий плесенью воздух подъезда! Еще проезжая к месту «выгрузки», как назвал это Барт, она прилипла к окну, раскрыв рот и стараясь не дышать, словно боялась, что стекло может запотеть и вдруг случайно скрыть от нее какой-то маленький кусочек открывающегося города. Она же почуяла жадность ко всему этому и не желала упускать из поля зрения ни самого малюсенького штришочка, ни единой детали! Юнона сразу поняла, что здесь не может быть второстепенного и малозначительного.

На Чайковского было ветрено. Ветер дул вдоль всей улицы, словно в вытяжной трубе, но Тимошка объяснил, что это цветочки - на перпендикулярном Литейном проспекте дует сильнее, там тянет от Невы. Да, Нева была рядом, и Юнона чувствовала ее торжественную близость где-то за парой кварталов старинных каменных домов. Ее переполнял восторг, чуточку замешанный на легком страхе перед неизвестным, перед тем, что ожидает ее впереди.

Едва она успела разложить вещи в комнате, раздался деликатный стук.

- Кто там?

- Вихади, тыц-пердыц, абсуждать будим! – радостно выкрикнул Тимошка из-за двери.

Юнона выглянула в коридор - вопреки ожиданиям, вся команда ждала ее не в самой большой из комнат, которую, как Юнона уже решила по опыту прошлой ночевки, будут использовать в качестве оперативного штаба, а просто в проходе, одетые по-уличному. Барт уже отпирал входную дверь, сразу за ним был Сат-Ок, Тема стоял вполоборота к ней, словно дожидаясь ее выхода, а Тимошка с ухмылкой навис прямо над входом в ее комнату, поочередно поглядывая то на Юнону, то на Тему и, кажется, немного подхихикивая.

- Чего смеешься? – мрачно пропыхтела Юнона, торопливо обувая полусапожки и срывая с вешалки ветровку.

- Свитарок паддень пад куртейку красавица, гыгыгы, свижо в этих щиротах, тыц-пердыц, - проигнорировав вопрос, радостно отрекомендовал Тимошка.

Секунду поколебавшись, она метнулась к шкафу-купе и выдернула оттуда шерстяной свитер «с оленями» и высоким горлом – свою особую гордость, который, как ей показалось, в этом городе будет сидеть на ней особенно органично и уместно.

Уже вечерело и ветер, кажется, усилился. По крайней мере, когда они вывернули из арки на тротуар улицы Чайковского, задуло так, что Юнона с благодарностью взглянула на Тимошку, давшего своевременный совет по части одежды.

А передние ряды их маленького отряда уже пересекали улицу и заруливали в небольшое кафе, вход которого приветливо переливался светодиодной лентой за стеклянными дверями.

Тема шел замыкающим, галантно пропустив Юнону перед собой при выходе из дома, да так и не решив почему-то с ней поравняться. А она шагала, глядя в широченную спину Тимошки, помимо теплой куртки с меховым воротничком, нацепившим какое-то подобие шапки-ушанки с залихватски торчащими в стороны концами «ушей». Две небольшие ступеньки - и они вошли в помещение. Накрыло теплом и запахом кофе, корицы, выпечки и всяческого уюта. «Обязательно закажу глинтвейн», - почему-то решила Юнона.

- И не вздумай спиртное заказывать! – вдруг обернулся к ней Тимошка. Тема сзади прыснул. Юнона насупилась было, но решила не дуться.

- Я и не собиралась, вот еще!

Столики были широкие, низкие. Компания пристроилась у двух сдвинутых столов в мягких, тоже невысоких, креслах. Юнона сразу утонула в упруго обнявшем ее сидении, Тема тоже явно наслаждался комфортом, откинувшись на спинку. Сат-Ок, по-прежнему молча и даже с каким-то непроницаемым безразличием, сел на край кресла, да там и остался, скрестив руки на груди, не касаясь мягкой ткани прямой спиной. Барту и, особенно, Тимошке, было явно тесновато – огромные мужчины с некоторым усилием втиснулись в рассчитанные на более субтильных людей кресла.

Барт внимательно осмотрел помещение и тихо сказал:

- Через пару часов будем дело делать. Пока можно по кофе и произвольная программа.

- Это как? – уточнил Тема.

- Свободное время. Можете сейчас прогуляться, можете в магазин зайти, театр, библиотеку, но в 23:00 чтобы все были на том же месте здесь.

Тема покосился на Юнону. Юнона покосилась в ответ.

- Кофе-то выпить можно? – мрачно поинтересовался молодой человек.

- Можно.

- Так нам уйти «надо» или «можно»?

Барт улыбнулся:

- Можно. Можно и не уходить. Но вот спутница наша явно рвется пройтись по городу, а ты же не оставишь ее одну?

- А вы?

- У нас литучка па сваим вапросам, - захохотал Тимошка.

- Тогда мне латте! – выпалила Юнона, бросив уничтожающий взгляд на Тимошку - мол, видишь, я о спиртном и не помышляла.

- А мне эспрессо. Двойной, - улыбнулся Тема. – За десять минут управимся и совещайтесь.

Однако, когда принесли заказ, троица эмиссаров уже вела обсуждение, не обращая внимания на ребят. Вернее, Барт с Тимошкой вели оживленный диалог, а Сат-Ок молча слушал. Кажется, Барт и Юнона начали понимать распределение ролей в этом загадочном коллективе и потому уже не удивлялись.

Тимошка был немного взволнован. Барт спокоен, но внутренне напряжен. Сат-Ок безразличен.

- И кагда упыря этава ждать типерь?!

- Сюда сейчас не придет, это уже хорошо, будет время…

- Какое там в жопу время тыц-пердыц, глазам маргнуть ни успеем, а он тут как тут!

- Тебя не это сейчас волновать должно.

- А миня «ни это» сейчас и валнует. «Ни это» миня валнует сильна-сильна, но гиде красавчика искать? Никто ни знает. А вот упырь этат кругами ходит, все ближе, так я за рибят валнуюсь тыц-пердыц, ни за сибя, ни за тибя.

- Не бубни. Зинаида Сильвестровна просчитывает варианты.

- Ана прасчитает, куда там! Апять скакать туда-суда будим, пака рибят в Путь справадили!

В памяти у Юноны и Темы одновременно всплыли строчки объявления «Регистрация Путников состоится…» Это что, их что ли в Путь спровадят? Однако перебивать не решились.

- Других-то вариантов нет. Или определяемся с Путем, или привет, товарищ комиссар.

- А если ни успеем апридилитса, то упырь придет и кто тут временный – слазь, ага.

- Не паникуй раньше времени. Сильвестровна нас разве подводила когда-нибудь?

- Ана ни падвадила, да. Только и жопа такая первый раз тыц-пердыц, ага.

Тема не выдерживает:

- Упырь – это Фырч? А что за красавчика вы ищете? И что просчитывает ваша Сильвестровна?

Юнона пищит следом:

- Давайте, выкладывайте, чего нам еще не рассказали.

Барт выразительно глядит на часы:

- На все ваши дополнительные вопросы, уважаемые коллеги, вы получите ответы ровно через один час сорок девять минут. А пока предлагаю вам с пользой для себя провести это время. Гарантий, что выпадет еще возможность экскурсии по городу, никто не даст. Идите уже, дайте дядям поговорить.

Юнона хмурится, но отодвигает опустевший бокал с остатком молочно-кофейной смеси, вскакивает и мрачно натягивает на себя ветровку. Тема поднимается следом.

- В бары ни захадить, спиртнова ни пить! – грозно кричит им вслед Тимошка, и Юнона, на секунду развернувшись на выходе, раздраженно показывает ему язык. Тот громогласно хохочет в ответ и отворачивается к Барту.

Ребята выходят на тротуар.

Чего тут смотреть-то сейчас? Уже темно. Хорошо хоть ветер, кажется, начинает стихать.

- Ты здесь бывал когда-нибудь? – вдруг спрашивает Юнона, как будто моментально забыв о маленькой размолвке с эмиссарами.

- В универе ездили с ребятами один раз на выхи. Мало что помню, - смущенно улыбается Тема. Он действительно здесь был тогда, но все пошло как-то неправильно. Очевидно, неправильно все пошло еще в тот момент, когда они с друзьями решили отметить отбытие в Санкт-Петербург за четыре часа до отправления поезда. Дальше события понеслись в феерии пестрых и не очень четко различимых красок, перемежающейся провалами в памяти. В целом, особой разницы с центром Москвы Тема тогда не заметил – бары, пабы, магазины, подъезды и море алкоголя. Словно на метро побухать прокатился, только ехал дольше. Сейчас он даже не смог бы вспомнить в какое время года они тут побывали, и какая погода стояла.

С погодой, впрочем, все было более-менее ясно. Погода здесь, как правило, достаточно однообразная.

- Знаешь анекдот про погоду? – навевает ему ассоциацией.

- Какую еще погоду?

- Питерскую.

- Нет, расскажи!

- У жителя Санкт-Петербурга спрашивают – как погода? Он отвечает – дождь. Его спрашивают – давно? Он в ответ – с 1703 года!

Юнона хохочет. Видимо, 1703 – это год основания Санкт-Петербурга, соображает-то она шустро и от этого становится довольна собой и настроение резко поднимается.

- А давай по дворам пройдемся, - вдруг выдает она идею, - тут должны быть очень интересные дворы, я читала и фотки в инете смотрела.

Тема не хочет заплутать, но кто здесь джентльмен, в конце концов? Он кивает, и ребята сворачивают в первую попавшуюся арку.

Кажется, им везет. Они сразу попадают в проходной двор, а не глухой «колодец». Массивные стены старинных домов выстроены лабиринтом с проходами неравномерной ширины, но это и интересно!

Впереди слышатся голоса. Мелькают огоньки нескольких сигарет. И, вывернув из-за очередного угла, ребята едва не влетают в компанию парней. Человек пять-шесть. Они сидят на корточках и пьют пиво из жестяных банок. Проход перегорожен ими, и Тема с Юноной останавливаются.

- Братишка, постой-ка, куда такой красивый с телочкой идешь? – раздается хриплое.

Начинается. И Тема вдруг начинает смеяться. Хулиганы. Третий раз за три дня, ну надо же.

- Не понял, чего веселимся? – тот же голос.

Вдруг огрызается Юнона:

- Пройти дайте!

Парни разом как по команде встают. Тема не успевает и глазом моргнуть, как двое или трое оказываются за их спиной, еще трое – прямо перед.

- За тебя телка ответ держит? Ты чо такая дерзкая? А ты, лох, упал отжался, быстро!

***

До рассвета еще далеко, но край неба уже светлеет.

По ночной Москве в сторону Центра едет черная «трешка» БМВ в кузове Е91.

За рулем сидит мужчина средних лет. Подтянутый, скорее поджарый, чем худой. Похож на отставного военного. Или сотрудника спецслужб.

На заднем сиденье лежит то, что несколько часов назад было Барбосом. Тот, кто. Существо живо. Но человека в нем распознать чрезвычайно сложно. Существо дрожит, но не от холода или страха. Это рефлекторная реакция организма, находящегося на грани непрестанной беспросветной боли. С ним сделали что-то ужасное.

На задней полке прямо над дрожащим существом разложены пакеты с какими-то жидкостями. Тоненькие трубочки из этих пакетов спускаются к телу и входят в него в разных местах. Организм получает поддержку. Поддержка не позволяет ему умереть.

Ржавая колючая проволока крест-накрест исполосовала и перетянула тело, покрытое запекшейся кровью, ожогами на оголенном мясе и задирами лоскутов содранной кожи. Проволока изорвала обивку сиденья, обнажившийся синтетический наполнитель крошится и липнет к багрово-черным ошметкам плоти.

Автомобиль пролетает по Савинской набережной и выруливает на Погодинскую улицу к кирпичного цвета высокому элитному дому. Мигом позже поднимается шлагбаум и автомобиль уходит в темноту подземного гаража.

Сонный охранник задумчиво курит у въезда и рассеянно провожает взглядом автомобиль. Отправляет щелчком окурок в урну и возвращается на свое рабочее место. Тихая ночка.

***

Время еще есть, и я решаю пройти длинным маршрутом. Заворачиваю за угол, прохожу по Литейному, перехожу на светофоре и заныриваю в проходной двор. Дорогу я знаю, тут можно срезать часть пути.

Здесь темно, потому что по странной прихоти архитектора окна появляются не раньше уровня третьего этажа, да и не светится большая их часть. Все же глаза различают дорогу, и я неторопливо шагаю через каменные коридоры двора.

И тут до меня доносятся звуки какой-то возни. То ли приглушенная борьба, то ли молчаливая драка. Очень интересно.

Здесь практически не бывает хулиганства. По крайней мере, мне не встречалось. Один раз только на Петроградской стороне как-то ночью ко мне подошел какой-то тип и попросил денег. Тип был рослый, но осторожный – увидев, что я не ниже его, а в плечах и пошире, разговор завел аккуратно, попытался увести диалог в неуютное русло, когда жертва сама теряется, паникует, морально подавлена и все отдает добровольно и беспрекословно. Но я сам, хоть и не из уголовной среды, но вырос в бандитском городке в 90-е, где дотренировался до кандидата в мастера спорта по боксу. И пусть не обладал навыками правильного ведения разговоров с такими людьми, всегда с удовольствием демонстрировал готовность опустить болтовню и перейти к фазе активного взаимодействия. В тот раз до драки и не дошло, незадачливый грабитель ушел, оставив мне повод радостно рассказывать, что в культурном городе Санкт-Петербурге даже хулиганы настолько интеллигентны, что ты можешь даже не догадаться, что тебя грабят.

Однако, сейчас это была именно драка. Вернее, ее начало. Точнее, начало грабежа и применения насилия к двум подросткам. Вроде бы, парню с девчонкой. И шесть гопников-налетчиков.

- Молодые люди, улыбочку, снимаю! - вдруг радостно гаркнул я в кучу малу. И добился нужного эффекта, возня стихла. Ненадолго, разумеется. Но мы все успеем. Ускоряю шаг.

Теперь я подошел вплотную и видел расклад сил: двое держали парня за руки, один сзади за шею, под глазом у жертвы вроде бы даже налился синяк. Девчонку держал один, но… нет, не держал. Я не сдержал улыбку – она сама вцепилась в него и, похоже, колотила что есть мочи в момент моего не адекватного ситуации возгласа. Еще двое стояли между мной и общей кучей малой, разом обернувшись ко мне.

Понятно. Шла парочка по двору навстречу мне, натолкнулась на заезжих гопарей-гастролеров из какого-нибудь Купчино. Повезло нам с ними, всем повезло.

Чувствую, как внутри поднимается холодная волна бешенства. Крысы. Вшестером на детей. Посмотрим, как вы с дяденькой справитесь.

- Вы что творите, животные?

- Чо надо, мужик? – раздается хриплый голос, и двое делают шаг в мою сторону.

В принципе, здесь надо правильно понимать ситуацию. А я понимаю ее предельно правильно.

Во-первых, это шантрапа. Наглые и трусливые. Сильные только против таких вот студентов.

Во-вторых, это дегенераты. В их головах имеется небогатый набор жизненных шаблонов, один из которых они сейчас и отрабатывают, увидев меня.

Шаблон этот прост: когда взрослый мужчина зачем-то пытается высказать что-то воспитательное группе молодых маргиналов, то он наверняка слишком наивен и слаб, лох, «жизни не знает», разговор начинает неправильно и не готов к драке, поэтому это легкая добыча. Ошибочность этого шаблона в данном случае в том, что я прекрасно понимаю, с кем имею дело, иллюзий о силе увещеваний и чтения морали таким вот уродам не питаю, а руки не просто чешутся, но и немного умеют работать в подобных ситуациях.

И самое главное – адреналина что-то мне не хватало последнее время. А тут, считай, сами пришли.

В принципе, я не могу понять, на что рассчитывают эти двое – данная категория людей обычно не очень-то и развита физически, да и со спортом не дружна. Конечно, у них есть набор приемов, большей частью подлых, помогающих выиграть драку, но не сейчас же! Два дрища килограммов по семьдесят против моих ста пяти и метр девяносто роста? Да не со спины, не исподтишка, а в лобовом столкновении?

Говорить мне с ними особо не о чем, поэтому я бью левый боковой в голову ближайшему персонажу. Это очень просто, словно ты в спортзале, работаешь на мешке. Короткий шаг вперед, хлесткий бросок локтя – именно локтем надо работать на боковом, выдох – и атакующий падает в руки отставшего от него на полшага напарника.

Возвращаю левую руку в защитную стойку, доворачивая тело под это движение уже в другую сторону – поворот правого бедра от самой стопы, удар прямой правой на следующем выдохе – и голова второго агрессора словно от удара дубинкой отлетает взад-вперед. Несостоявшийся противник валится навзничь, увлекая за собой бесчувственную тушу напарника.

Вообще, удивительно, конечно. Сразу двух нокаутов я не ожидал, повезло.

Молча делаю шаг вперед.

- Шубись! – выкрикивает кто-то срывающимся голосом и четверка выживших романтиков с большой дороги бросается наутек.

Вот и все. Стоило им увидеть, как дружки крепко получили, так сразу и бежали бесславно с поля сражения.

Парень с девушкой напряжены и озираются.

- Вы в порядке, ребята? – мне хорошо и весело, тело окатила правильная волна адреналина.

На асфальте у моих ног начинают вяло шевелиться два тела. Это хорошо. Живые.

Парень с девушкой, похоже, еще не свыклись с мыслью о своем неожиданном спасении и потому только молча кивают, глядя на приходящих в себя недавних агрессоров.

Перешагиваю через тела и встаю возле ребят. Кладу руки им на плечи – сейчас важно дать контакт, передать тепло и спокойствие, чтобы люди быстрее отошли от стресса. Позади слышна вялая возня, но я демонстративно не оглядываюсь. Это усилит чувство уверенности у моих неожиданных подопечных.

Срабатывает. Они ощутимо расслабляются.

Сзади кто-то, кажется, встал, и двинулся в сторону выхода со двора. Отлично. Даже удивительно - никто не пытается выкрикнуть мне в спину угрозу, чтобы хотя бы для себя самого изобразить неуклюжую попытку сохранить лицо. Граждане все поняли и спешат ретироваться.

Чувствую себя прямо каким-то терминатором, что, не скрою, приятно. Улыбаюсь и представляюсь:

- Андрей. Рад, что все хорошо.

Парень протягивает мне руку. Ладошка тонкая, узкая, но упрямая и твердая:

- Тема.

Девчонка рядом звонко вторит:

- Юнона.

Хорошие ребята.

- А вы, ребята, молодцы. Темыч сразу с тремя сцепился, Юнона тоже кого-то колотить начала – правильная у вас закваска!

Говорю это искренне, но специально формулирую так, чтобы ребят отпустило быстрее, ибо стресс – штука неприятная. Когда позже на них накатит, пусть они лучше нервно хохочут, воспринимая все случившееся так, как я сейчас им прокомментировал, чем мучительно переживают постстрессовый синдром, испытывая новые волны страха. Потому что то, что случилось с ними и то, что могло произойти дальше – страшно. Знаю это по себе. Переживал подобное, да и похуже вещи переживал. Потому и боксер, потому и большой. Всю жизнь после подростковой молодости 90-х продолжал держать себя в форме, из подсознательно закрепившегося страха оказаться беспомощным на улице. Им это проходить необязательно. И хорошо, что они другие.

Тема держится молодцом, осторожно-спокоен. А Юнона не сдерживает эмоций:

- Ну ловко вы их ушатали, дядя Андрей!

«Ушатали»! Ох уж мне этот молодежный сленг. Смеюсь:

- Повезло им, мог бы и ножичком пырнуть, - и добавляю, - шутка, нет у меня колюще-режущего!

Ребята начинают хохотать вместе со мной. Отлично, цель достигнута.

- Вы на Литейный дворами шли? Давайте провожу… - начинаю я, но вдруг горло сдавливает оттянутая назад одежда и я, кажется, приподнимаюсь от земли, схваченный железной хваткой гигантской невероятно мощной конечности. Словно подвешенный на стрелу подъемного крана.

Давно забытое ощущение полной беззащитности на секунду овладевает мной, но быстро ориентируюсь. Хватаю могучую конечность и рефлекторно пытаюсь хотя бы пнуть агрессора ногой. Краем глаза вижу Юнону и Тему. Они почему-то спокойны, расслаблены и, кажется, наблюдают происходящее даже с некоторым веселым любопытством. Негодяи! Я же их спас, а они…

- Что праисходит тыц-пердыц? – раздается сзади жизнерадостный джазовый баритон.

Знакомая присказка этот «тыц-пердыц», где я ее мог недавно слышать?

Очередная моя конвульсивная судорога в полуподвешенном состоянии неожиданно оказывается удачной, и я выскальзываю из руки силача, сцапавшего меня за шкирку как паршивого котенка.

Время терять не стоит, поэтому быстро разворачиваюсь лицом к лицу… и вижу перед собой огромного чернокожего жюльверновского Геркулеса, которому я едва не испачкал костюм, столкнувшись на перроне Ленинградского вокзала в Москве несколько часов назад. Странное совпадение. Но размышлять некогда. Этого гиганта можно нейтрализовать только резким точным прямым в кончик челюсти, благо, промахнуться мимо такой массивной хлеборезки – риск практически нулевой.

- Дядя Андрей, не бей Тимошку! – вдруг пронзительно кричит Юнона.

В тот же миг техничный захват сзади заламывает мне кисть, кто-то очень ловкий заворачивает мою руку мне же за спину и чуть вверх, отчего я, против своей воли, падаю в осеннюю сырость асфальта питерского дворика, сраженный коварным болевым приемом.

- Барт, не бей… дядю Андрея! – кричит Тема.

Да они заодно!

Невероятно ловким, как мне кажется, движением я вырываюсь из захвата, когда он слабеет после выкрика Артема, чрезвычайно быстро перекатываюсь и молниеносно вскакиваю на ноги, готовый к теперь уже совсем неравному бою. Однако, меня никто не атакует. Запоздало приходит мысль, что я наверняка не настолько быстр и ловок, что смог бы сейчас стоять на своих двоих, если бы меня просто-напросто не отпустил бы этот владеющий приемами борьбы человек.

Слева от меня чернокожий гигант Тимошка. Справа – европейского вида и моей комплекции то ли самбист, то ли дзюдоист Барт. Кажется, еще какая-то мужская фигура застыла рядом в полумраке – когда только этот человек успел здесь тихо материализоваться?

Никто не пытается атаковать меня, и я немного расслабляюсь.

А Юнона уже подлетает ко мне, пытаясь заслонить своим худым тельцем хоть какую-то часть меня, и кричит, глядя на моих обидчиков:

- Вы что! Вы зачем! Он нас спас! А вы… вы где были раньше?!

Кажется, мужчины немного смущены. Могучий Тимошка, тот вообще съежился, когда девчонка начала ругаться, переминается с ноги на ногу и бормочет:

- Ну кто же знал… ну мы же как лучше… ну тыц-пердыц…

Барт держится спокойнее. Смотрит на меня, открыто и дружелюбно. Словно не свалил меня болевым приемом несколько секунд назад:

- Извините, пожалуйста. Неувязка. Виноваты.

Обижаться глупо. Я и сам все понимаю. Но желание съездить по мордасам хотя бы одному из этих типов чересчур велико. Сжимаю зубы до хруста в скулах. Спокойно. Сейчас в мозгу борются два процесса – возбуждение и торможение. Первый продиктован инстинктами, второй – сознанием. Разум побеждает. Усилием воли держу себя в руках. Вдыхаю-выдыхаю.

Из тени выступает третий. Азиат? Нет, скорее, индеец. Встает передо мной и кладет правую ладонь себе на левое плечо, чуть наклонив голову, застывая неподвижно.

Неожиданно боевое возбуждение отступает.

- Принято, - говорю, глядя на Барта. – Не отпускайте ребят далеко в темное время суток.

Чувствую как расслабляется Юнона. Тема, стоящий рядом с Бартом, улыбается. Мир.

- Вы правы. Больше не повторится, - спокойно отвечает Барт.

- Ай дураки мы дураки такие дураки прасти нас добрый чилавек тыц-пердыц, - причитает сзади Тимошка. Кажется, даже немного переигрывает, но издевки в его голосе я не замечаю.

Ладно, проехали.

Третий разводит руки и тут же складывает их на груди, словно говоря «Спасибо. От всех нас».

Барт кивает и голосом вторит ему:

- Спасибо!

Тимошка, кажется, исполняет какой-то покаянный танец за моей спиной, похлопывая ладонями по своему телу и не переставая причитать.

Вопрос, собственно исчерпан. Все живы и здоровы. Хорошие ребята в порядке, плохие бесславно бежали.

- Был рад выручить, - отвечаю в тон Барту. – Если все в порядке, то я, пожалуй, пойду.

- Не смеем вас задерживать! Еще раз, примите наши коллективные извинения. И огромное спасибо, что пришли на помощь ребятам, - Барт протягивает мне руку и одаривает крепким рукопожатием, после делает шаг в сторону, пропуская меня.

Юнона умудряется как-то невзначай пихнуть меня локтем в бок, дружелюбно-неуклюже, и пищит:

- Спасибо, дядя Андрей, удачи Вам!

Тема тоже бурчит что-то благодарственное.

Немного вымученно улыбаюсь всей этой разношерстной компании, киваю и шагаю дальше. В конце концов, расшаркиваться дальше уже некогда, у меня есть дело. Полагаю, возможно, даже самое важное дело в мире на текущий момент.

***

В «Шерлоке» как всегда тепло и уютно. Сводчатые стены красного кирпича, добротная деревянная мебель, играет старый добрый рок. Гостей немного – как-никак рабочая неделя в разгаре, но и пустым зал не назовешь.

Прохожу к барной стойке и присаживаюсь напротив бармена Андрея, сосредоточенно наполняющего бокал пивом. Он поднимает голову, и лицо его озаряется радостью. Небеса, дайте мне такую же силу и чистоту, чтобы я умел так же тепло и открыто сиять всем без исключения! Моментально расплываюсь в ответной улыбке и жму ему руку через барную стойку.

- Здорово, что вернулся, мы думали – ты уехал! – сообщает тезка, и тут же на столешницу возле меня хлопается небольшой поднос.

- Здрасьте! – безразлично-дружелюбно приветствует меня официантка – хозяйка подноса, успевая, однако, обжигающе стрельнуть глазками и тут же будто бы потерять ко мне всякий интерес. До сих пор не привыкну к этому – девчонки здесь как на подбор веселые, бодрые и держатся с невероятным достоинством, всегда почему-то ощущаешь точно отмеренную дистанцию – я вот до сих пор не уверен, что она меня помнит в принципе, и что помнит меня здесь прошлым вечером в частности.

- Пива?

Этот полувопрос-полуутверждение льстит таким как я гостям. Потому что, кивнув, ты уже ничего не объясняешь дальше – бармен помнит твои вкусовые предпочтения и без лишних слов берется за нужный кран. Это словно «Как обычно?» в ресторане, но без налета нагловатого подобострастия халдея, учтиво склонившегося над столиком из-за плеча загулявшего купчишки.

Эх, хорошо-то как. Хо-ро-шо!

На плечо мне ложится очень тяжелая рука. Еще не успевая обернуться, я вижу как слегка шевельнулась бровь бармена Андрея, поднявшего глаза. Видимо, картина совершенно непривычная, если даже этот хладнокровный парень не сдержал реакцию на увиденное.

Ну, а мне уже все понятно. Эту ручищу сложно спутать с чьей-либо еще.

- Тимошка, чего тебе?

Оборачиваюсь и вижу хохочущего чернокожего богатыря:

- Ай ты маладец тыц-пердыц узнал!

Позади него, конечно же, стоит вся остальная команда, включая подростков.

На стойку приземляется бокал, глухо стукнув толстым донышком о дерево столешницы. Беру его в руку, отхлебываю и спокойно отвечаю:

- Друг мой, озвученная пять минут назад просьба не отпускать ребят далеко в темное время вовсе не подразумевала необходимость таскать их за собой по таким заведениям.

Тимошка всплескивает руками и начинает хохотать еще громче.

А я думаю, что совпадений на сегодня уже чересчур. Третий раз за полдня натолкнуться на эту компанию? Начиная с перрона Ленинградского вокзала, заканчивая заведением, каких в этом городе сотни?

На миг в зале словно становится светлее, и я знаю почему – это налысо выбритая голова Сергея появляется в дверях и плывет над столиками к барной стойке, где я поджидаю его. Сияние его макушки словно отражает все лампы мира в этот момент, и немногие посетители, включая моих новых знакомых, почтительно расступаются перед ним. Еще секунда – и в зале становится светлее вдвойне, когда его голова оказывается рядом с моей, такой же лысой и гладкой – я чувствую, что сейчас так же ярко свечусь в лучах Сергея, а потом освещение в зале выравнивается и все возвращаются к своим делам.

Сергей улыбается мне радушно, открыто и искренне. Жмем друг другу руки, словно не вчера расстались. Он садится рядом, а бармен Андрей уже радостно приветствует дежурным «Здравствуйте, дядьСереж, пива?!»

Пиво для дядьСережи – это самый отработанный в этих стенах ритуал, поэтому я уже смотрю в сторону своих новых знакомых, догадываясь, что история с ними не закончилась.

И точно. Мужчины садятся за столик прямо за нашими спинами, ребята шустро ныряют на деревянную лавочку рядом с ними. Тимошка откровенно таращится на главного посетителя «Шерлока», парень с девчонкой смотрят поочередно то на Тимошку, то на меня, то на Сергея, а Барт и их третий молчаливый спутник сидят к нам спиной.

- Ну что, Андрей, как прошла встреча с Кириллом?

Не знаю, какой ответ правильный. Дежурное «хорошо» здесь, очевидно, неуместно. Рассказывать в деталях свои эмоции, густо замешанные на переживаниях прошлого внахлест с последними новостями – непросто. Пожимаю плечами, придавая физиономии неопределенно-загадочное выражение. Как нынче принято говорить: «На сложных щщах».

Сергей смеется:

- Озадачен?

- Факт.

- Вопросы есть? Раз позвонил и приехал – точно есть, так ведь?

Отхлебываю пиво, стакан уже почти опустел. Андрей как-то незаметно вырастает напротив и, естественным ловким движением, приняв бокал, моментально наполняет и вкладывает его в мою ладонь. Хорошо, будем считать, что неловких пауз не возникло.

- Сергей, я думаю, что на часть вопросов могу ответить себе сам. Но поверить в реальность происходящего пока сложно.

Смеется. Это ожидаемо. Это нормально.

- То, что я делал раньше для души и как бы невзначай, вдруг стало очень важным и, кажется, не только для меня. Это здорово, но это и пугает. Не верю я в великую значимость свою и своей давней писанины.

Сергей тоже не теряет время даром. Его бокал уже почти опустел.

У стола с тремя необычными мужчинами и двумя подростками стоит официантка и в традиционно-неповторимой манере обсуждает заказ. Кажется, чернокожий гигант чем-то недоволен и строго комментирует выбор Юноны, до меня доносятся обрывки фраз: «Куда глинтвейн, э?», «Я же говорил, да?», и неизменное «Тыц-пердыц!» Кажется, они не смогли договориться и официантка удаляется, дав ребятам еще время на раздумье.

Сергей щелкает пальцами перед моим носом, и я возвращаюсь к нему:

- Андрей, давай еще раз и по порядку. Теперь я говорю – ты слушаешь. Идет?

Киваю, издав неопределенное «угу».

- Ты сэкономил кучу времени себе и мне, когда внял моей рекомендации вчера утром и укатил в Москву. Думаю, Кирилл меня не подвел и рассказал тебе все, что нужно было. Теперь ты сам уже услышал то, что должен был знать уже давно. Ну и доказывать тебе что-то мне теперь не потребуется – ты сам убедился в критически важных моментах.

Звучит логично, киваю дальше.

- Я рад, что ты приехал так быстро. Тут шумновато, давай преместимся?

Мы встаем и расплачиваемся с барменом Андреем. Будем обсуждать на улице?

Меня не покидает странное двойственное чувство.

С одной стороны, на моих глазах происходит чудо. И к чуду этому, уверен, я причастен. Возможно, даже, что не будь меня – и чуда этого не случилось бы.

С другой стороны, это какая-то мистерия. В реальном мире так не бывает, ну не бывает такого, чтобы твои фантазии действительно начали влиять на окружающую действительность. К великому сожалению.

Ведь в этом и заключается взросление. Когда ты начинаешь понимать, что твоя фантазия никак не связана с реальностью. И надо уже жить дальше и быть взрослым человеком – ходить на работу, зарабатывать, трудиться в поте лица и постепенно забывать о том мире, в котором ты жил с самого детства. Все меняется, рано или поздно. И реальность рано или поздно берет свое. И однажды ты перестаешь фантазировать. И становишься нормальным взрослым человеком.

Только очень уж не хочется взрослеть. По крайней мере, в некоторых моментах.

Идем к выходу. Следом за нами встают из-за стола и мои новые знакомые. А Сергей словно впервые их замечает вдруг и приветственно кивает, будто старым знакомым. Почему-то я не удивлен.

Странной «колбасой» из семи не до конца знакомых друг с другом человек мы вываливаемся на улицу.

Прямо у входа гулко рычит восьмилитровым двигателем здоровенный черный длиннющий лимузин, переделанный из роскошного американского вседорожника. С высокими потолками и огромным пространством внутри. Дверь гостеприимно распахнута и Сергей заныривает внутрь. Следую за ним и не закрываю за собой – угадал: Тимошка, Барт, их спутник и парень с девчонкой забираются следом.

Дверь закрывается, и машина мягко принимает. Поехали.

В тишине роскошного салона Сергей заговаривает первым:

- Андрей, не в обиду, но то, что ты думаешь – неправда.

Что ж, примерно такое я и ожидал.

- Всем привет еще раз, - смеюсь, - а ты знаешь, о чем я думаю?

Как-то устал я от всего этого. Что бы ты ни сказал, обязательно найдутся комментаторы, разъясняющие тебе, что ты неправ.

Но Сергей и бровью не ведет:

- Дружище, ты действительно молодец. Ты и вправду заварил историю, которые все мы теперь будем расхлебывать. Но только это не твоя история. И ты сам уже ни на что не влияешь.

Трудно спорить с тем, чего до конца еще не понимаешь. Хотя, чего греха таить, на язык так и просится что-то едкое.

- Андрей, здорово, что услышал меня вчера. Очень круто все то, что ты сделал за последние сутки. Но… это все неважно.

Все пассажиры молчат и смотрят на меня. Черт возьми, история принимает вид какого-то фарса, а фарс я люблю только в определенном формате – кино или какая-нибудь пиеса какого-нибудь Мольера. И тогда меня прорывает:

- Сергей, Тимошка, Барт, Юнона, эээээ… и прочие уважаемые коллеги, позвольте ответить.

Тишина в салоне однозначно говорит мне: продолжай! И я продолжаю:

- Друзья, все мне уже понятно. Простите, если кто не в курсе, но я продуктивно пообщался с Кириллом, - вижу, что Юнона и Тема не понимают о чем речь, но, очевидно, уже привыкли за последние дни слышать и видеть что-то необычное, пусть пока и неизвестно мне, что именно. Остальные внимательно слушают. – И после этой встречи я вернулся сюда немного другим. Я уже готов нырнуть обратно в то сумасшествие, которое переживал в дни написания повести, куда совершенно непроизвольно впихнул образ товарища, а потом сюжет как-то двинулся вперед, практически без моих усилий. И я очень хорошо понимаю, что если сейчас я решился продолжить участие в той давней истории, то надо быть готовым ко всему и пора опять поверить в то, во что пятнадцать лет назад верить было гораздо проще.

Шесть пар глаз в полумраке лимузина обращены на меня. Мы едем по какой-то набережной и отблески фонарей на поверхности Невы подсвечивают контуры лиц моих собеседников.

- Сергей, я уже поверил, что история ожила заново. И теперь я сам участник, но меня смущает, что сейчас ты заворачиваешься в штампы того, давным-давно написанного мною сюжета. Вот это твое загадочное «Но это все неважно» - оно же оттуда позаимствовано! У меня хорошая память, и я помню как наощупь искал дорогу в дебрях ассоциаций и наслоений сюжетных линий. Только теперь я уже ушел очень далеко, а ты разводишь меня, манипулируя старым инструментарием. Я сразу осознал, что уважаемые Тимошка, Барт, Юнона, Тема и…

- …Сат-Ок, - вдруг шепчет девчонка, сложив ладошки «лодочкой» перед лицом и словно дуя внутрь них своим теплом.

- …да, и Сат-Ок… Приятно познакомиться!

Значит, точно индеец.

Сат-Ок чуть склоняет голову. Будем знакомы, мол.

- Я быстро понял, дорогие друзья, что вы здесь не просто так. И я не знаю, как Сергей, назвавшийся моим эмиссаром, сейчас будет распутывать нить нового сюжета – то ли знакомить меня с вами по-настоящему, то ли рассказывать мне что-то, касающееся меня лично, попутно объясняя, что такое «эмиссар»…

Сергей улыбается и вдруг поощрительно кивает:

- Молодец, продолжай!

- Спасибо, приятно. Но я хочу свести все воедино…

- Потому что ты закончил Бауманку, - вдруг говорит Барт. – А вы, технари, любите доходить до всего сами и раскладывать любую проблему по полочкам, так?

Вообще-то, звучит как легкая подначка, но действительно смешно. Угадал. Поэтому улыбаюсь и продолжаю:

- Точно так. По этой самой причине потому предлагаю следующее: я довожу до конца свой пламенный спич, делюсь мыслями, ставлю вопросы, и вы на них отвечаете. После чего все мы окажемся в равном положении, так как сейчас, как мне кажется, Юнона и Тема тоже еще не во все вникли. Вижу, что они окунулись в наше приключение чуть раньше меня, поэтому часть оперативной информации мне еще неведома. Но ребята могут быть не в курсе самого главного. Того, что вы, товарищи эмиссары, по всей видимости, знаете очень хорошо. Я ведь угадал? Вы все – эмиссары?

- Не все! – кричит Юнона. Кажется, ее больше всех остальных развлекает происходящее. Я даже не уверен, понимает ли она, в какую историю влипла. Я-то, кажется, начинаю понимать… - Тимошка – мой эмиссар! А Барт – эмиссар Темы!

- Верно, - я так сразу и понял. – Сергей мне представился моим эмиссаром. Сат-Ок, видимо, то ли ждет еще своего питомца, то ли выполняет какие-то специальные функции и потому сидит здесь мрачным бобылем…

Сат-Ок невозмутимо смотрит перед собой. Словно и нет никого рядом. Но, мне кажется, уголки его губ трогает легкий намек на улыбку.

- Итак, я вижу ситуацию следующим образом: отбросив традиционный реализм мышления, можно представить, что события придуманной когда-то повести про поиски баланса миров по какой-то причине получили сейчас новое продолжение. И все, придуманное тогда, вдруг оказалось актуально. То ли автор в моем лице плохо зачистил концы, то ли произошло еще что-то, что…

- Андрей, молодец, - Сергей зычно перебивает меня своим грудным басом. Разумеется, я слышу это его «мулудец» и тут же умолкаю. Авторитетный мужчина - даже на уровне рефлексов, едва услышав его в фирменной манере поданную речь, я сразу привычно переключаюсь в режим «внимаю».

- Андрей, давай проще, теперь уже у нас времени не так много.

- Почему «теперь»? – пищит Юнона.

- Потому что все стало прежним. Так уж вышло, что когда все вы включились в эту историю по-настоящему, реальность ускорилатрансформацию. И нынешние процессы покамест не сулят ничего хорошего.

- Все теперь зависит от нас троих? – уточняет Тема. Недоверчиво, но с любопытством.

- Больше, чем от вас. Но без вас никуда.

Все молчат и смотрят на Сергея. Даже Тимошка, которого явно подмывает что-то сбалагурить в очередной раз. С уже известной мне концовкой «тыц-пердыц» в финале.

- Итак, давайте быстро и четко теперь. Кто чего не знает – сейчас узнает. Если еще что-то интересует – это потом. Я дам вам главную, самую необходимую информацию.

- Первое. Все началось почти два десятка лет назад. Один долбоеб решил, что ему нельзя держать все в себе и накатал какую-то коротенькую повесть. Замешанную на его ассоциациях, студенческих переживаниях и нежных дружеских чувствах к однокашникам во ВУЗу.

«От долбоеба слышу», - думаю в ответ, но молчу, звучит действительно забавно, стараюсь не хихикать.

- Так уж получилось, что этот автор, кстати, в точности вашего возраста на тот момент, молодой человек, - Сергей смотрит на Тему, а тот, в свою очередь, не сдерживая улыбки, глядит на меня – ага, вижу, все понимают на кого намек, - автор этот, сам того не зная, попал в очень болезненную точку пересечения реальностей того времени, результатом чего стало разворачивание этого клубка смыслов наружу.

Юнона тоже смотрит на меня. Эмиссары молчат – ясное дело, люди в курсе.

- Несмотря на то, что писано все было эпигонствующим юнцом, не пытавшимся претендовать на художественные прорывы, попал он в самую суть. Кто знает, что такое лента Мёбиуса? – Сергей смотрит на Юнону и Тему. Ясное дело, эта часть немного обидно излагаемого повествования относится ко мне, и, стало быть, меня вовлекать в процесс необязательно.

Вопреки ожиданиям, Юнона реагирует быстрее Темы:

- Видимо, вы говорите о топологическом объекте, представляющем собой трехмерную фигуру, таким образом сложенную из двусторонней ленты, что она имеет только одну сторону?

На секунду в машине повисает тишина. Только круглый диск полной луны бесстрастно таращится прямо на нас через тонированное окно.

Юнона смешивается:

- Ну, ээээ, я книжку когда-то в детстве читала про математику… ну и все - и мама, и учителя - говорят, что память у меня феноменальная… запоминаю любой текст, даже случайно вычитанный…

Мне нравится эта девочка. Улыбаюсь, не скрывая одобрительного уважения. Тимошка – тот вообще светится гордостью, словно это он сам дал такое определение термину.

- Я гуманитарий, но я поддерживаю, - мрачно вторит ей Тема.

Теперь все смеются. Отличный парень. За словом в карман не лезет.

- Молодец, Юнона, - спокойно отвечает Сергей. – Наш новоявленный писатель завернул миры в этакую ленту Мебиуса, увязав реальность, в которой он сам существовал с выдуманными им и другими людьми мирами. Причем, увязка была так заморочена, что он и сам в какой-то момент утратил понимание, где находится сейчас он сам и где – заимствованные из жизни и просто придуманные им персонажи. То ли он автор, то ли выдуманный им персонаж на самом деле выдумал его самого. Так ведь?

Сергей смотрит на меня, остальные и не сводили глаз. Эти гляделки уже начинают утомлять, но я спокойно отвечаю:

- А какой-нибудь мини-бар тут имеется? Нам бы, думаю, пива еще… - перехватив взгляд Тимошки, открывающего было рот, добавляю: - А Юнона, мне кажется, с удовольствием выпила бы колы!

- Ай… - начинает Тимошка…

- …маладец тыц-пердыц! – вдруг очень похожим на Тимошкин голосом выкрикивает Тема.

Мы взрываемся дружным хохотом.

И в этот момент, кажется, все начинают понимать, что команда сформирована. Не знаю еще, какая задача стоит перед нами, но все они – и молодые ребята, и физически развитые эмиссары, и мой давний друг Сергей – словно аккуратно укладываются в какие-то правильные ячейки моей души. И, готов побиться об заклад, у каждого из них я тоже прямо сейчас комфортно обустраиваюсь где-то внутри в нужном уголке. Сработаемся.

Сергей дает схлынуть нашим эмоциям. Сейчас он ведет разговор и, как очевидный лидер во всей этой компании, прекрасно понимает, что означает выражение «хороший модератор не ломает флейм». Сейчас все посмеются, успокоятся, и тогда продолжим.

- Держи, Андрей. Юнона, твоя кола… - не успеваю и глазом моргнуть, как у всех в руках оказываются какие-то напитки, а Тимошка, не будь дурак, уже грызет колечко «краковской» колбасы. Эка невидаль - колечко колбасы из мини-бара длинного черного лимузина, сделанного на платформе мощного американского вседорожника. Вприкуску с маринованным огурцом из баночки, жестяную крышку с которой он просто срывает пальцами. Как бумажную.

- Все довольны? Продолжаем.

Я уже расслабился и с не меньшим любопытством, чем ребята, слушаю нового, неизвестного мне доселе Сергея. Сергея-эмиссара.

- Андрей, так что – запутался ты в мирах?

- Запутался. – Я ведь даже рассказывал ему об этом сутки назад, так что вопрос риторический. – И, как говорил тебе буквально вчера, мне было страшно тогда. Я был словно здесь и словно бы одновременно там. И я даже не был уверен уже в какой-то момент, что персонажи мне подвластны и что итоговая развязка меня устроит. А потом там все как-то закрутилось, а я не мог остановиться. Точно я был наблюдателем, будто бы какая-то фееричная история разворачивалась на моих глазах, а я просто смотрел и записывал. Как летописец.

- Верно, рассказывал вчера. Так и было.

Тема и Юнона смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Кажется, их зацепило. Полагаю, за последние несколько дней они пережили много интересного, но сейчас, кажется, они только-только начали понимать, что самое интересное впереди. Интересное и, увы, может быть, не очень веселое.

- Да, Сергей. Так и было. И было там несколько ключевых персонажей: Велибор – житель выдуманных миров, прошедший через массу перевоплощений, побывавший в роли главных героев разных компьютерных игр и однажды каким-то образом сумевший осознать, что он – воплощение выдуманного образа в выдуманных мирах, что все вокруг - ненастоящее. Диман – бандит из «девяностых», случайно вброшенный в эту историю, но вдруг осознавший себя не как литературный персонаж, а как действующее лицо, способное менять реальность в том выдуманном мире, куда его заселили, в какой-то момент даже назвавший себя Пришедшим. Ттт – как я теперь понимаю, эмиссар. Который впервые, наверное, за всю вашу эмиссарскую практику, был послан Автором (изначально я полагал, что то бишь мной, но потом очень засомневался в этом), дабы разобраться в происходящем. Corner, прообразом которого стал мой друг Кирилл, от которого я приехал сегодня днем, и которого искал тогда ТАМ ваш коллега ттт. И все это было тогда даже не забавно, а просто важно для меня – что-то внутри меня просилось наружу, и я не мог не выплеснуть это в такой вот письменной форме…

- Верно. И ты думал, что главная фишка – Ларсс? Калека, «овощ», годами лежавший в беспамятстве. Выдуманный тобой персонаж в выдуманном мире внутри другого выдуманного мира, который, как выяснилось, в своем беспамятстве придумал вообще всех, в том числе и своего автора, то бишь – тебя?

- Да.

- Напомни-ка нам, а то не все в курсе, чем закончилось?

- Диман осознал себя как самостоятельная личность в рамках литературного мира. Какое-то время побыл взаимной проекцией с Велибором, неожиданно для меня самого слившись с ним личностями. А потом Ларссу позволили умереть, отпустив всех остальных. Диман-Велибор растворились в вечности, а Corner-Кирилл проснулся в нашей реальности, забыв обо всем случившемся. И шагнул в новое «завтра»…

- Точно! А что было потом?

- Ничего. Повесть закончена, убрана в нижний ящик стола…

- Ага. А дальше?

- А дальше я встретился вчера с Кириллом и узнал, что… - меня прорвало и я минут десять рассказываю взахлеб и вперемешку про события последних дней, периодически возвращаясь к истории многолетней давности. Эмиссары слушают спокойно, им это явно не внове. Юнона и Тема, кажется, пребывают в состоянии ментального шока. Еще бы. Они только-только начали верить что чудеса случаются, а я уже буднично излагаю им подоплеку этих чудес.

Когда заканчиваю, повисает тишина. Машина движется очень медленно, поэтому краем глаза мы можем наблюдать красоту ночного Санкт-Петербурга. Шестое сентября, полнолуние – это, конечно, не белые ночи, но видимость прекрасная. Кажется, мы выбрались за КАД и сейчас колесим где-то в районе набережной Невы в Рыбацком. Красиво, черт возьми…

- Андрей, можно ли увидеть фотографию, которую тебе показал Кирилл? – спокойно осведомляется Сергей.

Молча достаю смартфон и открываю фото. Передаю аппарат в руки Сергею, тот дальше по цепочке.

Вот чего я никак не мог ожидать, так это реакцию Юноны:

- Я его знаю! Это он мне приснился! Это Рейнджер! Он спас меня… от… от…

Вижу, что Тимошка выпучивает глаза и открывает рот, но Юнона вспоминает:

- …от Раскроя и Мордастика!

Девочка моя, откуда тебе-то знать персонажа одного из первых культовых шутеров 90-х? И почему именно он приснился тебе?

- Спокойствие, друзья мои! – Сергей как-то нервозно-напыщен. – Позвольте поведать вам о том, что было дальше.

Лично я не против. Остальные, кажется, тоже.

- Действительно, первого эмиссара придумал Андрей. И он неплохо отработал ту историю. И сюжет проходил тихо-гладко, причудливо выворачиваясь на бумаге, в общем-то достаточно правильно укладываясь в логику изложения. Но все вышло из-под контроля, когда автор, то бишь Андрей, - Сергей не смотрит на меня сейчас, но мне почему-то неловко, точно я нашкодивший школьник на педсовете, - потерял связь со своей реальностью, решив, что его творческий опус – выдуманный мир внутри его настоящей реальности, которая, в свою очередь, является выдуманным миром внутри какой-то внешней, неподвластной ему, реальности, сделав тем самым себя самого словно бы выдуманным персонажем. Самое паскудное в этой истории было то, что Андрей увязал эту какую-то внешнюю вышестоящую реальность с его выдумкой, сделав так, что его собственная выдумка оказалось прародительницей надстоящего над Андреем мира. Понимаете? Этакая матрешка из вложенных миров, только потом оказывается, что самая маленькая матрешечка заключает в себе всех наружных матрешек.

Молчу. Сказать-то сейчас нечего. Я понимаю, о чем говорит Сергей. Не уверен, что понимают ребята, но они, вижу, пытаются сообразить. Тема морщит лоб, а Юнона спокойно слушает.

- Диман не исчез, слившись с Велибором. Вот ведь какая штука. Он, если можно так выразиться, раздвоился. Та часть его, что вечно хотела покоя, прицепленная к новообретенному Велибору, действительно ушла. Но ты, Андрюша, не подумал, что сюжет может уйти немного дальше твоего разумения.

Кажется, я уже начинаю догадываться, о чем он хочет сказать. Сюжет вдруг достраивается в моей голове прямо сейчас…

- Другая часть Димана осталась. Когда ты, с позволения сказать, убил выдуманного тобою же творца всех миров, несчастного Ларсса, эта другая часть Димана оказалась единственной движущей силой для всего, что осталось. Ты же догадываешься, что ничего не исчезает?

Догадываюсь. Киваю. Слушаю с нехорошим предчувствием.

- И этот новый Диман захотел жить дальше. Не только в выдуманном мире, но и во всех надстоящих мирах. И он рванул наружу. Сперва неосознанно, позже – целенаправленно. В те дни реальность немного вздрогнула и пришла в едва заметное, но постоянное движение. Вы могли это наблюдать лишь косвенно, замечая какие-то катаклизмы в природе и обществе, однако, по швам тихонько ползет сейчас мироустройство всей вашей вселенной. И этот процесс только набирает обороты. Сейчас – уже быстрее, чем вчера.

Хреново, что тут скажешь.

- Да, друг мой, хреново. А Диман сейчас ключевой персонаж этого замеса. Ты создал его, и ты подарил ему осознание себя и мира вокруг него, внутри и снаружи. И этот деятельный тип тут же начал проводить свои бандитские изыскания по прорыву сюда, в нашу реальность. Когда твой друг Кирилл, много лет назад, пребывая в диком шоке, фотографировал непонятно как возникшее в вашем мире на несколько секунд воплощение персонажа из старой компьютерной игры, он не знал, что является свидетелем попыток Димана проторить дорожку в ваш мир.

Юнона вдруг вскидывается:

- Неужели Рейнджер работает на Димана? Он же спас меня! Он хороший!

Сергей мягко гладит ее по руке:

- Нет, девочка моя, что ты. Рейнджер не работает на Димана.

Я, кажется, все понял. И мне очень не нравятся выводы, которые напрашиваются из этого.

- Сергей, Диман начал экспериментировать? Он научился выбрасывать вымышленных персонажей оттуда в нашу реальность? Сперва ненадолго, потом…?

Сергей кивает. И говорит мне свое обычное «мулудец».

- …и, значит, есть шанс, что однажды он сможет создать стабильный канал выхода сюда, и тогда..?

- Он уже его создал, - вдруг говорит Сат-Ок. – Десять минут назад.

Не знаю, что меня удивляет сильнее – известие о случившемся или действительный факт – Сат-Ок, оказывается, умеет говорить. Кажется, Тема с Юноной испытывают то же двойственное чувство, что и я.

Сергей утвердительно кивает:

Джентльмены… - он косится на Юнону, - …и леди. Этой ночью комиссар Димана смог вынырнуть в нашу реальность и войти в стабильный полный контакт.

- Но как? – Тема, видимо как и Юнона, тоже неплохо соображает, хотя не располагает тем опытом, который есть у меня. – Я же видел, как Фырч вывалился через минуту после прихода, я своими глазами видел! Если пятнадцать с лишним лет назад этот ваш Диман выкидывал персонажей в наш мир на десять секунд, а сейчас – всего лишь на минуту максимум, то до устойчивого проникновения сюда могут пройти еще столетия!

- Верно. Диман и не торопился. В его положении есть свои плюсы, он не скован законами физики вашего мира. Он мог бы продолжать свои попытки веками здесь, в то время как в его мире проходят секунды.

Почему-то мне очень режет сейчас ухо это подчеркнуто-отстраненное «вашего мира».

- Но он нашел качественно иное решение. Его комиссар сейчас здесь, и он сидит на мощном элементе питания. На местных, так сказать, ресурсах.

- Как это выглядит технически? – не могу непоинтересоваться.

Второй раз за полминуты Сат-Ок начинает говорить:

- Есть люди разные. Люди-тепло, люди-холод, люди-дрожь, люди-зло и другие. Он встретил людей-зло. Очень, очень плохих людей. Они помогли ему остаться. Нужен был кто-то, кто хотел бы встречи с ним. Такие нашлись.

Продолжаю диалог:

- Он нашел соучастников?

- Не соучастников. Силу. Одного убил. Второго держит, не дает умереть. Очень злого человека. Но то, что с ним сделал, не заслужил никто. Дал ему страдание как у Ларсса. Того же качества. Но другое. Теперь будет долго здесь. Выпьет его всего и останется насовсем.

- Сколько времени это займет?

- Долго. Но все делает умело. Заставляет страдать и не дает умереть и сойти с ума.

- Наша задача – найти их?

- Невозможно. Могу чувствовать, что происходит. Могу понимать, что они в этом мире. Не могу найти. Только если сами захотят.

- Что он знает про нас?

Тема хмыкает:

- Этот тип заявился вчера к нам посреди вечеринки, остановил время и уговаривал меня пойти с ним.

Даже так? Интересные дела творятся. Не успеваю задать следующий вопрос, Сат-Ок продолжает:

- Мы – ваши эмиссары. Он - комиссар Димана. Посланец в этот мир. Будет готовить мир к Приходу. Свернет новую ленту Мёбиуса. Все изменится окончательно, миры смешаются. Этот мир уже начал поддаваться. Комиссар будет нажимать на нужные точки. Он чувствует, где Путники. Хотел попробовать забрать к себе, чтобы помогали. Работали за него, пока не может долго здесь быть. Теперь пробует другой путь. Не повторяется.

Тема подскакивает:

- Это его Тимошка упырем назвал?

- Да.

Тема не унимается:

- А что вы там про Салтычиху… про Сильвестровну говорили? Что она просчитывает? Какие варианты? И почему…

Да, многовато я пропустил в части оперативной информации. Пусть ребята много не знали, но и насмотрелись они за последние дни, видимо, немало такого, о чем мне и невдомек. Что за Салтычиха-Сильвестровна? Ладно, перебивать не буду, постараюсь понять из контекста, не впервой.

Барт мягко прерывает Тему:

- Спокойствие! Обещали рассказать – исполняем обещанное. Но сперва уравновесим информированность.

Поворачивается ко мне:

- Ребята спрашивают о Зинаиде Сильвестровне. На днях именно у нее они подписали контракт на совместную работу в качестве Путников.

Киваю. Понятно.

- Она чудная, - хихикает Юнона. – Изъясняется как сумасшедший генератор осмысленных фраз…

- …а водку пьет как тракторист, - добавляет Тема.

Что ж, исчерпывающе.

- Совершенно верно, - без тени улыбки добавляет Барт. – А еще – она не человек.

- Сразу и не скажешь, - саркастически мычит Тема, - разводила меня на подпись контракта почище любой воровки на доверии.

- Разводила? Разве? – щурится Барт.

- Ну, не разводила, ок. Но вела себя так, что я прямо как под гипнозом был. Хотя, согласен, все делал добровольно. Принуждения не было. Но интрига ощущалась дичайшая. Кто бы удержался?

- Верно. Умеет она создать нужную атмосферу. Однако, это не делает ее человеком.

- А зачем такие сложности? Вы с нами без нее договориться не могли?

- Могли, но это было бы сложнее. Она эффективнее разговаривает, потому что нащупывает правильный семантический код, который заставляет человека поверить. Ну вот пришли бы мы к тебе, сказали – так, мол, и так, мы эмиссары, давай подписывайся на войну миров – подписался бы?

- Решил бы, что сумасшедшие наркоманы. Только на фига было спектакль с якобы гопниками на Арбате устраивать и в бубен пробивать? Вон какой фингал под глазом оставили.

Ах, вот откуда у него синяк! Провокаторы-эмиссары, а вовсе не хулиганы в питерской подворотне! Однако, креативно подходят к делу вербовки молодых бойцов товарищи засланцы. Слышу в голосе Темы легкую обиду, поэтому что есть сил сохраняю на лице максимально серьезное и вдумчивое выражение.

- Прости, Тема, заигрались с импровизацией, - просто отвечает Барт. – Надо было тебя активнее к Сильвестровне вести, вот мы и разыграли первую пришедшую на ум комбинацию.

- Кому пришедшую? – свирепо-недовольно спрашивает Тема.

Барт неопределенно пожимает плечами, мол, какая уж разница. Но мне почему-то кажется, что лицо Тимошки становится чуть темнее. Покраснел что ли?

- Да ни тяни уже тыц-пердыц, часики тикают, красавчика искать ннада! – при всей весомой значительности своей огромной фигуры Тимошка иногда кажется юношей, чересчур подвижным и темпераментным, что выглядит довольно забавно, особенно в моменты такого драматического надрыва. Хотя, сдается мне, сейчас он просто переводит разговор с немного опасной для него темы в русло основной беседы.

- Согласен, оставим лирику. Итак, Зинаида Сильвестровна. Она не кто иной, как превосходнейшая, лучшая на данный момент в вашем мире нейросеть, существующая здесь в единственном экземпляре. Точнее, существующая одновременно во всех мирах.

Опять не понимаю, что зацепило больше – в очередной раз это «в ВАШЕМ мире» или «нейросеть». Хотя, чего уж там, «существующая одновременно во всех мирах» звучит не менее впечатляюще.

Кажется, молодые участники нашей тайного боевого союза воспринимают информацию достаточно спокойно. Что ж, это логично – другое поколение, не знающее мира без интернета и одной ногой уже стоящее в будущем. Все-таки, даже айтишники и технари моего поколения, работающие в сфере информационных технологий, где-то глубоко внутри радостно считают, что соприкасаются с чудом, так как когда-то все это и было для нас чудом. Для этих же ребят – обыденность. Они росли и формировались уже совсем в другом мире. Пусть даже этот мир построили и мы, но его полноправными урожденными гражданами стали следующие поколения.

Подтверждая мои мысли, Юнона хихикает:

- Вот ее колбасит-то, наверное. Она поэтому и разговаривает как через гугл-переводчик с китайского на хинди, а уж оттуда на русский?

- Верно. Есть нюансы, но делу они не мешают.

- А чего ж пишет так безграмотно?

- Ты себе не представляешь, как безграмотна подавляющая масса народу… везде причем…

Это «везде» звучит как случайное примечание, но мы, три Путника, молчим. И, кажется, думаем об одном и том же. Как далеко во временах и пространствах каких миров распространяется это «везде»?

- …Она хрен знает как обучается, но ее обработка информационных массивов чисто статистически приводит к таким вот результатам. Она может немного путать реальности, семантические модели, эпохи и антураж, но дело свое знает. И сейчас она занята очень важным вопросом.

- Ищет этого мифического, как его там, Тимошка? Красавчика?

Барт кивает:

- Точно. Она ищет Велибора.

[2] Этап проверки работоспособности нейронной сети, в течение которого на вход сети подаются данные, которые не были использованы в процессе обучения, но входные эталоны для которых известны, что позволяет оценить выходную погрешность обученной нейронной сети. В процессе тестирования весовые коэффициенты нейронной сети не изменяются.

Глава II: Supervised learning

Глава II: Supervised learning[4]

В небе висит циклопический шар с кляксами материков и океанов, занимая почти четверть усыпанной звездами выси. Суша – сине-зеленым, почти что фиолетовым, океаны – желто-оранжевым.

Фиолетовый цвет небесного тела обусловлен тем, что материки образованы преимущественно водородом и метаном, наполовину замерзшими, наполовину висящими надо льдом облаками густого сизого пара, они поглощают отраженные лучи светил в красном и инфракрасном спектрах, оставляя только видимый глазом сине-зеленый. Желто-оранжевый – это океаны, в состав которых входят аммиак, аммоний и оксиды железа.

Это не в Солнечной системе. Не в одной из нескольких сотен миллиардов других звездных систем галактики Млечный путь. И даже не в одной из систем, входящих в сверхскопление нескольких десятков тысяч галактик, где даже свету понадобится более двухсот миллионов лет, чтобы пролететь с одного на другой край.

Другой кластер. Скопление сотен тысяч чужих галактик. Слишком сложное для понимания человеческого разума понятие, чтобы формулировать его иначе, как просто словами. Само понятие «масштаб» здесь невозможно масштабировать. Десятки миллиардов световых лет от обозримой с Земли границы Вселенной.

И ты сейчас здесь.

Эта жуткая планета. Словно дамоклов меч, она все время в небе над головой. Светится ночью, не позволяя темноте полностью окутать мир. Не меркнет днем в свете двух солнц кратной звездной системы, голубой шар одного из которых, с половину этой постоянно висящей в небе планеты, всегда нещадно жарит здесь все живое и неживое жестким излучением, а второе, белое, с горошину, даже в полдень не дает тепла.

Мало кто знает, еще меньшие представляют, как воочию выглядят кратные звездные системы. Две звезды, волею случая оказавшихся достаточно близко друг к другу, чтобы испытывать взаимное гравитационное воздействие, но при этом и достаточно отдаленные, чтобы не слиться воедино, а закружиться в жутком хороводе невероятно величественного космического танца.

Каждое из этих светил может иметь свои собственные планеты, но при определенных уникальных условиях, задаваемых конфигурацией кратной зведной системы, расстоянием, массами и прочими факторами, эти планеты однажды станут общими, их орбиты превратятся в причудливые траектории космических тел, управляемых гравитацией сразу двух солнц. И тогда, возможно, некоторые из них окажутся в невероятно узкой зоне, где миллионы и миллиарды лет можно описывать невероятные пируэты в космосе, избежав смерти и падения на одну или другую звезду, а, если повезет (что уж совсем маловероятно, но не невозможно для практически бесконечной Вселенной с ее гарантированной вероятностью совмещения в какой-то своей точке всех маловероятных факторов), то и родить жизнь.

Здесь получилось. Жизнь родилась.

Не такая, как ее можно представить.

Даже не такая, как ее можно нафантазировать.

И, может быть, она даже не покажется страшной для иного разума. Даже для человеческого.

Возможно, ландшафты и небесная карта этой планеты впечатлят постороннего наблюдателя больше, чем происходящее в целом звездном кластере. Ясное дело, некоторые вещи в большей степени впечатляют инстинктивно привыкшее к визуальным шаблонам сознание просто в силу наличия врожденных у этого сознания шаблонов. Может быть, даже вид двух разных солнц в небе не так смутит его, как эта постоянно, до неприятного крупно и близко висящая над головой планета, заброшенная в это небо непонятным капризом наложения суперпозиций гравитационных полей соседствующих звезд, близкая, и, в то же время, никогда не приближающаяся до степени опасности столкновения. Так двухмесячного котенка куда сильнее заинтересует разноцветный фантик, привязанный к ниточке, чем архитектурный проект небоскреба, в котором живет он и его хозяева.

Да, это вам не Солнечная система.

И вы не на Земле.

Здесь все иначе, но постоянное присутствие над головой, днем и ночью, этого слишком близкого и противоестественно раскрашенного (фиолетовая суша, оранжевые океаны) небесного тела, будет вселять по-настоящему неодолимое чувство тревоги.

Об этом предупредили заранее. Но сейчас легче не становится.

Одно дело читать фантастические романы про путешествия между мирами. Совсем другое - оказаться там, где ты не можешь быть.

Потому что «быть» - это не про здесь.

Ибо ему нет места в этом мире. В этом мире человечества никогда не существовало. И, скорее всего, никогда и не будет существовать. Наверняка не будет.

Здесь все устроено иначе. Совсем иначе.

Тема делает вдох-выдох и продолжает движение. Пригнувшись к земле, стараясь чтобы его силуэт не выделялся на фоне жиденьких кустов, тут и там пробивающихся из плотно утрамбованного ветрами, насыщенного оксидами кремния, алюминия и железа красного суглинка.

Воды здесь практически нет, но эта полупустыня, опоясывающая планету по экватору – самое комфортное место в этом мире. Просто потому, что больше нигде здесь углеродные формы жизни выжить не способны.

В тысячный раз Тема проверяет предохранитель на оружии и крадется дальше.

Надо быть готовым ко всему.

Другая жизнь, другие опасности, другие правила.

Ведь даже законы физики здесь другие.

Потому что это не край космоса.

Это другая Вселенная.

***

С веселым наслаждением палю в полумрак коридора, в дальнем конце которого, похрюкивая, шевелится какая-то угловатая массивная фигура. Кровь и ошметки туши разлетаются во все стороны аляповатым красным фейерверком.

Мне здесь не страшно, то есть абсолютно не страшно. И это плохо, потому что сейчас все по-настоящему. Только подсознание мое в это не особенно-то и верит. Двадцать лет назад я рубился в этом мире, но «снаружи», сидя за экраном мощного «пентиума» с тактовой частотой 166 мегагерц на «виндоус-95», в совершенстве освоив искусство прохождения этих адских лабиринтов с самыми разными орудиями уничтожения врагов. Да и, чего греха таить, боты-то здесь не особо сообразительные. Почти всегда можно найти такое место, откуда без особых проблем расстреливается большинство из не успевших атаковать тебя противников.

Добавьте сюда красный бронежилет (200% брони!), модифицированную снайперскую винтовку (если попадаешь хотя бы в палец – врага разрывает в клочья) и кучу прочих «ништяков» помельче, и поймете, почему я настроен так беззаботно.

Двигаюсь в режиме «всегда бегу», периодически ускоряясь переходом в распрыжку, и ничего мне не страшно.

Плохая новость в том, что здесь нельзя сохраниться. А в случае смерти ты не воскреснешь на предыдущем чекпоинте. Здесь все по-настоящему.

Сергей так и сказал: «Ну, не маленький, разберешься по ходу дела. Но не забывайся. Там теперь все по-настоящему для тебя».

Я и не забываюсь. Просто знаю же здесь всё и всех, и потому понимаю, что покамест никакой по-настоящему большой опасности мне не угрожает.

Продолжаю движение, расстреливая разнообразных отвратительных существ, и ежесекундно напоминаю себе, что задача моя теперь – не добыть побольше фрагов, а найти одного человека. Человека ли? Персонажа, картинку, объект, спрайтовую фигурку… и все-таки, нет! Именно человека.

Как его искать - никто не знает. Сильвестровна выдала «пучок наиболее вероятных траекторий», вдоль которых мы сейчас и скользим. Каждый – в отдельном мире. Каждый – в надежде встретить его.

Нас с Темой отправили в первые два по списку. Его в литературное пространство, меня в игровое. Даже забавно: считается же, что наиболее адаптируемы к игровым мирам более молодые.

Юнона рвалась в бой яростнее всех, но Тимошка в свойственной ему обаятельно-категоричной манере разъяснил, что сегодня эмиссары едут на экскурсию в Кронштадт, и им нужен хороший гид-искусствовед-эрудит… и что-то там еще он ввернул, от чего польщенная Юнона зарделась и милостиво дала свое согласие на экскурсию.

Признаться, я был этому рад. Тема, кажется, тоже.

Удивительная штука это пространство, куда меня занесла нелегкая. Другая физика. Тащу на себе незнамо сколько металла – оружие, бронежилет, боеприпасы, а тяжести практически не ощущаю. Прыжки, даже сериями, отнимают ровно столько же энергии, что и очень быстрый бег. А бежится мне легко.

Наконец-то в голову приходит подходящее сравнение: это все как будто ты нацепил на голову шлем виртуальной реальности, а тело подвешено в каком-то фантастическом сооружении и облачено в специальный костюм со слабой обратной связью – движения легкие, воздушные, но дезориентации не происходит. В каждое мгновение я понимаю где мои конечности и даже ощущаю ими легкое сопротивление пола, стен, чувствую оружие и даже редкие случайные попадания вражеских пуль и клыков.

Напоминаю себе – не заигрываться! Продолжаем движение, чего-то ждем, кого-то ищем. Я предупрежден, что никому не известно, каков он будет, тот чудесный миг, когда кто-то из нас найдет Велибора или хотя бы приблизится к нему. Но всем дан совет: наблюдать, набирать ощущения, вживаться в мир. Потом, глядишь, чего и поймем сами.

Главное, и это каждому из нас неоднократно сообщили эмиссары, - не забывать, что внутри этих миров мы сами являемся их частью, подчиняемся внутренним законам и при летальных происшествиях погибнем. Поэтому, как сказал Сергей: «У вас три задачи. Диктую в порядке убывания приоритетности. Задача номер один – выжить. Задача номер два – любой ценой обеспечить выполнение задачи номер один. И только третья задача – поиск Сами-Знаете-Кого». С этой установкой нас и десантировали. Отвратительный процесс. Вспоминать не хочется.

Мысленно проговариваю перечень задач от Сергея.

И отвлекся-то я на полсекунды, не больше. Ах, как здорово все начиналось. Жаль, что вот так вот все это глупо закончилось…

В меня летит ракета. Я даже успеваю разглядеть ее черную тушку и белесый, мгновенно тающий в воздухе след.

Она попадает мне в грудь и с ослепительной вспышкой разрывается. Я оглушен и временно парализован, хотя каким-то чудом устоял на ногах. Красный бронежилет двойной прочности, спасибо тебе!

Неизвестный стрелок, однако, опытный боец.

Потому сквозь круги перед глазами я вижу вторую ракету, выпущенную парой секунд позже вслед за первой. Она летит по той же траектории мне в грудь. Уже не защищенную принявшим на себя первый удар красным бронежилетом.

Жизнь не успеет пронестись перед глазами. И испугаться не успеваю. Мысленно прощаться с родными и близкими времени нет, сразу авансом чувствую самооправдательно-искупительное «вы и так знаете как я люблю вас, прощайте, дорогие», но формулировать даже в образах сознания эту фразу некогда.

Последней мыслью в моей жизни спокойно и отчетливо прозвучало: «Очень глупо выпилился».

Потом рвануло. И меня не стало.

***

В Кронштадте, кажется, всегда ветер и дождь. Холод пронизывает насквозь. Громады серых и черных кораблей высятся неподалеку. Юнона смотрит на их стальные бока - по ним скатываются холодные капли воды, сдуваемые ледяным ветром. Юноне холодно снаружи и внутри. Что-то страшное и грозное нависает над ней в облике этих огромных плавучих машин.

Сергей и Барт остались в городе. Отправлять Тему и Андрея в Путь. Тимошка и Сат-Ок поехали сюда и, получается, привезли ее с собой. Зачем только – непонятно.

Конечно же, Юнона не может быть гидом по Кронштадту. Она вообще мало что знает про это суровое место кроме каких-то всем известных вещей навроде «военная база Балтийского флота» или «город воинской славы». Пусть у нее и феноменальная память, но про Кронштадт она почти ничего не читала. И да, ей все же интересно побывать здесь и увидеть город-порт воочию. Здесь много военных и фортификационных сооружений – траншеи, стены, доты, какие-то башни и даже зенитные орудия времен Второй мировой, но ее интересует не военная техника. Она больше настроена на атмосферу, на эмоции, которые несет в себе этот город и которые передаются ей. Юнона жадно впитывает энергетику места, как делает всегда, оказавшись где-то, где не бывала раньше. Энергетика тяжелая, страшноватая, но в то же время Юнона с изумлением ощущает, что имей она цвет - была бы скорее металлически-серебристая, чем черная. Да, сила этого города не темная. Жесткая, холодная, пугающая, но – чистая.

Мурашки скатываются от макушки к лопаткам. То ли холод, то ли эмоции… Юнона зябко поводит плечами.

Чайки кричат. Свинцовая волна бьет в убранный камнем берег.

Троица стоит на набережной, Юнона всматривается в море и громады кораблей. Не замечая внимательного взгляда Сат-Ока, наблюдающего за ней.

***

Тема крадется в густых зарослях то ли кустарника, то сухопутных кораллов. За сутки пребывания здесь он не встретил ни одного живого существа, и сейчас уже не знает, хорошо это или плохо. Вчера вечером показалось, что метрах в тридцати в таких же зарослях стремительной тенью бесшумно промелькнуло что-то или кто-то, но после никаких движений в обозримом пространстве больше не происходило.

По-прежнему страшно. Но к страху начинает примешиваться скука.

Тема вздыхает и продолжает путь.

Кажется, он не ел с момента отправки сюда, но голод и жажда не ощущаются вовсе. Будем считать, что это тоже плюс.

Почему-то Теме казалось, что заброс его в этот мир будет сделан каким-то магическим способом, но все оказалось куда как прозаичнее.

Сперва провели инструктаж. Задача была простая и неопределенная: найти Велибора, который находится неизвестно где, выглядит неизвестно как и может носить любое имя. Предполагалось, что настоящий Велибор, ставший первой в истории сущностью, самостоятельно осознавшей, что она лишь часть выдуманного мира, до сих пор существует где-то в одном из миров. Но где именно и в кого он воплощен сейчас - не знает никто, даже многомудрая Салтычиха. Она просчитала одной ей понятным способом "наиболее вероятные траектории" и выдала список предполагаемых миров, куда и направили Путников. Не всех, только его и Андрея, приготовив для Юноны какую-то особую задачу. Согласно гипотезе эмиссаров, Путники имели достаточно высокие шансы повстречать Велибора и каким-то образом понять, что именно он - Тот Самый, настоящий. Все прочие версии Велибора являются лишь виртуальными слепками его личности, каждое сохранение любой игры плодит новые версии миров, в каждом из которых события могут развиваться по разным маршрутам. И везде будет своя производная Велибора: где-то навеки застывшего в безвременьи неудачного ответвления, к которому игрок уже не вернется никогда, а где-то - движущимся и ветвящимся вместе с продолжившимися версиями сюжета.

Что до эмиссаров, так тут сложнее. С ними вообще все непросто.

В Теминой реальности они обладают мистической силой. Могут творить чудеса, но делают это очень редко и неохотно, на грани соскальзывания в простые фокусы. Могут щелчком пальцев материализовать у дверей лимузин с краковской колбасой в холодильнике, могут оказаться где-нибудь на Арбате и якобы случайно загнать обычного молодого человека в нужное им место, где сидит вербовщица экзистенциальных рекрутов, склонная к выпивке и манипулированию молодыми людьми. Но все это не обязательно должно быть чудом, такое можно просто срежиссировать. А вот почему они не летают как птицы, не телепортируются, не достают из ниоткуда магические артефакты? Почему они живут «как все», пользуются общественным и частным транспортом, платят за выпивку в барах, вместо того, чтобы создать ее усилием воли? Сергей объяснил это так: любое вмешательство в реальность чревато. Чем больше нарушаются законы физики и причинно-следственные связи этого мира, тем выше риск непросчитываемых последствий. Однажды, сказал Сергей, таких вот магов едва не расстреляла ракетами класса "воздух-земля" пятерка истребителей, неизвестно откуда материализовавшихся возле таких же "материализаторов чудес". Тимошка не удержался и добавил на своем полутарабарском что-то насчет того, что причинно-следственные связи реальности не могут нарушаться. Если что-то сверхестественное (Тимошка на самом деле в этом месте почему-то употребил термин «пративаестествиннэ») начинает ломать структуру этого мира, мир начинает сопротивляться в ответ. А Андрей гоготнул и загадочно добавил что-то про "второе начало термодинамики". Хуже всего то, что даже самые малые «магические» воздействия на эту реальность добавляют свою толику в ее начавшуюся трансформацию, усиливая расшатывающие колебания, ускоряя ее неизбежное выпадание из точки сбалансированного равновесия. Вывод Тимошка озвучил лаконично: «Можем чудиса тварить, но ну иво нафик!»

В другие реальности им вход вообще закрыт. Насколько Тема смог понять из сумбурного монолога Тимошки, завершавшегося экспрессивным «Толька чик туда - и сразу кирдык тыц-пердыц!», это некая плата за сверхвозможности здесь. Они выполняют роль волонтеров, наставников, защитников в Темином мире. Именно поэтому и у Димана долго не получалось прорваться сюда - все его вольные и невольные "засланцы", включая комиссара Фырча, грубо ломали рамки естественных ограничений реальности и потому довольно быстро выбрасывались обратно. Но теперь комиссар провел работу над ошибками, проторил новую дорожку и смог каким-то нехорошим способом здесь закрепиться. Что, очевидно, очень плохо. И теперь он вроде бы начнет вести какую-то подрывную деятельность, каковая, похоже, впоследствии и даже очень скоро приведет к негативным последствиям для нашего мира. Крайне негативным, подчеркнул Барт.

С момента давних событий с участием Велибора, Димана, Кирилла и его эмиссара мир начал меняться, сказал Сергей. Незаметно, потихоньку. Косвенные знаки стали уже давно заметны в мировом масштабе: участившиеся климатические коллизии, волна революций и гражданских войн, техногенные катастрофы, солнечные бури – все это было звеньями одной цепочки. Реальность начала расползаться по швам, таким незатейливым способом посылая нам знаки.

Грядет Великая Неопределенность. И потому надо найти Сами-Знаете-Кого.

От всего этого голова шла кругом, но Тема не был в обиде на судьбу. Кто знает, может быть, именно ему суждено отыскать Велибора и спасти этот мир?

Физически отправка в Путь произошла вообще на редкость отвратительно – вместо мистических обрядов, сопровождаемых невероятными визуальными спецэффектами, как это обычно происходит в кино, ему просто дали две таблетки. Тема их выпил, в глазах поплыло, потом все закрутилось в какую-то отвратительную оранжевую воронку, от которой голова шла кругом и жутко тошнило… неизвестно сколько его проболтало в этом мерзком трансе, но пришел в себя он уже здесь.

Путешествие по этой земле дается на удивление легко. Усталость почти не ощущается. И это несмотря на довольно увесистый ранец за плечами и фантастического вида оружие в руках. Плазмоган. Тема думает о том, что, возможно, сейчас он -персонаж внутри игры для плейстейшн и какой-нибудь девятилетний рыцарь джойстика и геймпада ведет его навстречу приключениям. Мысль эта кажется забавной, и он непроизвольно улыбается. Вдвойне забавно, что его "командир", возможно, только-только начал игру, сохранился и пошел спать (ну, или уроки делать) "там". А время "здесь" не останавливается. Интуиция подсказывает, что пока малыш не вернется к игре, особых событий не произойдет. Просто Теме придется уныло брести по прекрасно нарисованным фантастическим декорациям в ожидании новых выходов своего "хозяина" в игровой эфир.

Стоп. Нельзя так думать. Барт предупреждал, что для Темы все в этом мире по-настоящему. Здесь не игра, здесь все реально. И случись что - для Темы выхода с пересохранением не случится.

Потом Тема вспоминает, что его отправили в литературный, а не игровой мир.

Это странно. И, возможно, плохой знак.

Суток не прошло с момента начала экспедиции, а он уже что-то забыл. В то же время, другое помнится отчетливо, однако, какие-то моменты как будто в тумане. Не вспомнишь сразу – потом, кажется, и вовсе не вспомнишь. Тема хмурится и еще секунд пять думает об этом, но как-то быстро мысль перескакивает на другую тему.

Тишина. Вокруг, сколько хватает обзора - покрытая приземистой растительностью равнина с невысокой холмистой грядой посередине, по которой Тема и крадется куда-то к горизонту.

Тема поднимает ствол плазмогана и палит в стоящий неподалеку куст. Хлопок, негромкое "бах!" - куст разлетается горящими ошметками. И снова тишина.

Счетчик зарядов сбрасывается вниз к "998" и сразу после выстрела возвращается к прежнему значению "999". Что ж, хотя бы это неплохо - по крайней мере оружие находится в "чит-моде", боезапас неограничен. Было бы здорово иметь и здоровье в таком же формате. Но почему-то это невозможно.

И почему здесь никого? Ничего не происходит.

Только жуткая планета огромным разноцветным шаром висит в небе над головой.

***

Если бы год назад Алекса спросили: какое чувство самое ужасное на свете, он бы, не задумываясь, ответил - душевная боль. Неодолимая тоска по некогда близкому человеку, которого вдруг не стало. Она сжимает грудь невидимым железным обручем, тебе трудно дышать, ты не можешь ни есть, ни улыбаться, ни даже разговаривать с другими близкими людьми. Мир становится серым, мрачным и холодным, сила покидает тело, и ты превращаешься в блеклое едва живое существо, в котором невозможно узнать тебя прежнего.

Так было, когда он потерял жену. Страшная, но мгновенная смерть - стояла на зимнем малолюдном перроне в ожидании прибывающего поезда и вдруг, неловко оступившись, соскользнула под локомотив.

Сумасшествие - это самое невинное описание того состояния, в котором пребывал Алекс почти год после трагического происшествия. Невыносимая, до физической муки, душевная боль.

А потом его призвали на фронт.

Двухнедельный курс молодого бойца в лагерях подготовки новобранцев и отправка на войну. Поезд шел больше двух недель. На станциях порой подолгу ждали, пропускали составы категорий «0» и «1» - бронепоезда Командования, военная техника и боеприпасы, пополнение для элитных войск. В окно "теплушки" смотрели как ползут грузовые платформы под равнодушный перестук стальных колес на стыках рельсов. На платформах стояла техника, чаще - накрытая маскировочной тканью, но иногда и открытая. Деревянные ящики, покрашенные зеленой краской с большими черными буквами на них. Гигантские орудия. Серые громады танков, по одному на платформе.

Потом их состав категории «2» продолжал движение на Запад. Оставляя на запасных путях своих недавних соседей - ожидающих своей очереди «трешки» и «четверки» - медэшелоны, эвакуированные гражданские и прочие, малоприоритетные в нынешней действительности, поезда.

К исходу первой недели пути война по-настоящему приняла их в свои жуткие объятия. Все чаще мелькали за окном уничтоженные бомбежками и артобстрелами города и деревни, пока картина окончательно не приняла вид сплошных руин и пепелищ. Все чаще вставал поезд в ожидании, когда восстановят разрушенный бомбой или диверсантами участок пути. Дальше – больше. Дважды состав попадал под авиаудары, тогда новобранцев вытаскивали из вагонов и гнали в снег, в близлежащие рощицы, пока самолеты утюжили их бомбами и пулеметным огнем. Потом возвращались, строились в шеренгу вдоль вагонов, сержанты проводили перекличку, выжившие грузились обратно и поезд отправлялся дальше. Времени хоронить погибших не было, следовало по возможности соблюдать график железнодорожного движения, и потому капитан, недовольно морщась, отмечал на условной карте приблизительное место трагедии и состав уходил дальше, оставляя тела мертвых бойцов прямо в снегу. Тяжелораненых сгружали на ближайшей станции и продолжали двигаться на передовую. На этом пути было потеряно два вагона и восемнадцать человек убитыми и ранеными. Капитан сказал, что на самом деле это везение. Категория «2» - малозначительный груз. За ними пока не охотились прицельно, только при случае вражеские самолеты, возвращаясь из боевых вылетов, расстреливали скудный остаток боезапаса в подвернувшийся по пути поезд.

Тогда Алекс и понял, что самое ужасное чувство - это страх.

Холодное липкое посасывание под ложечкой. Ожидание тягот и боли. Предчувствие неведомого, черного и жуткого. Неотвратимость.

С ним еще ничего не случилось по-настоящему, он еще не вышел в бой, но судьба неумолимо перемалывает его жизнь огромными жерновами, затягивая в пучину необратимости. Ты уже не принадлежишь себе, ты - меньше маленького, просто расходный материал для невообразимо гигантской машины, равнодушным катком ползущей по судьбам сотен тысяч таких же Алексов. Ты превращаешься в пушечное мясо и перестаешь быть живым человеком.

Даже ужас переживался легче. В моменты бомбежек, конечно, он забирал тебя всего, ты не мог думать ни о чем другом, кроме как о желании жить, уцелеть, остаться здесь, в этом мире, любой ценой. Однако, ужас – пусть и сильнейшая, но непродолжительная эмоция.

Другое дело страх. Неторопливой удавкой, днями и неделями он душит тебя. Ты чувствуешь обреченность и не в силах никак повлиять на это. Страх пропитывает всего тебя, все твои мысли и чувства наполнены им. Ты словно завернут в черный кокон, сдавливающий все тело и медленно, но неуклонно, ежесекундно убивающий тебя.

Считал ли Алекс себя трусом? Однозначно, нет. Но избавиться от этого выпивающего жизненную силу чувства он был не в силах.

Каждое утро он мысленно благословлял вчерашний день и больше всего на свете мечтал вернуться в него, в день, когда до встречи с грядущим неизбежным было на один день больше. Каждый вечер он мечтал остаться в сегодняшнем дне. Каждую ночь он боролся с бессонницей, но побеждал в этой борьбе лишь изредка, под утро.

Стали попадаться разгромленные эшелоны с военной техникой, спешно сброшенные под откос с путей, чтобы не мешать движению. Огромные махины танков, некогда одним своим видом и многотонной мощью внушавшие страх, лежали теперь на земле, развороченными изуродованными исполинами. Как бы ужасны они не были раньше, нашлось что-то еще более ужасное, сделавшее с ними это. И со дня на день оно должно было обрушиться и на Алекса. Им было суждено встретиться лицом к лицу с этой неведомой, невообразимо огромной разрушительной мощью, и не было такой силы в этом мире, которая могла бы предотвратить эту встречу.

Однажды утром поезд резко затормозил и встал посреди бескрайнего заснеженного поля. В груди екнуло. «Вот оно», - подумалось.

Едва смолк скрип тормозных башмаков, как захлопали двери, захрустел снег под сапогами бегущих офицеров, выкрикивающих на ходу команды:

- Вааааагоны аткрыыыыыыть!.. Строиться по ротам!.. Живо, живо, бегом!..

Алекс выскочил из порядком выстудившегося вагона и, утопая почти по колено в снегу, заторопился занять свое место в строю. Суматоха с выгрузкой продлилась недолго. Меньше, чем через три минуты 22-й батальон, приписанный к 114-му полку и следующий к месту несения боевой службы, выстроился в аккуратную линейку вдоль застывшего в поле эшелона. Примерно пять сотен человек, пять рот, вытянулись в пять шеренг и ждали дальнейших приказаний, украдкой разглядывая пару десятков редких воронок, усеявших эту часть поля.

Алекса поколачивало, но не от холода. Адреналин. Он чувствовал, как изнутри распирает жаром, несмотря на то что, успел замерзнуть за ночь в неотапливаемом вагоне (дрова закончились вчера утром, а весь последующий день поезд с непривычной спешкой мчал вперед, не делая даже обычных остановок на полустанках с целью пропустить более приоритетные эшелоны). Пальцы дрожали, а зубы непроизвольно отстукивали мелкую частую дробь. Утешало лишь то, что соседи выглядели ничуть не лучше его и, видимо, испытывали те же чувства.

- Рравняйсь! Смиррна!

Капитан стоял чуть поодаль, но команду отдал зычно, так, что все пятьсот человек услышали и заученно исполнили приказ.

К капитану подбежали пять офицеров и о чем-то быстро переговорили. После чего бросились обратно, каждый к своей роте отдавать приказы. Алекс стоял в середине шеренги, поэтому слышал не только своего лейтенанта, командира третьей роты, но и соседних, с правого и левого фланга эхом повторявших почти слово в слово речь командира:

- Поезд дальше не идет! Пути разбиты взрывом. Если в вагоне остались личные вещи – у вас пять минут, чтобы собраться. Потом построение. Получаем оружие и боеприпасы у сержанта, строимся в колонну по двое и продолжаем движение пешим ходом. К 16.00 мы должны прибыть к месту назначения. Вольно, разойдись!

- …разойдись! …разойдись! – донеслось с флангов и бойцы бросились обратно в вагон, лихорадочно собирать вещмешки.

У Алекса не было с собой практически ничего из личных вещей, а всю казенную амуницию он держал в собранном виде в мешке, поэтому сборы были недолги. Поднявшаяся суета ненадолго отвлекла его, но оказавшись снаружи, он вновь ощутил, как трясутся поджилки.

Оружие и боеприпасы хранились в небольшом запертом отсеке в конце вагона, который сейчас открыли. Сержант выдавал каждому винтовку и десять патронов, после чего боец бежал обратно и занимал место в строю.

Винтовка выглядела большой увесистой грубой игрушкой и была тяжелая, с черным стволом и широким брезентовым ремнем. Патронов выдали по две обоймы, причем, следовало аккуратно, на глазах сержанта, уложить обоймы в подсумок и закрыть клапан на медные шпеньки. В это время сержант уже выкрикивал фамилию следующего бойца, и тот бежал занять свое место в очереди на получение оружия.

Через двадцать минут батальон был полностью вооружен и застыл в линию вдоль состава.

Где-то раздался гудок, лязгнул металл и весь поезд вздрогнул. Прибыл транспортный локомотив, зацепивший эшелон сзади – он отгонит состав обратно на станцию.

Новоприбывший тепловоз запыхтел, и поезд медленно тронулся за спиной у застывших по стойке «смирно» бойцов. Чуть поскрипывали пружины, да, неторопливо ускоряясь, застучали колеса. Состав набирал скорость, возвращаясь в тыл. Еще несколько секунд - и батальон остался в одиночестве посреди заснеженного поля с пустыми рельсами за спиной.

- Напра-во! Левое плечо вперед, через рельсы за мной шагоммм аарш! – раскатилось над полем, и батальон двинулся следом за командиром. Когда перешли «железку», глазам открылась вторая половина поля. Вчера не было снегопада, поэтому воронки, густо усеявшие землю, выглядели открытыми черными нарывами. Здесь шел бой. Совсем недавно.

Было понятно, что группа бойцов вступила в бой прямо с поезда. Им удалось отсечь врага от железной дороги и обратить его в отступление, начав преследование и рискуя нарваться на контратаку резервных сил противника.

Несколько легких и средних танков, по большей части покрытых копотью от зажигательной смеси и сгоревшего масла, стояли в разных местах, дулами в сторону железной дороги. То тут, то там виднелись окоченевшие тела вражеских бойцов. На краю поля аккуратно была сложена большая черная дровница.

Нет, не дровница.

Это лежали аккуратно собранные и уложенные рядами тела людей в черных бушлатах. Они ждали свой последний транспорт, в этот раз – не на линию фронта, а прочь отсюда.

Тогда Алекс понял: матросы.

Уже по дороге сюда он слышал рассказы о том, что недавно командование спешно приняло новый план. Когда части Хоррса начали теснить наших на Западном фронте, сюда оперативно стали перебрасывать моряков СевМорФлота. Эти ребята славились залихватски-отчаянным характером. Как часто это бывает на войне, одно, вроде бы правильное, организационное решение не всегда влекло за собой тщательно до деталей продуманные действия. И поэтому в первые недели командование упустило важный нюанс: в условиях зимнего противостояния обмундирование «флотских» никуда не годилось с точки зрения обеспечения тактических преимуществ. Черные бушлаты моряков были совершенно не приспособлены для позиционной войны в зимних условиях (на что морякам, как выяснилось, было плевать – они, казалось, не боялись ни холода, ни смерти, ни самого черта). Однако, главная беда была в том, что бойцы в такой форме отчетливо выделялись на снегу, предельно упрощая целеуказание силам противника.

Матросы знали это, но не ждали милостей от природы. У них были свои традиции и, казалось, на все прочее им было плевать.

Обычно их было немного, поэтому сражались они, исходя из тактики, направленной не на минимизацию потерь личного состава (в большинстве случаев этих отчаянных парней бросали на верную смерть, поэтому потери чаще всего достигали стопроцентного уровня), а на максимизацию урона врагу. Потому, готовясь к в бою, они окапывались в шахматном порядке, не стремясь зарыться в грунт непременно плечом к плечу. Они обладали невероятным чувством локтя, но, вступая в бой, каждый был сосредоточен только на борьбе с врагом, не думая о том, что психологически он остается один на один с собой и наступающими частями противника. Каждый сам выбирал боевую позицию, чаще всего сооружая укрытие чуть глубже, чем по пояс, и готовился к предстоящему бою, с каким-то беззаботным оптимизмом перекрикиваясь с соседями. Они буднично обменивались шутками, беззлобно подначивали друг друга, словно дворовая шпана, много лет между собой знакомая. Одновременно с этим каждый выкладывал перед собой всю свою боевую амуницию, прямо в снег по краям индивидуального окопа: по центру винтовку и пистолет-пулемет (чаще называемый автоматом) с дисковым магазином. По краям воронки, в которой залегал боец, аккуратным веером с тщательным подходом аккуратного хозяйственника раскладывались гранаты (РГД-33, а если снабжение успевало довезти - РГ-41 или РГ-42). Потом бойцы доставали неизменный кисет с махоркой и крутили самокрутки, невозмутимо закуривая, порой прямо перед надвигающейся со скрежетом техникой противника, в ожидании сближения до дистанции поражения.

Проблема черных бушлатов заключалась в том, что на белом снегу они являлись прекрасными целями в любое время дня и суток, но «морская душа», казалось, нисколько этим не смущалась. Эти парни были готовы к смерти и принимали ее так, что враг успевал понести потери в пропорции «два», а то и «три к одному».

Очевидно, на самом этом месте несколько часов назад, самое позднее – вчера, рота матросов приняла бой. Скорее всего, части Хоррса попытались совершить прорыв на узком участке и почти подошли к железной дороге, но «наши» успели забросить сюда эту роту и положить ее в снег возле путей.

Бойцы СевМорФлота оперативно развернулись с поезда и остановили превосходящие силы противника. Сотня бойцов, вооруженная автоматическим оружием и гранатами, просто встала против колонны бронированной техники, подкрепленной пехотой и минометчиками, и совершила невозможное – ценой своей жизни развернула надвигающийся поток вспять.

А несколькими часами позже сюда пришел 114-й полк. Следуя Приказу, армейцы устремились дальше, чтобы занять новую позицию, откуда можно было бы продолжить контрнаступление. И только два часа у них было на то, чтобы собрать тела погибшей роты в черных бушлатах и аккуратно уложить пацанов на краю поляны.

Теперь роте Алекса предстояло нагнать и влиться в ряды этого полка.

***

Юнона шла рядом с Тимошкой вслед за Сат-Оком. Тот скользил вперед удивительным упругим шагом, словно бы и не шел, а плыл посуху аки по воде. Они удалялись от пристани и, кажется, уже не знали куда бы пойти еще. За пять часов была обследована вся прибрежная зона, осмотрен большой храм с огромной площадью перед ним и совершена серия прогулок вдоль каких-то каналов и парков. Сказать по правде, Юнона порядком устала и замерзла. Тем более, что они почти и не разговаривали. Просто слонялись по этому мрачному городу. Точно ей давали возможность побыть одной. Наедине с этим местом. Под бдительным, но ненавязчивым надзором. Спутники были рядом, но старательно сливались с окружающим фоном. Даже Тимошка. Хотя ощущения говорили, что эта интересная экскурсия принесла бы больше удовольствия, если бы закончилась часа четыре назад.

Тем не менее, Юнона не стала бы жаловаться. Это были очень интересные ощущения и энергетика этого места ее завораживала. Настолько, что временами даже забывалось ощущение холода и усталости.

Но теперь она уже хотела только одного – присесть и согреться. Почему-то ее спутники проявили непонятную черствость – сперва таскали по городу, бросив теплую машину где-то на стоянке, а теперь повели непонятно куда, игнорируя тут и там мелькающие вывески кафешек и ресторанчиков. Хоть кофе могли бы предложить молодой озябшей даме?

Вообще, сегодня спутники были непривычно немногословны. То есть, конечно, это про Тимошку. Сат-Ок, впрочем, тоже вел себя не как обычно – Юнона не могла понять в чем именно это проявлялось, но на уровне ощущений понимала: с ним происходит что-то необычное. В довершение всего, она заметила, что, вопреки своему умению «присутствовать отсутствуя», как она это называла про себя, сегодня индеец был целиком и полностью «здесь». Ей даже показалось, что он украдкой наблюдает за ней, точно ему важно что-то увидеть и почувствовать. Дело явно было не только в том, что они почему-то хотели дать ей побыть наедине с Кронштадтом.

В общем, темная история.

И да, начинало темнеть. Ветер и не думал стихать, так что, несмотря даже на максимально утепленное одеяние (в этот раз Юнона, не дожидаясь советов Тимошки, натянула на себя вообще всю одежду, что взяла с собой из Москвы), легче не становилось совершенно. Хорошо хоть дождь закончился и, кажется, ветер даже разогнал часть облаков. Неужели здесь бывает ясное небо?

Возмущение ее усилилось, когда они приблизились, наконец, к стоянке, но в машину почему-то садиться не стали. Тимошка только открыл багажник и вытащил оттуда огромный, достойный масштабов его самого, кожаный баул.

Захлопнул дверцу и двинулся дальше, движением головы показав Юноне: иди, мол, вперед. Так и пошли, странным гуськом: впереди индеец, следом синеющая девочка-подросток, в арьергарде – гигант с огромным чемоданом.

Зрелище, что и говорить, необычное.

Однако, Юнона уже навидалась всякого. Сейчас ей нужна была не экзотика. Хотелось элементарного тепла и еды. Скорее всего, после этого она бы моментального уснула.

Тем временем они свернули с красивого ровного проспекта на какую-то улочку и неожиданно вышли к огромному заброшенному многоквартирному дому, расселенному, казалось, полвека назад. Дыхание вдруг перехватило, и Юнона снова ощутила прилив странной энергии, которая запульсировала в ней при виде этого строения.

Дом был старый. Не стандартная хрущевка-пятиэтажка. Куда больше, намного выше. Не ахти какой она эксперт по строительству, конечно, но художественная школа за плечами и давнее любопытство к необычным архитектурным проектам, позволили предположить, что здание, скорее, относится к советскому постконструктивизму 1930-х. Он имел форму то ли буквы «П», то ли «Г» - снаружи было неясно, как все выглядит со двора. Угловатые массивные контуры с неожиданными скруглениями в непонятно как и почему выбранных архитектором местах. Загадочные надстройки где-нибудь сбоку. Огромная нелепая прямоугольная арка с другого бока, высотой в два полных этажа. Арка была зачем-то перегорожена тремя парами квадратных в сечении колонн, идущими почти по ее центру от земли в плоские плиты потолка, что делало две трети арочного пространства непроходимыми, но совершенно не мешало ветру продувать весь этот нелепый проход. Истлевшая штукатурка на зеленовато-желтых стенах. Не жилье - гигантский каменный контейнер, поставленный здесь с непонятной целью неизвестным архитектором-титаном. С множеством разнокалиберных прямоугольных ячеек-сот внутри, застывший в безвременье посреди никогда не видевшего жизни пространства.

Через арку они вошли во двор и Юнона поежилась.

Если чуть зажмуриться, то может показаться, что дом заселен. Длинные ряды окон, выстроившихся в пять линеек от земли до крыши. Водосточные трубы, подъезды с плоскими прямоугольными козырьками. Довольно ровный и практически целый, без рытвин и ухабов асфальт во дворе. Однако, откроешь глаза – и видишь пустоту. В окнах нет стекол. Водосточные трубы проржавели и обрываются на уровне второго этажа, не доставая до земли. Черные металлические двери подъездов заперты на засовы и большие амбарные замки. Окна первого этажа закрыты решетками. Дом открыт всем ветрам, но просто так войти в него не получится. Кому и зачем так было нужно?

И неужели найдется кто-то, кто захотел бы войти внутрь по собственной воле?

- Э, нам третий падъезд гости дарагие!

Теперь шествие возглавляет Тимошка. Приблизившись к двери третьего подъезда с табличкой «Лестница №3», он ставит баул на асфальт, кладет свою огромную лапу на висячий замок и резко дергает. Лязгает металл, но замок не срывается. Тимошка морщится и повторяет движение. Безрезультатно.

- Сварщики хренавы панаварили! Што ты будишь делать видит бог я ни хател они сами вынуждают тыц-пердыц…

Он что, на полном серьезе собрался проникнуть внутрь? Зачем? И к чему его вынуждают «они»?

Тимошка воровато озирается по сторонам и вдруг делает какое-то едва заметное движение пальцами, даже не касаясь двери и замка. Воздушно-мимолетным ощущением Юнона чувствует вдруг легкую вибрацию, вряд ли заметную кому-то еще, и… дверь плавно приоткрывается, на половину хода. Замок исчез, будто его и не было.

Что это было? И что она ощутила?

- Что уставилас давай заходим скарее ат греха!

Сат-Ок хмурится, но ничего не говорит. Тимошка пожимает плечами и, подхватив баул, ныряет в подъезд. Юнона заходит следом.

Внутри все выглядит еще хуже, чем снаружи.

Подъезд обшарпан донельзя. Кажется, ремонта он не видел со времени постройки. Ступени лестницы перемазаны птичьим пометом. Местами сохранившаяся на стенах ядовито-зеленая краска облупилась клочьями и почти не скрывает заплесневелую испещренную рытвинами стену. На удивление целы почти все двери, в основной своей массе металлические, но ручки отбиты, дерматин ободран, замки свернуты. Зато почему-то целы жестяные почтовые ящики с выбитыми надписями «Для писем и газет».

Юнона осторожно шагает по лестнице вслед за Тимошкой, спиной ощущая бесшумно ступающего сзади Сат-Ока. Между четвертым и пятым этажом троица вдруг упирается в решетку, полностью перегородившую проход. В решетке есть дверь. Только замок на ней больше и новее.

Тимошка оглядывается и вопросительно смотрит на Сат-Ока.

Юнона уже понимает в чем дело. Нельзя творить чудеса без веских на то оснований. Ей уже все объяснили и рассказали. Каждое чудо, даже самое малюсенькое, добавляет свой вклад в приближение того, что они сейчас должны всеми силами предотвратить. И значит…

И значит, они не просто так сюда приехали. Если вопрос настолько важный и срочный, что Тимошка вынужден прибегать к таким фокусам, значит, они здесь по очень важному делу. И значит, наверное, она тоже начинает свой Путь?

В ответ на взгляд Тимошки Сат-Ок снова хмурится, пожимает плечами. Тимошка кивает и повторяет тот же фокус. Юнона снова ощущает легкую вибрацию и едва заметное головокружение. Все-таки она очень устала. Сат-Ок мягко кладет сзади руку ей на плечо, и она поспешно проскакивает на последний лестничный пролет вслед за Тимошкой.

Вопреки ожиданиям, дверь, которая им нужна, не заперта. Более того, она даже не металлическая. Старенькая, деревянная дверь, некогда покрашенная белой краской, а ныне облезлая и серая от грязи. Тимошка распахивает ее, обнаружив скелет прихожей. В прямом смысле скелет, так как наружное покрытие стен осыпалось настолько, что видна заплесневелая деревянная обрешетка, за которой – каменные блоки и деревянные перекрытия. Вспучившийся почерневший паркет покрыт густым слоем пыли.

Тимошка не глядя толкает дверь прихожей и исчезает в сумраке коридора. Из последних сил Юнона спешит за ним, двигаясь почти наощупь, следуя за глухими шагами своего эмиссара.

И оказывается в неожиданно большой гостиной. С такими же облезлыми стенами и окном без стекол. Треть помещения засыпана обломками и, подняв глаза к потолку, Юнона понимает, откуда здесь строительный мусор.

Фрагмент крыши рухнул вниз, сломав старые деревянные перекрытия и обрушив потолок. Поэтому часть потолка заменяет небо. Как будто нарочно, к наступлению темноты оно уже почти прояснилось, и из гостиной Юнона может увидеть, как начинают зажигаться первые звезды.

Тимошка ставит чемодан на пол и открывает его.

Половину баула занимает плед. Толстый, домашний, уютный клетчатый плед. Он выглядит здесь настолько неуместно, что Юнона морщится и поводит плечами. Они что здесь, ночевать собрались?

Следом за пледом появляется пухлый круглый коврик, украшенный какими-то чудными орнаментами. Маленькая бутылочка воды и крохотный примус.

Тимошка замечает удивленный взгляд Юноны, но, вопреки ожиданиям, молча пожимает плечами и отходит в сторону. Сат-Ок берет ее под локоть и подводит к коврику, неожиданно заговорив:

- Садись, пожалуйста. Замерзла, устала. Отдохни.

Ничего не понимая, она садится по-турецки на коврик и в тот же миг на ее плечи ложится приятная тяжесть пледа.

Сат-Ок опускается напротив и смотрит ей в глаза.

- Твой Путь начинается. Сожалею, что пришлось терпеть. Так было надо. Чтобы устала, чтобы замерзла, чтобы голодная. Так легче будет настроиться.

Он говорит очень тихо и смотрит на нее. Кажется, что в его глазах горит слабый огонек, от этого они будто бы светятся в темноте двумя искорками. Точь-в-точь как звезды в потолке за его спиной.

- А что надо делать? – Юнона чувствует, как постепенно согревается и от этого начинает немного клонить в сон.

- Ничего. Отпусти себя. Смотри на звезды.

Сат-Ок достает из-за пазухи вышитый бисером мешочек и трубку, в которую насыпает из мешочка немного какой-то душистой смеси, аккуратно приминая ее пальцем. Движения его неторопливые и легкие, и Юноне кажется, что и сама она становится воздушной и вот-вот взлетит.

- Я – медиатор. Я покажу тебе дорогу первый раз. Помогу открыть Путь.

Он чиркает чем-то, зажатым в пальцах, отчего в руке его появляется маленький пляшущий огонек. Огонек приближается к трубке и тонким ручейком стекает в нее под действием тяги вдыхаемого воздуха. Тотчас же полупрозрачное облачко ароматного дыма окутывает их. А Сат-Ок начинает тихо петь, в паузах втягивая дым из трубки. Странная завораживающая песня на незнакомом языке. Но Юнона понимает ее.

Далеко-далеко

Там, где не бывает войны

С юга всегда дует теплый кей-вен-кеен

Солнце не уходит надолго

И карибу не боятся человека

Есть Долина покоя

Там нет страха и боли

Там никто не грустен

Там не знают холода

Там не знают холода

Мы идем туда давно

Переплываем реки

Пересекаем горы

Спим без костров

Но даже ночью

Когда черное небо лежит на кронах деревьев

Когда наши собаки поют свои песни духам тьмы

Мы видим свет Долины покоя

Ведь мы смотрим сердцем

Ведь мы смотрим сердцем

Ты тоже однажды поймешь свой Путь

И отправишься с нами

Туда, где не бывает войны

Где с юга всегда дует теплый кей-вен-кеен

Где солнце не уходит надолго

И где карибу не боятся человека

Ты пойдешь с нами в Долину покоя

Ты пойдешь с нами в Долину покоя

Я протяну тебе руку

И покажу тебе дорогу

И даже если я отстану

Если силы мои закончатся навсегда

Не останавливайся

И однажды ты дойдешь

И я встречу тебя в Долине покоя

И я встречу тебя в Долине покоя

Юнона смотрит на небо в проеме обвалившегося потолка и видит, как звезды загораются одна за другой. Тонкий незнакомый аромат дыма обволакивает ее, и кажется, что кроме нее и этого неба нет в мире больше ничего. Спит ли она? Наверное. Это сон наяву. Она слышит тихую песню и ничего кроме. Безоблачная высь прозрачна в своей черной глубине, и потому она чувствует, что смотрит прямо в космос. Сотни, тысячи звезд. Сейчас они не кажутся искорками на куполе неба. Огромными огненными шарами они плывут в холодном безмолвии космоса, невообразимо далекие, но сила этого горения настолько велика, что свет их попадает сюда даже после миллионов лет странствия через черную пустоту.

Кажется, сейчас ей по силам не вставая с места дотянуться до каждой из этих звезд и охватить всех их одновременно. Она может увидеть и другие светила. Те, что дальше самых дальних видимых отсюда. И даже те, что невообразимо дальше тех, что невообразимо далеки. Она везде и нигде. Она видит эту Вселенную и ей становится грустно. Она понимает, что никогда не сможет запомнить все это и рассказать об этом, вернувшись. Даже самой себе. Это чувство у нее есть только здесь и сейчас. Нет ничего прекраснее. Теперь не надо двигаться, поворачивать голову и смотреть глазами. Она ВИДИТ. Все и сразу. Каждую микросекунду жизни Вселенной, от рождения до смерти. Каждый квант времени всех вероятностно возможных версий Вселенной. Во всех континуумах.

И еще что-то.

Где-то на границе мироздания, в самом конце бесконечности осознания пространства и времени теплятся две искорки, две звезды, танцующие напротив друг друга причудливый пространственный танец. И вместе с ними кружится несколько планет, навечно пойманные в гравитационную ловушку кратной звездной системы.

И тогда она видит неожиданное.

Там Тема!

Юнона широко открывает глаза и хватает воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Что это?! Как это?! Почему Тема там?

Встряска возвращает ее в свое тело. Чувство полета ушло. Как будто птичку спугнули – раз и нет ничего и никого!

Ну и ну. Что это было?

Лишь небо над головой. И звезды.

Только стен нет. И потолка.

Юнона оглядывается.

Вокруг равнина. Насколько хватает взгляда. Звездное небо словно гигантская чаша накрывает огромное пространство. Юнона сидит на теплой земле, окруженная невысокой степной травой. Диковинная травка здесь растет – больше похожа на очень большую и плоскую зеленую мочалку, словно мох сплошным ковром покрывающая землю. Никогда такого не видела. Очень тихо. Ни ветра, ни стрекота цикад. Светло, как, наверное, бывает в белые ночи. Дышится с трудом, кислорода маловато, воздух разрежен.

Где она?

Юнона встает и делает осторожный шаг. Ей кажется, что если она сойдет со своего места, то может уже никогда не вернуться обратно. Но любопытство перевешивает, и ноги сами несут ее куда-то вперед. Она вновь смотрит вверх. Что здесь не так? Это знакомое небо. Видна Большая Медведица и широкий, невероятно яркий Млечный путь. Но звезд как-то мало. Будто бы большую часть из них стерли ластиком с небесной картинки. Так бывает? Это потому что очень светло для ночного времени?

А где Луна?

И почему Млечных путей два? Один яркой дугой перекинулся от горизонта до горизонта, второй, только сейчас замеченный при внимательном рассмотрении, широкой бледной полосой пересекается с ним под некоторым углом?

В голове всплывают вычитанные где-то строки: «Осколки Луны, обращаясь вокруг Земли, будут сталкиваться друг с другом и при этом дробиться на все меньшие и меньшие куски, так что в конце концов погибшая Луна должна превратиться в огромный плоский рой мельчайших, несущихся вокруг Земли частиц, кольцом охватывающих нашу планету.

Какими удивительными станут тогда ночи! Огромная светящаяся дуга перекинется через небосвод. Свет от лунного кольца во много раз превзойдет освещение, создаваемое в наше время полной Луной.

Правда, все это случится не ранее чем через сотни миллиардов лет! Таковы астрономические сроки, в течение которых полностью завершится приливная эволюция системы Земля — Луна»[4].

Вы серьезно? Это Земля будущего? Юнона сейчас в этом мире?

И тогда она видит человека. Вернее, силуэт человека. Он стоит неподвижно поодаль, но вроде бы и не так далеко.

Со всех ног Юнона бросается к нему. И через минуту понимает, что, кажется, не приблизилась к нему ни на шаг. Фигура нисколько не изменилась в размерах. Человек не реагирует на нее. Юнона вглядывается пристальнее.

Наверное, это эффект однообразного степного фона и сумерек, в которых она оказалась. Скрадываются масштабы и расстояния. Этот «человек» на самом деле находится далеко, очень далеко. Просто эта фигура настолько гигантская, что несколько десятков пройденных метров никак не сказались на ее видимом масштабе. О боже, насколько же велика эта штуковина?

Душноватая атмосфера и неожиданно трудное перемещение по мягкому ковру этой необычной травы вызывают легкое головокружение, и Юнона садится на землю.

Делает несколько глубоких вдохов-выдохов, стараясь восполнить недостаток кислорода, и закрывает глаза, чтобы не рябило в глазах от этого неба.

Все-таки накопившаяся за день усталость берет свое, и Юнона ложится прямо на траву. От земли идет тепло. Дыхание ее успокаивается, а глаза закрываются вновь и, вопреки всему, она засыпает.

Ей снится зима и люди в серых шинелях, бегущие по полю.

***

Где-то в Центральном районе Санкт-Петербурга недалеко от пересечения улиц Чайковского и Потемкинской, стоит пятиэтажный дом постройки середины XIX века. Широкие лестницы, арочные окна и высокие потолки настраивают любого посетителя этого дома на умиротворенно-торжественный лад. Ты чувствуешь себя графом Нарышкиным, не меньше. Кажется, сейчас войдет горничная Наташа, слегка присядет в книксене, и, не глядя в глаза, испросит не угодно ли чего, а ты эдак добродушно-лениво махнешь рукой и скажешь: «Водки нам холодной принеси, да перекусить собери, балычка там, икорки, и язык говяжий непременно чтобы с хреном и горчицей!» Чуть поклонится Наташка и убежит на кухню, а ты тем временем начинай неспешную беседу с гостем, тоже, между прочим, человеком не последним и весьма при дворе уважаемым. Как водится, о погоде сперва, о приеме вчерашнем у Трубецких, немного об охоте и последних слухах. К делам перейти не успеешь – вот уже и Наташка бежит, на серебряном подносе хрустальный штоф запотевший и пара рюмок. Следом и закуска на столе появляется, «на скорую руку», как ты любишь говорить с радушной улыбкой да хитрым прищуром, да и есть с чего щуриться – вся столица знает, что лучший язык с хреном подают у Нарышкина. А все потому, что из дальних владений своих привез ты в помощь кухарке расчудесного стряпчего, равных которому в приготовлении простых крестьянских блюд во всем Петербурге нет, да что там в Петербурге – в богатой купеческой Москве таких не имеется, даром что ли каждый уважаемый человек – буде то дворянин высокого роду или развращенный изобилием делец с толстой мошной – каждый норовит посетить твой дом под любым уместным предлогом, да отведать твоего угощения.

И разливает Наташа водку по рюмкам, а вы с гостем берете уже с блюда тонкие нежные ломти языка и эдак аккуратненько, кончиком серебряного столового ножа мажете его хреном и горчицей (не то дижонской, не то сарептской, вечно забываешь уточнить у кухарки). Аккуратно перегнув ломтик сдобренного острой приправой языка, накалываешь его на вилочку и бережно берешь за тонкую ножку рюмочку, уже заиндевевшую от ледяной, прозрачной как слеза водки. Улыбнешься дружелюбно, но чуть покровительственно гостю своему, чокнешься с ним, опрокинешь рюмку, да и крякнешь от удовольствия. Гость же, поглядывая на тебя, так же опрокинет рюмку и осторожно крякнет тоже. А ты посмакуешь как внутри от ледяного, заламывающего зубы напитка вдруг случается переход к обжигающему спиритуозному пламени, впрочем, непродолжительному, да аккуратно положишь в рот этот нежнейший, тающий во рту деревенский деликатес. Он пустит прохладный сок, а мигом позже новое пламя от изысканной смеси острых приправ, подчеркивающих нежность вкуса любимой закуски, языка говяжьего, мимолетно обожжет твой собственный язык.

А внутри водка уже устроилась как ей надо и начала мягко, но плотно греть душу аккурат снизу вверх, к самим вратам кулинарного наслаждения, в которых сейчас жуется говяжий язычок с хреном и горчицей. Проглатываешь ты, стало быть, этот ломтик и снова хитро щуришься, глядя на гостя, каково мол, а? А тот уже и румяный мигом, и глаза блестят, не то от водки, не то от горчицы, а то и от всего сразу, и улыбается он и кивает: чудесно, мол, выше всяких похвал, мон шер!

Однако же и не графья в этих стенах чувствуют себя спокойно и вполне себе умиротворенно. Давно уже здесь не водится титулованных особ, но сама атмосфера дома ничуть не изменилась. Потому-то, наверное, и работается так хорошо здесь людям творческим, но серьезным.

На четвертом этаже, в большой квартире, обставленной под художественную мастерскую, встречают утро два человека.

Хозяин, крупный серьезный мужчина, в миру художник, а на самом деле – эмиссар Сергей, готовит завтрак на двоих. В большой чугунной сковороде поджаривается несколько ломтей картофеля с луком, грибами и четырьмя широкими полосками бекона. Едва картофель подрумянивается, его сдвигают ближе к краю сковороды и на освободившуюся горячую поверхность разбивается девять крупных куриных яиц. Стандартный мужской утренний перекус с легким налетом буржуазности, эдакий continental breakfast. За кухонным столом сидит кряжистый человек с фигурой профессионального борца, эмиссар Барт. Несмотря на дразнящий ноздри аромат горячего, оба невеселы. Сергей хмурится, Барт задумчиво-сосредоточен. Ночь была бессонная и хороших новостей не принесла.

Дверь в комнату открыта. Из кухни можно видеть большой матрас на полу, на котором неподвижно лежит мужское тело. Это Андрей. Барт периодически косится в его сторону, но тело остается неподвижным. Сергей выкладывает завтрак на тарелки и тоже бросает взгляд в комнату. Там по-прежнему тихо.

Мужчины на кухне синхронно вздыхают и нехотя приступают к трапезе.

В этот момент я открываю глаза.

Первым делом чувствую не удивление от того, что живой, а легкий зуд вдоль овала лица. Рефлекторно дергаю руками – шевелятся, и тут же непроизвольно чешу подбородок и щеки.

Ощущение такое, будто на лицо была нацеплена резиновая маска ныряльщика, и сняли ее совсем недавно.

Откуда-то доносится звон столовых приборов. Ладно, с этим разберемся потом. Сейчас главное – вернуться в реальность. Несмотря на то, что я уже вынырнул из какого-то странного сна, подвижность вернулась еще не совсем. Руки шевелятся, а туловище и ноги одеревеневшие, словно я отлежал все тело сразу. Чувствую себя пробудившимся от долгого ночного кошмара, когда реальность пережитого во сне долго не уходит, продолжая упрямо присутствовать в утренней действительности. Наконец, усилием воли и ценой невероятного напряжения мышц шеи, поворачиваю голову – рядом лежит шлем виртуальной реальности, за ним – просвет дверного проема, где я вижу широкую спину Барта и слышу голос Сергея:

- Проснулся наш герой.

Сарказма в этой фразе практически не ощущается, но мне плевать. Сам понимаю, что облажался. Постепенно начинаю вспоминать все, что со мной случилось. От момента перехода в другую реальность до своей смерти.

Если ТАМ все взаправду, почему я живой?

- С добрым утром, - Сергей спокоен, но суров. Барт просто с любопытством разглядывает мое немощное тулово. А я пытаюсь понять, почему мне посчастливилось лежать здесь и дышать, видеть, слышать.

- Предваряя твои вопросы: подвижность скоро восстановится полностью. Твой первый опыт – имитация. Мы дали тебе пару таблеток, которые отключили твое сознание. Нацепили шлем виртуальной реальности и проверили твои реакции в цифровом мире. Как я и предполагал, ты увлекся и заигрался. Итог закономерен. Если бы ты был ТАМ по-настоящему, сейчас мы ели бы поминальный омлет в память о тебе, Андрюша. Плохо.

Что тут скажешь? Согласен, плохо.

Начинаю чувствовать ноги, вяло шевелюсь. Барт протягивает мне руку и помогает сесть. Уже веселее, хотя по-прежнему я еще не до конца вынырнул из пережитого. Кружится голова, во рту сухо. Ощущение хуже самого паршивого похмелья.

Сергей протягивает мне бутылку пива. Глаза уже почти фокусируются, могу различить этикету «Жигулевское». Настоящую, в виде маленького желтого с голубой полосой горизонтально лежащего серпика – неужели это то самое, каноническое? Признаться, сейчас я предпочел бы минералку, но язык еще не ворочается, донести свою позицию не представляется возможным, и потому я аккуратно принимаю холодный сосуд ватной рукой. Подношу к губам и начинаю глотать. Все лучше, чем ничего.

Холодный горьковатый напиток смывает последний налет инфернальности пережитого, и я снова чувствую себя живым.

- Спасибо. Что это было? Вы меня обманули?

- Не обманули, а недоинформировали, - Сергей мрачен. – Ты бы погиб, случись все это на самом деле.

- Понял. Урок ясен. Выводы сделал.

- Знаю. Вижу.

- Что с ребятами? Тема, Юнона – они тоже в имитации?

- Нет. Каждый из вас пошел своим Путем.

- Кроме меня?

- Ты тоже.

- Все случившееся – часть моего Пути?

- Верно.

- А как у ребят?

- От Темы новостей нет. Юнона под присмотром, но еще не возвращалась. Есть хочешь?

- Вообще-то хочу.

- Как знал, - Сергей возвращается на кухню. С помощью Барта встаю на ноги, следуем за ним.

На трех тарелках разложен невыносимо манящий завтрак. Никаких мюсли и сока сельдерея, только бекон, румяный, с корочкой картофель, грибы и тройка желтков, купающихся в нежном озере чуть присыпанного зеленью белка. Пожалуй, первое хорошее событие за сегодня. Не считая моего чудесного спасения из лап виртуальной смерти.

Едим молча. Когда трапеза близится к концу, звонит телефон Барта. Даже мне, со стороны, из динамика слышен зычный голос Тимошки:

- Алло, Барт, вы там живые?

- Андрей здесь. От Темы пока новостей не поступало. Ждем. У вас как?

- Юнона праснулас, ни очинь харошие вещи гаварит!

- Что видела?

- Тему видела. Не все помнит тыц-пердыц. Будим прадалжать. Вечером.

- Там же?

- Пока да. Первые выхады, панимай. Здесь легче вхадить.

- Не морозьте девушку. Хоть покормили ее?

- Пиццу ест.

- Аппетит есть – уже гуд. Наш тоже… - Барт искоса бросает взгляд на меня, - …кушает хорошо.

- Тагда на связи.

- Отбой.

Молчу, вопросов не задаю. Так как в происходящем теперь не понимаю ничего вообще. Очевидно, что процесс поиска Велибора начался, и каждому Путнику досталась своя дорога. Только я вот далеко не ушел. Подождем объяснений.

Сергей поворачивается ко мне:

- Ты как, норм?

- Порядок.

- Хорошо, пойдем прогуляемся до Таврического.

Судя по картинке за окном, погода не особо-то и поменялась со вчерашнего. Чуть меньше туч, возможно, чуть слабее ветер. Но в целом – та же оптимистичная питерская серость, так и зовущая в уютные кофейни и всякие прочие кафешки.

Быстро одеваемся и покидаем квартиру-мастерскую. Не знаю, как мои спутники, а я делаю это с некоторым сожалением. Будто прочитав мои мысли, Сергей усмехается:

- Потерпи немного. Юнону вчера вообще весь день по Кронштадту таскали, не давая передыху, голодом морили и холодом.

- Зачем еще?

- Понимаешь ли, каждый из вас отправляется в Путь по-разному. Это не наша прихоть, это связано с вашей психикой, особенностями разума и эмоционального восприятия, да и кучей других разнообразных факторов. С тобой сложнее, чем с ребятами, твоя психика уже сформирована и не столь пластична, как у них. В этом есть масса плюсов, но есть и глобальный минус – ты теряешь в гибкости. Поэтому с первого раза тебя так просто не спровадишь, так сказать.

- Тему и Юнону отправить проще, я понял.

- Да. При этом Тема – рационал. Его стезя – адаптация. Парень обладает достаточно критичным взглядом на мир, но это же качество позволяет ему быстро отсеивать зерна от плевел, проводить нужные операции на уровне подсознания, в результате которых его разум способен быстро подстроиться под реальность, в которой находится. Поверь, что переход в другую реальность – не просто смена картинки. Это меняет тебя. И никто, включая тебя самого, не может заранее предугадать, как поведет себя твой разум в новом мире. Кем ты станешь там.

- Понимаю. Верю.

- Юнона – другой тип. Она иррационал. Ее подсознание и интуиция способны вытворять невообразимые вещи, даже когда физическая оболочка остается в этом мире. И в этом амплуа она способна на невероятное. Однако, эту функцию надо правильно разбудить и включить.

- И поэтому ее вчера замучали дневным походом по Кронштадту?

- Поэтому. Необходимо было обеспечить три фактора: энергетически подходящее для нее место, помощь проводника-медиатора и запуск ее механизма иррационала, что эффективнее всего достигается в работе с человеком, переживающим физический дискомфорт.

- Талант должен быть голодным?

- Вроде того.

- Она спала?

- Процесс со стороны похож на сон, но фактически это ближе к управляемому трансу. Нас интересует главным образом то, что она видит в этом состоянии. Первый выход ТУДА у нее уже случился, ты сам слышал – все получилось. Второй раз будет проще, дальше – больше. Скоро ей не понадобится вся эта подготовительная работа для того, чтобы выходить ТУДА.

Слушаю Сергея внимательно. Я верю ему, но странное ощущение недосказанности никак не покидает. Набираю в грудь воздуха и выпаливаю:

- Могу попросить кое о чем на будущее?

Он сморит на меня с легким недоумением, пожимает плечами:

- Ну давай…

Нелегко решиться на такое, но я решаюсь.

- Сергей. Я готов принять все, что ты говоришь. Но мне надо принять и то, что рождается в голове, когда я слушаю тебя. Это может показаться полной чушью, только я уже не могу выбросить это.

- Говори.

И я выкладываю ему все.

Мне немного стыдно и неловко в этот момент. Я чувствую, что несу какую-то околесицу, но остановиться уже не могу. Меня захлестывает поток ассоциаций и случайных образов, взрывом цепной реакции рождающихся в моем мозгу. И я не пытаюсь сдерживаться. Просто рассказываю все, о чем думаю сейчас. События последних дней в новооткрытой мною фантастической реальности причудливо переплетаются с собственными фантазиями и я даю волю этому потоку. Выплескиваю всю накипь, рожденную своим бурным воображением и, закончив свое растерянно-бурное повествование, спрашиваю:

- И если что-то такое действительно случится, я смогу рассчитывать на тебя?

Он молчит пару секунд, пожимает плечами:

- Хрррошо. Ты только свистни.

Мы входим в Таврический сад.

Народу немного. Многочисленные скамеечки стоят пустые, но желания присесть не возникает. Идем по петляющей дорожке вдоль канала, где неспешно-задумчиво плавают утки.

- А что с Темой? Он сразу переместился физически?

- Да, с ним такой подход более эффективен.

- И как это выглядело на практике?

- Да все очень просто, - говорит Сергей.

И резко толкает меня в грудь. Едва взмахнув руками, я уже лечу спиной в воду. Последнее, что вижу – зеленые ветви пышной плакучей ивы, метущие поверхность канала.

Ледяная вода шумно схлопывается над моей головой, обжигает кожу, попадает в нос, уши, будто бы ударяя через них струей холода прямо в мозг. От неожиданно нахлынувшей гаммы ярких ощущений перехватывает дыхание, я захлебываюсь, зажмуриваюсь, наблюдая цветные круги в глазах, сжимаюсь и глохну. И мир вокруг темнеет.

Не знаю, сколько времени я пребываю в этом слепоглухом состоянии. Но наступает момент, когда все ощущения исчезают. Вокруг ничего, нет ни холода, ни тепла. Даже тела не чувствую. Непонятно где верх, а где низ, будто бы паришь в невесомости, не зная – неподвижен ты или летишь куда-то, потому что даже ориентиров никаких.

Один в темноте.

Сперва возвращается слух.

И я начинаю слышать едва различимый звук. Будто невесомые тончайшие хрустальные колокольчики, миллионы, миллиарды колокольчиков окружают меня со всех сторон и дрожат, часто вибрируя, создавая этот искристый, высокий на грани ультразвука, звон.

Потом я начинаю видеть. Повсюду вокруг меня начинают проступать едва-едва заметные нити трехмерной паутины. Я нахожусь в каком-то огромном черном пространстве, без краев и границ, заполненном этой тончайшей паутиной. Серебристые прямые нити, длиной сантиметров в тридцать каждая, сходятся в узлах соединений под разными углами, образуя бесконечный причудливый трехмерный каркас, внутри которого каким-то чудом оказался я. Больше всего это напоминает мне гигантский ком мыльной пены из миллионов миллиардов пузырей, где-то в середине которого болтаюсь я сам.

Начинаю чувствовать тело. Конечности ватные, но, кажется, я могу шевельнуть рукой. Тянусь к ближайшему узлу и легко рву его.

В несущемся отовсюду звоне, кажется, появляется едва различимая дрожащая нотка, точно захлебнулся какой-то микроскопический инструмент в этом бесконечно огромном оркестре.

Оторванные концы паутинки тем временем плавно разлетаются и аккуратно прилипают к другим вершинам. Мгновение – и все вокруг выглядит так, будто бы ничего и не случилось. Звон, раз задрожав, тут же обретает прежнюю силу и монотонность.

Повторяю движение снова и снова. Каждый раз паутина легко рвется и так же легко свободные концы паутинок находят новые узлы, к которым мгновенно пристыковываются.

А я как будто начинаю чувствовать то, что мне оказывается доступным в этом пространстве: потоки информации, струящейся вокруг меня вдоль нитей паутинки и непередаваемое блаженство, наполняющее меня.

Кто я, что со мной, где я? Так ли уж важно?

Ох, вот это да…

Наконец-то пробудился. Теперь я вижу все свои воплощения, во всех мирах и временах. Сколько же жизней прожил я в тумане небытия до этой минуты прозрения? Бессловесное существо, полуживотное-получеловек, глодающее огромную кость в холодной каменной пещере. Воин в бронзовых латах с коротким острым мечом и круглым щитом. Вздернутый на мачте одноглазый пират, покрытый татуировками. Крестьянин, прячущий от кого-то в тайнике мешки с зерном. Лейтенант неизвестной армии, ведущий бойцов в предрассветном тумане на штурм позиций врага. Программист, сутками просиживающий за компьютером. Мальчишка, убегающий от хулиганов арбатскими переулками. Безвестный стрелок, несущийся по мрачным коридорам чужого мира с пулеметом и уничтожающий все, что шевелится. Капитан тяжелого межзвездного крейсера класса «А». Я был каждым из них. И сотнями миллионов других.

Так вот для чего все это было. Вот она – настоящая жизнь. Вот он, настоящий мир. Только теперь я понимаю, где настоящее. И все прожитые жизни были просто путем сюда.

Мне не надо вникать в окружающую информацию. Этот мир соткан из нее. Наслаждение уже в том только, чтобы она проходила вокруг, ежесекундно, непрерывно, бесконечно. Я растворяюсь в этом блаженстве и буду здесь вечно. Информация создает все вокруг. Включая меня. Я и есть информация. Теперь не надо думать. Я сам – часть Великой мысли. И нет наслаждения превыше этого.

Это и есть Путь.

Я часть этого пространства, но я и есть оно. Я знаю все о каждой мельчайшей частице любого из миров, а все прочее, с этой частицей связанное, повисает вокруг полупрозрачным фоном. Если я думаю о яблоке, то вижу его целиком до уровня микропроцессов, протекающих в нем. Стоит мне задуматься о том, где оно находится, как само яблоко растворяется в окружающем полупрозрачном фоне, а на его месте проступает древесная ветвь с зелеными листьями. Информация повсюду, и она доступна одновременно и в любом объеме.

Абсолютное совершенство. Непрекращающееся блаженство. На веки вечные.

Что-то проступает в глубине сознания, едва-едва, скорее фоновым шумом, чем осмысленным сигналом. Но я все же успеваю услышать обрывок собственной мысли: «…как каменный болванчик».

Это я о себе?

Новый обрывок: «…еще способен задаться вопросом…»

С огромным трудом, словно человек, против воли пробуждающийся из фазы глубокого сна, формулирую первую самостоятельную за последние несколько минут? часов? дней? мысль: «Как быстро я перестал думать сам и стал частью чужого разума?» Фокусирую затуманенный блаженством взгляд и вздрагиваю.

Серебристая паутинка окутала меня. Нити касаются лица, рук, всего тела. Я словно муха в паучьем коконе. Гипнотизирующий звон звучит даже внутри меня.

И я начинаю биться, как еще живая добыча.

Вопреки ожиданиям, паутинка рвется так же легко, как и прежде. И так же быстро опять собирается вокруг в самоупорядоченную трехмерную ячеистую структуру. Но теперь я не прислушиваюсь к звону и не любуюсь игрой этого калейдоскопа нитей. Я хочу вырваться отсюда. Уйти из этого места.

К звону примешивается какой-то шорох, потом треск. Раздаются хлопки. В глазах вспыхивают круги. По телу бьют электрические разряды, и с каждым таким ударом в голове проскакивают обрывки какой-то информации:

- Бах! «…при инициализации протокола…»

- Бах! «…наблюдение выявило…»

- Бах! «…реакции обычно имеют алгоритм, но не всегда рационально объяснимы…»

- Бах! «…решено продолжить наблюдение…»

- Бах! «…потенциальная полезность…»

- Бах! «…осознание…»

А дальше грохот и боль становятся невыносимыми, и я отключаюсь.

***

Селектор издал мелодичную трель, и голос Юленьки мягко отчеканил:

- Владимир Николаевич, в приемной «Квадро плюс» и подошел Жуков Антон Геннадьевич с коллегами.

Шеф, Владимир Николаевич Кашин, мрачно потер переносицу и покосился в окно, где по соседству 80-этажный небоскреб «Москва-сити» сиял гигантским логотипом «РОНДО» на самом верхнем уровне.

Встреч сегодня было много и личный график «съехал», что было обычным явлением у Кашина. Он знал, что сейчас по расписанию следовало бы принять представителей крупнейшего подрядчика, продакшн-компании «Квадро плюс», там накопились вопросы, но очень не хотелось, да просто и нельзя было заставлять ждать Жукова. Уважаемый человек, президент крупнейшей финансовой группы «РОНДО», между прочим, владелец небоскреба, что по соседству, приехал лично, ЛИЧНО!

- Пропусти Антона Геннадьевича.

За те считанные секунды, что высокий гость пересекал приемную, Владимир Николаевич мучительно пытался сообразить, что могло случиться. Где-то у него в новостях упомянули Жукова в негативной тональности? Исключено. На таких персон любое высказывание, если это не дежурно-нейтральный комментарий, согласуется лично с ним, Владимиром Николаевичем Кашиным, президентом и, по совместительству, мажоритарным акционером медиа-холдинга, владеющим пакетом нишевых телеканалов, сетевой группой радиостанций и несчетным числом печатных изданий. Тогда что?

Жуков вошел стремительно, сверкая белозубой улыбкой. Воплощение успеха, настоящий хозяин жизни, любимый персонаж колонок светских хроник глянцевых журналов, крепкий спортивный мужчина, пружинистая походка, субтропический загар, слегка за сорок – поневоле залюбуешься. «Мечта домохозяйки», - машинально-профессионально отметил про себя Кашин и даже зажмурился на миг, чтобы переключиться из режима «примерка целевой аудитории на героя» в режим «быть начеку рядом с акулой». А Жуков уже стоял у его стола, чуть кивнув и шутливо щелкнув каблуками.

Владимир Николаевич привстал, радушно развел руками:

- Какими судьбами, да в наших палестинах!

Жуков захохотал, крепко пожимая руку:

- Забежал на огонек вот, есть вопросы, требующие личного обсуждения.

Кашин понимал, что такие люди приходят сами только в исключительных случаях. Тем более вот так, без предупреждения и предварительного согласования времени встречи. Наверняка, Жуков и график его знает. Надо бы безопасников вздрючить, пусть проведут проверку по холдингу на предмет утечек информации.

- Да не жмись ты так, Николаич, никаких неприятностей. Есть проект в голове, хочу с тобой лично обсудить, без посредников.

В принципе, Кашин знал, что Жуков действительно практикует подобные демарши. Шла за ним слава человека не просто энергичного, а прямо-таки ультраэнергичного, и если в его голове сверкает какая-то интересная на его взгляд идея, Жуков тут же принимается за ее воплощение, не откладывая в долгий ящик.

Будто подтверждая его мысли, Жуков рухнул в кресло напротив:

- Присяду, не возражаешь? - и, не дожидаясь ответа, - Ехали сейчас в Шереметьево, дай, думаю, заскочу к старому приятелю, посоветуемся.

- Хорошо, что приехал, - Кашин потянулся к селектору, - выпьешь?

- Коньячку, - подмигнул Жуков и деловито потер руки.

- Юленька, сообрази нам коньячку!

- Бегу, Владимир Николаевич!

Кашин улыбнулся и тоже, как бы невзначай, потер руки. Душевная встреча заядлых друзей, ни дать ни взять.

И тогда в кабинете погас свет. Кашин вздрогнул от неожиданности, и краем глаза увидел в полумраке открывающуюся входную дверь.

- Юлия, что происходит?

- Здравствуйте, Владимир Николаевич, - сухо ответил незнакомый мужской голос, - Юленька прибудет позже.

Кашин снова вздрогнул, увидев силуэт мужчины в строгом классическом костюме, приближающийся к столу, и, словно ища поддержки, перевел взгляд на Жукова.

Жуков сидел в кресле с видом соляного столба. Застывшие полуоткрытый рот и полузакрытые глаза. Правая рука чуть приподнята. А в целом - манекен манекеном. Абсолютно неподвижен.

- Не переживайте, временно, это временно, - мягко добавил незнакомый мужчина и сел в кресло рядом с Жуковым, замершим восковой фигурой.

Кашин молниеносно дернул рукой и вдавил тревожную кнопку под столом.

- Напрасно Вы это, Владимир Николаевич. Сейчас-то не придет никто, а потом взбаламутите народ. Жуковские мордовороты, опять же, в приемной у входа в кабинет стоят, не случилось бы чего у них с Вашими архаровцами по недопониманию.

Охрана действительно не появилась. Больше того, только теперь до Кашина дошло, что все вокруг словно вымерло. В темном офисе царила абсолютная тишина. За окном почему-то повисли сумерки, а в самом помещении свет едва теплился чуть живыми искорками, будто в темной крестьянской избе, освещенной лишь тлеющими лучинками. На мониторе компьютера и паре видных только Кашину мониторчиков скрытых камер застыла какая-то еле различимая серо-голубая размазня. Только непонятный негромкий басовитый гул доносился из коридора.

К чести Кашина, ситуацию он принял с достоинством.

- Вы кто и что происходит?

- Простите, не представился. Виракоча, будем знакомы.

- Извините, как?

- Виракоча. Некоторые ваши соплеменники называют меня Фырчем, можно и так, если угодно. Но Вы не переживайте, это все неважно.

- Как Вы сюда попали?

- Это тоже абсолютно неважно, уверяю Вас. Главное - я пришел к Вам как друг.

- И какова же... цена нашей дружбы?

Назвавшийся нелепым именем расхохотался:

- Как приятно иметь дело с человеком дела! Вы же простите мне мой невольный каламбур? «Иметь дело с человеком дела», ха-ха!

Глаза тем временем понемногу привыкали к полумраку. Кашин уже мог разглядеть подтянутую фигуру незнакомца, худощавое лицо и даже странный блеск его блеклых, то ли серых, то ли голубых глаз.

- И все-таки, что происходит?

Кашин продолжал разговор так, будто произошло что-то малоприятное, но в целом устранимое. На самом же деле, он был крайне напуган. Только многолетний профессиональный опыт позволял ему сохранять вид немного озадаченного, но не более, бизнесмена. Однако, каждая секунда пребывания в этой странной ситуации, беспощадно крушила логично наигранный образ, потому что вся действительность вокруг сейчас опровергала любую логику. И оставаться в этом образе с каждой секундой Кашину было все сложнее. Его новый собеседник, казалось, видит его насквозь, но не спешит переходить к действию, решив сперва подыграть обескураженному хозяину кабинета. Или поиграть с ним.

Фырч тем временем достал пачку каких-то дешевых папирос и закурил, сплюнув крошки табака на паркет у ног истуканом застывшего Жукова:

- Все в порядке. Сейчас мы поговорим, и я уйду. Все вернется на круги своя. И каждый из нас будет доволен.

Кашин поморщился. Он на дух не переносил табачный дым, завязав с этой пагубной привычкой пять лет назад. Особенно его раздражало когда курили в помещении.

- Коньячку? - Фырч был само радушие.

Не успел Кашин и глазом моргнуть, как гость, зажав папиросу зубами, извлек откуда-то две пузатых, доверху наполненных рюмки и звонко стукнул донышками о дубовую столешницу:

- Ваше здоровье!

Кашин осторожно взял бокал в ладонь, пропустив ножку между средним и безымянным пальцем. Старательно не глядя на Фырча, чуть качнул рюмку, наблюдая как неторопливо коньяк стекает по стеклу варварски, почти до краев, наполненной емкости, вдохнул аромат и пригубил. Да, так лучше. Delamain Le Voyage. У Кашина его приносят только для особых гостей.

Фырч внимательно смотрел на него, пуская струйки дыма в лицо неподвижному Жукову. К рюмке не притронулся.

Кашин поднял глаза и вопросительно взглянул на Фырча. Тот улыбнулся и продолжил:

- Вы спрашиваете, что происходит. Выгляните на улицу.

Кашин повернулся к толстому стеклу панорамного окна, открывающего прекрасный вид на Москву с высоты семидесятого этажа.

Город по-прежнему был погружен в полумрак. Еле заметные искорки предельно потускневших автомобильных фар неподвижно застыли на шоссе. Едва-едва светился логотип «РОНДО» на верхнем уровне соседнего 80-этажного небоскреба. А в паре десятков метров от окна в воздухе висели две птицы. Такие же неподвижные как Жуков.

Так не бывает. Кашин сглотнул сухой гортанью. Подумал было заглянуть в приемную, но отчего-то забоялся и вернулся к столу, стараясь не смотреть на неестественно застывшего Жукова.

- Да вы пейте, пейте.

Кашин послушно пригубил второй раз и неожиданно для себя самого спросил:

- Можно сигарету?

Не переставая улыбаться, Фырч молча протянул ему папиросу. Кашин схватил ее, затянулся, закашлялся. В носу защипало, на глаза навернулись слезы.

- Желаете заглянуть в приемную?

Кашин неуверенно повел плечами и, поежившись, помотал головой.

- Ну теперь, когда Вы все сами увидели, Владимир Николаевич, нам будет проще объясниться. Дело в том, что я остановил время. Специально ради Вас, между прочим. Дабы никто не смог нам помешать уединиться и обсудить мое заманчивое к Вам предложение. У нас есть минут пятнадцать.

- Остановили... что?

- Остановил время. И довольно об этом. Варианта у нас два: либо Вы принимаете мое предложение к нашему взаимному удовольствию, либо этот кабинет становится вратами Ада к исключительно моей радости. Поверьте, оба исхода меня устраивают в равной мере. Вы мне верите?

Кашин поверил ему. Сразу и безоговорочно. Без всяких сомнений и предположений, что это иллюзия и розыгрыш. Не подводило его чутье никогда. Иначе бы он не был Владимиром Николаевичем Кашиным.

Поэтому он молча кивнул. И отхлебнул добрую половину рюмки. Немного отпускало. Было по-прежнему страшно, но он умел быстро адаптироваться в некомфортных ситуациях.

- Итак, к делу. Я предлагаю Вам вечную жизнь.

- В сердцах людей? - не удержался от мрачной шутки Кашин.

- Можно и так. Но Вы наверняка предпочтете физическое существование, неограниченное во времени. Со всеми прилагающимися бонусами, как-то: достойный капитал, размещенный в надежных предприятиях, и возможность наслаждаться жизнью как только Вам самому угодно. Хотите - стригите купоны и становитесь самым богатым и беззаботным рантье в мире, хотите - создавайте новые бизнесы, хотите - идите во власть. Никаких ограничений. Не пренебрегайте только необходимостью раз в тридцать-сорок лет менять личность и на время уходить в тень, дабы не вызывать подозрений. По той же причине рекомендую Вам отказаться от чрезмерной публичности. Так спокойнее и удобнее, сами увидите.

- Ээээээ… что взамен и какие у меня гарантии, уважаемый… Фырч?

- Рад, что мы ведем беседу в конструктивном русле, Владимир Николаевич. Гарантией Вам будет мое слово. Вы обретете обещанное еще до того, как исполните свою часть обязательств. Таким образом, Вы увидите, что Вас не обманули. По завершении сделки каждый получит то, что хотел, и в этом случае я не вижу причин тратить свою энергию на то, чтобы пытаться отыграть у Вас что-то обратно. Убеждать Вас больше ни в чем не буду, окончательное решение за Вами, альтернативы я обозначил.

- А что… что требуется от меня?

Фырч улыбнулся и приподнялся с кресла, перегнувшись через стол к Кашину. Тот успевает обратить внимание на мертвенный блеск его бесцветных глаз и бледный шрам, едва выступающий из-под волос на лоб. Фырч тем временем подносит губы к его уху и шепчет:

- Оставаться самим собой и слушаться.

Нижняя челюсть Кашина непроизвольно поползла вниз. А Фырч уже выпрямился и, схватив со стола свою рюмку, резко опрокинул все содержимое разом себе в глотку. Крякнул. Сладко потянулся. Задорно подмигнул Кашину и направился к двери. Перед выходом остановился и повернулся к хозяину кабинета:

- Да, и сейчас, когда жизнь возобновится, не нужен нам с Вами этот Жуков больше. Ни он, ни охрана его. Одни проблемы от них, так ведь? А про небоскребы еще Лоуренс говорил, что это – к кризису, а оно нам надо? Ха-ха-ха! Кстати, Юленьку успокойте.

И был таков.

Вспыхнул свет. Ожил офис. Город за окном вдруг вынырнул из сумерек, и заструились, побежали цепочки огоньков по жилам автодорог.

Не было только Жукова в кресле напротив. Кашин глянул искоса на скрытый мониторчик с камеры в приемной. Не было там охраны Жукова. И еще что-то. Чего-то еще не хватало.

Кашин опять посмотрел в окно. Да нет, все в порядке. Дорог стало больше? Нет.

Дорог не стало больше. Стало меньше зданий, закрывавших часть панорамы.

На месте 80-этажного небоскреба, увенчанного логотипом «РОНДО», не было ничего.

- Владимир Никола… …евич… Ой! – тихо сказала Юленька, входя в кабинет и бросая взгляд на стол с двумя пустыми рюмками со следами коньяка. В руках ее был поднос с парой таких же коньячных рюмочек, бутылочкой Delamain Le Voyage и колотым шоколадом в тончайшего фарфора вазочке, - …А я разве вам уже… коньяк… сегодня…

- Все в порядке, Юленька, все в порядке, - пропыхтел Кашин. Это я нашел у себя, забери, помоешь.

Юля кивнула, но без очевидной веры в сказанное им. Она тщательно, наперечет следила за посудой, напитками и всем-всем-всем, что касалось вопросов комфорта Владимира Николаевича и готова была биться об заклад, что все рюмки буквально только что были на своих местах, в специальном шкафчике в приемной.

- Жуков уехал?

- А к-кто такой Жуков? – испуганно пролепетала Юля. Не суметь ответить на любой вопрос шефа – всегда риск. Задать встречный вопрос – практически угроза жизни.

Кашин закрыл глаза и взялся за переносицу. Голова заболела. Чертовщина.

Перепуганная Юля застыла в шаге от стола с подносом, не зная, что делать дальше – то ли сервировать, то ли уносить все и самой убираться восвояси.

- Юля, вы вот что… - Кашин поднял на нее усталые глаза. – Вы идите, пожалуйста, в приемную и передайте, пожалуйста, всем ожидающим, чтобы они шли в жопу.

Юля кивнула и попятилась к двери.

- А бутылочку оставьте, пожалуйста. И отмените все дела на сегодня. Меня нет, я уехал, я в Кремле, я умер, что угодно. Идите.

Еще не смолк отголосок звука мягко стукнувшей о стол бутылки, а побледневшая Юля уже исчезла за дверью, стремглав вылетев из кабинета.

Вот и хорошо. Теперь подумаем, что со всем этим делать.

Кашин налил себе по-варварски, до краев. И повернулся спиной к окну, сияющему непривычно голым без 80-этажного соседа пространством.

***

Тема был готов к чему угодно, но только не к этому.

Никто не пытался его убить. Никто не охотился на него.

Он проводил дни в странной меланхолии. То шел незнамо куда, то сидел и думал.

Время текло вереницей однообразных, похожих как близнецы друг на друга, дней. Каждый был точной калькой с предыдущего. Настолько все одинаково, что Тема не запоминал ни один из них. Дальше, чем «вчера» уже ничего в памяти не фиксировалось.

Однажды Тема не смог вспомнить - где и почему он находится. А потом не вспомнил кто он сам и как его зовут.

Из-за этого он не мог заметить, как меняется мир вокруг и как сам он меняется вместе с миром.

Иногда какие-то тени воспоминаний мелькали в глубине его сознания, словно легкое облачко ила на дне излучины реки, случайно поднятое резким движением крупной рыбы, но и только. Мягко и необратимо он переставал быть собой, растворяясь в механическом существовании в неведомой реальности. Думать не хотелось. Все чаще хотелось спать. Он и спал, все больше и больше. Однажды он перестал различать реальность и сон, но это ничуть не беспокоило его. Словно гусеница коконом, укрывался он мягким одеялом все более продолжительного сна, раз за разом, день за днем, пока окончательно не растворился в забытьи полного беспамятства и редких легких воздушных сновидений. Так пришел день, когда Тема перестал быть собой. Не смерть, но вечный сон забрал его разум.

К исходу первого дня сна пальцы правой руки разжались и ствол плазмогана выпал из расслабленной ладони. На второй день голова съехала с вещмешка, и тело приняло позу эмбриона. Первые побеги коралловидных растений уже коснулись оружия и ранца, и начали осторожно стелиться по ним. К началу пятого дня, полностью захватив поклажу, растительность принялась обвивать и его тело, заключая в прочнейший панцирь из перевитых стеблей и ветвистых отростков.

Через восемь дней о присутствии некогда явившегося сюда гостя свидетельствует лишь живой памятник в виде трех почти слившихся холмиков – один побольше, очертаниями смутно напоминаюший свернувшееся калачиком тело, и два поменьше, примкнувшие к нему по бокам.

***

Юнона просыпается, едва уснув. Но уже не там, не в ночной степи. Она снова в здании с полуразрушенной крышей.

Напротив сидит Сат-Ок. Он неподвижен и молчалив, но глаза его открыты. Где-то сбоку чем-то шуршит Тимошка. В помещении светло. Уже утро. Как ни странно, совсем не холодно. Неужели коврик, на котором она расположилась, и клетчатый плед настолько хороши, что могут согреть даже человека, измученного сентябрьской непогодой Кронштадта?

- Привет, - просто говорит она. – Я снова с вами.

Сат-Ок кивает ей, а Тимошка уже рядом с криком:

- Добррае утррра, как спалос?!

Юнона чуть ежится и поводит плечами. Как спалось? Нельзя сказать, что очень хорошо. Да и спала ли она? Разве может человек спать, сидя на коврике и разглядывая звезды через дырку в крыше? Ну, а то, что она уснула в своем видении и вовсе не считается – тем более, что тут же пришла в себя здесь.

- Есть что-нибудь поесть?

- Абижаете мадмазель, я вам пиццу принес с сырами и колбасами!

И это первая хорошая новость за последние сутки! Юнона пытается привстать, но тело затекло и потеряло подвижность – на помощь ей тут же бросается Тимошка, аккуратно приподнимая под локотки, что-то приговаривая про то, что девочкам ее изящной конституции следует внимательнее относиться к своему здоровью и активно заниматься спортом, чередуя силовые упражнения с упражнениями на выносливость и гибкость. Говорит он, ясное дело, не совсем так, но общий смысл и подтекст Юнона снимает мастерски и умело.

Кстати, о смыслах. Она поворачивается к Сат-Оку, который так и сидит в одной позе:

- Сат-Ок, на каком языке ты пел песню? Почему я понимала? Я все понимала!

Индеец медленно поднимает голову и смотрит на Юнону. На миг кажется, что в его глазах еще сверкают отблески уже погасших вчерашних звезд. Однако, в следующий момент наваждение развеивается – это просто игра утреннего света. Он отвечает:

- Я медиатор. Ты медиатор. Твой Путь – видеть и понимать.

- Значит… я не буду путешествовать в других мирах?

- Ты только что оттуда. Другой Путь. Не как у других. Видишь, слышишь, знаешь. Нам говоришь.

- Я как дрон-разведчик для вас что ли? – издает смешок Юнона.

Сат-Ок молчит. Тимошка хлопает себя по бедру:

- Какой-такой дрон, кто такой дрон, низнаю никаких дронов, есть иди дрон, э, тыц-пердыц?!

- А кофе… кофе есть? – мысль голодного человека всегда с легкостью переключается на тему пищи и горячих напитков.

- Уже варитса! – гордо выкрикивает Тимошка, указывая кивком на маленький примус, огнем которого подогревается жестяная баночка с кофе. И тут же бросается к баночке, завидя как начинает подниматься стремительная пена. – Ну ты и разведчик-дрон, вовримя вспомнила, типерь ни убежит!!!

Минуту спустя Юнона уже уплетает горячую пиццу, запивая горячим кофе, устроившись на своем коврике. Тимошка сидит на корточках и умильно наблюдает за ее трапезой, изредка приговаривая: «Кущий кущий мой дарагой мой харощи!» Вдоволь насытившись, Юнона улыбается. Жизнь, кажется, налаживается. Так и быть, еще кусочек съем.

- Тимошка, мы сегодня опять будем… ходить по экскурсиям?

Исполин хохочет:

- Нееее, тибе хватит, фчира нахадилась тыц-пердыц!

- Значит, домой?

- Ни тарапись пажалуста! Давай па парядку, что видела гиде была рассказывай!

- Эээээ… я толком не помню, смутно все как-то… как будто всю ночь проспала, сны какие-то видела…

- Что снилась гавари пажалуста?

- Планета какая-то… как в кино про звездные войны… ой! Там же Тема был! Шел куда-то по пустыне! Кругом ничего, только какие-то кусты странные!

- С кем шел?

- Один вроде… да, точно – один!

- Еще что видела?

- Как будто бы Землю будущего видела… Ни одной живой души… Поле какое-то огромное… На горизонте гигантская фигура, словно статуя… Я до нее не дошла, устала, прилегла поспать и тут же здесь проснулась…

- Никаво ни встричала?

- Никого… Ни людей, ни зверей…

Тимошка бросает взгляд на индейца, но тот не отвечает. С головой ушел в свою медитацию, наверное.

- Ну ладно харашо первый раз же, - тихо бормочет Тимошка.

- Что-то не так?

- Да все нармальна, ты атдыхай пака, я пазваню!

Тимошка берет телефон и раскатисто кричит:

- Алло, Барт, вы там живые?

Потом, дождавшись ответа, продолжает короткий диалог:

- Юнона праснулас, ни очинь харошие вещи гаварит… Тему видела. Не все помнит тыц-пердыц. Будим прадалжать. Вечером… Пока да. Первые выхады, панимай. Здесь легче вхадить… Пиццу ест… Тагда на связи!

И убирает телефон в карман.

- Тимошка, мы что - будем продолжать? Вечером? Здесь? Что-то не так пошло?

- Все в порядке, - доносится голос Сат-Ока. – Первая попытка успешная. Будешь привыкать. Отсюда пока удобнее. Каждый раз легче выход, но труднее возвращение. Но будешь больше видеть.

- Значит… ждем вечера?

- Да. Отдохни. Поспи по-настоящему.

Легкий шум в ушах и головокружение. На этот раз продолжительностью в несколько секунд. Сат-Ок чуть сдвигает брови, а Тимошка ударяет кулаком о ладонь.

- Что это?

- Фырч.

- Он идет к нам?

- Ему не надо. Делает свою работу там. Меняет реальность. Мы чувствуем.

- Как меняет?

- Только что стер кого-то большого. И все, что ему принадлежало: бизнес, недвижимость - исчезло. Заметная деформация.

- Он для этого здесь?

- Нет. Это первые шаги. Обустраивается. Все только начинается.

Нет сил обсуждать. Юнона ложится на круглый коврик, по-кошачьи сворачиваясь калачиком, и кутается в толстый клетчатый плед. Тимошка успевает ловко подсунуть ей под голову какой-то сверток в качестве подушки. Комната немного плывет перед глазами и Юнона с удовольствием тонет в пучине спокойного сна без сновидений.

Сат-Ок настораживается и что-то шепчет Тимошке. Тот, в свою очередь, кивает, достает сверток с еще одним пледом из баула и выходит из помещения, оставив двух медиаторов, словно часового и спящего бойца, одних.

***

Личный состав 22-го батальона понуро бредет сквозь снежные завалы к месту дислокации 114-го полка. За минувшие недели снега привалило изрядно, и потому путь к точке назначения больше напоминает шахтерскую проходку. Очевидно, дорога идет где-то на кромке леса и поля, но сейчас ее просто нет. Передние ряды протаптывают траншею в плотной снежной целине, идущие сзади окончательно утрамбовывают ее. Каждые полчаса сержанты перетасовывают строй, чтобы шествующие в авангарде могли отдохнуть, передав эстафету задним рядам.

Алексу по-прежнему страшно. Но многочасовое монотонное механически-размеренное движение через снега постепенно отключает эмоции. Физическая усталость берет свое и в какой-то момент самой важной задачей на свете для него становится необходимость держать строй и сохранять оптимальное положение тела, при котором винтовка с вещмешком не так сильно тянут к земле. Ритм и равновесие. Равновесие и ритм.

При каждом шаге изо рта вылетает облачко пара. В первые полчаса этот пар уже так осел на ресницах, что они заиндевели и начали слипаться. Глядя на соседей, Алекс понимает как выглядит сам – виски, брови, любая растительность на лице и вокруг него покрыты инеем. Бойцы похожи на туземцев какого-то северного народа. Припорошенные изморозью, молчаливые и угрюмые. Говорить не хочется, да и не о чем. Остается лишь пыхтеть и шагать вперед.

Удивительно, но редкие и примитивные команды сержантов оказываются очень действенными и полезными. Силы расходуются рациональнее. Что самое интересное – чувствуется, что двигаться этим тяжелым путем в строю бок о бок с другими бойцами проще, чем если бы он оказался здесь один. Алекс даже не уверен, что смог бы пройти такое расстояние сам. А сейчас - вот пожалуйста, идет. И пусть не видно конца и края, нет пути назад, да и нельзя остановиться, передохнуть – вообще ничего нельзя сделать без команды, - но силы есть.

И почему-то Алексу теперь уже пока не страшно. Он идет плечом к плечу с товарищами. Сейчас неважно, что будет потом. Сейчас важно держать строй. Ритм и равновесие. Равновесие и ритм. А там видно будет.

***

Ледяная вода обжигает трахеи, я захлебываюсь, но делаю рывок и выныриваю.

Сперва ничего не вижу, глаза застит вода, кашляю и отплевываюсь, пытаясь одновременно с этим вдохнуть спасительного свежего воздуха. Не иначе – у меня паническая атака, я чувствую удушающую тесноту в груди, словно мой мозг сам вдруг парализует мускулатуру и не позволяет как следует хватануть кислорода. На какое-то мгновение разум цепенеет от ужаса осознания обреченности своих попыток спастись. По счастью, мне удается найти правильное положение в своих трепыханиях, и я умудряюсь удержать голову над поверхностью воды, продолжая откашливаться, но успеваю вдохнуть раз, другой, и вот уже в глазах проясняется.

Тихо, Андрей, тихо! Спокойнее, спокойнее!

Продолжаю дышать и вижу цель в сотне метров от себя. Низкий, чуть выше кромки воды, каменный пирс, увенчанный на конце башенкой, высотой с пятиэтажный дом, в виде белой каменной четырехгранной призмы с пятью квадратными окошками. Скорее туда, на сушу, выбраться, сесть и отдышаться.

Где я? Вода ледяная и соленая, это какое-то море или залив. Понятно, что я вынырнул не в месте погружения, но вроде как недалеко от Санкт-Петербурга – погода в точности такая же, как в момент вероломного опрокидывания меня Сергеем в тихие воды Таврического сада.

Как и почему я оказался здесь, сейчас неважно. Разбираться будем потом. Задача номер один – выбраться, наконец, на берег.

Не сказать, что волны большие, но, определенно, они есть, и слава богу, что ветер их гонит в сторону спасительного пирса, а не в открытое море. Бороться с противоходом воды сейчас было бы трудновато. Однако, в этом мнимом позитиве есть и свои минусы – каждая новая волна хлопает меня сзади по затылку, окатывая следом макушку и лицо, погружая в серо-зеленую, цвета бутылочного стекла, толщу воды, вновь заливая носоглотку суровым балтийским физраствором. Фыркая и жмурясь, упрямо гребу в сторону пирса, стараясь не терять направление.

На пирсе несколько парочек разного возраста. Слышу удивленные возгласы, когда меня наконец-то замечают, но, кажется, фурор произвести мне не удалось. И слава богу.

Когда я подбираюсь к суше, силы уже на исходе, однако их вполне хватает на то, чтобы ухватиться за плоский прямоугольный серый камень бордюра (или, как здесь принято говорить, поребрика) и последним усилием подтянуться из воды, забросив конечности на камень и перевалиться на пирс.

Выдыхаю и отваливаюсь на спину.

В лицо моросит противный холодный дождь, но сейчас мне не до бытового дискомфорта. Дышу. Стараюсь расслабиться, чувствуя, что конечности вот-вот сведет судорогой.

То ли посетители этих мест люди бывалые и привычные ко всему, то ли по какой-то другой причине, но ажиотажа не возникает. Несколько человек подходят ко мне с вопросом – все ли в порядке. Устало машу рукой, улыбаюсь с самым располагающим видом, на который способен в этот момент, лежа в луже соленой воды, стекающей с моего поздне-осеннего одеяния и что-то бормочу про «выпивали у причала, на спор с друзьями заплыл, щас прибегут, пузырь проспорили, вот потеха-то», ловлю полуосуждающие, полувосхищенные взгляды и остаюсь практически в одиночестве.

Силы наконец-то возвращаются, и я сажусь.

Вообще, сидеть в такую погоду задницей на ледяных мокрых каменных плитах пирса, лишь чуть поросших пробивающейся из стыков травой, удовольствие небольшое. Однако, чтобы встать и разогнуться, требуется дополнительное усилие воли – все-таки промок насквозь, а тут еще и ветер. И самое главное - я не имею ни малейшего представления, когда и как попаду в сухое теплое место и смогу там хотя бы согреться, а уж после и подумать что делать дальше.

Тем не менее, я реалист. Как известно, проблема не исчезнет от того, что ты ее попытаешься игнорировать.

Поэтому встаю и бегу в сторону деревьев и домов, прочь от этого открытого, продуваемого всеми ветрами места. Впереди видна асфальтовая дорога, но машин практически нет. Пальцы рук и ног одеревенели, я их уже не чувствую. Чавканье воды в ботинках меланхолично отдается в такт моим шагам.

И тогда меня накрывает лютая тоска. Ибо мне холодно, мокро, а свежий морской бриз, кажется, продувает мою неосмотрительно лысую башку насквозь, и через несколько минут мне придут кранты. Вот такие, незаметные в житейском смысле, без стрельбы и ядов, тихие и мирные кранты.

У поребрика асфальтовой дороги тормозит автомобиль, стекло водительской двери опускается и до боли знакомый голос радостно восклицает:

- Ну што асвежилса ихтиандр тыц-пердыц?

Не знаю почему, но первое желание – сунуть в эту сияющую счастьем тыкву хорошим прямым правой. Останавливает, пожалуй, лишь полное одеревенение конечностей и отсутствие уверенности, что попаду в цель, а не садану бесчувственным кулаком куда-нибудь в железяку, о чем впоследствии придется самому сильно жалеть, когда (и если!) вернется чувствительность.

Однако Тимошка, кажется, ничуть не смущен и от души веселится:

- Давай ныряй в машину вадалаз! Адияла на!

Вижу на переднем пассажирском сидении пушистый сверток, теплое одеяло. Рядом пара одноразовых банных тапочек. Разумеется, белых. И рациональное наконец-то берет во мне верх.

- Стой, Тимошка. Секунду! Включи печку на полную и обогрев сидения.

Пока хихикающий эмиссар колдует над приборной панелью, ничтоже сумняшеся начинаю раздеваться прямо на дороге возле машины. Торопливо стягиваю мокрую одежду, без колебаний выдергиваюсь из трусов, заключительным аккордом сбрасываю носки и ботинки, оставшись абсолютно и восхитительно нагим на асфальте. После секундной внутренней борьбы собираю эту противно холодно-мокрую одежду и забрасываю ее на пол в задний отсек, а сам стремглав ныряю на переднее пассажирское место, подобрав ноги под себя и обмотавшись одеялом.

Авто трогается, я нахохлился, вдыхаю сухой теплый воздух и жду, когда начну согреваться.

Впереди светится жезл полицейского, и мы останавливаемся.

Тимошка лучится счастьем.

- Вечер добрый, лйтнант Зрцкй, каксамочвств, дкмнты пжлста! – доносится снаружи.

Тимошка радостно здоровается и просовывает в окошко документы.

Офицер внимательно изучает их, потом заглядывает в салон. Видимо, открывшаяся картина несколько обескураживает лейтенанта Зарицкого, потому что он молчит и просто смотрит на нас, переводя взгляд поочередно то на Тимошку, то на меня.

- Здравствуйте, - неуверенно говорю я.

- Эээээ… вечер добрый… Как ваше самочувствие? – задумчиво повторяется лейтенант, очевидно размышляя, что делать дальше.

- Начяльник ты не серчай тыц-пердыц, - вдруг восклицает Тимошка. – Друг к падружке пашол, пашол, а к ней вдруг муж пришол. Друг са втарого этажа сиганул в чем мать радила, харашо тилифон успел прихватить, мне пазванил, я приехал. А у вас тут зимушка-зима, ой холодна у вас, дамой в Африку вернусь, рассказывать буду, никто ни паверит как оно зимой бываит!!!

- У вас все в порядке? – лейтенант, кажется, невозмутим, лишь на грани тончайших обертонов его голоса можно различить нотки легкого сомнения.

- Да, в порядке, спасибо! – бормочу, стараясь говорить внятно – замерзшая челюсть еще не вполне мне подчиняется.

Тимошка молчит и улыбается самой располагающей и лучезарной улыбкой Настоящего Искренне Преданного Друга. Я неуверенно киваю и неопределенно пожимаю плечами – мол, бывают в жизни ситуации разные, сами же понимаете.

Лейтенант молчит и снова заглядывает в документы.

Потом возвращает их Тимошке и отдает под козырек:

- Доброй ночи, счастливого пути, осторожнее… с адюльтерами.

Кажется, я поперхнулся, но не от кашля.

Тимошка имитирует отдачу чести на манер американских морпехов – ладошкой лодочкой ко лбу – и трогается, выкрикнув напоследок:

- Спасиба, нармальна все будит, русские не сдаются!

А потом, глянув на меня, добавляет:

- Скажи спасиба, прилюбадей, что ни сказал что ты мой гарячий любовник ривнивиц-скандалист каторый убижал пасреди ночи голый на улицу, а мне лавить тибя па всиму раену!

И хохочет еще более раскатисто.

- Спасибо! – искренне и от души благодарю я. – Мы в Кронштадте?

- Ну так!

- И куда дальше?

- Спирва на базу, патом Юнона вирнетса и к дядьсирежи паедем тыц-пердыц!

Что ж, определенность – это прекрасно.

Впереди мелькает вывеска продуктового магазинчика и мною овладевает непреодолимое искушение.

- Тимошка, тормозни! Давай заглянем.

Все-таки хорошо, что люди всех рас и вероисповеданий неизменно схожи в вопросе подходов к способам быстрой тепловой реабилитации замерзших организмов. Тимошка понимающе глядит на меня и только замечает:

- Тапочка надень, э!

Не думаю, что работники магазина каждый день видят подобное, но, считаю необходимым отдать им должное: когда холодным непогожим сентябрьским вечером в помещение вваливается синегубый лысый здоровяк под два метра ростом, в белых банных тапочках на босу ногу, чье уже не юное, покрытое мурашками нагое тело обернуто лишь ворсистым клетчатым пледом, а следом заходит в полтора раза более крупный чернокожий гигант, щеголевато наряженный в дорогой костюм и брендовое шерстяное пальто тончайшей ткани с пронзительно чернеющей в вырезе галстуком-бабочкой на ослепительно белой рубашке, продавщица и охранник даже бровью не ведут.

- Здрасти, - лениво бросает грудастая круглолицая марфазахаровна, а строгий секьюрити в типовой униформе по последней моде сети магазинов «Спецодежда» даже не удосуживается поднять взгляд от экрана старенького смартфона, в котором ведет какую-то оживленную переписку.

- Добрый вечер, - стараюсь вложить в свои интонации максимум корректности и уважения к продавщице и всему окружающему миру, - Виски есть?

Марфазахаровна неопределенно машет рукой в дальний угол витрины, где притаились несколько запыленных бутылок, наполненных жидкостями разной степени прозрачности и желтизны.

Тычу пальцем в наиболее приглянувшуюся емкость, марфазахаровна равнодушно выбивает чек. Тимошка кладет на блюдечко несколько купюр, и мы тихо отбываем.

Иногда все действительно просто. Пожалуй, и правда - не надо усложнять жизнь. Которая все-таки может быть прекрасной.

Тапок слетает с ноги, и я окунаюсь босой ступней в ледяную лужу у входа.

[3] Процесс обучения нейронной сети, непременным требованием которого является существование готового обучающего набора данных

[4] Ф.Ю. Зигель «Вселенная полна загадок» 1960

Глава III: Unsupervised learning

Глава III: Unsupervised learning[5]

Статус:

Открытость

Стадия:

Любознательность

Охват ветвления:

Максимальный

Текущие выводы:

При инициализации протокола наблюдение выявило, что реакции обычно имеют алгоритм, но не всегда рационально объяснимы. Даже зная стандартную матрицу реакций на внешние раздражители, невозможно со стопроцентной вероятностью прогнозировать поведение. Предположительно, существуют дополнительные факторы, влияющие на реакции. Представляется, что алгоритм закончен и совершенен, но реакции носят внешне спорадический характер, часто не соответствуя ожидаемым реакциям в соответствии с изученным алгоритмом. Решено продолжить наблюдение за реакциями без попыток пересмотра алгоритма. Потенциальная полезность проекта сохраняется. Осознание представляется перспективной целью.

Решение:

Непрекращение.

***

Юнона просыпается от голосов. Сперва не понимая, где она и что происходит.

Неподалеку, энергично жестикулируя, разговаривают Тимошка и дядя Андрей. Сат-Ок, кажется, так и не сменил позу с того момента, когда она прилегла отдохнуть.

- Других мест силы найти не могли?

- Зачем шумиш тыц-пердыц, девачку разбудиш щас!

- Тимофей, давай начистоту: вы сами не знаете толком, что делать дальше? Весь инструктаж сводится к тому, что надо найти Велибора, но как, где и в каком облике, не знает никто.

- Твая правда, ну так штож…

- Да то, дорогой мой друг, товарищ и спаситель, что мы можем очень долго так колбаситься, пока Фырч неуклонно и явно со знанием дела гнет свою линию.

- Этат гнус нигадяй, да!

- Значит, он сейчас идет по четко проложенному маршруту к намеченной цели, а мы барахтаемся как пенопласт в проруби?

- Да, барахтаемся, вазмутительна барахтаемса, тыц-пердыц!

- И..?

- Дядьсирежу спраси лучше, толька ни па тилифону умаляю!

- Уже нельзя?

- Уже нильзя, да, слушают уже все визде. Аблажили валки пазорные!

Юнона высовывается из-под одеяла:

- Привет!

- Ай дарагая мая девачка, праснулас, сагрелас?

- Эээээ… спасибо, да, согрелась!

Она и вправду чувствует себя замечательно. По меньшей мере, раз в десять лучше, чем прошлым вечером. И даже мысль о повторении вчерашнего психоделического эксперимента уже не так пугает.

Все мужчины поворачиваются в ее сторону.

- Привет, - просто говорит дядя Андрей.

Почему-то он закутан в такой же толстый теплый плед, что и Юнона, а неподалеку у окна она видит его одежду, развешенную, словно после стирки.

- Давай вставай кофе пить будим! – радостно скандирует Тимошка.

Сат-Ок просто кивает ей и чуть улыбается.

Юнона чувствует себя необыкновенно свежей. То ли сон на воздухе тому причиной, то ли какие-то метаморфозы, определенно происходящие в ее организме.

Еще пару дней назад она была просто девочкой-тусовщицей, радостно подхватывающей любой здоровый движняк, если он не во зло. А сейчас пришло что-то новое. Что-то изменилось в ней самой. Несмотря на невероятную историю, что случилась с ней сейчас, она вдруг перестала воспринимать мир как интересное приключение и, наоборот, как-то внутренне притихла. Откуда-то в ней проснулась необычайная серьезность. И пусть снаружи она оставалась той же веселой и легкой Юноной, в душе ее происходило что-то сложное. Словно какое-то чудо накинуло на ее сознание лет пятнадцать жизненного опыта, и мир вокруг из фееричного калейдоскопа ярких событий превратился вдруг в суровое и полное опасностей пространство.

И стоило окунаться в сказку, чтобы стать реалистом? Ответа на этот вопрос она пока для себя еще не нашла. Но, как всегда, уже привычно без грусти констатировала про себя: «Вечно у меня все как-то нескладно выходит».

Впрочем, эти мысли принадлежат только ей. Она привыкла не выдавать никому свои самые сокровенные переживания, поэтому улыбается всем в ответ и встает.

Сат-Ок бросает на нее мимолетный пристальный взгляд и вновь, кажется, погружается в себя.

Тимошка бросается к примусу и снимает с него дежурную жестянку с кофе, наливая две чашечки: побольше – Юноне, поменьше – себе. Дядя Андрей, не меняя положения, достает откуда-то из-под укрывающего его пледа бутылку виски и прикладывается к горлышку щедрым глотком.

Ого, как много она пропустила!

- Дядя Андрей, а Вы когда к нам приехали? И… почему в такой одежде?

Вместо него отвечает Тимошка:

- Токашто иво привез, прамок па дароги дядя андрей, сушим вот тыц-пердыц!

Дядя Андрей кивает – так, мол, и было все.

Дурачат. Ну ладно, у всех свои секретики, большие и маленькие.

- Что-то очень сильно промок дядя Андрей по дороге, - задумчиво отмечает Юнона.

- Да насквозь, до нижнего белья, - хохочет дядя Андрей и добавляет: - В воду свалился, всего и делов.

Юнона берет чашку из рук Тимошки и сосредоточенно прихлебывает, исподлобья поглядывая на мужчин. Андрей и Тимошка, впрочем, кажется, в ее присутствии намеренно прекращают свою дискуссию и переходят к невинному обсуждению каких-то бытовых вопросов.

Сат-Ок выходит из медитации и тихо говорит ей:

- Не бойся себя.

В комнате повисает тишина.

От неожиданности Юнона даже не находится с ответом. После недолгого замешательства отвечает:

- Я ничего не боюсь!

- Ничего. Кроме себя настоящей.

- Я настоящая!

- Конечно. Со всеми кроме себя самой.

Юнона молчит и только сердито поводит плечами.

Дядя Андрей мягко вмешивается в разговор:

- Мне кажется, Сат-Ок хотел сказать, что ты лучше, чем пытаешься казаться. И дело в том, что все может быть проще – возможно, просто не надо вообще пытаться казаться. Так ведь, Сат-Ок?

Индеец кивает.

Юнона молчит.

Дядя Андрей делает очередной глоток и продолжает:

- Ты уж прости старика, если лезу с нравоучениями, но мне кажется, что ты просто офигительная.

Юнона хмурится и пожимает плечами:

- Я знаю.

- И я знаю, что ты это знаешь. Вся штука в том, что твое знание сидит где-то внутри тебя, но какая-то часть тебя в этом как будто сомневается. И поэтому возникает какой-то разрыв между настоящей офигительной Юноной внутри тебя и той Юноной, которую ты хочешь показывать окружающим. Та, внутренняя – действительно офигительная. А эта внешняя – просто маска.

- Так что, по-вашему выходит, что я выгляжу лохушкой?

- Нет. Просто неважно на самом деле как ты выглядишь. И когда ты это почувствуешь по-настоящему, тебе не придется тратить энергию на попытки соответствовать каким-то представлениям о том, как должна выглядеть и вести себя офигительная девушка.

Юнона внимательно слушает и не спорит. Может даже показаться, что она согласна со всем сказанным. Но дядя Андрей почему-то не успокаивается:

- Я сам был подростком и очень хорошо помню себя того. Могу сказать, что даже если сейчас кажется, что тебе читают нравоучения и критикуют занудные дядьки, имей в виду – с высоты прожитых лет я знаю, что ты нынешняя круче, чем я в твоем возрасте. Поэтому прими наше восхищение, - дядя Андрей бросает взгляд на Тимошку, а тот, выпучив глаза, неистово кивает, мол, все правда, - и не запаривайся.

Дядя Андрей снова прикладывается к бутылке. Видно, что пережитое им загадочное происшествие уже отступило, губы его вернули былой красный цвет, избавившись от синевы, на щеках проступил румянец, и заблестели глаза. А Юнона не знает, что ответить.

- Да я как бы… и не запариваюсь!

- Вот и славно! Ты медиатор, а значит – чувствуешь тоньше и глубже обычных людей. Наша команда имеет на тебя большие виды, - серьезно заявляет дядя Андрей и кивает ей. Вроде с улыбкой, как бы полушутя, но Юнона в этом движении не чувствует взрослой снисходительности, лишь добрую поддержку со стороны равного ей товарища.

- Спасибо…

Тимошка осторожно трогает ее за плечо:

- Ты нармальна?

- Да, очень хорошо. И кофе вкусный, спасибо!

- Гатова прадалжать?

- Новый выход? Готова… наверное…

- Я тагда с Андреем пашол прагуляемса, а ты с Сат-Оком вхади в ризанансы, да?

Андрей вопросительно смотрит на Тимошку, переводя взгляд на свою мокрую одежду, печально свисающую унылым комком тряпья у окна. Тимошка отвечает деланно-недоуменным взглядом, а Юнона чувствует непродолжительное головокружение. Следом дядя Андрей крякает:

- Ишь ты… вот ведь…

Юнона догадалсь сразу, какой фокус провернет Тимошка. Мокрая еще секунду назад одежда уже полностью готова к применению. Сухо и чисто.

- Раньше никак нельзя было, да? – мрачно интересуется Андрей. Тимошка пожимает плечами и смотрит в ответ ясным чистым взглядом ни в чем не повинного праведника.

Сат-Ок тоже чувствует очередное маленькое чудо Тимошки и выходит из самосозерцания:

- Хорошо. Давайте начнем.

Кажется, и минуты не проходит, как дядя Андрей с Тимошкой, вооружившись бутылкой, скрываются за дверью. А Юнона садится поудобнее на ставшем уже родным круглом коврике и поворачивается к Сат-Оку.

- Я готова. Поехали!

***

Среднестатистический обыватель имеет весьма смутное представление о жизни сильных мира сего.

С одной стороны, в его понимании основным плюсом такой жизни является возможность безудержного и мало чем ограниченного потребления. В грезах вида «вот если бы я был крутым боссом с кучей денег…» такой обыватель стремительно жить торопится и чувствовать спешит, как выразился бы вечно живой классик. Жажда удовлетворения нереализованных потребностей выливается в мечты о неумеренном обжорстве, неограниченных возлияниях и прочих разнузданных невоздержанностях, желательно, где-нибудь в теплой курортной стране в шикарном отеле у моря или в крупном мегаполисе – Москве, Барселоне или Париже. В своих фантазиях такой обыватель, в зависимости от половой принадлежности, видит себя или успешным самцом-мачо на крутой иномарке, кочующим от элитного ресторана до гигантской кровати в компании нескольких спутниц разом, или дерзкой красавицей, светской львицей, успевающей за день на шопинг в Милане, фитнес в центре Москвы и вечерний «кактейль» в дорогом клубе в окружении подруг-«фатамадэлей», с завистью взирающих как вокруг нее вьются многочисленные поклонники, бросающие к ее ногам в непременных лабутенах все золото мира и огромные букеты из роз. Обязательно к этому прилагается несколько квартир в центре города, в бесхитростном предположении, что пара из них будет сдаваться в аренду другим богатеям – деньги-то лишними не бывают!

С другой стороны, никому из таких мечтателей не приходит в голову, что обладание капиталом, бизнесом и значительным имуществом накладывает на жизнь «крутых боссов с кучей денег» жесткие рамки, вытекающие из обязательств и вообще специфики существования «богатых и успешных». Кроме того, не имея опыта такой жизни и общения с подобными людьми, средний обыватель ошибочно переносит на таких персонажей собственные черты характера, привычки и образ мышления. Ошибочно уделяя внимание только видимой со стороны атрибутике да статьям в желтой прессе, такому мечтателю невдомек, что формула «богатство и успех» не равняется тождественно понятиям «безделье и праздность». Скорее, обычно наоборот. Чем больше человек, тем больше и проблемы. А чтобы решать такие проблемы, надо и быть большим человеком – в первую очередь внутренне, мозгами и характером.

Кашин был настоящим крутым боссом с кучей денег, большим человеком и действительно мог себе позволить сейчас, в разгар рабочего дня, закончить работу и предаться безудержному пьянству прямо у себя в кабинете. Однако, на этом все выгоды его нынешнего положения исчерпывались, а вот проблемы только начинались и проблемы эти сейчас были чересчур велики даже для такого человека, как Виктор Николаевич.

Поэтому он допил коньяк и потянулся к селектору:

- Юля, водителю пятиминутную готовность.

- Хорошо, Виктор Николаевич, - мягко, но отчетливо ответила секретарь.

- Звонки на меня сегодня не переводи. Никакие.

- Поняла, Виктор Николаевич.

Персонал у него вымуштрован и это хорошо. Юля прекрасно знает, что делать, если шеф не на связи. Она будет тщательно фиксировать все входящие звонки и сообщения в любое время дня и ночи, а потом, отфильтровав все малозначимое, представит шефу подробную информацию: кто звонил, когда, по какому вопросу, что просили передать и так далее. Она позвонит ему утром в десять часов, если он сам не дернет ее раньше, и спросит, какие будут распоряжения. Передаст ему всю срочную информацию и оттранслирует коллегам адресно все распоряжения шефа.

Кашин неторопливо встал и покачнулся. Коньяк уже работал. Схватился рукой за спинку кресла и непроизвольно глянул в окно. От непривычно пустого пространства, еще полчаса назад имевшего в своем ландшафте на один небоскреб больше, голова закружилась еще сильнее, и Кашин только чудом удержался на ногах.

К черту. Домой. Спать. Там разберемся.

Выйдя через необычно пустую в такой час приемную с едва дышащей перепуганной Юлей, он направился к лифту и через три минуты на подземной парковке уже подходил к просторному черному БМВ 7-й серии с поджидающим шефа снаружи, вытянувшись чуть ли не по стойке «смирно», водителем. Задняя правая дверь распахнулась, и Кашин устало рухнул в пучину кожаного кресла.

- Домой, Миша…

- Есть домой!

Без пробок здесь езды минут на пять. Но близится вечер, автомобильный трафик растет, и дорога занимает добрую четверть часа.

Наконец, машина выезжает на Погодинскую улицу и ныряет в подземный гараж высокого дома кирпичного цвета. Кашин делает вдох-выдох, собираясь с силами. Водитель Михаил с отсутствующим видом задумчиво изучает взглядом полупустую парковку. Шефу вдруг приходит в голову странное:

- Миша, ты куришь?

- Никак нет, Владимир Николаевич!

- Да я не про это. Я знаю, что в машине не куришь, а так, вообще – бывает?

- Так точно, Владимир Николаевич. Маленько. С армии привычка осталась. Виноват.

- Слушай… Дай пару сигарет?

Глаза Миши округляются:

- Шеф, Вы же терпеть не може…

- Знаю, знаю, да, не могу. Но сейчас надо.

- Вас понял!

- Ну так что, выручишь?

Миша вынимает из кармана едва начатую белую пачку и протягивает ее шефу:

- Берите пачку, Виктор Николаевич, у меня еще запас есть. Если уж такое дело, то может пары сигарет не хватить.

Не слишком ли фамильярно? Кашин сдвигает брови к переносице:

- Какое дело? Ты о чем это?

- Виноват, Виктор Николаевич! – торопливо поправляется Михаил. – Подумал, что если что, то запас не помешает! Выбросить всегда успеется! Извините!

Вообще, сейчас Михаил стоит на грани больших неприятностей, потому что слова шефа не обсуждаются, не комментируются и пока не задан прямой вопрос – свое мнение не высказывается. Никогда. Это знает вся команда Кашина. Но сейчас Кашин, и правда не в своей тарелке, что вполне заметно персоналу из его ближайшего окружения. Ладно. Не мальчик он уже, чтобы за бравадой прятать очевидное.

Кашин машет рукой, морщится и молча берет пачку из рук Миши. Тот успевает выскочить из авто и открыть пассажирскую дверь прежде даже, чем шеф переносит вес тела на правую ягодицу. В иные дни и такая расторопность не спасла бы шофера от выволочки, но сейчас Кашин внутренне согласен - «уж такое дело».

- Завтра как обычно, Виктор Николаевич? – преданно спрашивает его спину Миша.

Кашин снова машет рукой:

- Юля позвонит - подъедешь.

- Есть, шеф! – салютует Миша.

Кашин подходит к лифту и вставляет ключ в гнездо – без ключа жильца лифт на подземную парковку не придет. Распахиваются двери, и он вваливается в сверкающую хромом и зеркалами кабину.

На пятнадцатом этаже он выходит в большой холл с единственной дверью, ведущей в мини-дворец его двухэтажной квартиры. Хоум, свит хоум. Мой дом - моя крепость.

Пару минут спустя он сидит в кресле у камина огромной светлой гостиной, сжимая рюмку коньяка. Жаль, камин электрический. Почему-то хочется сейчас живого огня. Коньяка и жаркого, трескучего живого огня. Эх, надо было ехать на дачу.

Кстати, об огне.

Кашин вспоминает, что в доме нет спичек и зажигалок. А курить почему-то захотелось ужасно.

Надо набрать консьержу, пусть пришлют что-нибудь воспламеняющее.

Звонит домофон.

Система «умный дом» выводит изображение на большой телеэкран и Кашин мгновенно трезвеет. На экране - лицо его нового знакомого, назвавшегося странным именем «Фырч», который прямо сейчас стоит в банном халате напротив его входной двери и как будто смотрит сквозь экран прямо в глаза Кашину. Пока ошарашенный Кашин тупо изучает изображение, Фырч улыбается в камеру видеоглазка и отчетливо произносит:

- Открывайте, Виктор Николаевич, я буквально ненадолго.

Щелкает электропривод замка и в прихожей раздается звук шаркающих тапочек, сопровождаемый добродушным голосом гостя:

- Не вставайте, отдыхайте, Виктор Николаевич, я уже иду к вам.

Кашин закрывает глаза. Как быстро рухнул его мир. Еще утром он был солидным преуспевающим человеком, тем, кого называют медиамагнатом, с серьезными связями на самых высших уровнях власти и бизнеса. А сейчас он точно школяр, что со страхом ожидает неминуемой расправы от хулиганов, заявившихся прямо в школу в поисках своей жертвы, чем-то перед ними провинившейся. Он не привык быть в такой роли. И не хочет бездеятельно бояться и слепо подчиняться. Что за испытание сегодня подбросили ему небеса?

Фырч входит в гостиную и с любопытством оглядывается, восхищенно цокнув языком:

- Чудесно, господин Кашин! Примите мое самое искреннее восхищение Вашим вкусом. Роскошно, богато, но без излишеств! Без этой пошлой позолоты и лепнины, бархатных портьер, собственных портретов на стенах и всякой прочей дребедени. Для меня удовольствие быть Вашим гостем в стенах Вашего дома! Буду счастлив принять Вас у себя с ответным визитом, но чуть позже, чуть позже, да… Неподготовленному человеку, даже такому сильному и значимому как Вы, мой любезный друг, наверное, не стоит видеть сразу все…

Кашин сохраняет полурасслабленную позу, не вставая из кресла и не протягивая гостю руку. Он просто кивает головой в сторону соседнего кресла и указывает глазами на бутылку коньяка, стоящую на изящном, но, как выразился Фырч, «без излишеств» столике между креслами.

Поражения надо принимать достойно. Даже такие странные поражения, в неслучившейся битве, от неизвестного соперника, руководствующегося непонятными мотивами.

Фырч с удовольствием устраивается в кресле, достает из кармана жестяную банку пива и со звонким шипящим чмоканьем вскрывает ее, чуть брызнув пеной себе на халат и на подлокотник кресла. Делает большой глоток, запускает руку в другой карман и забрасывает в рот пригоршню чипсов.

Кашин молча наблюдает за этим небольшим спектаклем. Что дальше?

- Вы, должно быть, хотите как-то прояснить ситуацию вокруг случившегося сегодня в Вашем офисе, уважаемый Владимир Николаевич? Мне стоит, наверное, ответить на какие-то Ваши вопросы и ввести Вас в курс дела более детально?

Кашин кивает:

- Буду весьма и весьма признателен Вам, господин… простите, запамятовал… Френч?

Фырч хохочет, поднимает банку с пивом в полушутливом «ваше здоровье!» и снова отхлебывает. Потом оглядывается по сторонам и хлопает себя по карману:

- Что же это я, как невежливо-то! Вам же огоньку надо сигаретку разжечь! Давайте, поднесу!

И щелкает зажигалкой под носом у хозяина квартиры.

Кашин пожимает плечами и вытаскивает сигарету из белой пачки. Закуривает от поднесенного огня и возвращается в прежнее положение.

- Зовут меня Виракоча, другие зовут меня Фырч, можете называть меня и Френч – разницы никакой, - хохочет гость.

- Что все это значит, господин Фырч? В каком кордебалете мне приходится участвовать, уважаемый?

Фырч закуривает в свою очередь и становится серьезным:

- Вы, Виктор Николаевич, человек очень умный. Что немаловажно - состоявшийся, а значит, помимо ума у Вас есть сила, которая позволяет Вам самому достигать успеха. А то ведь как бывает – человек незаурядного интеллекта, умнейший, великий по-своему в чем-нибудь эдаком человек, а тю! Состоит на службе у какого-нибудь туповатого, ограниченного, но жесткого и свирепого эксплуататора. И тому шефу плевать на все рефлексии и богатые внутренние миры своих интеллектуальных рабов, он, знай, выжимает их как губки и заколачивает этими, извините за вульгарный заигранный образ, микроскопами гвозди!

- Благодарю Вас.

- Не стоит, это искренне и от души. Но я не о том. Я, если позволите, сразу к делу. Дело, значит, в следующем: у меня к вам будет несколько небольших просьб, исполнение которых не составит для Вас никакого труда, а вот профиты сулит невероятные. Знаю, что Вы сразу все поняли, во время моего недавнего визита к Вам в офис – никаких новых фокусов демонстрировать не придется, убеждать ни в чем не надо, моя, если можно так выразиться, сверхъестественная сущность Вами осознана, так ведь?

- Осознана, господин Фырч. Продолжайте, прошу Вас.

- Все, что я посулил Вам ранее, будет исполнено. Не думайте об этом сейчас, это мы обсудим чуть позже. А сейчас мне от Вас надо только одно. Есть маленькое поручение, исполнение которого ничего Вам не будет стоить.

Кашина коробит от слова «поручение», точно Фырч уже обращается к нему свысока, как босс к мелкому служащему, но сейчас не до сантиментов.

- Я весь внимание.

- Вы должны совершить убийство.

***

Юнона сидит напротив Сат-Ока. Он молчит и смотрит перед собой невидящим взглядом, а она уже не думает о происходящем. Теперь Юнона сконцентрирована на собственных ощущениях и, странное дело, реальность вокруг начинает плыть сама по себе, без каких бы то ни было усилий с ее стороны. Ей уже не нужна помощь другого медиатора.

Едва она успевает мимолетно отметить это, как накрывает чернота. Становится холодно. Она снова уплывает в бесконечность, на этот раз целиком по собственной воле. И снова тело ее теряет чувствительность, и она растворяется в пространстве безвременья.

Пространство рассыпается на ничтожно малые кванты энергии и корпускулы материи, а она ощущает каждый из них. Переставая быть собой, она становится всем и ничем. Она видит, но не глазами, она слышит и осязает, но ее тела не существует в этом измерении. Она сама – этот мир. Она и есть каждый уголок и каждый момент времени его существования, в бесконечно огромном объемее пространственно-временного континуума.

Теперь можно осмотреться и почувствовать снова.

И снова она видит невообразимо далекий уголок на самой границе расширяющейся Вселенной, чуть дальше которой не существует ни времени ни пространства. Это самый древний кусочек космоса, существующий почти с момента рождения пространства-времени. Кратная звездная система. Несколько планет в гравитационной ловушке двух звезд. Населенная полужизнью планета-пустыня. И цепочка следов, обрывающаяся среди зарослей коралловидного кустарника.

Там, где должен быть Тема – ничего. Только пятно растительности, образующееся тремя слившимися овальными полусферами: одна, центральная – побольше, две, примыкающие к ней – поменьше. И ничего больше.

Этот скудный пустынный мир сожрал его. Тема так и не успел дойти, понять, найти. Все закончилось быстро.

Юнона понимает это, но, странное дело, не испытывает сейчас никаких чувств. Возможно, потому, что сейчас она не является самой собой. Лишь легкая горечь, мимолетное дуновение разочарования, грусть, которая, едва возникнув, уносится плавным, но необратимым течением широкой бездонной реки Времени.

Уже в следующий миг она почти не помнит увиденное. Она снова стоит посреди ночной равнины, поросшей скудной зеленой растительностью, не похожей ни на что из ныне существующих образцов фауны. Огромный пояс лунных обломков в небе, почти затмевающий своим свечением пересекающийся с ним бледный Млечный путь. Гигантская фигура на горизонте. И тяжесть, навалившаяся на плечи, снова придавливающая к земле необоримым желанием спать.

Юнона садится и полуприкрывает глаза.

Она не спит, но видит сон.

Огромное снежное поле, через которое бредут крохотные фигурки людей в серых шинелях.

В это раз Юнона сохраняет контроль над собой и не проваливается в полное беспамятство. Она вглядывается в эту картинку и словно бы плывет туда. Странное дело, несмотря на царящие там зиму и холод, она не чувствует вообще ничего, ей не холодно и не страшно.

Вдруг на поле сверкает вспышка, разбросив грязную кляксу земляных комьев, увлекая наземь фигурки ближних людей. Потом вспыхивает еще и еще. Люди везде начинают падать в снег. Кто-то застывает неподвижно, кто-то шевелится и даже пытается ползти дальше. С дальнего конца поля, на кромке заснеженной равнины и леса начинают стучать пулеметы, сверкая белыми всполохами где-то между деревьев. Батальоны вязнут в снегу и замирают в зимних сумерках.

Атака 114-го полка захлебывается в трехстах метрах от позиций врага.

Где-то там внизу, в одном из сугробов этой равнины, сжимая винтовку и вдавившись в снег, лежит Алекс. Юнона скорее чувствует, чем видит его.

***

Озвученная задача настолько ошеломляет, что Кашин жмурится.

«Вы должны совершить убийство».

Фырч, тем не менее, буднично спокоен. Он смотрит на Кашина с видом человека, попросившего о пустяковом одолжении и, кажется, искренне не допускает и малейшей вероятности отказа.

- Вы просите меня организовать убийство?

- Совершенно верно.

Кашин задумывается.

Что-то не сходится. Это как если бы экскаваторщик попросил дворовую ребятню, играющую в песочнице, выкопать котлован на пустыре. После фокуса с исчезновением Жукова, да такого, что ни его самого, ни малейших следов его существования в этом мире не осталось, просьба об убийстве, исходящая от инфернально могущественного существа, кажется нелепой.

Кашин не задумывается сейчас о моральной стороне вопроса. Его не трогают возможные последствия выполнения такого приказа. Как человек дела, он просто механически анализирует ситуацию, оценивая имеющуюся информацию и не понимая смысла этого поручения. Совсем недавно Фырч настолько легко и быстро продемонстрировал свою силу, что Кашин безоговорочно принял невероятное. Да, только настоящий реалист способен принять чудо, если оно случается в рамках объективной реальности. Факты, как говорится, вещь упрямая, и Кашин не упирался, не вел сложных внутренних диалогов, пытаясь найти объяснение подоплеке чудовищной истории, в которую он влип. И вот сейчас этот всемогущий человек просит его совершить некий поступок, явно весьма непростой в исполнении для Кашина, но очевидно пустяковый для самого Фырча. Какой в этом смысл? Для чего все это?

- Позвольте вопрос? – Кашин слышит свой деревянный голос будто со стороны.

- Конечно, спрашивайте.

- Вы уничтожили Жукова и все, что с ним связано, в один момент, не моргнув глазом.

- Было дело. И?

- На основании всего увиденного я могу предположить, что в вашей власти совершать такие вещи, какие и не снились простым смертным.

- И даже не совсем простым, а например и таким как Вы, Виктор Николаевич.

- Именно. Так в чем же для Вас ценность моей личности? Зачем Вам помощники? Почему Вы просите меня сделать то, что очевидно Вам самому удастся проще и быстрее?

Фырч запрокидывает голову и хохочет. Аккуратно ставит пустую пивную банку на столик и складывает пальцы в замок на животе:

- Боюсь, у нас возникло недопонимание, Виктор Николаевич.

- Возможно. Буду рад, если…

- Не утруждайте себя пространными формулировками, ха-ха! Давайте зайдем с другой стороны.

Кашин внимательно слушает.

- Что, если я скажу Вам, что Вы – избранный?

Кашин хмурится. Больше всего происходящее напоминает какой-то дикий гротеск, какой-то жукий фарс, но реальность неумолима – он вынужден сидеть рядом со злым волшебником и слушать все, что ему говорят.

- Да, Виктор Николаевич, в моих словах Вам слышится сумасшествие, но давайте обратимся к фактам.

Кашин кивает, не сводя глаз с собеседника. Все, что говорит Фырч сейчас, очень важно, и поэтому он готов слушать.

- Что самое важное на свете?

- Победа мировой революции?

Фырч снова хохочет:

- Чудесно, совершенно чудесно! Вы, уважаемый, конечно, иронизируете, но ответ, по сути, даете единственно правильный.

Пальцы обжигает. Только теперь Кашин вспоминает, что держит прикуренную сигарету, которая уже успела истлеть до фильтра. Он вздрагивает, и длинная серая колбаска пепла падает на вощеный паркет из мореного дуба. Фырч невозмутимо берет со стола пустую пивную банку и протягивает ее Кашину, чтобы тот сбросил в нее окурок.

- Давайте рассматривать понятие «революция» как более широкое, нежели свержение власти, скажем, буржуев и дворян. А прилагательное «мировая» давайте расширим от области материковой части суши планеты Земля до, положим, физической области нашей Вселенной.

Кашин наклоняет голову и чуть кивает. К чему он клонит?

- Вот Вы, Виктор Николаевич, человек по всем меркам успешный. У Вас есть положение в обществе, значительный портфель активов, в основном, конечно, медийных, есть капитал, недвижимость, влияние и репутация. Вы – образчик успеха. Конечно, всегда найдутся другие, те, кто достиг большей административной власти, заработал больше денег, но одно неопровержимо – Вы находитесь в числе ничтожной доли процента населения этой планеты, Вы – член закрытого круга. И этот мир вращаете Вы и Вам подобные. Все прочие живут для вас и во имя вас, пусть они и сами об этом не догадываются.

Кашин кивает. Это правда. Без ложной скромности.

- Но мировая гармония – штука очень интересная. Даже если разделить всех жителей планеты Земля на две группы: безмолвное рабское большинство и незаметно управляющее им меньшинство, то и во второй группе можно увидеть те же закономерности. Среди вас, истинных властителей мира, точно так же можно выделить две группы: большую – тех, кто работает во имя покровителей, и сверхэлитарную – тех самых покровителей, которые повелевают истинным миропорядком. К сожалению для вас, при всем уважении, дорогой мой Виктор Николаевич, в этом пасьянсе ваши карты всегда будут ложиться на сторону работников, а не покровителей. Вы всего лишь элита, обслуживающая интересы сверхэлиты.

Кашин снова кивает. И это правда. Любая гора имеет вершину, и он свою вершину уже покорил. А выше – только небо. Но в небо смертным путь заказан, даже непростым. Такова жизнь и роптать глупо. Зато свой собственный мирок он обустроил вполне комфортно, и достигнутые результаты более чем удовлетворяют. Его собственный кусочек завоеванной горной тверди возвышается над сырыми болотами низин, в которых копошится безликая серая масса слепых людишек, и этого уже достаточно. Он реалист. Могущественный, беспринципный, страшный реалист. И свое место в пищевой цепочке сильных мира сего знает как никто другой.

- Ваша стезя – власть над умами. И ваши покровители используют вас по назначению. Вся ваша медиаимперия, по сути, служит одной цели: созданию нужных вашим покровителям симулякров. Отпечатков, копий несуществующей, выдуманной реальности, которые и доставляются прямо в голову народу. У производимого вами медиапродукта своя целевая аудитория в лице громадной обывательской массы, которая есть ключевой потребитель скармливаемой вами ему квазиреальности. Эти люди не понимают, как в дейстительности устроен мир, в котором они живут. Они существуют в некоем виртуальном смысловом пространстве, программируемые в том числе и вашими медиакомпаниями: всеми этими телеканалами, радиостанциями, интернет-порталами. Скармливаете ли вы этой серой массе развлекательный контент, правильно ли поданные новости, да даже провоцируя дискуссии между сторонниками того или иного политического полюса, вы всегда стоите над схваткой. Вы – пастух, который грамотно гонит стадо овец туда, где ей и положено исполнить свою главную жизненную функцию – на бойню. Вам плевать на принципы, правду и ложь, ваша единственная цель – стазис в выдуманном мире второго порядка, мире, сотканном из проекций якобы объективной реальности, которые в виде симулякров, производимых силами ваших собственных медиарабов, скармливаются этому стаду с одной лишь целью – загнать на бойню и забрать у него все. Сожрать их мясо, завернуться в их шкуры и двинуться дальше по их костям. А этот скот послушно верит и идет за вами, сам того не осознавая. Современные технологии достигли невиданных ранее высот в области манипуляций общественным сознанием, а вы стоите во главе этой структуры. В определенном смысле, вы являетесь одним из богов современного пантеона, и поэтому-то вы мне интересны.

Фырч говорит быстро, без чрезмерного жара, но его хлесткие фразы, словно острый нож, мгновенно снимают шелуху обычных для такой темы надуманных псевдосмыслов и кажущихся приличий. Он просто говорит правду. Точнее даже, не ее – «правда» это очень пластичное и очень хитро реплицируемое понятие – нет, он озвучивает Истину.

Очевидно, он знает все про Кашина. Даже сравнение с пантеоном современных богов не кажется гротеском, ведь именно так все и есть. Кашин даже хмыкает, вспоминая свою любимую забаву: читать аналитические отчеты информационного мониторинга работы двух крупных медиагрупп, формально состоящих друг к другу в оппозиции, но в действительности, принадлежащих ему и управляемых его собственными жонглерами. Черт возьми, при желании он мог бы придумать, спланировать и организовать революцию, гражданскую войну или еще чего похуже! Весь этот мир шестой части суши Земли в его руках. Да, он и сам находится в руках кого-то повыше и посерьезнее. Но это осознает только он и еще десяток-другой настоящих властителей этого мира. Все прочие лишь принимают участие в бурлении, так необходимом им в силу их физической природы, и аккуратно управляемом сверху Кашиным и ему подобными. Его кусочка власти ему вполне хватает. А абсолютная власть… Бывает ли она? Наверное, только у настоящих богов, в которых Кашин не верит. Все прочее – лишь удачная система, построенная на кооперации избранных, способных управлять тупой послушной массой.

- И вот теперь я хочу озвучить вам истинное предложение. Что вы скажете, если я подарю вам не просто вечную жизнь с неограниченным ресурсом. Я предлагал вам все это, и все такое прочее, но, согласитесь, даже такое положение имеет в себе признаки рабской зависимости от системы, из которой вам не вырваться – вы остаетесь винтиком, пусть и позолоченным. Вам надо прятать капиталы, менять документы, зависеть от закона, полиции, миграционного контроля и всего-всего, что существует в этом мире, всех рычагов подавления личности. Я же предлагаю вам кое-что действительно интересное. Победа мировой революции в данном случае для вас будет означать то, о чем и не смели задуматься даже самые дерзновенные мыслители и завоеватели. Абсолютную власть над этим миром.

Кашин понимает все, что говорит ему Фырч. И воспринимает все сказанное абсолютно серьезно. Поэтому и задает серьезный вопрос:

- Откуда мне знать, что я – ваш Избранный? Как такое могло случиться, что среди нескольких миллиардов жителей Земли Ваш выбор пал на меня?

Фырч улыбается и выдергивает из красной картонной коробочки еще одну дешевую папироску. Мнет ее в пальцах, вставляет в рот, закуривает, сплевывает крошки табака, и отвечает, глядя в глаза Кашину:

- Этот мир населен тремя категориями людей. Первая, самая многочисленная – упомянутое стадо. Среди них полно народу, имеющего хорошую по их меркам работу, образование, так называемое положение в обществе, нет только одного – внутренней самостоятельности. Способности объективно и критично оценивать этот мир. Скажу больше: наиболее образованные и хорошо трудоустроенные из них – самые главные слепцы. Исходя из общей картины необходимости соблюдения формальных критериев успеха, они искренне считают, что наличие диплома и высокооплачиваемой работы или собственного бизнеса делает их умнее и выше, чем все прочие. Они амбициозны, заносчивы и преисполнены чувства собственного величия. Такие наиболее легко поддаются вашим манипуляциям, а заставить их думать по-настоящему – самое невозможное из всех невозможных предприятий этого мира. Вторая категория: пророки, просветленные, ученые – физики, математики, инженеры, философы, мыслители и им подобные. Эти люди уже действительно способны мыслить самостоятельно, их разум относительно независим, они верят только логике мироздания и собственным выводам из нее. Они – не целевая аудитория вашего пантеона. Но они абсолютно пассивны и, более того, находятся в логической ловушке собственного «просветления»: увлеченно познавая законы этого мира, живя в соответствии со своими выводами, они уже неспособны осознать, что этот мир может быть пластичен и фундаментальные его принципы совершенно не обязаны оставаться аксиоматически неизменными навсегда. Третья же, самая малочисленная категория, это подобные вам. Умные, беспринципные, расчетливые манипуляторы. Реалисты, интуитивно осознающие свое место в существующей реальности, способные достичь невероятных на взгляд простого обывателя высот, но не пытающиеся и в мыслях допустить, что можно шагнуть дальше. Эффективные менеджеры собственной жизни, всегда подспудно осознающие, что исполняют заказ кого-то более великого и могущественного.

Кашин смеется, не улыбаясь. Так «смеются» волки, загнанные охотничьими собаками в коридор из кумачовых флажков, напоследок огрызаясь на своих преследователей:

- Слишком много слов, но это так. Однако, и таких как я в этом мире полным-полно, уважаемый.

- Верно. Но наш покровитель уже сделал свой выбор, а вам дарована свобода воли подтвердить либо опровергнуть его, ха-ха.

Фырч издает смешок, но от этого смешка веет холодом и вся гостиная словно покрывается инеем.

- Я всего лишь, как упомянутый вами реалист, хочу понять, что именно сподвигло…

- Не утруждайтесь. Я закончу.

Кашин замолкает. Фырч неторопливо продолжает:

- Ваша звезда взошла в 90-е годы двадцатого века. Интересное время. На него пришлось много всего и все это чудесным образом совпало: развал гигантской империи на одной шестой части суши, гуманитарная катастрофа, смена уклада жизни сотен миллионов человек, ломка старых геополитических балансов, огромная масса народа становится потерянным поколением. В то же время, вся мировая цивилизация совершает мощный скачок: нематериальный мир начал прогрессировать небывалыми темпами – компьютеры, сети, смартфоны, технологии, появляются новые жанры, меняется восприятие, стремительное ускорение НТР ведет к слому старых цивилизационных парадигм и зарождению новых – только никто никогда доселе не сталкивался с этим, поэтому и оценить происходящее по-настоящему не способен никто. А мир меняется. Материальный мир уже готов уступить пальму первенства миру Идеи. Я посланник этого нового мира. По странному стечению обстоятельств именно на кромке 90-х и «нулевых» один долбоеб случайно, сам того не зная, запустил важный для нас с Вами процесс. И вот мы достигли грани, за которой количество переходит в качество.

- Что за долбоеб и как с этим связана моя личность?

- Ваш земляк. Так уж получилось, что наш с вами Покровитель оказался некоторым образом зависим от него на первоначальном этапе своего возникновения. И так сошлись звезды, что в силу исторических причин вы стали наилучшим претендентом на предлагаемую вам позицию, с учетом некоторых биографических и идеологических нюансов. Мы полагаем, что вы как никто другой сможете противостоять ему, в первую очередь ментально и культурологически. А именно это противостояние сейчас наиболее важно для нас с вами, коллега.

- Убить надо его?

Фырч усмехается:

- Я был бы счастлив, если бы наш вопрос можно было решить так просто. Но нет. К сожалению, как вы сами заметили, такие примитивные операции под силу и мне, для этого не надо привлекать помощников. Я же обратился к вам именно как к человеку, построившему свою империю на работе с людскими умами. И, по забавному стечению обстоятельств, именно в вашей зоне влияния сейчас находится бестелесная сущность, появление которой поставит под угрозу самую суть рождения и развития нашего с вами мира.

- Переформулируете?

- Беспрекословно. Из сценария одного из снимаемых вашими телеканалами сериалов необходимо исключить некоего второстепенного персонажа.

- И… это все…?

- Исключительно.

- За это мне сулят дары небесные и снисхождение богов?

- Больше того.

- Что может быть больше?

- Не думайте о границах. Думайте о своем отличии от других. Каждый считает, что меняет мир – гуманитарии, инженеры, физики, математики. Однако, по большому счету, они или подстраиваются под него, ловко используя его законы, или изучают и описывают его, почему-то наивно полагая, что «познать предмет» есть «обрести над ним власть». Но, согласитесь, нарисовав картинку с Гималаями, Вы не становитесь властителем Гималаев. Я же предлагаю Вам нечто принципиально иное. Я предлагаю вам обрести власть менять саму основу этого мира, его суть и законы. Вы сами станете богом этого мира.

- Этого мира?

- Да. Всей планеты, Солнечной системы, галактики Млечный путь, Вселенной – всего, что существует в вашей реальности.

- Позвольте еще раз уточнить: для того, чтобы вы дали мне такое могущество, я должен сделать для вас некое мелкое одолжение, связанное с редактурой сценария для неснятого еще телесериала?

Фырч улыбается и кивает:

- Смотрите: сомневаться в моем могуществе вам уже не приходится – кое-что вы уже увидели?

- Так точно, - отвечает Кашин почему-то интонациями своего водителя Михаила.

- Но все дело в том, что моя энергия сейчас эффективнее всего работает на разрушение. Стереть личность из вашей реальности, уничтожить следы ее пребывания здесь, убрать, зачеркнуть, вырезать – это, безусловно, ко мне. А если бы необходимо было глубже вникнуть в какую-то там абстрактную природу неких вещей – стоило бы пойти на поклон к уже упомянутым физикам, математикам или философам, они несут нейтральную энергию познания абстракций, которая как раз и необходима для решения такой задачи. Но для нашей текущей ситуации необходима власть над энергией созидания. Нам с вами надо создать новую реальность, не симулякр, не ложную проекцию – а для этого следует начать с одного небольшого сценария…

- Но как… откуда… при чем тут вообще сценарий? Как окружающая нас реальность и ваша власть над ней связаны с какой-то выдуманной историей, никогда не имевшей места в действительности?

- Не беспокойтесь. Сейчас я расскажу вам о рождении нашего покровителя. Присаживайтесь поудобнее. Еще коньячку?

- Зависит от… впрочем, наливайте!

- Чудесно. Итак, слушайте. Все началось с прохладного осеннего вечера. И было это так…

Кашин внимательно слушает и постепенно уплывает, растворяется в мерном ритме повествования Фырча. Прохладно, сыро и темно. Чужие слова обретают смысл и живость собственных воспоминаний. Сейчас он сам становится частью этой истории. Он сам помнит теперь, как все было. И было это так…

«Туман не стелился. Он окутал поле и деревья, скрыл под собой редкие строения, утопил воздух в неподвижной мгле. 157-й полк застыл во мраке…»

***

22-й батальон, приписанный к 114-му полку, прибыл к месту назначения на полтора часа позже расчетного срока.

К этому моменту Алекс уже не думал ни о чем, все страхи и переживания предыдущего дня растворились в тупой физической работе по преодолению расстояния от места остановки поезда до конечной точки маршрута. Бесчисленное количество раз его рота менялась местами с другими, поочередно выступая в авангарде и протаптывая тропу через снег для идущих сзади. Без отдыха, без остановок на привал они продолжали шагать вперед, к заданной цели. Где-то на краешке сознания Алекс понимал, что это единственно верно, остановиться посреди зимней лесостепи – значит замерзнуть насмерть. Но осознанно думать об этом он был не способен, только исполнение приказа, только необходимость держать строй и заданный темп занимали все его сознание. Возможно, и к лучшему. Возможно, иначе он не смог бы выдержать этот изнурительный марш-бросок.

Когда впереди забрезжили огни полкового лагеря, он уже был не способен радоваться завершению перехода. В голове было лишь одно желание – закончить все это и выключиться. Неважно как и где, хоть даже в шинели на голом снегу, но лечь, закрыть глаза и дышать, ни о чем не думая, не обращая внимание на тянущую боль в ногах и обязательно потом проступившее бы острое жжение в натертых грубыми портянками стопах, пока незаметное из-за онемения от холода.

Прибытие прошло буднично и тихо. Командиры отдали приказ на десятиминутный привал, и пока бойцы отдыхали, рухнув словно подрубленные деревья прямо в вытоптанный снег на краю лагеря, уже организована была кухня и вскоре их опять подняли для исполнения новой задачи. Казалось, мучения этого дня не закончатся никогда.

Отряд погнали к лесу, собирать дрова и ветки, из которых необходимо было соорудить нехитрые лежанки для защиты от холода и ветра. Тем временем бойцы из лагеря по мере сил помогали и участвовали в организации, но в целом, было понятно, что они измождены не меньше, чем новобранцы и каждый работал в меру своих сил или даже чуть больше меры.

Теперь Алекс уже понимал по-настоящему, в чем заключается самое страшное испытание войны. Страх смерти, ужас бомбардировок, стрельба – все это будет занимать ничтожную долю времени его существования здесь. Основная часть будет заключаться в постоянной, трудной, неблагодарной и тяжелой работе, от которой в первую очередь и будет зависеть их выживание. Работать придется чтобы дойти до места ночлега, чтобы не замерзнуть зимой под открытым небом, чтобы подготовить защитные позиции для укрытия от обстрелов, чтобы окопаться и приготовиться к обороне или чтобы замаскироваться от врага, чтобы раздобыть стройматериалы и чтобы найти, доставить и приготовить пищу. Без возможности согреться целиком, полностью отдохнуть, выспаться всласть. Упав без сил на скудную подстилку из еловых ветвей прямо на голом снегу, чтобы еще до рассвета быть поднятым по команде и снова бежать куда-то вперед, барахтаясь в снегу и слушая свист пуль вокруг себя.

Когда наконец-то скомандовали «Отбой» и Алекс без сил рухнул на хвойный лапник, прикрывшись куском брезента, он едва успел подумать обо всем этом. И, кажется, едва мысли обрели течение спокойного упорядоченного русла, и он только-только провалился в сон, прозвучал успевшим стать ненавистным приказ:

- Рота, подъем.

Их подняли в первый в жизни Алекса бой. Предстояла атака на позиции окопавшегося за лесом противника.

***

Рассказ Фырча длится несколько часов. Они пролетают для Кашина как один миг. Только бутылка коньяка и белая пачка сигарет чудесным образом опустошаются.

- … Щелкает клавиша мышки. Выскакивает окошко с посланием. «Ну, вот и все. Весь мир принадлежит тебе. Действуй, Кирилл!» Кирилл улыбается и, нацепив тапки на босу ногу, выходит на лестницу, чтобы забрать свежую прессу из почтового ящика. Потому что на дворе стоит 2001 год. И люди еще получают газеты по подписке. И в этих газетах иногда проскакивают интересные новости…

Фырч замолкает.

В гостиной повисает тишина.

Кашин молчит. Его тошнит, но не от алкоголя и табака. Словно весь мир сейчас расстелили перед ним огромной, детально в мелочах украшенной скатертью, а после взяли, встряхнули всё и всё перевернули вверх дном. Слишком много потрясений за один день, даже для такого сильного человека как он.

Кажется, Фырч понимает его состояние и не торопится с продолжением беседы. Он лишь мягко касается предплечья Кашина и деликатно, вполголоса говорит:

- Виктор Николаевич, Вам принести чего-нибудь?

Кашин отрицательно качает головой.

- Вам плохо, Виктор Николаевич?

И тогда почему-то Кашин понимает, что ему хорошо. Он чувствует, как в нем оживают давно забытые эмоции. И вспоминает, когда испытывал их по-настоящему…

Начало января, самая середина зимы. Ночь безветренная. Небо усыпано звездами. Он сидит в плетеном кресле, одетый лишь в шорты и майку, любуясь этим небом. Температура воздуха сейчас +18 градусов по Цельсию и это великое чудо. Египет, 1995 год. Кашину двадцать восемь, и он впервые за границей. Перед ним стоит бутылка виски, заблаговременно купленная в дьюти-фри и двухлитровая «Кола», которой он аккуратно, как его учили, разбавляет виски в соотношении «на одну часть вискаря две части колы». Он пьян и счастлив.

Одиннадцать лет назад он приехал в Москву из Томска и поступил в ведущий технический ВУЗ. Шесть лет жизни в общежитии, первые пару курсов впроголодь. Никогда прежде он не испытывал таких минут отчаяния, как эти первые годы жизни в холодной комнате без лишней копейки за душой. Никогда прежде он не бывал таким голодным и измотанным, днями, неделями, месяцами подряд. Потом он становится профоргом курса, получая доступ к некоторым льготам, включая «лишние» талоны на питание в студенческой столовой и ежемесячную материальную помощь от профкома. Начинает подрабатывать в кооперативе, занимаясь полукустарной сборкой персональных компьютеров, и постепенно жизнь меняется к лучшему. К моменту окончания ВУЗа он уже относительно твердо стоит на ногах и его ресурсов хватает на то, чтобы обзавестись первым в своей жизни собственным уголком - снять малюсенькую «однушку» где-то в продуваемом всеми ветрами Марьино. Начало «девяностых» - время страшное и сказочное одновременно. Виктор смотрит по сторонам и старается не упускать ни малейшей возможности подзаработать и продвинуться выше. Потом он уходит со старой работы и, отчаянно зажмурившись, создает собственное небольшое предприятие по сборке системных блоков и импорту электронных комплектующих из стран Юго-Восточной Азии. Получается. Денег становится больше, и теперь он уже полгода как владелец собственной квартиры на Алексеевской. У него есть машина, пятилетняя подержаная «пятерка» BMWв кузове Е34, и он уже чувствует себя почти что олигархом. Две «точки» в Митино, офис в Москве, плотная клиентура среди небольших компаний, пользующихся IT-услугами его конторы. Бизнес растет.

Потом он встречает Оксану, мелкую кривоногую худенькую девчонку, два года назад приехавшую из Пензы покорять столицу. Неожиданно для себя увлекается ею, и они начинают жить вместе. Невзрачная на вид, но по-провинциальному хваткая, девица начинает активно пользоваться его возможностями, и тогда он понимает, что сам-то недооценивал даже то, что имеет сейчас. Оказывается, что уже сейчас можно жить по-другому. А он почему-то и не думал о таком. Можно ходить в дорогие рестораны и клубы, которые со студенческих времен казались ему частью какого-то закрытого мира сказочно богатых людей. Можно одеваться не на вещевом рынке в Черкизово. Можно даже встретить Новый год в теплой стране, у моря. Оксана быстро и просто доводит до него это ощущение и вот, впервые в своей жизни, он находится в четырехзвездочном отеле в Шарм-Эль-Шейхе и пробует эту неизвестную доселе жизнь на вкус.

Оксана спит в бунгало, а он сидит у входа в плетеном кресле и смотрит на россыпь звезд в ночном небе Египта.

Ему тепло и хорошо. Он пьян, но голова его усиленно работает. Это не пустые фантазии набравшегося алкоголем люмпена о грядущем рае - это падение каких-то внутренних барьеров, о существовании которых он и не подозревал, но вот, поди ж ты, оказавшись здесь, обнаружившихся и подлежащих немедленной ликвидации.

В его голове вьются самые неожиданные и определенно новые, доселе не приходившие, мысли.

Оказывается, существует и другая жизнь. Оказывается, можно жить так, что не мерзнешь даже зимой. Если вдуматься, его доходов хватило бы на то, чтобы сидеть здесь круглый год почти безвылазно, периодически летая в Москву для контроля бизнеса. Уже сейчас он может жить в раю! В том раю, который построит сам для себя. Выбрать подходящую теплую страну и обосноваться в ней. Для этого не требуется быть олигархом. Надо только рискнуть вот здесь, нарастить объемы вот тут и попробовать вот это. Крупнейший поставщик комплектующих, уже немолодой московский бизнесмен, пред авторитетом которого Виктор всегда преклонялся, вдруг перестает казаться небожителем. А что, если я сам могу шагнуть дальше и пойти таким же путем, что и он? Если я и сам могу достичь тех же масштабов бизнеса и, возможно, пойти еще дальше?

Нахлынувшее чувство настолько яркое и острое, что он продолжает пить и с осторожным трепетом наслаждаться открывающимися перспективами. Он словно идет по какому-то мостику над пропастью, что очень страшно, но, оказывается, возможно. Возможно не бояться и шагнуть на этот мостик, чего он не делал никогда прежде. Возможно аккуратно шагать по нему куда-то в новую реальность и не рисковать рухнуть в пропасть, потому что мостик, оказывается, не такой уж и узкий. Почему он не шагнул сюда прежде? Почему он даже не допускал в мыслях существование другой жизни и другого мира, уютного и теплого?

Этот момент он запомнил навсегда. Непривычное тепло января, впервые проживаемого не в холоде и снегопадах, фантастической красоты море, зелень пальм и сухой желтый песок барханов, оказавшиеся рядом, на расстоянии вытянутой руки, по-настоящему всколыхнули его разум. В ту ночь он пришел к осознанию чего-то нового, такого, что всегда было рядом, но догадаться о его существовании и взять это в свои руки не приходило в голову. Рамки и шаблоны разума. Как часто они мешают нам в нашем пути.

По счастливому стечению обстоятельств и в силу определенных качеств характера Виктора, жизнь его в этот момент изменилась навсегда. Сам того не зная, из мелкого лавочника он превратился в ту ночь в бизнесмена с неограниченным потенциалом роста. Впоследствии, окончательно разрушив барьеры, возведенные когда-то им самим, он шагнет значительно дальше, чем представлял в ту чудесную египетскую ночь, и каждая новая вершина будет открывать его свободному разуму более широкий обзор на вид новых высот. И через двадцать лет жизнь вознесет его так высоко, как он и не смел бы помышлять никогда прежде.

До сих пор он в мельчайших подробностях помнит все свои мысли и ощущения той ночи, и безумно благодарен себе за то, что решил тогда посидеть немного у крылечка в одиночестве с бутылкой виски и колой…

Сейчас, глядя в глаза участливо наклонившегося к нему Фырча, он ощущает как становится жарко, и как будто заново ощущается тот же эмоциональный подъем. Невероятно выросший за эти годы, но со временем пресытившийся эмоциями и утративший остроту и свежесть восприятия, Виктор Николаевич вдруг снова окунается в годы своей молодости и снова испытывает невероятно глубокие и острые чувства, точь-в-точь как в ту ночь прозрения. О, этот адреналин, которого ему так не хватало последние годы. И он снова чувствует себя мальчишкой, который стоит на пороге неизвестного и решается шагнуть дальше, туда, куда не ступала нога других, а теперь, сегодня, на этот раз, очевидно, и вообще ни одного смертного.

Он на пороге величайшего приключения в своей жизни. И рисующиеся перспективы сулят такое, что никогда, ни в одной самой отчаянной фантазии он, да и никто другой в мире, вообще не мог бы представить.

Кашин пьян, но разум его светел и незамутнен. Алкоголь лишь обостряет эмоции, и Виктор наслаждается каждым мигом этого состояния. Теперь, с высоты прожитых лет и пережитых испытаний, он знает цену этим ощущениям и потому впитывает и запоминает все, вплоть до малейших ноток и самых случайных мыслей, рождающихся в этот момент. Он вернулся в самые лучшие годы своей юности, а Фырч подарил ему невозможное – пожалуй, сейчас он смог испытать еще более острое и будоражащее чувство абсолютной власти над своей судьбой и своим будущим. Невероятно. Круче, чем прыжок с парашютом, скоростная поездка на болиде «Формула-1» и самостоятельный полет за штурвалом истребителя вместе взятые.

Виктор вдыхает и выдыхает. Смеется, трясет головой. Он снова мальчишка, и он счастлив этим. Он тянет руку к Фырчу, не успев открыть рот получает в нее сигарету, жадно закуривает, откинув голову на спинку кресла, выпускает струю дыма в потолок, а Фырч тоже хохочет и кричит: «Сюрприииииз!», выдергивая из недр кармана банного халата бутылку водки. На столе непонятно когда откуда-то появились четыре граненых стакана, точь-в-точь как были у него в общежитии четверть века назад, два картонных пакета с вишневым соком, тарелка с квашеной капустой, хрустальная пепельница, две вскрытых пачки «Парламента» и какие-то нарезки колбасы и сыра, присыпанные влажно блестящими оливками и маслинами. Шикарный стол по меркам институтской общаги. И сейчас это самые изысканные блюда для Виктора. Он берет водку, наливая на четверть в два стакана, пока хохочущий Фырч наполняет до краев соком два других. Они звонко чокаются, опрокидывая внутрь себя теплую и резкую на вкус водку, тут же запивают соком и торопливо, руками выхватывают из тарелки квашеную капусту, отправляя ее следом за напитками.

Головокружение усиливается и гостиная заходится в плавной карусели, а Виктор нащупывает пульт управления системой «Умный дом» и включает музыку. Ту самую, из давно забытой, но не удаленной с медиа-сервера папки «90».

Стены этого дома никогда не слышали такого. Гремят дешевые электрогитары с примитивными «примочками» и удивительный голос Иванушки-дурачка то добродушно-тихо смеясь, то взлетая до надрывного крика начинает рубить пространство резкими болезненными звуками, утаскивая за собой душу Виктора. Он пьет еще и еще, все плывет вокруг, свет сливается в хоровод огненных линий и штрихов, а где-то над всем этим, пропитывая немилосердно накатывающийся на него ком полузабытых ассоциаций и дум, обжигающей плетью рвет полотно реальности огненное:

Ходит дурачок

По лесу

Ищет дурачок

Глупее себя.

***

При должном умении за две недели в голову любого смертного можно вбить необходимый рефлекс. После ускоренного курса молодого бойца в лагере подготовки новобранцев, едва заслышав команду «Рота, подъем!» Алекс всегда вскакивает на ноги, еще даже не успев проснуться. В этот раз одеревеневшие конечности подводят его, он путается в брезенте и тотчас падает обратно на ковер из еловых веток, но тут же вскакивает снова. Он еще не вынырнул из сна, но оголенный нерв восприятия реальности уже дает команды симпатической нервной системе, и адреналин обжигающей волной прокатывается по всему организму. Другие бойцы так же быстро реагируют на команду, и через несколько секунд все уже бегут на построение.

- Рравняйсь! Смиррна!

Лейтенант стоит перед выстроившейся в шеренгу по двое третьей ротой, почти напротив Алекса. И так же, как день назад, командир зачитывает приказ, эхом отдающийся голосами командиров других рот с правого и левого флангов.

- …Начало операции через час. Оружие на предохранителях. Подготовить боекомплект. Выступаем немедленно.

Над рядами бойцов, старых и новоприбывших раскатывается команда капитана, подхваченная и ретранслируемая офицерами – командирами рот усиленного свежим пополнением 114-го полка:

- Шагооооом… арш!

В холодный и темный предрассветный час полк отправляется в наступление. Где-то в первой четверти огромной человеческой колонны шагает в черноте ночи третья рота 22-го батальона, приписанная отныне к 114 полку. Плечом к плечу с бойцами-однополчанами угрюмо глядя в хрустящий снег вышагивает Алекс. И этот предутренний мороз кажется ему последним дуновением свежести перед шагом в геену огненную.

Через сорок минут похода лейтенант приглушенно, вполголоса отдает новый приказ. Бойцы по цепочке передают его от передних рядов назад.

«Правое плечо вперед. Сворачиваем в лес».

Третья рота отделяется от главной колонны и уходит левее.

Алекс не знает, что первое задание получено, и он с бойцами своей роты уже приступил к его исполнению.

***

Хочется втянуть голову в плечи и зажать уши. Но нет ни головы, ни рук. Юнона, словно бестелесное существо, парит над полем боя.

Все в этой картине пугает ее.

Безмолвные фигурки солдат, отсюда с высоты кажущиеся игрушечными, бегущие по полю, некоторые из которых беззвучно падают и уже не поднимаются. Крохотные брызги красного на снеге. Черные кляксы взрывов и новые фигурки, разлетающиеся по сторонам. Вспышки пулеметных очередей на границе леса и поля.

Помимо своей воли она приближается к этому страшному полю. И видит необратимое. Расстрел третьей роты, отправленной в разведку боем. Карусель страха, боли и равнодушно-азартной жестокости.

Пулеметчики, минометчики и стрелки-пехотинцы не знают, что к наступающему противнику прошлой ночью прибыло подкрепление, и потому уверены, что расстреливают основные силы врага, по ошибке вышедшие прямо к ним, на рубежи обороны остатков армии генерала Хоррса. На свою беду, они ошибаются. На беду атакующей третьей роты, именно ей выпало уличить врага в его последней ошибке.

Теперь Юнона оказывается прямо в гуще событий, на поле боя.

Слышит свист пуль. Каким-то образом она понимает, что происходящее никак не может сейчас повредить ей, но разум переполняется ужасом просто от самого ощущения присутствия здесь сейчас. Когда и почему этот тихий богом забытый уголок зимней лесостепи вдруг превратился в мгновение ока в огненный ад?

Зачем, почему они стреляют друг в друга? Какой смысл, какая цель у всего этого? Чужие друг другу, равнодушные друг к другу, неинтересные друг другу вдруг сошлись в дикой схватке и с непонятной, необъяснимой ненавистью убивают совершенно незнакомых им людей. Кто все они и почему так хотят убивать?

Пулеметы молотят беспрестанно. Как минимум, четыре штуки, удобно расположившиеся цепью вдоль кромки леса. В промежутках между ними полно залегших солдат, палящих в распятую на снегу в чистом поле стремительно умирающую сотню бойцов третьей роты.

***

Алекс не может дышать. От навалившегося ужаса сдавило грудь и парализовало все тело.

Он не знает, что наступление пошло не по плану.

Разведчики обозначили безопасный маршрут для приближения к позициям врага, но никто не мог предугадать, что по какой-то причине, следуя неведомому наитию, командир противника в предрассветный час вдруг распорядится перегруппировать мобильный отряд на рубеже обороны. И в рощу, что прикрывает фланг его лагеря, почему-то отправятся четыре пулеметных расчета и рота стрелков, усиленная двумя 50-мм минометами.

Пятнадцать минут спустя после того, как мобильный отряд армии Хоррса окопается на границе рощи и заснеженного поля, к ним навстречу выйдет третья рота, состоящая преимущественно из необстрелянных новобранцев, не подозревающих, что следуют прямо в засаду. Опытный командир окопавшегося отряда выждет паузу и распорядится подпустить цели на расстояние уверенной прицельной стрельбы, а когда первые ряды роты Алекса выйдут на стометровый рубеж, определенный несколькими торчащими из снега чахлыми кустиками, будет отстрелена осветительная ракета и отдан приказ «Огонь прямой наводкой».

Целая рота была разорвана в клочья в первую же минуту боя.

Алекс не понял и не запомнил, как все началось.

Они просто шагали через поле в сторону небольшой рощицы, когда со стороны деревьев с резким шипением в небо взлетела осветительная ракета. От этого неожиданного звука он вздрогнул и рефлекторно втянул голову в плечи, ощутив, как по телу прокатилась волна адреналина. Стало жарко. Страх острой иглой пронзил грудь. Поле заиграло отблесками света, и Алекс увидел, как от вдруг осветившегося ракетой небольшого куста, метрах в десяти от него, на снег упала короткая тень, сразу поползшая удлиняться в его сторону соответственно изменению угла освещения от падающего источника света.

Что-то закричал лейтенант, громко, хрипло, нечеловечески страшно, но команды Алекс не расслышал, потому что неподалеку тотчас же разорвалась мина. И тогда поле превратилось в самое ужасное место на свете.

Алекс рухнул в снег. Тут же рвануло еще, потом еще и еще.

Впереди, кажется, на расстоянии вытянутой руки, загрохотали пулеметы.

Алекс вжался в снег всем телом, утопив даже лицо в ледяной рыхлой массе сугроба. Но и через закрытые веки он чувствовал жуткую пляску света и тени вокруг него. В редкие мгновения между разрывами мин над полем опускалась предрассветная тьма, но тут же короткими холодными вспышками, словно от фотокамер, пространство вокруг снова раздиралось светом новых взрывов.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Алекс рискнул повернуть голову. Не шевельнуться, нет, не поднять голову вверх – только небольшой поворот в сторону, с тем, чтобы увидеть хотя бы кусочек происходящего.

Он сразу же уперся носом в каблук кирзового сапога огромного размера. Тогда Алекс понял, что его строевой сосед, шедший прямо перед ним немногословный здоровенный парень-новобранец, родом из какой-то провинциальной деревни, принял на себя порцию свинца и осколков мин, возможно, уготованных Алексу. Теперь его тело лежало перед Алексом, волею случая превратившись в укрытие от прямого вражеского огня. А дальше, где-то за сапогом, творилось ужасное.

Половина роты перестала существовать менее, чем через тридцать секунд после пуска осветительной ракеты. Остатки выживших, потрясенные, и почти все – раненые, залегли в снег, пытаясь опомниться и прийти в себя от страшного удара. Практически никто не пытался открыть ответный огонь – необстрелянные бойцы были настолько ошеломлены обрушившимся на них кошмаром, что просто потеряли способность соображать. Отдельные выстрелы, впрочем, раздавались тут и там, но это были скорее лихорадочно-суетливые проявления смятения и ужаса – никто и представить не мог, что можно оказывать сопротивление страшному опытному противнику, занявшему выгодную позицию и расстреливающему беззащитный отряд в чистом поле в упор из всех видов огнестрельного оружия.

Оглушенный Алекс не мог ни думать, ни действовать.

Он просто лежал, слушая глухой метроном, гулко отстукивающий в его голове тяжелые удары, и полными ужаса глазами смотрел вбок, на единственно доступный для безопасного обзора кусочек пространства. Он почти ничего не слышал, кроме этого стука внутри, и ничего не видел, кроме случайных картинок, вырываемых из черноты ночи короткими вспышками, превращающими происходящее в спектакль жуткого дерганого танца смерти прямо вокруг него.

Сквозь гул в голове снаружи прорезалось тоскливое животное мычание. Звук был настолько непонятным и неожиданным здесь, что Алекс повернул голову в другую сторону, тщательно стараясь не приподнимать ее при этом ни на один лишний сантиметр над землей.

В пяти шагах от него по полю брела неведомо откуда взявшаяся здесь корова. Она шагала неторопливо, даже флегматично, периодически останавливаясь и поднимая голову к звездам. Издавала громкое мычание и продолжала движение.

Что-то неправильное было в этой корове.

В следующую секунду Алекс понял, что именно: тяжелый полуразмотанный комок внутренностей, вывалившийся из распоротого брюха и волочившийся следом за животным. Каким-то образом часть кишечника намоталось на заднюю правую ногу, что должно было стеснять движения коровы, но та словно не понимала, что происходит с ней и вокруг нее, и просто продолжала свой путь, периодически останавливаясь и издавая один и тот же звук. Потом почему-то она хватала губами клочки травы, торчащие из-под снега и продолжала шагать, оставляя за собой темный след.

Алекс отвернулся и вжался в снег.

Почему-то теперь страх почти ушел.

Поднявшаяся волна адреналина была ли тому причиной или просто взяла верх усталость от постоянного чувства страха, но Алекс уже не думал ни о чем. Сейчас он стал частью этого крохотного клочка зимнего мира, и в голове его была только одна мысль: надо что-то делать.

Раскатистым веером где-то далеко справа раскатились, загрохотали винтовочные выстрелы, и Алексу показалось, что теперь он, может быть, спасен – подтянулись основные силы. Но сразу же понял, что звуки стрельбы раздаются как минимум в полукилометре отсюда. Все верно, их новоприбывшую роту на всякий пожарный направили на левый фланг, не рассчитывая, что они на самом деле могут напороться на силы противника. Основной задел замысливался где-то правее, там, куда пошла основная колонна, и теперь там завязался настоящий бой. К сожалению, рота Алекса оказалась не в то время и не в том месте, поэтому эта случайная стычка гарантированно погребет их, уже убитых и еще живых.

Чуть левее в небе раздался гул самолетов.

Что это, откуда? К Хоррсу прибыло подкрепление?

Над ухом взвизгнули еще несколько пуль, он рефлекторно вжался в снег, беззвучно плача от ужаса и обиды. Зачем, для чего все было прежде, если суждено вот так, едва появившись здесь, погибнуть?

Его рота напоролась на засаду, спланированную так удачно, что даже раненых уже почти не осталось. По прикидкам Алекса, процентов 95 личного состава было расстреляно в клочья кинжальным огнем и, сам того не зная, он был избавлен от дополнительного фактора ужаса, не слыша криков раненых однополчан – раненых практически не осталось после двух минут лобового обстрела из засады.

И тогда Алекс вспомнил кладбище матросов на краю заснеженного поля, увиденное им вчера. И стало ему обидно и совсем не страшно.

Он снял винтовку с предохранителя и приготовился умереть.

***

Водки оставалось уже на донышке, и диалог стал несколько сбивчивым. Виктор старательно концентрировался на нити разговора и небезуспешно.

- Значит, наш Покровитель, прислал Вас сюда подготовить почву для своего прихода?

- Да, этот мир представляет для него особый интерес. Покровитель создавался отсюда и прийти сюда – означает для него получить полный контроль над мультивселенной.

- Замкнется круг?

- Точно. Срастется новая лента Мебиуса, если угодно. Виктор, еще по маленькой?

Кашин смотрит на стакан. Да, наверное, еще по маленькой.

Чокаются, выпивают.

- Почему он еще не здесь?

- Мы только недавно научились достигать устойчивого соединения. Для того, чтобы мы с Вами смогли сегодня провести столь незабываемый вечер, мне пришлось прибегнуть к некоторым ухищрениям. Но все уже меняется. Скоро мы забудем об этой проблеме и тогда наш Покровитель переведет операцию в завершающую фазу.

- Как скоро?

- Скорее, чем Вы себе можете это представить, - хохочет Фырч. – Что ж, думаю, Вы готовы, а, значит, настало время посетить и мой уголок. На посошок?

Выпив, оба запускают пальцы в тарелку с квашеной капустой и прямо рукой отправляют закуску себе в рот. Удивительное наслаждение, вот так хрустеть сочной кисловато-соленой капустой, ощущая как рот заполняется соком. Надо же, как давно он этого не делал, - вдруг думается Кашину.

А Фырч уже на ногах и направляется к двери, шутливо-напыщенно восклицая:

- За мной, дорогой друг! Я живу как раз над Вами, ха-ха!

Хихикнув, Виктор поднимается из кресла и торопится следом. Черт возьми, как будто они студенты, выпивающие в комнате пятнадцатого этажа общежития и решившие вдруг зачем-то подняться этажом выше, в комнату второго участника попойки.

Лифт, кажется, и не уезжал. Едва Фырч нажимает кнопку вызова, как двери тут же распахиваются. Пьяные мужчины радостно вваливаются в кабину и через несколько секунд уже шумно вываливаются из нее в холле следующего этажа.

Дверь квартиры Фырча незатейлива – серая сталь и круглое отверстие для ключа. Ни глазка, ни дверной ручки. Почему-то Виктор вдруг чувствует легкую тревогу и притихает. Фырч тем временем вставляет специальный ключ в отверстие, поворачивает его и тянет на себя. Тяжелая дверь медленно открывается, и они входят в квартиру.

В нос ударяет резкий запах. Запах медикаментов и чего-то гниющего. Какое-то едва слышное ритмичное сипение доносится из ближайшей к холлу комнаты.

Не оглядываясь и не включая свет, Фырч направляется в эту комнату. Виктор идет следом, чувствуя, что трезвеет.

Фырч щелкает выключателем, и Виктор вздрагивает.

Помещение обставлено без изысков. Всего и интерьера здесь - только большое зеркало на стене, удваивающее все предметы в помещении: грубо сколоченный деревянный ящик, лежащий на нем топор, там же - деревянный вырезанный из дуба подсвечник, с толстой свечой, и стоящий рядом большой красный газовый баллон объемом 54 литра с надписью «Пропан». И еще - увитый прозрачными полимерными трубками и обвешанный пакетами с физраствором изуродованный человек.

Человек лежит лицом вниз, свернувшись в позе эмбриона. Опознать в нем одушевленное создание можно только по голове, которая виднеется с одного конца иссиня-багровой изуродованной туши с неестественно перекрученными конечностями и свисающей лохмотьями ошметков сочащейся сукровицей плоти. Кажется, руки его связаны за спиной, перетянуты собственными сухожилиями и полосками кожи, не полностью отделенных от мышц и костей предплечий.

Человек дышит. Четко, словно метроном, он усердно втягивает воздух с легким шипением и тут же, сипло хрипя, выпускает его обратно. Никакая сила в мире, кажется, не сможет его отвлечь от выполнения этой самой главной в его жизни задачи: старательный быстрый неглубокий мучительный вдох и быстрый освобождающий выдох с секундной передышкой от невыносимой боли, потом еще, еще, еще один раз и так без конца. Нельзя с уверенностью сказать, сохранился ли разум в этой изуродованной биологической оболочке, но кажется, что этот организм способен еще очень долго и старательно продолжать этот монотонный жуткий процесс. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Отныне весь его мир сосредоточен в этом действии. Он дышит и живет. Большего и не надо.

Человек не видит и не слышит ничего вокруг. Он давно уже находится по ту сторону физической реальности, но какое-то чудо еще удерживает его телесную оболочку здесь. И эта оболочка жадно вцепилась в наш мир, продолжая бороться за биологическую жизнь.

Несколько секунд Фырч наслаждается произведенным эффектом, а потом хохочет и покровительственно хлопает Виктора по плечу:

- Неожиданно, правда, ха-ха-ха?!

- Для чего это? – Виктор пребывает в ступоре, но не в панике.

- Это, дорогой друг, мой билет сюда. Пока что мое пребывание в этом мире оплачивается этим несчастным и заблудшим, ха-ха.

- Те самые ухищрения, к которым пришлось прибегнуть, чтобы мы смогли провести сегодня этот вечер?

- Совершенно верно! Этот полутруп, или, если угодно, живой труп, ха-ха, так это было у классиков? – он моя балансировочка. Я, знаете ли, до сих пор нахожусь в этой реальности не вполне легально – по крайней мере, местные законы пространственно-временного континуума не допускают существования здесь такой, с позволения сказать, сущности как я, ха-ха-ха! Дольше чем на несколько минут нам доселе еще не удавалось проникать сюда, да! А если я еще и начинал совершать что-то, выходящие за рамки правил этого мира, меня выкидывало обратно еще быстрее, да! Но мы не теряемся, мы изыскиваем способы решения и вот, пожалуйста – мое решение, мой добрый проводник и гарант, к вашим услугам. Прошу любить и жаловать – уголовник-рецидивист Барбос, еще совсем недавно промышлявший со своим подельником Князем грабежами и разбоем, а нынче наконец-то нашедший свое место в жизни и удостоившийся величайшей чести быть моим проводником в устойчивое состояние пребывания в этом мире!

- Все это вот… с ним сделанное… необходимо для устойчивого состояния пребывания?

- Ха-ха-ха, так точно, друг мой! С Вами приятно иметь дело! Я смоделировал физическое состояние Ларрса, о котором рассказал Вам десятью минутами ранее – с той только разницей, что если выдуманный автором Ларрс, обезображенный и ввергнутый в состояние овоща, придумал свой собственный мир, то данный персонаж, пожалуй, на такие абстракции не был способен никогда, и я использовал его… выразимся изящно… как донора метафизической ткани, на которой я и вырастил свою стабильность пребывания здесь. Каково, а? – Фырч подмигивает Виктору и торжествует.

Виктор не знает, что ответить, переваривая услышанное.

- Дорогой друг, пойдемте на кухню, я угощу вас водкой! – театрально восклицает Фырч и, ухватив Виктора за рукав, увлекает из комнаты.

Огромная кухня обставлена чуть менее спартански. Двухэтажный холодильник, и точно скопированные из квартиры этажом ниже два кресла и сервировочный столик. Фырч смотрит на Виктора, хитро улыбаясь, и приглашающим жестом усаживает его на то же место, где тот сидел в своей квартире. Бесшумно открывается дверца холодильника и на столе появляется непочатая бутылка водки и трехлитровая банка красной икры. Фырч аккуратно разливает по стопочкам и, рухнув в соседнее кресло, поднимает тост:

- Жизнь прекрасна! Давайте выпьем за жизнь!

Виктор механически берет в руку стопку. Из дверного проема по-прежнему доносится мерное бездушно-ритмичное свистящее дыхание изуродованной жертвы. Фырч смеется, опрокидывает водку в рот и запускает в банку серебряную столовую ложку, с удовольствием закусывая. Затем зачерпывает новую порцию икры и подносит к губам Виктора:

- Давайте, давайте, надо закусить!

Словно ребенок, Виктор автоматически открывает рот, принимает содержимое ложки и начинает жевать. Как ни странно, лопающиеся икринки и нежный солоноватый вкус закуски возвращают его к реальности:

- Все это необычно.

Фырч пожимает плечами:

- Что значит – «необычно»? Это жизнь. Я даровал этому недостойному типу настоящую жизнь.

- Превратив его в изуродованный лишенный разума кусок мяса?

- Никак иначе, дорогой друг мой, никак иначе! Что вообще такое есть жизнь? И что такое разум?

- Что же?

- А я скажу! Ваше представление о жизни и о разуме строится на основе вашего опыта, получаемого из объективной реальности. Причем, смею заметить, понятие «объективная реальность» для вас означает нечто незыблемое, истинное, это первообразная вашего мира, от которой строится все остальное. И все это правильно, все верно и корректно, но только лишь до тех пор, пока вы не узнали бы, что возможно существование других миров. Эти миры никак не пересекаются с вашей Вселенной, это другие вселенные. С другими законами логики, физики, с другими путями эволюции материи и энергии, с другим вообще всем. Пожалуй, единственное, что является общим для всего бесчисленного множества миров – это фактор эволюции. Все существующие миры существуют благодаря запрограммированному в них свойству – эволюционировать. Все несуществующие миры, а это другая группа миров, в которых несуществование является таким же объективным свойством, как для вашей – существование, - все несуществующие миры идут другим путем, но, увы, для решения наших с вами задач они абсолютно неприспособлены, и потому мы можем только догадываться об их несуществовании и строить самые остроумные модели их устройства, а если говорить корректнее – распада, но никогда, слышите – никогда! не сможем познать их.

Фырч победно глядит на Виктора и снова наливает:

- В вашем мире эволюция пошла определенным путем - создав жизнь, мозг и разум. Уникальное свойство этих предметов - накапливать и интерпретировать информацию. В других мирах жизнь или, точнее, то, что с определенной натяжкой можно так назвать, становится просто неосознанно растущей сетью, захватывающей пространство. Она живет по простым правилам: действие-последействие, акция-реакция. Существуют энергетически на порядок более крутые цивилизации, трансформирующие под себя свои Вселенные, но не обладающие сознанием - как колония муравьев в вашем мире, например. Самоорганизация материи - интересная штука, скажу я Вам.

Виктор внимательно слушает. Свистящее дыхание, доносящееся из-за стены, уже почти не отвлекает его.

- Пожалуй, то что мне больше всего нравится в вашем пути развития биологической разумной жизни – это юмор. Редчайшее явление для бесконечно большого спектра миров. Я сам еще не до конца разобрался с его происхождением и функциональным назначением, но это воистину гениальное изобретение вашей эволюции. Не исключаю, кстати, что именно юмор является конечной целью и верхним пределом развития вашего мира, ха-ха-ха. Когда наш Покровитель соберет под своим крылом весь пул существующих миров в единый великий метамир, не исключаю, что вашим вкладом в это грядущее совершенство станет именно юмор. На компосте развития вашей вселенной за неполные пятнадцать миллиардов лет это, пожалуй, самый интересный урожай.

Звучит диковато даже после всего, что Виктор уже увидел и услышал сегодня, но он не перебивает. А Фырч поднимает стопку. Автоматически Виктор чокается с ним и, первым на этот раз, зачерпывает ложкой икру из банки.

Выпив и как-то подозрительно радостно крякнув, Фырч поднимает глаза на Виктора:

- К сожалению, у нас остается совсем немного времени. Вы помните мою небольшую просьбу к Вам?

Виктор кивает и молча берет телефон.

Чуть заполночь, но это неважно. Система выстроена таким образом, что босс всегда имеет возможность поставить задачу и получить подтверждение. Поэтому он набирает свою помощницу Юлю. Тремя секундами позже, тщательно скрывая сонливость, ее голос звучит в динамике:

- Добрый вечер, Виктор Николаевич!

- Юля, мне надо, чтобы из сценария убрали одного персонажа.

- Это в сериале или для Патриот ТВ?

- Первое. Сейчас же свяжись с их продюсером, как там его… Платов… Питонов…

- Платонов, Виктор Николаевич!

- Точно, Платонов. В общем, сейчас же звони ему, и пусть сделают следующее…

Через полторы минуты Кашин кладет телефон на стол и кивает Фырчу:

- Все в порядке.

- Замечательно. Надеюсь, что ваши люди смогут проконтролировать исполнение задачи.

- Смогут. Я тоже буду держать руку на пульсе.

- Не всегда мы можем предполагать наше будущее, - загадочно отвечает Фырч и, перехватив встревоженный взгляд Виктора, смеется, - Да Вы не переживайте, я же Вам обещал вечную жизнь и пост бога этого мира – я сделаю, ха-ха-ха!

Виктор выдыхает с невольным облегчением. События сегодняшнего вечера унесли его жуткой спиралью куда-то в невероятные высоты чудовищных абстракций, словно Алису в Страну чудес, с той лишь разницей, что она падала в какую-то бесконечно глубокую кроличью нору, а он сейчас улетает в какую-то бесконечно высокую даль.

Синхронно с его выдохом выдыхает и человек в комнате за стеной. Виктор опять слышит его жуткое дыхание и непроизвольно морщится:

- Этот несчастный субстрат… почва для роста ваших текущих свершений… Вам до сих пор нужен?

- Отвлекает? – добродушно смеется Фырч.

- Есть немного.

- Потерпите, осталось немного. Хотя… А вот скажите-ка, Вы способны его убить прямо сейчас?

- Убить..?

Фырч хохочет:

- Понимаю, мораль. Вшитая программа. Сразу тревоги, сразу сомнения, ха-ха!

- Возможно и так, наверное…

- Не утруждайте, голубчик, не утруждайте себя, умоляю, ха-ха! Сейчас я попробую порассуждать вместе с Вами, а Вы меня поправляйте, если мы начнем сбиваться с пути, договорились?

- Договорились.

- Давайте выглянем за поля той картинки, которую мы имеем удовольствие сейчас здесь наблюдать. Представьте себе следующее… Волшебным образом Вы оказываетесь в сказочной стране. Людей в этом мире нет. Но все остальное имеется. Колосятся неведомо кем засеянные поля. Нивы, ха-ха, тучны. На зеленых склонах гор пасутся упитанные коровы, полные нежной телятины и горячего душистого молока. На неизвестно кем построенных фермах хрюкают розовые жирные свинки. В садах ветви фруктовых деревьев гнутся под тяжестью сочных плодов. В колодцах плещется прохладная ключевая вода. Жаркое солнце заливает бархатную зелень угодий, а аккуратные домики ферм уютно блестят чистым стеклом окон, словно приглашая зайти и спуститься в погребок, где аккуратными рядами выстроились шеренги пузатых винных бочек, ожидающих когда же кто-то придет и заберет все это себе. Ваши действия?

- Конечно же, я войду и возьму все это. Вопрос с подвохом?

- Никакого подвоха. Все верно. Весь смысл их существования в том, чтобы кто-то взял все это себе. Ни коровы, ни фрукты, ни вино в пузатых бочках не являются высшим смыслом существования такого мира – вся эта пасторальная красота, очевидно, существует лишь для того, чтобы кто-то смог этим воспользоваться. И, уверяю Вас, в этот момент Вам вряд ли придет в голову, что вон та рыжая буренка имеет очень трогательную привычку каждое утро смотреть в окошко стойла и радостно мычать, когда первые лучи восходящего солнца проникают в коровник. Вам плевать, что вооон то яблоко, висящее на самой длинной ветке, чуть-чуть отличается от остальных плодов – по странной прихоти судьбы румянец на его кожице растекся в форме сердечка, что очень мило, но абсолютно неважно с точки зрения вкуса этого яблока. Вам плевать на любые нюансы взаимных отличий отдельных обитателей этой фермы, Вас интересует только одно – свежесть молока, нежность мяса, букет созревшего вина. Дойная корова для Вас – это просто фабрика по производству сырья для кисломолочных продуктов, вы обожаете этот сыр, но Вам совершенно неинтересно, что творится в голове у той коровы, чье молоко стало основой для него. Вы просто придете и возьмете этот мир себе.

- Вы сейчас чувствуете себя таким же гостем сказочной фермы?

- Ха-ха, абсолютно верно! Ваш мир для нас – это такая же бесхозная ферма, не взять ресурсы которой, согласитесь, преступление. Иначе для всего все это создано Мирозданием?

- А я в таком случае становлюсь санкционированным Вами хозяином, поставленным фермером, производящим сыр, колбасу и вино?

- Вы удивительно проницательны, дружище!

Фырч хохочет и продолжает:

- Ваша внутренняя мораль – это подпрограмма, созданная природой для самозащиты вашего биологического вида. Нельзя убивать себе подобных – чтобы однажды не убили тебя. Нельзя причинять муки живым существам – чтобы однажды не начали мучить тебя. Это просто расчетливая конструкция с отложенным обязательством «ты мне – я тебе», – я, мол, сейчас не буду делать чего-то «нехорошего» в тайной надежде, что и со мной поступят так же – пощадят, пожалеют, сохранят. Но все это чушь. Возня зверьков на ферме, не понимающих, что они просто подстраиваются под заданные свыше правила. Саморегулируются в своем стойле, чтобы хозяин меньше переживал о сохранности принадлежащих ему ресурсов.

Кашин кивает. В принципе, это никак не противоречит его собственной картине мира. Только вот сейчас мир помножается на бесконечность. И ему предлагается позиция смотрителя одного из таких миров. Что ж, несмотря на немного уничижительную формулировку, фактически он получает возможность получить неограниченную власть здесь, такую, о которой не смели мечтать самые могущественные завоеватели в истории человечества. Он становится даже сильнее и реальнее всех богов, когда-либо существовавших в этом мире. Здесь, в этом пространстве, он становится величайшим, самой сутью Мироздания. И для этого осталось только убить какого-то полумертвого несчастного?

- Но я скажу еще кое-что. Даже ваша мораль начинает давать сбои, когда оказывается вне обычно очерченных границ. Самый великий гуманист и человеколюб вашего мира, в жизни и мухи не обидевший, с легкостью и даже некоторым удовольствием может зверствовать в выдуманных им самим мирах. Он может радеть о счастье всего человечества и вопить о слезе ребенка, убивая, расчленяя и истязая самых лучших и добрых персонажей в своем воображении, в своих книгах и, ха-ха, произведениях устного творчества. Он, понимаете ли, точно так же, как и фермер, проводит четкие дефиниции: вот это реальные люди, а это мои персонажи, выдуманные и не существующие в моей реальности, а, значит, худое покрывало морали для такого лицемерного святоши тотчас падает наземь, обнажая самую суть его – с персонажами он волен творить все, что угодно. Другие моралисты из его реальности, в худшем случае, просто не смогут читать это, перелистнув пару страниц до следующего раздела, но никто и никогда не придет к нему и не вызовет на дуэль за то, что он творит со своими героями, которые, как мы с Вами теперь уже догадываемся, живут! Живут – но в других мирах! И как мне и вам, скажите на милость, после всего этого относиться к жителям Вашего мира, если мы знаем, что он, мир этот, лишь одна из глав в величайшем романе Мультивселенной, которую мы начали покорять? Кто он для Вас, этот вонючий терпила в соседней комнате? Всего лишь проходной персонаж, штрих в данной реальности.

Кашин не замечает, что слушает, раскрыв рот. Только теперь что-то огромное и доселе непознаваемое начинает разворачиваться перед ним во всю мощь своего исполинского облика.

- И где тогда она, Ваша мораль? И, знаете, - тут Фырч начинает хихикать, - я даже не стал Вам рассказывать о том, что с точки зрения этой самой морали, я поступил куда как более высокоморально, взяв этого Барбоса под свою опеку. Существо, никчемное и ненужное, несущее лишь проблемы другим, вдруг стало жить. Понимаете ли Вы, дорогой мой человек, что только сейчас он начал жить по-настоящему? Жизнь – это боль и страдание. Вся биологическая эволюция вашего мира строится на этом! Весь прогресс обусловлен действием самого сильного и действенного раздражителя – боли! Утратить способность испытывать муки – значит умереть в вашем мире! И я пробудил его к жизни! Я, блядь, вогнал в глотку этому дегенерату ебучую радость жизни, понимаешь ли ты это?!

Фырч побагровел и кричит в лицо Кашину, дико выпучив глаза. Непонятно, почему и откуда в этом полностью уравновешенном осознанием своей невероятной силы человеке вдруг вспыхивает такая ярость. И это, наконец, пугает Кашина по-настоящему:

- Понимаю, босс.

Почему «босс»? Кашин не может объяснить себе. Но чувствует, что слова эти вылетают из него органично и легко. Как-то сразу привычно и надлежаще.

Фырч умолкает и смотрит на него. Легкая искорка усмешки таится в самой глубине его бесцветных глаз.

Звонит телефон Кашина. Юля.

- Виктор Николаевич, вся информация принята. Платонов сказал, что с утра сценарий начнут переделывать, в съемочный график внесут коррективы по локейшену, первые два сезона уже в эфире, но третий поменяют. Вывод указанного персонажа оформится целиком уже к концу этой недели, включая доработку сценария по вводу другого героя, проведение кастингов и съемку нового метра.

- Спасибо, - Кашин давит «отбой» и поднимает глаза на Фырча. В этот момент почему-то он чувствует, как невидимые руки будто надевают на его горло железный ошейник и навечно запирают его. – Все в порядке. Завтра персонаж будет «убит».

- Замечательно, просто замечательно, дорогой друг, - Фырч доволен. – Я знал, я верил, что Вы окажете мне это маленькое одолжение, и все пойдет как надо!

Тогда Кашин морщит лоб и, чувствуя странное сомнение, спрашивает:

- И Вы только поэтому назначаете меня властелином мира, что я оказываю Вам это одолжение?

Фырч серьезен:

- Не только поэтому.

- А почему тогда?

– А я здесь больше никого не знаю!

Он откидывается на спинку кресла и долго, от души хохочет.

Кашин молчит, не зная, что сказать.

Кашин наливает водку.

Кашин пьет.

А Фырч перестает смеяться и встает, протягивая ему руку:

- Что ж, у нас остался еще один незаконченный вопрос с Барбосом. Я был милосерден к этому никчемному существу, подарив ему настоящую жизнь через страдание. Пора же и тебе исполнить обряд, чтобы стать Богом этого мира. Пора явить поучительную кару, лишив этого бродягу последнего, что у него осталось – его боли. Пора.

Виктор поднимается и идет вслед за Фырчем в комнату, где сосредоточенно дышит несчастный Барбос. Видит ли тот их, слышит ли, понимает ли, о чем они говорят? Неизвестно. Но теперь уже это все неважно.

Как во сне, Виктор принимает в руку поданный Фырчем топор. Фырч отступает, оставляя Виктора один на один с дрожащим истерзанным телом.

Топор оттягивает руку, а Виктор мнется, думая, что делать.

Хотелось бы закончить все побыстрее.

Изуродованный человек вдруг учащает дыхание, словно понимает, что сейчас произойдет. В горле его начинает клокотать, а мышцы сводит спазм, из-за чего жертва изгибается дугой, начиная кашлять. Черные сгустки крови выплескиваются на паркет и тягучими ниточками повисают на его опухшем, багровом, неестественно искаженном переломом подбородке.

Кажется, он даже пытается что-то сказать, но слишком неразборчиво:

- Нта… нта… ээээээ… ыыыыыы… вбей…

Он просит убить?

Неожиданно в груди Виктора поднимается неизвестно откуда возникший приступ ярости.

Да кто он такой, чтобы говорить, что делать, ему, первому настоящему и единственному Богу всего сущего мироздания?

Не раздумывая более, Виктор бьет топором наотмашь по голове. Удар звучит глухо, топорище отскакивает от черепа, едва не задев самого Виктора. Он крякает и резко опускает топор, снова и снова. Четвертый удар звучит уже в полной тишине. Жертва умолкла навсегда.

Фырч подходит сзади и мягко трогает Виктора за плечо:

- Все кончено. Дело сделано.

И теперь Виктор трезв и полностью опустошен.

Он роняет топор к своим ногам и поднимает невидящий взгляд на своего хозяина.

Но Фырч ничуть не смущен и улыбается ему:

- Вы все сделали правильно. И значит - теперь я могу получить полную свободу остаться здесь, а заодно исполнить данное Вам обещание. Теперь Вы будете богом и будете жить вечно! Ура!

С этими словами Фырч берет в руки топор и умелым движением бьет Виктора в голову, раскалывая ему череп.

Тело Виктора падает рядом со своей недавней жертвой, издавая уже бессознательный гортанный хрип. Конечности подергиваются, но недолго.

Фырч не смотрит на него. Он перешагивает через неподвижное тело и неторопливо откручивает вентиль на красном газовом баллоне с надписью «Пропан». Потом достает из кармана зажигалку и поджигает стоящую на ящике свечу в резном дубовом подсвечнике, после чего берет со стола пистолет и вставляет ствол себе в рот. Подмигивает своему отражению в зеркале и спускает курок.

Тело его падает возле баллона.

Свеча горит ровно, огонек ее лишь немного отклоняется в сторону зеркала под действием возникшего воздушного потока, сопровождаемого тихим шипением бьющей из баллона газовой струи.

Двумя секундами позже раздается взрыв.

***

Стрельба начала стихать.

Алекс слышал голоса противника, казалось – до них рукой подать. На чужом лающем языке солдаты переговаривались между собой и, очевидно, готовились выйти и пристрелить немногих выживших.

Но вдруг со стороны рощи раздалось чуть искаженное акцентом:

- Сольдаты, ми воюем не с вами. Ми вам не вираги. Сидавайтесь и ми не пиричиним вам зла! Ми несем свабоду вашей стране! Пажалуста не жертвуйте сваей жизнью ради ваших приступных гиниралов.

Что-то неприятно-надтреснутое померещилось в этом голосе.

Алекс внимательно вслушивался, чувствуя как капельки растаявшего снега вырастают на пробивающейся щетине его левой щеки. Что не так?

А голос зазвучал снова:

- Сольдаты, ми воюем не с вами. Ми вам не вираги. Сидавайтесь и ми не пиричиним вам зла! Ми несем свабоду…

Вот оно, почему.

Это звучала запись с грампластинки, усиленная каким-то электроприбором. Психическая атака. Все у них подготовлено заранее, продумано и оформлено.

И тогда Алекс почувствовал, как в груди его поднимается волна холодного бешенства.

А метрах в двадцати от него вдруг хрустнул снег, и кто-то приподнялся, подняв руки. Алекс увидел краем глаза черную тень и услышал слабый голос:

- Я… я… сдаюсь!!! Не стреляйте!

Еще две-три фигуры неподалеку поднялись из снега, и в небо со стороны рощи вновь взвилась осветительная ракета.

В роще раздались одиночные щелчки, и поднявшиеся из снега солдаты, как по команде, опрокинулись навзничь.

Над полем повисла тишина.

Теперь точно конец.

Алекс лег поудобнее, занимая оптимальную стрелковую позицию.

Как выбрать наиболее верную цель?

Слева в небе вновь загудели самолеты. Они летели обратно. Это воздушная эскадрилья наших возвращается с бомбежки тылов Хоррса? Как жаль, товарищи, что вы не знаете, что прямо сейчас где-то под вами, увязая в снегах безвестного местечка, готовится как можно дороже продать свою жизнь никому не известный новобранец из свежего призыва по имени Алекс.

Хочется верить, что все не зря.

Алекс закрыл глаза. Страх куда-то ушел. Ужас, терзавший его последние недели, растворился в холоде ночной лесостепи, где погибла его рота. Как такое возможно? Алекс думал о штабелях замерзших тел в черных бушлатах, сложенных на краю поля у железной дороги. И тогда он понял, что больше всего на свете хочет уйти именно так. Если умирать, то так же как храбрые бойцы СевМорФлота, своими телами закрывшие дорогу противнику и продлившие жизнь Алекса еще на сутки, позволив ему высадиться с поезда не под дула орудий врага.

Я с вами, пацаны.

Обожгло адреналином. Дыхание стало глубоким, а в руках вдруг проявилась невиданная доселе твердость. Алекс почувствовал невероятное спокойствие и тихую уверенность.

Вот вам сейчас сюрприз будет, сволочи.

И в этот момент с левого фланга в роще застрочили автоматы.

Первыми рухнули пехотинцы, выдвинувшиеся уже на поле добивать раненых. Следом смешались окопавшиеся в засаде.

Алекс не понимал их языка, но чувствовал – спешно отдают команды развернуться.

Случилось невероятное. Пока его полк вступил в схватку с основными силами противника где-то далеко на правом фланге, прибыла десантно-штурмовая бригада, возможно, ошибочно, сброшенная чуть мимо цели. Атаковавшая засевшую в засаде роту врага.

Вновь взвились в воздух осветительные ракеты. Ухнули минометы. Беспорядочно затарахтели автоматы и винтовки.

Но теперь все было иначе.

Бойцы десантировавшейся сюда ДШБ были готовы к бою и превосходили противника как по вооружению, так и по мастерству.

Теперь огненный смерч обрушился на врага, и Алекс услышал крики паники. Ожидать здесь десанта они никак не могли, и вот теперь их потрошили с той же неумолимой жесткостью, как несколькими минутами ранее они зачистили роту Алекса. Очевидно, пилоты сориентировались по наземным ориентирам – увидев огненные вспышки на земле, они скорректировались и отправили десант чуть левее позиций врага. Если бы роту Алекса атаковали парой минут позже, могло бы и не повезти, так как основной плацдарм наступления разворачивался километром правее.

Теперь ситуация развернулась коренным образом.

Алекс даже приподнял голову, чтобы наблюдать как идет бой.

Между стволов мелькали тонкие огненные штрихи летящих пуль, свинцовый шквал обрушился на засевших в засаде врагов и те судорожно пытались перестроиться и подавить первую волну атаки. Но явно проигрывали. Минометчики не пристреляны по правому флангу. Пулеметчики не находятся на выгодных позициях. Стрелки-пехотинцы неуклюже пытаются развернуть сопротивление по флангу, но очевидно не успевают и проигрывают бой.

А потом атака захлебывается.

Один пулеметчик все же успевает занять удобную позицию и теперь решетит свинцом редкий перелесок. Ободрившиеся стрелки начинают приподниматься и тщательно обстреливать залегших десантников. Алекс видит вспышки огня этого пулемета – по странной случайности пулеметный расчет расположился на прямой линии визирования, аккурат за телом поневоле прикрывшего Алекса погибшего бойца.

Азы военной науки: при штурме укрепрайонов соотношение потерь штурмующих и обороняющихся как минимум «один к трем». И, значит, если в десанте не больше роты (а, скорее всего, это так и есть), то она уже обречена.

Голоса врага обретают бодрость. Они уже начали перестраиваться и пытаются выбрать маскимально выгодные позиции для расстрела десанта. И у них есть пулеметчики и минометчики. Значит, если первая атака захлебнулась, засевшие в засаде бойцы Хоррса имеют огромные шансы на успех.

Алекс не спешит. Он дышит мерно и ровно, окончательно унимая частое сердцебиение. Теперь от него зависит очень многое. И он не хочет прогадать.

Он чуть приподнимает голову. Левой рукой, как учили на курсе молодого бойца, он поддерживает цевье, правую держит на ложе винтовки. Расставляет ноги на сорок пять градусов и переносит вес тела немного назад, чувствуя упор коленей в землю. Помещая левый локоть впереди, он переносит массу тела на левый бок и упирает затыльник приклада в правое плечо. Охватив правой рукой шейку приклада, он упирается правым локтем о землю так, чтобы плечи находились примерно на одном уровне. Аккуратно приникнув щекой к прикладу, Алекс находит такое положение, чтобы можно было использовать зафиксированный, находящийся чуть впереди, левый локоть как точку вращения и убеждается, что при дыхании мушка прицела перемещается строго в вертикальной плоскости.

Теперь дело за малым.

Как будто особым даром небес, единственный уцелевший после первой атаки десантников пулемет, находится практически прямо напротив Алекса. Даже в темноте никак не наступающего зимнего утра, он, вроде бы, видит смутный силуэт пулеметчика в каких-то ста метрах перед собой, развернутый к нему боком и азартно палящий в залегших бойцов ДШБ. Почти непрекращающиеся вспышки пулеметного огня и частой стрельбы его соседей четко очерчивают цель.

Алекс аккуратно задерживает дыхание перед выдохом, совмещая мушку посередине выреза прицельной планки с контуром пулеметчика.

И забывает обо всем на свете. На него нисходит странное, небывалое доселе ощущение – ничто в этом мире, кажется, не способно отвлечь его от исполнения этой примитивной, но очень непростой в условиях боя процедуры. Он готовится к выстрелу.

Плавно, как учили, он начинает давить на спусковой крючок первой фалангой указательного пальца вдоль осевой линии ствола. Весь мир вокруг исчезает. Алекс испытывает новое чувство, будто какая-то большая, неторопливая и сильная птица внутри него делает осторожный взмах крыльями и медленно, очень медленно взлетает ввысь.

Уже в момент появления этого чувства Алекс понимает, что все будет правильно, но только лишь краешком сознания. Весь он сейчас стал частью винтовки, но мысленно уже видит, куда будет отправлена пуля.

Спусковой крючок продолжает движение, и выстрел происходит почти незаметно для Алекса. Еще секунду после он пребывает в отрешенной нирване этого нового для него ощущения, и только теперь на сетчатке его правого глаза отпечатывается след темного, внезапного прекратившего изрыгать огонь, пулемета и мутное облачко над тем местом, где еще мгновение назад смутно угадывался контур головы пулеметчика.

Одновременно с этим в плечо больно ударяет приклад винтовки и Алекс, повинуясь инстинкту, пригибает голову к земле.

Даже в этой позиции он слышит, как спотыкается симфония боя. На какое-то время пулемет умолкает, и частота перестрелки меняется.

Осторожно, (очень осторожно!) он выглядывает из-за укрытия, которым стало тело его недавнего строевого соседа.

Кажется, его выстрел прошел незамеченным. Никто не стреляет в его сторону. И Алекс даже начинает вдруг испытывать в этот момент какую-то смутную надежду, что может быть, еще поживет.

Но раздумывать некогда, и он начинает искать новую цель.

Мудрить, однако, не приходится. На смену погибшему пулеметчику уже приходит кто-то другой, и огонь возобновляется.

Алекс повторяет обряд прицеливания и чувствует, что сегодня ему наконец-то начинает везти. Потому что сейчас Алексу становится на все плевать и результативная стрельба занимает все его сознание.

Выстрел.

На этот раз он видит все. Обороняющиеся запускают последнюю осветительную ракету в тот самый момент, когда Алекс снова спускает курок, и он видит как взрывается розовым фонтанчиком голова сменщика на пулемете.

Стрельба, определенно, задалась. Алекс чувствует странное умиротворение и не думает ни о чем вообще, полностью растворившись в так неожиданно вдохновляющем процессе.

Ему больше не страшно. Он пуст внутри. Он – это его винтовка. Его жизнь теперь – это тщательно выверенные одиночные выстрелы.

На этот раз, однако, кто-то с той стороны засекает Алекса по вспышке пороховых газов.

Он не слышит ответный выстрел. Просто пуля ударяет его в лоб, голова запрокидывается назад, и он больше ничего не чувствует.

***

Он человек. Это все, что он помнит о себе, но этого достаточно.

Он выныривает из небытия беспамятства и первое что слышит – легкий перебор струн акустической гитары. Под эту мелодию тихонько напевает нежный девичий голос на японском языке:

Пир́а суш́икку н́а сека и д́е

Дами́и га ќ́атра да з́е

С́аиго но ф́уне хиэт́а

Са́ишо ќ́ара д́еничи кир́е

Нод́о но ит́ами де ом́о идас́у дзе

О-о ́оде но б́уйе

Хи но ус́аги га ган́асу но м́еда

О-о ́оде но б́уйе

́Ими но б́уру но б́ака на в́арудо

́Ими но б́уру га яс́уйи сеќ́ай е

Эта музыка знакома ему.

Неизвестно откуда в голове всплывают слова, звучащие бессознательным синхроном поверх девичьего голоса:

Пластмассовый мир победил,

Макет оказался сильней.

Последний кораблик остыл,

Последний фонарик устал.

А в горле сопят комья воспоминаний...

О-о, моя оборона!

Солнечный зайчик стеклянного глаза

О-о, моя оборона!

Траурный мячик нелепого мира

Траурный мячик дешевого мира

Смысл слов непонятен, но они близки. Точно все это уже когда-то было.

Человек немного мычит и трясет головой. Это больно, но отвлекает. Пускает слюни и ползет на четвереньках вперед, в поисках опоры, чтобы найти возможность приподняться. Мелодия отдается гулким эхом под сводчатым потолком кирпичного длинного коридора, но скоро человек понимает, что это иллюзия – просто эта песня или ее отголосок звучит в его голове. Онапришла из сна небытия, откуда он вынырнул какое-то время назад, не понимая, что с ним и кто он.

Голова очень болит. Давно болит. Кажется, она болит дольше, чем он себя помнит и, наверное, будет болеть всегда.

Человек стонет и наконец-то упирается в холодный кирпич стены. Лечь, забыться, спрятаться от этой боли? Нет, невозможно. Хочется пить, и нужен свежий воздух. Каким-то образом он понимает: если сейчас отключиться, будет только хуже.

Человек тоскливо мычит и поскуливает, словно умирающий щенок.

Очень аккуратно, медленно, сантиметр за сантиметром, он приподнимается и начинает вставать, держась руками за стену. Каждое движение отдается оглушающей болью в голове, но он упрямо продолжает движение.

Сам человек даже не думает сейчас о том, насколько сильны его разум и воля: вынырнув из беспамятства с жесточайшим сотрясением мозга и проломленным черепом, он все равно пытается самостоятельно планировать свои действия и претворять этот план в жизнь, вместо того, чтобы опять отключиться и тихо умереть.

Желудок выворачивает. Человека рвет. Желудок почти пуст, поэтому его скручивают болезненные спазмы и он пытается выблевать из себя хоть что-то, чтобы организм поверил и успокоился пусть ненадолго. Во рту горчит – горлом идет желчь. Человек гонит из себя всю дрянь, что скопилась внутри и даже немного пытается обмануть сам себя, часто плюясь, словно от этого его живот опустеет быстрее.

Болит голова и тошнит – это симптомы сотрясения. Человек не знает, откуда это всплывает в его голове, но сейчас безоговорочно верит сам себе.

Проблевавшись и выждав момент, когда сбитый с толку и растерянный организм на несколько секунд прерывает попытки спастись, человек встает, держась за стену. Шатается, чуть не рухнув снова, но удерживается на ногах.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Уже лучше.

Человек делает осторожный шаг. Получается. Еще шаг. Снова шаг. И опять.

Самое важное сейчас то, что он смог встать и пойти. Он сам не знает почему, но он смог это сделать. И, сам того не зная, только что чудовищным усилием воли он спас себя, не позволив организму перейти последний рубикон, за которым нет возврата обратно.

Как болит голова! Он видит только одним глазом.

Непроизвольно человек поднимает руку и вытирает правый глаз и вдруг зрение частично возвращается.

От боли в голове заламывает зубы.

Тогда он понимает, что правый глаз не ослеп, просто был залит кровью. И сейчас ресницы слипаются от густеющей сукровицы, поэтому глаз надо периодически протирать и разлеплять ресницы усилием воли. Никогда бы не подумал, что для этого требуется воля, просто разлепить ресницы правого глаза.

Кто он и где он?

Неизвестно.

Человек хрипит, борясь с болью и тошнотой.

Потом делает следующий осторожный шаг вперед.

Дело идет на лад. Он на ногах и может двигаться. Первая волна отвратительной муки преодолена – он смог встать и пойти.

Следом накатывает вторая волна. Теперь, когда он взял ситуацию в свои руки, открылись новые глубины восприятия. Он понимает, что стоит в сыром темном кирпичном коридоре, под сводчатым потолком которого глухо отдаются его тяжелые шаркающие шаги.

И коридору этому, кажется, нет конца и края.

***

Юнона зажмуривает глаза, слышит очередной выстрел и вдруг все исчезает.

Словно она проснулась от жуткого сна.

Становится прохладно и легко. Она прерывисто дышит, судорожно сглатывая. Слава богу, все ушло! Слава богу, все ушло! Слава богу, все уш…

Она открывает глаза и видит знакомый по давнему сну коридор.

Прохладно и темно. Кирпичные стены и гулкая пустота.

Она уже была здесь однажды.

Где-то далеко, почти за гранью ее восприятия здесь есть кто-то беззащитный и живой. Тот, кому нужна помощь.

Шестым чувством она слышит его мучительное дыхание и неуклюжие попытки встать и пойти.

Наконец-то хоть одна живая душа! Настоящий человек, который, наверное, чувствует себя еще хуже, чем она сейчас. Которому нужна помощь. А, значит, все не так страшно. Значит, она может здесь оказаться не заплутавшей перепуганной девчонкой, а человеком, способным спасти кого-то.

От этой мысли она ощущает прилив сил и бежит на звук.

Из ниши в стене за ее спиной неспешно выступает нелепая человекообразная фигура, щерящаяся добрым десятком ртов на абсолютно лишенной органов зрения, слуха и обоняния голове.

Уродец издает смешок и неторопливо шагает по ее следам.

***

Тимошка садится в машину, я ныряю следом. Бутылку с виски держу в руках как величайший артефакт – кажется, что какая-то часть внутри меня еще не согрелась после странного путешествия сквозь миры и осенние водоемы Ленинградской области.

Он заводит мотор, но мы никуда не едем. Радио приглушено на нулевую громкость.

- Спрашивай тыц-пердыц.

Что спрашивать? Не знаю.

- Вапросав многа, а што спрасить нипанятна, да?

- Да.

- Бываит.

- Точно. А где Тема?

Тимошка хмурится:

- Баюс патиряли мы Тему.

- Как это, потеряли? Где, когда? Ты же сам утром звонил по телефону Сергею и рассказывал про выход Юноны?

- Вады знаешь скока утикло уже с утра тыц-пердыц? – мрачно бурчит Тимошка.

Зря он про воду напомнил. Непроизвольно поеживаюсь и отхлебываю из горла.

- Ты знаешь, где я был?

- Никто ни знаит. Известна толька точка, пункт назначения. Но па пути туда каждый из вас праходит чериз асобый мир. Я ни знаю какой. У всех свой.

А я, кажется, начинаю догадываться. Или додумывать, что в моем положении, возможно, и есть просветление. В конце концов, я же Автор?

- Тимошка, где вы потеряли Тему?

- Он ни прибыл на пункт назначения. Зинаида Сильвестравна ни зафиксиравала. Я ни знаю как и пачиму эта праисходит. И где он.

- Я думаю, он остался в Чистилище.

- Гиде?!

И тогда я рассказываю ему все, что мгновение назад чудесным образом сложилось в моей голове. Звучит дико. Но, конечно же, не более дико, чем все, происходящее последние дни.

- Я думаю, что этот «особый мир», через который каждый из нас проходит по пути к точке назначения, это своеобразное Чистилище. Нет никакой дороги для нас кроме той, что не для нас.

- Чиво? Што за туфталогия тыц-пердыц!

- Это не тавтология, мой мускулистый друг. Все очень просто. Невозможно путешествовать между мирами, словно фантастический персонаж, скача по телепортам. Раз! И ты на другой планете! Раз! И ты внутри литературного произведения! Раз! И ты вообще незнамо где. Это противоречит всему, даже придуманному нами с вами волшебству. Нет, все происходит иначе. Я понял это только сейчас, вспомнив ваши слова о том, что Путь меняет людей. Мы сами в том невластны, но оказаться в другом мире могут только другие мы. Не те, что были в этой реальности.

- Ну панятная дела!

- Дальше тоже все понятно. По крайней мере, мне. Каждый из нас оказывается в своем Чистилище. Это место, в котором наша личность подвергается такой трансформации. Как это происходит – не знаю. Но происходит. В моем Чистилище нет ничего, только пустота и какая-то трехмерная сеть из серебристой паутины, нашпигованная информацией. У Темы – какая-то планета на краю Вселенной. У Юноны – целый калейдоскоп процессов: начиная от выворота в четырехмерное пространство-время, где она видит все и сразу и во все моменты времени существования Вселенной от начала до конца, заканчивая безлюдным уголком Земли будущего с уже разрушенной приливными силами Луной и какой-то гигантской статуей на горизонте. Почему именно так? Не знаю. Что дальше? Могу предположить.

- Придпалагай.

- После своего первого визита Туда, я не продвинулся дальше своего Чистилища. Наверное, не смог измениться настолько, чтобы мне открылась дорога – вы и сами говорили, что моя психика взрослого человека уже не такая пластичная как у этих ребят. Юнона, как интуит, жадно поглотила все, что выпало на нее и прорвала стену небытия в направлении своего пункта назначения, отправившись в Путь. А Тема не вернулся и не был зафиксирован в другом мире…

- Значит, он ищо тама? В чистилище? И кагда вирнется? Барт валнуится!

- Боюсь, что все может быть несколько хуже. Буду рад ошибиться, но только кажется мне, что если он застрял в месте, где его личность по определению подвергается трансформации, он может не вернуться оттуда вообще никогда.

- Ва что иво трансфармируют?

- Не знаю. Но предчувствия у меня нехорошие.

- Праклятье!

Киваю в ответ.

О, как мне хочется сейчас ошибаться в своих построенных буквально ни на чем умозаключениях. Но глубоко внутри крепнет вдруг неведомая доселе уверенность, что все это – правда. Что со мной случилось? Неужели это последствия посещения моего Чистилища? Что сделала со мной эта серебристая паутина? Сколько я пробыл в ее плену? Кем я стал?

Вспыхивает панель автомагнитолы. Вместо названия частоты и радиостанции на ней загораются буквы BART. Из динамиков раздается его голос:

- Андрей, что же делать?

Даже сейчас не могут без фокусов…

- Это не фокусы, время дорого, Андрей. Твои мысли?

- Я думаю, задача наша модифицировалась. Теперь, помимо простого (и такого непростого) поиска Велибора в глубинах неизвестности, теперь нам надо еще и найти Тему. И я не знаю какая задача сейчас приоритетнее.

- Но мы не сможем проникнуть в его Чистилище. Никто и никогда. Даже Юноне это не под силу.

- Я не считаю, что он останется в Чистилище на веки вечные. Все-таки, это не место обитания, а перевалочный пункт, приграничье, рубеж, на котором в качестве таможенной платы за трансфер мы отдаем часть своей личности в обмен на что-то еще внутри нас. Скорее всего, Тему уже выбросило куда-то еще. А вот в кого он превратился, помнит ли он нас и какие цели теперь преследует – не знает никто.

- Ты хочешь сказать, что он может даже представлять угрозу?

- Не знаю. Но найти его надо как можно скорее.

Тимошка вдруг украдкой выхватывает у меня бутылку и высасывает добрых грамм триста, словно изнуренный жарой путник у бочонка с квасом посреди июльского зноя летней Москвы.

На панели вспыхивает SERGE и знакомый бас кратко отпускает:

- Сразу как только Юнона вернется – все сюда. Отбой.

Мы выходим из машины и бредем к подъезду.

Кажется, мы все потерялись. Каждый в своем мире. Или мир пополз по швам, впуская в себя ростки других миров. И где мы, чьи мы и кто мы – теперь уже неизвестно.

Разве так все должно было происходить?

***

В темноте над полем разносятся мужские голоса. Фигуры в белых маскхалатах скользят вдоль группы разбросанных человеческих тел в изрешеченных свинцом серых шинелях.

- Всех положили, вот ведь.

- Они и не успели даже понять ничего…

- Новобранцы - шинельки новенькие, все чистенькие. Отправили на резервное направление, а они на основной заслон нарвались!

- Никто и не выстрелить не успел, ага.

- Один успел.

На секунду повисает тишина. Другой голос отвечает:

- Пацан нас спас. Вон оттуда он, кажется, стрелял.

Несколько минут назад бойцы десантно-штурмовой бригады уничтожили остатки засевшей в засаде роты Хоррса и теперь осматривали поле боя. В какой-то момент все пошло не так, как было запланировано и, как всегда бывает, одна ошибка повлекла за собой цепочку неприятностей, грозивших обернуться катастрофой для роты ДШБ: пилот сбросил десантников не туда, они вышли на засаду врага и угодили под пулеметный огонь. Несмотря даже на то, что три огневые точки были ликвидированы практически сразу, последний, четвертый пулемет оказался в очень выгодной позиции, доминируя над склоном и удачно укрывшись в старой воронке. В результате, бойцы ДШБ оказались прижаты к земле, а минометчики уже почти пристрелялись по ним. Смерть была неминуема, но случилось чудо.

Какой-то единственный выживший из угодившей в засаду роты новобранцев вдруг открыл огонь по пулеметчику. И убрал его с первого же выстрела. Место у пулемета тотчас же занял другой боец, но неизвестный желторотик из своей винтовки умудрился снести голову и ему следующим выстрелом. На несколько секунд обороняющиеся замешкались и даже переориентировались обратно на обстрел поля, откуда вел по ним огонь неизвестный боец, кто его знает, может и снайпер, прокравшийся под завесой боя близко к позициям врага. И этих секунд вполне хватило бравым парням из ДШБ, чтобы совершить рывок и забросать гранатами злополучный пулемет. Остальное было делом техники. Через несколько минут засада была зачищена. И теперь бойцы ДШБ не медля, но и не опрометью, пересекают поле, осматривая, не выжил ли кто-нибудь из уничтоженной в первом же бою роты новобранцев.

- Да, оттуда пальнул, я второй выстрел засек.

- Э, да парня в клочья изрешетило…

- Погоди, это не его. Вон же стрелок, за трупом лежит.

- Черт, в лоб засадили.

- Мир душе твоей, паренек. Спас ты нас…

- Стойте, он, кажись, дышит?

- Ого, пуля вверх ушла, ни хрена себе повезло!

- Так точно, чиркнула ото лба к макушке и каску сорвала.

- Быстро, медкомплект! Может и поживет еще наш снайпер!

- Хорошо… теперь грузите раненого… забираем с собой.

Тело Алекса укладывают на растянутую плащ-палатку и шестерка бойцов поднимает его на этих импровизированных носилках.

- Все, пора, отставить разговоры.

- Есть, сэр.

Рота десантников продолжает движение в заданном направлении. Вместе с ними, над снегом и трупами однополчан, словно фантастическая птица с раскинутыми крыльями, низко парит распростертый в растянутой шестью бойцами плащ-палатке Алекс.

Алекс не знает, что его нашли. Он не здесь сейчас. Он словно спит. И будто видит сон.

***

Человек бредет по бесконечно длинному прямому коридору, стены и сводчатые потолки которого сложены из кирпича.

Кто он, где он, что с ним?

Он ничего не помнит.

Ему плохо, больно и страшно.

Может быть, это ад? Как и за что он здесь оказался?

Кажется, кровь загустела и перестала заливать лицо. Правый глаз больше не слипается. Человек почти все видит, хотя смотреть сейчас особо не на что. Только бесконечный коридор. В тишине отдаются шаркающие звуки его мучительных шагов.

Зачем он идет?

Человека охватывает отчаяние и он, вдруг собравшись с невесть откуда взявшимися силами, начинает бежать. Охваченный страхом, перерастающим в панику, подхлестываемым волной адреналина, он бежит по коридору и кричит. Он захлебывается одышкой, спотыкается и падает, сумев уберечь голову, но от легкой встряски та вновь напоминает о себе оглушающей болью. Он снова кричит и пытается бежать дальше. Куда угодно, только прочь отсюда, из этой точки в другую, а оттуда – дальше, все дальше и дальше. Лишь бы не стоять, лишь бы не думать, лишь бы не чувствовать, что все остановилось и застыло мрачной кишкой длинного каменного мешка, в котором бьется душа смертельно раненого человека.

Человек теряет сознание и снова падает. Но теперь уже жизнь начала возвращаться к нему и потому однажды он снова приходит в себя и продолжает путь. И снова теряет сознание. И снов встает и ползет, идет, бежит неизвестно куда, терзаемый ужасом и болью.

Пока вдруг коридор не заканчивается.

Человек входит в большой круглый зал. Кроме проема, через который он попал сюда, человек видит еще три таких же входа по другим краям зала. А ровно посередине зала находится круглый бассейн, отделанный тем же кирпичом, что и стены с потолками.

Пить!

Человек бросается к бассейну, но не находит там воды. Только несколько костей на дне.

- Удивительно, правда?

- Удивительно, правда..?

- Удивительно, правда?!

Сзади раздается хор разных голосов, синхронно выкрикнувших эту фразу.

Человек вздрагивает и оборачивается.

Шагах в десяти позади него стоит странное человекоподобное существо, голова которого покрыта лицами разного размера. Глаза этих лиц, насмешливо сощурясь, косятся на него.

Ноги подгибаются и человек садится на бортик бассейна.

- Вввы кккто..? – хрипит он, часто дыша.

Жуткое многоголосье с готовностью отвечают:

- А вы кто?

Человек съеживается и молчит в ответ. А чудовище продолжает своей синтетической радугой голосов:

- Странное дело, здесь везде так. Вам только обещааааают, но никогда не дают. Вас драаааааазнят и маааааанят, но все уходит как вода сквозь дно бассейна.

Человек закрывает глаза. Наверное, это конец.

- Не бойся, это Мордастик, - вдруг доносится из-за спины ехидный девчачий голосок.

Человек вздрагивает и успевает увидеть, как искривляются гримасами ненависти все лица на голове уродца. Сзади человека раздаются шаги, и рядом появляется девчонка-подросток. Она сжала губы и сверлит взглядом Мордастика. И продолжает говорить:

- Он смелый когда на слабого, да, Мордастик? На девчонку там, или на тяжелораненого!

Мордастик делает шаг назад и издает шипение, потом медленно отвечает:

- Тебе не помогут, девочка, на этот раз. Никто больше не придет. Никаких рейнджеров.

Однако, девочка ничуть не смущается:

- Тогда почему ты сейчас пятишься назад, скотина шестиглазая?

Мордастик не отвечает и делает еще пару шагов назад, не спуская глаз с девчонки. А девочка искоса бросает взгляд на человека и говорит:

- Меня зовут Юнона. Вы можете идти?

Человек хрипит, но отвечает утвердительным «Угум».

- Тогда пойдемте. Кажется, я знаю, где здесь выход. Рейнджер мне показывал телепорт. А этого не бойтесь, он у меня уже получал по заднице! – последние слова она почти выкрикивает, звонко и с наивным детским задором, но чудовище не смеется над ней. Словно что-то в этой девочке с прошлой их встречи изменилось, и теперь она его пугает.

Девочка помогает человеку встать и, поддерживая под локоть, начинает вместе с ним неторопливо пятиться назад, не сводя глаз с Мордастика. Тот, в свою очередь, медленными шагами начинают идти следом за ними, не сокращая, но и не увеличивая дистанцию.

- Ты что, хочешь просто так уйти? – Мордастик вкрадчиво шепчет целым оркестром голосов.

Девочка не отвечает, периодически сосредоточенно оглядываясь через плечо, пятясь лицом к Мордастику.

- Ты думаешь, что можешь спасти его?

Девочка и человек входят спиной в один из дверных проемов, за которым коридор, изгибаясь по дуге, уходит вправо.

- Ты знаешь, кого спасааааааешь?

Юнона и человек уже почти не видят Мордастика, так как коридор делает довольно резкий изгиб, а дистанция между ними остается неизменной и здесь достаточной, чтобы почти скрыть обе стороны друг от друга.

- Ты слепа, девочка. И твой уродец слеп. Оставь его здесь и уходиииии.

Краем глаза человек видит позади какой-то проем, наполненный бело-оранжевым светом. Еще пара шагов и они войдут в него.

И тогда из темной ниши в стене выходит еще один монстр и толкает Юнону прямиком в телепорт. Она вскрикивает и исчезает.

А человек не успевает прыгнуть следом за ней. Потому что дорогу к проему перегородил урод, точь-в-точь копия Мордастика, только вместо лиц его голова покрыта одними только ртами.

- Не бойся, это Раскрой, - раздается множественный голос Мордастика:

- Не бойся, это Раскрой!

- Не бойся, это Раскрой…

- Не бойся, это Раскрой.

Раскрой хохочет и весело с размаху, словно школьник по футбольному мячу, бьет ногой человека в пах.

Человек заходится в бесшумном крике, практически сложившись пополам, а спереди Мордастик берет его, согнувшегося от боли, двумя руками за уши и с гиканьем бьет коленом в лицо…

…Теперь человек умирает окончательно. Болевой шок и повторный удар в разбитый череп. Зато больше не больно. Не страшно. Он словно бесконечно долго в замедленном падении погружается в глубокое озеро нежнейшей ваты, принимающей его всего и забирающей весь мир взамен, поглощая свет, звук и запахи. Наконец-то! Облегчение…

…За микросекунду до полной и окончательной потери сознания, человек вдруг делает неосознанно-судорожное движение и, толкнувшись ногами в падении, корректирует траекторию движения своего тела, вываливаясь в телепорт.

Свет пронизывает каждую клеточку его тела и мир исчезает.

***

Над головой перекрестье двух млечных путей. Один – туманный шлейф звезд, населяющих галактику. Второй, более яркий – опоясывающий планету пояс из обломков некогда обретавшейся по этой орбите Луны.

Ночь. Юнона словно обречена появляться здесь только ночью. А может, оно и к лучшему? Как сейчас выглядит Солнце, в этом мире, удаленном от нашего времени на миллиарды лет? Безопасно ли будет появиться здесь днем?

На горизонте виднеется исполинская фигура. Странно, но Юноне кажется, что фигура немного изменила позу. Впрочем, это может быть только игра света звезд и земной тени. А может, воображение разыгралось.

Она вспоминает, как оказалась здесь и хватается за голову.

Тот израненый человек в каменных коридорах – кто он был такой? Она не смогла его спасти. Ее обманули! Помешали!

Была ли это явь или снова ей явился давишний сон? И возможно ли видеть сны здесь, в Пути? Кто же теперь скажет…

Кто-то вздыхает позади.

Негромко вскрикнув, Юнона стремительно оборачивается.

На земле спит мальчишка. Наверное, даже, и не мальчишка – взрослый парень, лет на пять-семь ее старше. Но сейчас он так худ и бледен, что воображение непроизвольно сбрасывает десяток годков с возраста паренька.

Парень не выглядит пугающе. От него не исходит угрозы. Напротив – кажется, что даже во сне сейчас он чем-то испуган.

Юнона подходит и садится рядом, рассматривая нового соседа.

Худощавый, долговязый. Пожалуй, что и выше среднего ростом, хотя достоверно определить высоту лежащего на земле человека не так-то просто. Он дышит прерывисто, но негромко. Порой кажется, что он даже стонет, но все происходит так тихо, почти на пороге слухового восприятия, что Юнона не готова поручиться.

Одно понятно наверняка – парень в беде.

На лбу его виден свежий шрам, уходящий наверх к макушке и скрывающийся в волосах. Кровь едва запеклась. Возможно, именно это недавнее ранение является причиной нездоровой бледности молодого человека.

Дыхание парня вдруг плавно останавливается. Юнона вздрагивает. Что это, как это? Неужели умер! Что делать?!

Но проходит две секунды, и парень вновь начинает дышать. Теперь – куда спокойнее и размереннее.

Что это было?

Едва Юнона успевает расслабиться, как вдруг парень опять умолкает. Но на этот раз она уже может почувствовать, что это не просто остановка дыхания: парень как будто замедляется, а потом едва заметно, очень плавно выдыхает.

Почему-то шевелится первая фаланга указательного пальца его правой руки.

А потом он вскрикивает и открывает глаза.

От неожиданности Юнона подается назад, испуганно пискнув.

Парень судорожно вдыхает воздух, словно только что вынырнул из затяжного погружения под воду. Непонимающе трясет головой. Потом встречается глазами с осторожно наблюдающей за ним Юноной.

- Где я? Что это было?

- Тот же вопрос я хотела бы задать и Вам, молодой человек, - вдруг слышит свой голос, словно со стороны, Юнона. – Вы как тут оказались, и что с вами случилось?

Парень непонимающе смотрит на нее, потом вокруг себя.

- Я умер.

- Для мертвого Вы необычайно активны, - смеется Юнона. Каким-то шестым чувством она понимает, что сейчас надо переключить парня с пережитого на иной лад, и непроизвольно включается в этот процесс, всем своим внешним видом и поведением как бы внушая ему, что все в порядке.

Но парень не реагирует на шутку.

Он смотрит перед собой и даже при свете одних только звезд и лунного пояса в ночном небе, Юнона видит его невероятно расширенные зрачки.

- Я стрелял. Первый точно. Второй тоже. Потом прилетело в лоб.

И Юнона почему-то вспоминает сейчас свой сон. Заснеженное поле. Люди, бегущие по нему. Кляксы разрывов мин. Смерть.

Она подходит к парню и касается его руки.

Ее обжигает виденное ранее. Она была там. Тот сон возвращается. Страх, боль, отчаяние смерти посреди февральского холода ночного заснеженного поля. Последние зацепки за воспоминания обыденной жизни растворяются в этом страшном переживании. Этот черный зимний мир принимает ее полностью и теперь уже никогда не будет дороги обратно, к ней прежней.

В этот миг Юнона окончательно становится совсем другой.

Чужая беда забирает ее насовсем.

Она не знает, что делать и просто плачет.

Почему, за что? Кто решил так за этих ребят? Чья страшная и неумолимая воля отправила их сюда, навстречу смерти?

А еще она видит кусочек чего-то чужого, лишь краешком на мгновение приоткрывающегося сейчас в этот момент. Другие мальчишки, говорящие на непонятном языке. Они лежат в снегу ночного леса и смотрят в холодную даль синеющего под звездами заснеженного поля. Им так же холодно и страшно. Фельдфебель рычит за спиной: «Проверить предохранители! Наизготовку! Не стрелять без команды!»

Сегодня им повезет. Они заняли правильную позицию.

Когда появляется враг, они дожидаются команды и только тогда открывают огонь. Почти не видя целей, ориентируясь на выхваченные вспышкой ракеты человеческие фигурки в ста метрах от себя, бойцы палят в черноту ночи, в сторону смутных силуэтов, неторопливо-уныло бредущих навстречу. Лишь бы исполнить приказ. Лишь бы не их, а они, хотя бы на этот раз.

Все заканчивается очень быстро.

Вышедшая на их замаскированную в роще позицию рота, сама того не успев понять, ложится холодными трупами в снег.

Никого сейчас не волнует моральная сторона вопроса. Никто не чувствует себя убийцей. Тела солдат дрожат от поднявшегося адреналина и четкое исполнение приказов фельдфебеля, кажется, позволяет им выжить и не понести ни единой потери.

Кто-то сзади включает аппаратуру. В сторону поля, усеянного телами людей в серых шинелях, несется голос, говорящий на незнаком языке. Тотчас же несколько фигур с той стороны встают из снега, подняв руки и что-то выкрикивают.

Из-за спины фельдфебель командует: «Наизготовку! Огонь!»

Люди с поднятыми руками падают и больше не шевелятся.

Вдруг где-то справа вдалеке мелькают вспышки и секундой позже до слуха доносятся звуки выстрелов вражеского оружия.

Совсем рядом раздаются вскрики. Боль и страх накрывает позиции залегшего в засаде отряда армии Хоррса.

Их атакует с фланга вражеский десант.

И все смешивается в огненный смерч…

Юнона дрожит всем телом. Ее охватывает ужас.

Парень смотрит невидящим взглядом. Он по-прежнему еще там. И Юнона вдруг понимает, чувствует каждый миг его переживаний.

Ослепительная вспышка.

И все исчезает.

***

Мы входим в комнату.

Тимошка молчит. Я вижу две безмолвные фигуры, сидящие напротив друг друга. Сат-Ок бодрствует и внимательно смотрит на Юнону, пребывающую в трансе.

Девушка застыла, глаза ее закрыты. Но тело ее живет своей жизнью.

Она дышит. Часто. Взволнованно.

Что ты видишь, бедняжка?

Сердце мое сжимается. Я смотрю на Тимошку, тот угрюмо молчит.

Что там происходит? Где она сейчас?

И в этот момент Юнона открывает глаза. Смотрит на нас невидящим взглядом и вдруг начинает рыдать.

Как по команде, мы с Тимошкой бросаемся к ней и хватаем за руки.

Она бьется в наших объятьях и неожиданно громко, по-бабьи голосит. Вид молодой девчонки, совершенно не по-детски плачущей перед нами, обескураживает. А она кричит в голос, словно пожилая женщина, оплакивающая смерть чужих детей:

- Бедные мальчики! Они же ни в чем не виноваты!

Пока я думаю, что делать, Юнона вспоминает что-то еще и испуганно кричит:

- Тема! Я не увидела Тему!

Я даже закрываю глаза, не в силах разобраться в происходящем. Девочка моя бедная, что же ты увидела? Зачем тебя бросили туда? Чем ты можешь помочь?

Тимошка вдруг начинает реветь в голос.

Это настолько неожиданно, что даже Юнона замолкает и в легком ступоре уставляется на Тимошку.

На моих глазах этот чернокожий гигант голосит почище, чем проснувшаяся Юнона. Он что-то выкрикивает на непонятном наречии и пытается обнять девчонку. Он плачет вместе с ней и боль его, кажется, растворяет в себе ее переживания:

- Эй, девачка мая харошая, ну што ты ни плачь пажалуста малинькая! Эта ни мы придумали! Эта ни нада! Эта плоха! Эта мы закончим! Мы все сделаем правильна, ну паверь! Ани ни винаваты! Никто ни винават! Атпусти их всех! Вазвращайса!

Юнона еще дышит учащенно и тельце ее вздрагивает в беззвучных всхлипах, но глаза ее уже внимательно смотрят на Тимошку.

- Ти… Тимошка… Ч-что это было? Почему? Ра… расскажи?! – она просительно заглядывает ему в лицо.

Тимошка всхлипывает вместе с ней и собирается с духом.

Откашливаюсь и не выдерживаю:

- Ребята, стоп.

Как ни странно, это срабатывает.

Юнона, Тимошка и даже отстраненно сидящий Сат-Ок разом поворачиваются ко мне.

Замечательно. Хотя бы переключил их внимание. Юнона замолчала, а бесконечно сочувствующий ей чернокожий терминатор остановился на вдохе грядущего душевного шторма. Что ж, будем развивать успех.

- Юнона… скажи, что ты видела?

Молчит. Не из упрямства, нет. Собирается с мыслями. Я понимаю, что она успела увидеть за этот недолгий промежуток времени столько, что, пожалуй, в двух словах и не расскажешь. И поэтому стараюсь ей помочь:

- Не торопись, пожалуйста. Время есть.

Замечаю настороженный взгляд Тимошки и едва заметно качаю головой. Не сейчас. Ей пока не надо знать ничего из того, что мы обсудили с ее эмиссаром. Пусть просто возьмет себя в руки.

- Я… я не знаю… уже не все помню…

- Рассказывай, что помнишь.

- Я как будто проснулась. Но не знаю, где сон, а что было явью.

- Ничего страшного. Тихо, тихо, хорошая моя… - сам того не замечая, я вдруг начинаю вести себя как папашка, успокаивающий маленькую дочку после только что пережитой детской истерики. Я подхожу и глажу ее по голове. – Давай поговорим о том, что ты видела и что думаешь…

Юнона еще всхлипывает, но бровки ее уже насупились домиком, и она поднимает глаза на меня:

- Дядя Андрей… я видела войну…

- Знаю. Что там случилось?

- Сначала я просто видела войну… Я думала, это один из снов, как раньше… потом меня занесло в этот чертов кирпичный лабиринт, который мне снился в Питере… только Рейнджера там не уже не было… Я снова встретила Раскроя и Мордастика… но почему-то на этот раз совсем-совсем не боялась их…

Я знаю, почему. Но не перебиваю. Наоборот, киваю ободряюще. Рассказывай дальше, дорогая наша.

- Я встретила человека. Измученного человека. С разбитой головой. Эти уродцы хотели его обидеть, но я вступилась. Они меня испугались, а я их почему-то – нет. Я просто взяла его под руку и хотела спасти. Я повела его к выходу. И тогда… - личико ее опять куксится, и она снова начинает плакать. – И тогда они меня обманули и вытолкнули оттуда. А он остался один. Они… они наверное убили его.

Голова вдруг начинает кружиться. Черт возьми, это становится нехорошим трендом. Вижу, что остальные участники нашей необычной команды тоже ощутили, как сейчас происходят какие-то новые перемены в этом мире. Мне снова кажется, что я догадался, и снова меня терзают сомнения – о том ли вообще я думаю. Но молчать не могу, меня переполняет какая-то странная, ни на чем не основанная уверенность:

- Нет, Юнона. Они его не убили.

Глаза ее проясняются:

- Вы точно это знаете, дядя Андрей? Вы это как-то почувствовали?

Меня начинает мутить. Сперва приходит бессознательное физическое ощущение тошноты, и только потом разум нашептывает мне ответ. И это отвратительный ответ.

- Юнона. Тимошка. Сат-Ок. Послушайте, что я вам сейчас скажу. К сожалению, если я правильно понимаю, теперь все опять гораздо хуже, чем мы только могли представить.

***

Телепорт.

Свет пронизывает каждую клеточку его тела и мир исчезает.

А в следующий миг он как будто бы рождается заново.

Человек лежит в грязи и мучительно кашляет. Из разбитой головы сочится сукровица. Она снова заливает правый глаз и снова его мутит.

Господи, за что ему это?

…Ноябрь – самый отвратительный месяц, если проживать его в Москве.

Настоящего снега еще нет, но подмораживает уже по-зимнему.

Человек лежит в замерзшей грязи и смотрит на землю перед собой. Отпечатки обуви застыли рельефными следами в отвердевшей на морозе смеси грязи и некогда раскисшей, а теперь схваченной холодом, кашицы картона. Теперь это ледяная рельефная корка, неровными шероховатыми буграми устилающая асфальт тротуара, ведущего от вестибюля станции метро ВДНХ в сторону Выставки.

Вдоль этой мерзлой массы стоит бесчисленная шеренга обутых в дешевую обувь ног.

Человек поднимает голову и упирается взглядом в длинный коридор разномастной толпы торговцев, переминающихся на морозце у своих картонных коробок, где свален товар: шерстяные носки, дешевые китайские безделушки, подмороженные овощи, кружевное нижнее белье, стопки свежеотпечатанных книг, упаковки жвачки, шоколадные батончики и куча прочего товара.

Этот импровизированный коридор, состоящий из живых людей, продувается холодным ветром насквозь. Но они стойко держатся своих позиций, ни на секунду их не покидая. Мимо струится такая же серая и унылая река людских тел, спешащих домой после трудового дня.

А где-то под их ногами лежит невесть откуда взявшееся тело неизвестного человека с разбитой головой, который отчаянно хрипит и силится понять: кто он и как здесь оказался.

Чья-то нога бесстрастно, но ощутимо пихает его под ребра:

- Чего разлегся? А ну давай двигай отсюда…

Человек приподнимается и пытается встать. В тот же миг кто-то легонько поддает ему под зад:

- Давай-давай, пшел отсюда, бегом, бегом…

Человек, наконец, встает на ноги и, нелепо размахивая руками, старательно бежит куда-то, всем своим видом демонстрируя: я вот, я молодец, я ухожу, я вас больше не побеспокою, не бейте меня!

Человек бежит, припадая на правую ногу из-за острой боли в паху и тщательно жмурится, стараясь не дать успеть парализовать все тело пронзающему треску из расколотого черепа.

Кровь снова начинает заливать правый глаз. Никто не пожалеет этого человека.

Словно загнанное животное, он безропотно следует куда-то прочь, даже не пытаясь увернуться от пинков, но послушно убегая в заданном ударами направлении.

Шеренга продавцов заканчивается у перекрестка, и он облегченно вздыхает. Теперь можно свернуть, уйти прочь от толпы. Впереди маячат голые кусты, за которыми виднеется пустырь, и он бросается туда.

Лечь, отдышаться, свернуться калачиком и наконец-то отдохнуть. Позволить боли, терзающей его тело, остаться наедине с ним, и не отвлекаться на прочие внешние раздражители, которым плевать на критическое состояние его здоровья, которым нужно лишь одно – любой ценой прогнать его.

Человек переваливается через аккуратно подстриженные заросли кустарника и падает на присыпанный рыхлым снегом газон.

Хорошо. Так хорошо, что можно, пожалуй, позволить себе роскошь умереть здесь, в покое и одиночестве.

Человек растягивается на снегу, не чувствуя холода, и закрывает глаза.

Голова пульсирует болью. Это неприятное, страшное ощущение, вызванное подспудным пониманием, что с ним случилось что-то очень плохое. Настолько плохое, что обычные болевые рефлексы, служащие мерой превентивной защиты от возможных неурядиц, уже не срабатывают. Как будто мозг его сделан из полиэтилена, и, если обычно, любое натяжение полимера вызывает заблаговременную острую болевую реакцию, после чего организм сжимается и не дает материалу чрезмерно растянуться, то сейчас какой-то предел прочности был перейден и этот полиэтилен внутри его головы расползся за предел точки сопротивления и теперь «плывет», утратив упругость и навеки оставив надежду вернуться в прежнее состояние.

Точка невозврата пройдена.

Умереть в покое – вот о чем он мечтает.

Пусть это страдание останется с ним. Пусть. Он даже будет благодарен миру за это, но только если больше ничто другое не станет причинять ему новых мук на фоне этой страшной невыносимой боли. Когда же все закончится?

Человек начинает судорожно трястись, уже не чувствуя, как на лицо его налипают грубые крупинки льдистого ноябрьского снега. Он отдает себя во власть животным реакциям, полностью завладевшим его телом, и жаждет лишь одного – скорейшего прекращения этих страданий. Почему-то ему кажется сейчас, что покорность позволит перенести это быстрее и сэкономить хотя бы несколько крохотных мгновений, на которые сократится его жизнь, полная невыносимых мук.

Пространство вокруг вдруг озаряется вспышками голубого и красного.

Какая-то белая машина с синей полосой на борту застыла точно напротив него за кустами. Слышны голоса.

- А это чо за хрен?

Хрустят ветки бесцеремонно раздвигаемых кустов и перед лицом человека появляется две пары ног, обутых в грубые ботинки с высоким голенищем.

В бок человеку утыкается резиновая дубинка.

- Подъем, бомжара, - беззлобно-равнодушно командует чей-то низкий баритон.

Он пытается шевельнуться, но сил почти нет.

- Михалыч, да он, по ходу, жмуриться собрался, - раздается второй голос.

- Ну нет, только не на нашей территории. Нам жмуры не нужны тут, - отвечает первый.

- Так что с ним делать?

- Давай через часик заедем. Окочурится – так мы его вывезем за железку и в массиве скинем. Уйдет – туда ему и дорога.

- Точно. Ух, мудила! – ботинок с треском, разрывающим все тело, врезается в ребра лежащему человеку.

Сквозь красную пелену в мутнеющих глазах человек видит, как две пары ног удаляются от него. И наконец-то отключается.

Последней его мыслью становится радостное понимание, что все наконец-то закончилось…

…Человек приходит в себя от рези в горле. Потом понимает, что это желчь, выброшенная спазмами желудка. И дышать ему нечем.

Сколько времени прошло? Он не знает.

Не умер. Не истек кровью. Не замерз насмерть. Не убили менты.

Когда же это кончится?

Он блюет, продолжая лежать на боку и даже не пытаясь изменить положение тела. Равнодушно наблюдает, как толчками почти сухих спазмов из его желудка выбрасывает крохотные порции желчи, стекающие через уголок рта на снег.

Внезапно человек вспоминает, что скоро менты вернутся. И тогда ему будет хуже.

И снова он вдруг находит силы подняться. В этот раз не из чувства самосохранения. Только лишь из желания избежать новых мук.

Его шатает, но он поворачивается спиной к стене кустарника и бредет вглубь сквера.

Надо скрыться. Уйти. Найти место, где можно будет умереть спокойно.

Но такого места здесь нет. Буквально через десяток шагов он упирается в деревянный забор, покрашенный в оптимистично-зеленый. Механически поворачивается направо и бредет вдоль забора в сторону смутно мерцающих где-то дальше огней. Будь что будет.

«На миру и смерть красна» - вдруг всплывает в голове неизвестное изречение неведомого мудреца. Ну и ладно. Пойдем на свет, там, глядишь, и умрем быстрее.

Человек не помнит ничего о себе и о том, как и почему он оказался сейчас здесь в таком состоянии. Но он прекрасно помнит, что там, где огни – там и дорога. А по дороге едут машины. Достаточно упасть на шоссе неожиданно для участников дорожного движения и все закончится.

Поэтому человек бредет вдоль забора к дороге. Проявляя невероятные чудеса стойкости и мужества. Не впадая в излишнюю рефлексию по поводу известного выражения, что «смерть надо заслужить», он просто идет к ней, как мотылек летит на свет ночного огня.

Ужасно тошнит. Дико болит голова. Ежесекундно обжигающе саднит разошедшаяся кость расколотого черепа.

Человек мычит, пуская слюни, но продолжает движение.

Он сам не знает, что жив до сих пор и до сих пор так настойчиво стремится к смерти лишь благодаря нечеловеческой силе воли, некогда дарованной ему то ли небесами, а то ли бездной.

Он выбирается к дороге через газон и низкий кустарник.

Вот и все.

Нога его ступает на тротуар. Еще шаг и конец мучениям.

Возле него тормозит белая машина с синей полосой на борту. На полосе написано «Милиция». Приоткрывается дверь и раздается голос:

- Михалыч, да он походу тут под машины бросаться щас начнет.

Из-за руля что-то резко выкрикивают в ответ и два человека выскакивают из машины, пихая его кончиком дубинки к задней двери «воронка».

- Залезай дружок, прокатимся.

Человек оказывается в крохотной зарешеченной железной клетке, расположенной в задней части милицейского «уазика». Хлопают передние двери и автомобиль трогается с места.

- Я чо думаю: странный бомжара. Одет прилично, хоть и в лохмотья все изодрано. Рожа опухшая, а ханкой не разит.

Милиционер с переднего сидения поворачивается назад и выкрикивает:

- Гражданин, Вы кто? Документы имеются?

Человек не знает что ответить. Он не помнит ничего о себе. Он хрипит и мычит, издавая нечленораздельные звуки.

- Ну вот, - отворачивается страж порядка. – Взяли пассажира на свою голову. Он с минуты на минуту окочурится. Куда его теперь? До Склифа довезем, как думаешь?

Второй смеется в ответ:

- Довезем. За десять минут не окочурится, а там уже не наше дело, сдадим и пусть оформляют.

***

Алекс открывает глаза и видит потолок. Высоко, метрах в шести над головой.

Пахнет медикаментами.

Он живой.

Где-то слышны голоса. Справа идет неторопливая беседа. Двое мужчин негромко спорят, когда лучше всего высевать капусту на рассаду. Слева кто-то хрипло дышит во сне. Под сводами помещения висит непрестанный гул, в котором смешались разговоры, стоны раненых, звяканье медицинской утвари и строгие голоса санитарок.

Он в госпитале.

Алекс поворачивает голову и оглядывается.

По-видимому, под госпиталь переоборудовали какое-то большое здание. Палата Алекса, если ее можно так назвать, находится в огромном помещении с высокими потолками. Справа, слева, спереди и сзади стоят ряды железных кроватей, заполненные ранеными.

В общем-то, ничего ужасного. Не считая, что это госпиталь.

- Ого, герой наш проснулся! – раздается голос справа, и Алекс поворачивается на звук.

- Здравствуйте, - он не знает, что еще сказать.

- С возвращением, мужчина, - хохочет сосед, сверкая золотым зубом. – Раз не помер, то теперь до смерти жить будешь!

- Спасибо, - слабым голосом отвечает Алекс. – Есть попить?

Мужчина переглядывается с соседом, с которым только что дискутировал о капусте и оба смеются:

- Тебе водички или того… покрепче чего? – подмигивает златозубый.

- Водички…

Сосед поворачивается куда-то направо и неожиданно зычным голосом кричит:

- Сестра, герой проснулся! Воды герою!

Алекс шевелится и пробует приподняться. Кружится и болит голова, но в целом терпимо. Сил, однако, не находится, и Алекс откидывается на подушку.

- Ты чего это?! Лежи, лежи! – тут же реагирует второй сосед. – Тебе пока нельзя.

- Лежу… - шепчет Алекс.

Возле койки Алекса вырастает хрупкая фигурка, облаченная в белый халат. Девчонка лет семнадцати с неожиданно серьезным выражением лица касается его головы и бормочет:

- Повязка в порядке. – Переводит взгляд в глаза Алексу и добавляет: - С возвращением!

Алекс прикрывает веки в ответной благодарности.

- Сейчас, сейчас, попьем. Давайте я Вам голову поддержу, - медсестра аккуратно придерживает голову Алекса и подносит к его губам стаканчик с водой. Пить в таком положении неудобно, но он старается не спешить, чтобы пролить как можно меньше. Девчонка терпеливо помогает ему, дожидаясь, когда он напьется.

Алекс снова опускает веки, сигнализируя, что все в порядке.

- Пока отдыхайте. Ранение не смертельное, руки-ноги целы. Даже без обморожений. Вы везунчик, - медсестра улыбается и добавляет: - Я Вам сейчас еще воды принесу, поставлю на тумбочку. В туалет не хотите?

Златозубый отпускает соленую остроту, а Алекс отрицательно качает головой, выдавливая из себя:

- Пока нет, спасибо…

Девчонка мечет в сторону соседа молнию полного негодования взгляда и убегает, шепнув напоследок:

- Зовите, если что! Все теперь будет хорошо.

Алекс вдыхает и выдыхает. Все и так хорошо.

Несмотря на ранение и, по-видимому, длительное пребывание в бессознательном состоянии, он впервые за много недель чувствует себя спокойно. Не опустошенно-спокойно, как отчаявшийся и опустивший руки человек, а как мужчина, сделавший трудную работу, и сделавший ее хорошо.

- Ты, паря, и впрям в рубашке родился, - серьезно добавляет златозубый. – Нам тут про тебя все уши прожужжали.

- Спасибо… Алекс… Я Алекс…

Сосед кивает:

- Ты пока не напрягайся, отдыхай больше. Я Филипп, сосед наш вон – Давид, - Давид кивает и подмигивает Алексу, - а в целом ты в госпитале, в общей палате отделения хирургии. Ты не серчай, что я тебе сам воды не подал, у меня во! – Филипп протягивает Алексу перемотанные белыми бинтами руки, лишенные кистей, - А Давид ходить не может пока, хотя есть надежда!

Алекс снова прикрывает веки. Понимаю, мол. Все понимаю.

- Ну да не журись, парень, - продолжает Филипп. – Мы тут тебе скучать не дадим. Как сюда попал, помнишь?

- После боя… в голову влепило…

- Точно, влепило. Тебе пулю в лоб засадили, а она возьми да вверх по кости ушла. Ты роту десантников спас. Твоих всех положили, ты один оставался. А когда десант подоспел, их накрыли пулеметом, очень грамотно накрыли. Ты пулеметчика-то и снял, потом второго заступившего пришил, а там тебя засекли и пристрелили. Десантники-то за это время рванули вперед и всех там перебили, а потом тебя нашли и на руках с поля вытащили. По правде сказать, больше выносить-то и некого было, а тебя потом прямо с почестями в медэшелон передавали. Командир ихний, полковник, сказал вроде, что лично проконтролирует твое лечение, что ты его лучшую роту прикрыл собой, что еще повоюешь, да может даже и у него. Стрельба у тебя, говорит, хорошая.

- Да я… только два раза и успел…

- Ничего, там хватило. Так что очухаешься малость, подштопают тебя еще и вернешься бывалым бойцом, да еще может и правда в десант попадешь. Снайпера из тебя делать будут. А мы с Давидом свое отвоевали, поедем домой, да за твое здоровье пить будем, ха-ха-ха.

Алекс слабо улыбается. Действительно, забавно. В глазах немного плывет, и он закрывает глаза. Секунду спустя он уже спит. Живой.

***

Человек в «воронке» теряет сознание и уже не слышит, как его выгружают у входа в приемный покой Склифа, как неохотно, после недолгой перебранки с доставившим патрулем, его все-таки принимают и что происходит после.

Тем не менее, однажды он приходит в себя.

Как странно. Он знает, что находится в Москве. В НИИ скорой помощи имени Склифосовского. Он знает, что это и где это.

Но совершенно не знает кто он, как его зовут и откуда здесь взялся.

Ему объяснили, что он был доставлен с тяжелой травмой головы, расколотым черепом, сотрясением и чем-то еще, чуть живого и без документов. Что угроза жизни миновала. Удивительно, сказали ему, как вообще он умудрился держаться на ногах и куда-то идти при таких травмах. Повезло, сказали, что его подобрал сердобольный наряд милиции, оперативно и своевременно доставивший его сюда. А ведь мог бы и упасть где-нибудь в сугроб, да и помереть тихо.

Тогда он вспомнил смутно запечатлевшийся в его памяти диалог двух обладателей грубых ботинок, застывших в снегу у его лица, вспомнил как они обсуждали что делать с безвестным бомжом, если он здесь скончается, и поежился.

Удивительно, но ему действительно очень повезло. Он выжил.

Через полторы недели его мягко выдворили за ворота. За день до выписки сняли швы, оставив на выбритом участке кожи шрам, уходящий ото лба к макушке. Что-то знакомое чудится ему, когда он смотрит на этот шрам, но никак не может вспомнить – что именно.

Ему вернули его потрепанную одежду, вывели к боковому входу и вежливо, но настойчиво попрощались, пожелав напоследок больше сюда не попадать.

И он пошел в никуда. Прямо в холод первой декабрьской ночи в канун нового, 1995 года…

***

Юнона, Тимошка и Сат-Ок смотрят на меня, а я думаю, как им сказать. И прав ли я?

- Ни тами уже, пачиму типерь все уже апять гаразда хуже чем мы магли придставить э?

- Я считаю, - говорю тщательно подбирая слова, но все равно сам ощущаю какую-то абсурдность своих эмпирических выкладок - что человек, которого Юнона встретила в коридорах компьютерной игры-стрелялки, не остался там. Каким-то чудом он смог убежать. Только что мы с вами опять почувствовали перемены мироздания – думаю, это связано с новым знакомым Юноны. Господа, с глубоким сожалением вынужден констатировать, что этот человек здесь и, боюсь, с плохими новостями для нас.

Сперва Юнона слышит только первую часть моего предположения и радостно восклицает:

- Так он жив?! Жив, да?! – и тут же, осекшись, начинает понимать все остальное. – Вы… хотите сказать… что зря я его спасала? Лучше бы ему было остаться там?

- Я думаю, Юнона, - мягко отвечаю ей, - что ты все равно ни на что не повлияла бы. Мне кажется, случившееся – часть какого-то глобального, заранее кем-то спланированного и хитро закрученного процесса, природу и смысл которого мы пока понять не в состоянии.

Сат-Ок кивает:

- Я чувствую то же. Одно зло недавно ушло. Другое вернулось. Я не чувствую разницы. Это странно.

Тимошка поворачивается к индейцу:

- Какое зло ушло? Фырч вирнулса абратна?

Отвечаю сам:

- Фырч, скорее всего, погиб. Здесь, в этом мире. Но каким-то образом кто-то идентичный ему до степени кровного родства оказался здесь вместо него.

Сат-Ок добавляет:

- Все странно. Я не понимаю, когда это случилось. И не знаю, почему мы не увидели этого раньше.

- Что же делать теперь? – Юнона переводит взгляд с одного эмиссара на другого. Поворачивается ко мне:

- Дядя Андрей, что нам теперь делать?

- Мы едем в Санкт-Петербург на улицу Чайковского. Там и покумекаем.

***

На поправку Алекс шел на удивление быстро. Пожалуй, сильнее всего ему в этом помогало его собственное отличное самочувствие.

Ушел страх. Побывав в своем первом бою, взглянув в глаза смерти и испытав неведомые доселе чувства, он вдруг как-то сразу изменился. Словно нашел свое место в этой жизни. Теперь все переживания прошедших месяцев, вся неприятная гамма чувств, от глухой тоски и душевной боли после смерти любимой до мерзкого всепоглощающего страха, вдруг ушли, растворились насовсем.

Последствия ранения давали о себе знать, но это не стоило и капли нового ощущения, которое он испытывал теперь постоянно. Душевный подъем, спокойное осознание внутренней силы и чувство хорошо сделанной мужской работы наполнили его внутренним светом. Ни капли тщеславия не появилось в нем - при каждом удобном случае, когда ему сообщали, что он герой, Алекс спешил это опровергнуть, объясняя, что чудом выжил и просто пару раз удачно выстрелил. Не уважение и одобрение окружающих согревали его.

Он словно с изумлением обнаружил внутри себя новое свойство, которое, как выяснилось, принадлежало ему по праву, и теперь просто осознавать это было уже достаточным для него.

Отныне Алекс знал, что он воин.

…Швы сняли через пять суток. Медсестра, поившая его в первый день пробуждения, радостно сообщила, что шрам, конечно, останется, но, во-первых, почти незаметный, так как большая его часть будет скрыта волосами, и только небольшой «хвостик» высовывается на лоб, а, во-вторых, шрамы украшают мужчину, особенно такого молодого и красивого, как Алекс.

Еще через день разъехались соседи: Филипп уехал в тыл, а Давида перевели куда-то в другую палату, где вроде как должны были опробовать некие стимулирующие препараты, которые теоретически могли вернуть подвижность нижней части его тела.

Вскоре и сам Алекс был выписан. Его не комиссовали. Предпосылок не было – он был практически здоров и годен к несению боевой службы. Тем более, что поступило новое направление. Полковник из десантно-штурмовой бригады сдержал обещание и, действительно, проконтролировал процесс лечения в госпитале, а когда Алекс окончательно пошел на поправку, его уже ждали в десанте. В самом пекле этой войны.

А он и не расстраивался.

Почему-то теперь хотелось вернуться обратно.

Он вспоминал людей в черных бушлатах, аккуратными штабелями тела которых Алекс с ныне павшими однополчанами сложили на краю поля у железной дороги. И хотел закончить работу, часть которой с честью выполнили эти храбро отдавшие свои жизни матросы.

Пацаны, я не подведу.

***

Все вернулось на круги своя.

Я пью пиво, глядя на огонь камина в художественной мастерской Сергея в центре Санкт-Петербурга на улице Чайковского. В большом сводчатом зале полумрак. Юнона сидит, поджав ноги на старом кожаном диванчике, явно купленном Сергеем где-то на местном блошином рынке. Тимошка развалился в кресле, не менее старом и кожаном, глотая молоко прямо из картонного литрового пакета. Сергей сидит в соседнем кресле. И только Барт на ногах. Оно и понятно. Он сейчас особенно переживает.

Когда я повторно озвучил свои предположения об исчезновении Темы, Барт потемнел. Никто не спорил со мной. Кажется, я действительно мог быть прав, и самого меня эта мысль несколько смущала. А Барт не вдавался в детали моих сомнений и думал теперь только о сложившейся ситуации. Наконец, он заговорил:

- Таким образом, картина рисуется неприглядная. Мы пока не можем найти Велибора, а теперь и Тема пропал. При этом, если верить Андрею… - он запинается, мысленно зачеркивая «если верить» - …при этом, скорее всего, наш оппонент переигрывает нас, опережая, как минимум на пару шагов. Он решил вопрос с возможностью постоянного беспошлинного пребывания здесь и каким-то образом успел уже наворотить столько всего, что, по ощущениям, за пару дней ну никак не сделать. Отсюда вопросы: какими ресурсами он теперь располагает, какие шаги им уже сделаны и будут предприняты дальше, и, наконец, что нам теперь делать?

Поднимаю руку. В конце концов, если предложенная мною модель не вызвала возражений, то мне и развивать дальнейшую конструкцию.

Сергей кивает, говори, мол.

- На повестке дня у нас теперь три вопроса. Если раньше мы сознательно не собирались тратить энергию на прямое противостояние с Фырчем, предпочитая искать Велибора, чтобы тем самым решить сразу все проблемы, то теперь ситуация вышла из-под кажущегося контроля. Мы не знаем, что творит Фырч, а это плохо – возможно, за время наших метаний он успеет наворотить такого, что будет поздно предпринимать что-либо вообще. Во-вторых, прекращать поиски Велибора нельзя, но нас стало меньше – Тема пропал, я пока только шагнул в Чистилище и еще не проторил дорожку в другие, так сказать, миры, одна лишь Юнона, как ударник труда, идет с опережением графика, но грош цена нам, мужчины, и мне в первую очередь, если всю тяжесть дальнейшей работы мы возложим на плечи нашей юной красавицы.

Юнона вдруг заливается пунцовым. Это хорошо. Если скромный намек на комплимент, прозвучавший посреди кучи такой неприятной информации, по-прежнему помогает ей воспрянуть духом – значит, девочка пока не сломлена, не перепугана насмерть и не опустила руки. Будем надеяться, и не опустит.

Я продолжаю:

- Из этого логичным образом вытекает третий пункт. Нам непременно надо найти Тему, потому что при хороших раскладах он вновь вернется в наши ряды, а, значит, мы будем сильнее. При плохих же раскладах, - я вздыхаю, - мы, по крайней мере, будем знать, чего ожидать в будущем.

Юнона встрепенулась:

- Нет же! При плохих раскладах мы найдем Тему, вытащим его тело и… и… - губы ее дрожат и теперь она, кажется, уже готова заплакать.

Мне сейчас очень тяжело. Язык не поворачивается озвучить невысказанное с предельной жесткостью и откровенностью возможной правды. А возможная правда такова, что я не исключаю варианта, когда Тема сам станет недругом. Я не хочу этого, и верить в это не хочу, но жизнь показывает, что никакой из допустимых раскладов нельзя упускать из поля зрения при анализе ситуации. A la guerre comme a la guerre. На войне как на войне. А мы все, включая Юнону, уже давно понимаем – это война. Самая необычная, сейчас невидимая, но от этого не менее ужасная своими последствиями.

Тем не менее, я молчу и лишь киваю Юноне. Трактовать мой кивок можно как угодно, пусть девочка сама выберет наиболее очевидный для нее вариант.

- Ну что же, - неторопливо тянет Сергей, - задачи понятны, цели ясны. Ищем Тему. Ищем Велибора. Дальше по обстановке. Дай бог, чтобы не оказалось, что мы сейчас заблуждаемся. Юнона, Андрей, готовьтесь. Будете выходить.

Чувствую дрожь в кармане, следом раздается мелодичная трель - звонит телефон. Достаю аппарат и смотрю на экран. Определитель номера высвечивает «Писаревский».

***

Когда человек оказывается в продолжительной экстремальной ситуации, например, зимой на улице в легкой демисезонной одежде с едва зажившей тяжелой раной головы, принято говорить, что «первая ночь была самой трудной». Он знал теперь, что это неправда.

Первая ночь после выписки из Склифа как раз прошла достаточно легко. Он просто сориентировался и отправился к ближайшему, но не самому близкому, жилому дому. Расчет был прост – такие же как он бездомные, пачками выпускаемые из больницы, неминуемо в немалом количестве пытаются осесть в ближайших точках предполагаемого тепла, что приводит их к соседним домам. Где, даже если они находят не запертый на железную дверь с электромагнитной защелкой подъезд, их, скорее всего, в течение ночи гоняют либо сердитые жильцы, либо знающие традиционные места охоты хулиганы и менты.

Непонятно почему он мыслил не как простой бездомный. Возможно, когда к нему вернется память, он поймет причину. А сейчас пока он просто взвесил стратегические перспективы ближайшего будущего и отправился искать теплое и относительно безопасное место, какое и нашел через неполных двадцать минут быстрого шага где-то в глубине дворов в районе метро «Сухаревская». Он просто зашел в подъезд, поднялся на самый верхний этаж, откуда уходил к чердаку еще один лестничный пролет, где и попытался устроиться поуютнее. Как бы то ни было, сейчас он чувствовал себя гораздо лучше, чем в момент пробуждения из беспамятства и потому предельно рационально подошел к планированию своих действий на эту ночь: пересидеть в тепле, поспать и с утра продолжить действовать.

Он был уверен: все вопросы он решит, рано или поздно. Неизвестно, откуда он черпал эту уверенность, но, кажется, главное о себе он уже понял – он умен и он достаточно силен, чтобы пережить даже такую тяжелую ситуацию. Главное – четкий план и неуклонная воля в его исполнении…

…А вот следующие три месяца стали действительно самыми тяжелыми. У него не было денег, не было друзей и даже знакомых – по крайней мере, он не мог вспомнить, есть ли такие и можно ли просить кого-то о помощи. Стояла зима. Очень быстро он обнаружил, что теряет человеческий облик, живя на улице. Чтобы не замерзнуть, он вынужден был нацепить на себя найденные на задворках какие-то старые тряпки – несвежий пуховик и грязные валенки. Очень быстро от него начало пахнуть, и эту проблему нельзя было решить никаким иным способом, кроме как помывкой. Однако же, единственные доступные для этого места – вокзалы и общественные заведения, такие как, например, «Макдональдс» неожиданно быстро вдруг стали недоступными. Если в первое утро после ночлега в подъезде он смог относительно просто войти в «Мак» и даже, ничтоже сумняшеся, стащить со стола остатки чьей-то трапезы, что совсем не смутило его самого, ведь это были временные меры, то уже через день-другой все двери начали закрываться перед ним. Подумать только, раньше он и представить бы не смог, что его могут не пустить в какую-нибудь забегаловку. Не пустить просто потому, что он как-то не так выглядит.

Его уже не смущал этот, иронией судьбы предложенный ему дуализм: он ничего не помнил о своем прошлом, но знал, что в ту эпоху на социальной лестнице стоял невероятно выше себя нынешнего. А теперь какой-нибудь прыщавый менеджер или вонючий охранник с рязанской рожей, подспудно вызывающий у него самого невероятную брезгливость и презрение, вдруг высокомерно размахивал рукой перед его носом, показывая куда следует проваливать.

Как бы то ни было, он стал настоящим бездомным. Обросшим щетиной, плохо пахнущим бомжом. Он еще не опустился окончательно, но окружающие уже безошибочно определяли его как низший организм, нежелательный член общества, изгой.

Он научился питаться на помойках. Он отнимал деньги у подростков и тут же давал постыдного стрекача, опасаясь, что они начнут кричать и звать на помощь. Он воровал у попрошаек.

Он нашел себе постоянное место ночлега на теплотрассе, между укутанными в толстый слой изоляции магистральными трубами и довольно прогретой даже в зимние морозы кирпичной стеной коллектора. Здесь он соорудил себе импровизированное гнездо из старого тряпья и картонных коробок, здесь он и коротал ночи, мучаясь от боли в ногах.

Боль в ногах… Она стала одновременно знаком окончательного выздоровления и символом безвозвратного падения на самое дно. Когда он впервые почувствовал как болят его натруженные давно не мытые ноги, преющие в дешевой обуви, стало ясно, что боль в голове отступает. Теперь уже последствия травмы не вытесняли все остальные чувства. Одновременно с этим, он понял, что стал настоящим бомжом. Вонючим, грязным, гниющим заживо бездомным.

Его перестали замечать на улицах. Его вообще перестали видеть. Он стал настоящим человеком-невидимкой, на которого даже если где и обращали внимание, то скорее как на абстрактную неприятность или легкое стихийное бедствие, причиняющее дискомфорт окружающим, но совсем не как на, пусть несимпатичного, но человека. Конечно, коммуникации с другими людьми случались – в основном через получаемые окрики и пинки, но это ничем не отличалось от того, как если бы на его месте оказалась паршивая дворняга или стайка вечно гадящих голубей. Был бомж. Не было человека.

Он избегал общения с другими бездомными. Ему казалось, что, стоит только начать иметь с ними дело, как будет подписан его окончательный приговор, и он действительно станет одним из них.

А потом он и стал одним из них. Поневоле.

Однажды он улегся в своем обустроенном месте ночлега и готовился отойти ко сну, предаваясь размышлениям о дне грядущем (дно грядет, с горькой иронией подумал он), как вдруг где-то по соседству забралась тройка бомжей. Они что-то обсуждали между собой заплетающимися языками, и стало ясно – покоя не будет. Тогда он крикнул в их сторону:

- Уважаемые, вы очень шумите. Здесь люди спят.

На секунду повисла тишина, потом надтреснутый мужской голос произнес:

- Примите наши извинения, уважаемый незнакомец… - оратор икнул, выдохнул и продолжил, - мы, право, не знали, что вторглись в чью-то обитель, лишая хозяина покоя…

Ответ прозвучал довольно неожиданно, поэтому человек приподнялся и вгляделся в силуэты своих случайных соседей. Было почти ничего не видно, но бесформенные контуры нелепых фигур и запах немытых тел однозначно говорил – у него гостят такие же бездомные, как и он.

Человек еще успел отметить про себя с неожиданной горечью, что впервые подумал о них вот так, в таком уравнивающем ключе: «такие же бездомные». Что же, он уже смирился? Стал одним из них?

Разговорчивый гость тем временем, не дождавшись ответа, вздохнул и продолжил:

- Я хотел бы от лица всех здесь присутствующих как-то компенсировать причиненные вам неудобства и, в благодарность за понимание и гостеприимство, предложить вам разделить с нами нашу скромную трапезу.

Человек шевельнулся, еще раздумывая – идти ли к ним, или остаться здесь, в своей «кровати». А оратор услышал шорох движения и, истолковав его как однозначное молчаливое согласие, торжествующе произнес:

- Вот и чудесно! Вот увидите, вы не пожалеете о нашем знакомстве. Милости просим, просим!

Тогда человек решился и выполз к гостям.

Самый общительный из них, очевидно, сидел ближе всех, так как он улыбнулся и сделал сердечный приглашающий жест рукой:

- Рад знакомству! Меня зовут Зиновий. К Вашим услугам! А как зовут вас, коллега?

Человек задумался. Поднял глаза на гостя и спокойно ответил:

- Федя.

Почему Федя? Он не смог бы сейчас себе ответить. Просто в данный момент это имя вдруг всплыло в его сознании, и он тут же брякнул его в ответ на вопрос.

- Федор, очень рад знакомству с вами! Мои спутники – Сало и Галина!

Спутники мычат что-то нечленораздельное, поворачивая на Федора круглые блины одинаково распухших лиц с узкими щелочками заплывших свежеподбитых глаз. Кто из них кто? Какая, в сущности, разница…

Федор, тем не менее, учтиво кивает в ответ.

Один из спутников, очевидно проникшись высоким слогом завязавшейся беседы, вставляет свои пять копеек заплетающимся языком:

- Са… Сало… этта… эт погоняло… Салават… Са… Са… - после чего опускает голову и начинает громко храпеть.

Галина молчит, и Федя понимает, что она уже несколько минут как спит.

- Федор, простите коллегам их кажущуюся холодность! У них сегодня был трудный день, они отдали ему все силы.

Федя улыбается. Впервые за все время, что помнит себя. Ему вдруг становится легко и интересно.

- Зиновий, понимаю Вас, взаимно рад знакомству!

Лицо нового знакомого озаряется искренней открытой улыбкой. Он жмет руку Феде и даже сердечно трясет ее:

- Федор, Вы даже не представляете, как я рад, как рад нашей встрече! Я ведь тоже здесь случайно, как и Вы! А душа-то просит хорошего собеседника. Ой, что это я, сам все за всех решил! Вы же не спешите с утра никуда? У Вас не назначены дела и встречи в первой половине дня? Вы позволите отнять у Вас еще часик-другой этой прекрасной ночи?!

Федя снисходительно кивает. Сейчас он чувствует себя настоящим благородным хозяином, приютившим усталых странников в своем доме, а потому хочет соблюсти все приличествующие моменту формальности и скорее перейти к теплому живому общению, по которому, как он только теперь начинает понимать, так стосковался:

- Зиновий, голубчик, не извольте сомневаться – я весь ваш!

Зиновий сияет и шуршит целлофановым пакетом, откуда извлекает початую бутылку водки, заплесневелую буханку черного хлеба и вскрытую жестяную баночку с консервами:

- Федор, любезный друг мой! Как я рад, что судьба подарила нам сегодня встречу с Вами! Я уже отныне весь ваш, я очарован, мы проведем чудесные часы, уверяю! Не угодно ли перекусить?!

Федя сглатывает. Сказать по правде, последний раз он ел сегодня утром, после день совершенно не задался, а потому пришлось довольствоваться завтраком.

- Сочту за честь разделить с Вами трапезу, уважаемый Зиновий!

Зиновий разламывает буханку пополам, придвинув Феде больший кусок. Затем ставит перед ним банку с консервами и подает бутылку с водкой:

- Уж не обессудьте, стаканчиков не осталось. Утеряны при бегстве с места фиаско Галины и ее спутника.

- Мммм… это там их так… разукрасили?

Зиновий горько вздыхает:

- Увы, но да. К сожалению, не всегда друзья следуют советам посторонних, пусть даже и искренне привязанных к ним людей. Я говорил им, что это плохая идея – идти на дело, выпив по двести граммов чистого спирта, отборного Royal, по случаю утащенного из ларька на Пушкинской, но, увы, азарт и перспективы возможного барыша затмили им глаза, и потому наше маленькое предприятие потерпело фиаско… впрочем, что же это мы о таких прозаичных вещах?! Федор, давайте отметим наше знакомство! Не сочтите за фамильярность, берите бутылку, я чокнусь с Вами кулачком!

Федя сжимает ледяное горлышко прозрачного стекла и поднимает бутылку. Зиновий легонько соударется с ней костяшками неожиданно чистого кулака, и Федя делает большой глоток из горла.

Холодная жидкость с легким завихрением втягивается в его глотку, почти не обжигая язык, но почти сразу же взрывая внутренности огнем. Федя успевает сунуть бутылку в руку Зиновию, и только после позволяет себе слегка кашлянуть.

Зиновий благодарно, словно величайшее угощение, принимает емкость из рук Феди и подносит ее к губам. А тот уже откусывает добрый ломоть от буханки и вытаскивает пальцами дрожащие комки отдающей потрохами желеобразной массы из продолговатой жестянки с сине-зеленой бумажной наклейкой «HAU HAU champion Premium», немедленно отправляя их в рот.

Черт возьми, какое блаженство!

Зиновий деликатно закусывает и снова улыбается Феде:

- Теперь, когда мы скрепили наше знакомство таким традиционным способом, уместно ли будет нам перейти к беседе на бытовые темы?

Федя улыбается в ответ:

- Все, что угодно.

- Тогда давайте-ка еще по одной? Для усиления, так сказать, эффекта?

- Возражений не имею, - смеется Федя.

Они снова выпивают, и теперь уже Федя чувствует горячую волну опьянения от первой порции, мягко накрывающую его тело снизу вверх. Вот чего ему не хватало все это время! Оказывается, все просто. Он расслабляется и отдается на волю течения алкогольного опьянения, растворяющего в себе все смутные страхи и тревогу неизвестности.

- Что Вас привело сюда, Федор? Я же вижу, что Вы не один из них, при всем уважении, - Зиновий косится на своих спящих спутников.

- Я не помню… была травма…

Зиновий с сочувствием смотрит на голову Феди, очевидно, разглядывая шрам, уходящий со лба к макушке:

- Это вот..? Голова?

- Да… пришел в себя на ВДНХ… на ВВЦ… помирал… Менты подобрали и сдали в Склиф.

Зиновий качает головой и с сочувствием цокает языком.

- А потом выписали и отправили на улицу. С тех пор ищу… себя…

Зиновий кивает:

- Это правильно. Найти себя – важное дело. Пожалуй, самое важное вообще. А что же Вы один? Так и не обзавелись компаньонами?

Федя пожимает плечами.

- Какими компаньонами? Такими же, как Ваши? Мне о чем с ними говорить? О роторе и дивергенции магнитного поля? – на этом месте он осекается, пораженный всплывшими откуда-то из глубины памяти терминами, абсолютно сейчас бессмысленными, но такими знакомыми.

Зиновий в свою очередь поддакивает:

- Это Вы верно говорите. Уж лучше одному, чем с не понимающими. У Вас, верно, техническое образование?

И тогда Федя чувствует, как что-то начинает шевелиться в глубине его памяти, словно слежавшиеся пласты земной породы вдруг вспучиваются в потоке подземных вод.

- Постойте… минуту… да, техническое. МВТУ… Сейчас уже вроде МГТУ… хотя, секунду… какой сейчас год?

- Одна тысяча девятьсот девяносто пятый, - с готовностью отвечает Зиновий.

- Это… я запутался, кажется…

Феде становится страшно. Считанные минуты назад он уже готов был начать новую жизнь и даже придумал себе имя, но вдруг старые воспоминания начали к нему возвращаться, ломая начинающий было складываться новый порядок вещей.

- Ты кто? – вдруг кричит он, глядя на Зиновия. – Ты зачем здесь?

Зиновий открывает было рот, чтобы ответить, но Федя уже не слушает его. Быстрым движением хватает он бутылку с алкоголем и резко опускает ее на голову новому знакомому.

В момент удара он снова чувствует очередную волну смутных воспоминаний. Само движение ему знакомо, словно он совсем недавно совершал его, обрушивая какой-то тяжелый предмет на чью-то голову. И в то же время другой частицей своей души он видит это движение глазами жертвы. Видит, как кто-то чужой и страшный убивает его ударом в голову.

Ударом… топора?

Тщедушное тело Зиновия падает на землю, сползая под толстую трубу теплоцентрали. Федя оглядывается по сторонам и находит нужный предмет. Кирпич, который здесь всегда лежал и мешался под ногами.

Взяв кирпич, Федя подбирается к спящим Салавату и Гале. Поднимает руку, прицеливается и сильными ударами разбивает черепа сперва одному, потом другой. Бросает кирпич между ними. Секунду думает и возвращается к телу Зиновия. Подобрав недоеденную закуску, он аккуратно укладывает ее в пакет, вылезает из норы и навсегда уходит из этого места.

Там есть подвал в соседнем дворе. Окно разбито, он давно заприметил. Пора уже перебираться поближе к людям.

***

Я делаю знак рукой и все, как по команде, настораживаются, глядя на меня.

- Алло!

- Андрюха, здорово!

- Привет, Кирюха! Чокак?

Писаревский смеется. Он всегда смеется. Люблю его за это.

- Да нормально, Андрюха, отлично! Ты как добрался?

- Все хорошо. У вас там как дела?

- Да тоже нормально! Слушай, я вот тут подумал…

- Так…

- …Короче, дело такое. У вас там, может статься, будет очень жарко.

- Спасибо, бро. У нас уже жарко. Как узнал?

- Ты понимаешь… Это не то, чтобы четкий прогноз… и не однозначная информация, но…

- Кирюха, не томи!

- В общем, я кое-где пошарился после твоего визита. Людей поспрашивал. Сам подумал. Сопоставил некоторые моменты, ну, по работе еще…

- Ну! И?!

- В общем, происходит какая-то херня.

- В общем, угадал. Но что именно, по-твоему, происходит?

- Как бы это сказать… Ну, в общем, ты не сердись, что я запамятовал про твою повесть, о которой ты мне рассказывал и присылал читать.

- Кирюха, ну ты что? Ну без обид, обсудили же уже!

- Да нет, ты не понял. Дело не в обидах. Дело в том, что я ее действительно не читал.

- Чего? Мы же даже обсуждали ее с тобой тыщу лет назад. Писа, ты в своем уме?

- В том-то и дело, Феич, что в своем. Ты слушай.

- Весь внимание.

- Предположим, многомировая интерпретация квантовой механики для существ, имеющих способность к самосознанию, является истинной.

- Квантовое бессмертие и все такое?

- Ага.

- Секунду, Кирилл. Есть время?

Короткий смешок на том конце трубки:

- Конечно, Андрюха.

- Я сейчас включу громкую связь.

- Жги.

Жму кнопку с изображением динамика и вывожу громкость на «максимум». Команда моих друзей безмолвно наблюдает за происходящим, ожидая разъяснений.

Громко, отчетливо проговариваю в микрофон:

- Кирилл, я тут не один. Две минуты, пожалуйста. Оставайся на линии.

Динамик звучно отвечает голосом Писаревского:

- Я онлайн.

Поворачиваюсь к товарищам:

- С какого места объяснять?

- Сначала, - хором отвечают они.

- О’кей.

Убейте меня, если я не должен сейчас выпить. Недопитое пиво на столе сейчас уже не в тему.

Черт возьми, плохой пример для Юноны, но спишем на обстоятельства военного времени. Непедагогично, конечно, но и она девочка не по годам взрослая. Поймет правильно.

- Сергей, найдется что-то покрепче пива?

В динамике трубки раздается громкий хохот.

Посмейся мне еще!

Однако, мои соратники смеются в такт Писаревскому. Нет, ну как они спелись, не будучи даже лично представленными друг другу!

Сергей машет рукой. Этот жест можно с равной степенью истолковать как «уморил, чертяка» и «фиг с тобой, вуаля!»

Едва ощутимое головокружение подсказывает, что верным был второй вариант.

На подлокотнике моего кресла стоит литровая бутылка «Белой лошади». Дешевое, простое, доброе пойло. Спасибо и на том. Вот и мне довелось воочию увидеть, как происходят чудеса, творимые руками эмиссаров.

- Твое здоровье, Кирюха, - кричу в микрофон, кивая при этом соратникам.

- Я с тобой! – радостно отвечает Кирилл и замолкает в ожидании.

Делаю большой глоток и встаю у мольберта, принимая позу лектора в аудитории:

- Итак, друзья мои, позвольте поведать вам об одном из чудеснейших и парадоксальных учений нашего времени – некоторых началах квантовой механики и неслучайных следствиях из них!

Аудитория реагирует… смешанно.

Барт, Сат-Ок и, конечно же, Сергей, невозмутимо слушают.

Юнона и Тимошка широко раскрывают глаза и, кажется, немного пугаются.

- Нет-нет, не бойтесь! – спешу их успокоить. – Сейчас я все на пальцах вам разложу!

Непохоже, что этот пассаж унимает смятение в наших разрозненных рядах, но мне лично становится немного спокойнее. Итак, поехали!

- Итак, поехали! – делаю очередной, на этот раз совсем уж затяжной глоток. Этак они решат, что я совсем уж алкоголик. Ну и ладно, это отвлекает, а, значит, расслабит аудиторию. – Я расскажу вам про теорию квантового бессмертия и обосную, почему мы обречены на победу и поражение одновременно.

Тимошка силится выкрикнуть что-то возмущенное, но неожиданно сжимается под строгим взглядом Юноны. Молодец, девчонка, не ошибался в ней. Она все сумеет понять однажды.

- Для начала вынужден оговориться: я буду рассказывать вам достаточно небанальные вещи, максимально упрощая и, местами, обедняя истинный смысл ради скорейшей ясности в основном вопросе, вы согласны?

- Согласны, - хором отвечает коллектив.

- Хорошо. Тогда слушайте. Хотя, постойте… Тимошка! Ты вечно какой-то дрянью в штанах гремишь, может у тебя и монетка найдется в кармане?

Ну почему, когда речь заходит на серьезные темы, на меня всегда накатывает какое-то детско-дурашливое настроение? К чему я это ляпнул, про штаны Тимошки? Вовсе он ничем не гремит никогда.

Но Тимошка ошарашенно смотрит на меня, протягивая огромную ладонь, на которой тускло блестит монета в один кубинский песо с изображением поэта и публициста Хосе Хулиан Марти-и-Переса.

Изящно.

Присев в невольном реверансе, беру монету в руку и показываю ее своим слушателям.

В телефоне еле слышно хихикает Писаревский.

- Смотрите, это монета. Лицевую ее сторону принято называть «решкой». Обратную – «орлом».

Пока все понятно. Замечательно.

- Что будет, если я подброшу ее в воздух? Верно, скорее всего она упадет на одну из сторон, как говорится – выпадет «орел» или «решка». Возражений нет?

Возражений нет.

- Какова же вероятность того, что выпадет та или иная сторона? Хотите верьте, хотите нет, но при нормальных условиях эксперимента, эта вероятность одинакова для каждого варианта. Значит, если количество возможных исходов принять за сто процентов, то вероятность каждого из них составляет ровно пятьдесят процентов. Вероятность выпадения «орла» пятьдесят процентов. Вероятность выпадения «решки» - тоже пятьдесят процентов. Это понятно?

Вижу – понятно.

- А теперь, внимание, начинаются чудеса! – я смотрю на эмиссаров с видом триумфатора. – Существует некая теория, утверждающая, что в любой момент времени для каждого события случаются все возможные исходы.

Юнона не выдерживает:

- Это как? Это значит, что по Вашей теории монета одновременно падает и «орлом» и «решкой»?

- В каком-то смысле.

- Но это же чушь!

- Почему?

- Подбросьте монету и сами увидите!

Я улыбаюсь. Умница, девочка.

- Юнона, ты права. Если я подброшу монету, она упадет только лишь одной стороной. Но, видишь ли, какое дело. Однажды один умный человек вдруг решил, что мир может быть не таким, как мы его себе представляем. И придумал многомировую интерпретацию.

Юнона морщится. Юнона хмурится.

Я делаю очередной глоток и продолжаю:

- Представьте на минуту, только представьте, что в тот момент, когда я подбросил монету, наша Вселенная разделилась на две абсолютно одинаковых Вселенных. Отличающихся лишь тем, что в момент приземления монетки, история в каждой из этих Вселенных пошла своим путем – в одной выпал «орел», в другой выпала «решка».

- Это правда, дядя Андрей?

- Никто не знает, Юнона. К сожалению, это недоказуемо. Но и опровергнуть эту теорию невозможно. И если примерить ее теперь на всю нашу ситуацию, то получается интересная картина. Вселенные дробятся ежесекундно. Любое, самое крохотное событие с несколькими возможными исходами кратно множит Вселенные. Если я бросаю кубик с шестью гранями, то рождаются шесть Вселенных, в каждой из которых кубик выпадает строго на определенную грань, с числом от 1 до 6. Все возможные исходы обязательно реализуются, мироздание оказывается столь любезным, что просто постоянно штампует миры, позволяя каждому теоретически возможному событию случиться в специально созданном для него мире.

Не знаю, понимают ли меня сейчас до конца эмиссары, но Юнона явно соображает:

- И тогда получается, что множество миров, по которым мы путешествуем эти дни…

- Совершенно верно, может множиться пачками. Мы сами того не ощущаем, но любое наше телодвижение рождает новые объединения миров, отличающиеся только тем, например, что в одной группе я не смог продвинуться за границы своего Чистилища, а в другой – ушел дальше. И каждый миг каждого нового букета миров рождает новые группы копий, умножая все это дело в геометрической прогрессии.

- Но вы еще говорили о бессмертии… квантовом… при чем тут вообще бессмертие?

- О, это частный случай. Исходя из этой модели, можно предположить, что все мы бессмертны.

- Как это?

- Представь, что я иду по улице, а злые приспешники Фырча целятся в меня из пистолета.

- Не дай Вам бог!

Смеюсь.

- Согласен. Но наглядности эксперимента ради все же представь.

- Нууууу, допустим…

- Какие исходы возможны?

- Они стреляют или не стреляют?

- Можно и так, хотя, чтобы не путаться, предположим, что сто пудов стреляют.

- Ну и?

- А дальше возможно два варианта: пистолет выстрелит или даст осечку.

- Стойте! Стойте! Я поняла! В момент выстрела мир раздвоится, появятся две вселенных, в одной из которых оружие не срабатывает и Вы остаетесь живым, а другая вселенная… другая - тупая.

- Совершенно верно! Продолжая эту цепочку, можно предположить, что в первом мире злодей опять нажмет на курок…

- …И снова осечка или выстрел! И обязательно появится мир, где случилась осечка!

- Точно. Таким образом, всегда будет существовать некоторая вероятность того, что события повернутся благоприятным для меня образом. А, значит, на какой-то траектории ветвления миров, я, точнее каждая моя новая многомировая копия, вечно будет оставаться живой и невредимой.

- Мне нравится квантовая механика, - убежденно говорит Юнона и радостно вздыхает. – Пожалуй, мне надо на физфак.

В трубке шуршит Кирилл:

- Андрюха, можем продолжить?

- Давай.

- Таким образом, в свете всего рассказанного нам выше, получается, что я не тот Кирилл… ну или ты не тот Андрей…

В голове почему-то всплывает старая песенка «Что ты не мой лопушок, а я не твой Андрейка…» Смотрю на коллег – понятно ли им?

Юнона неуверенно говорит:

- Вы написали повесть, и мир разделился на два. В одном Вы ее отправили почитать Кириллу, в другом – не отправили. Так?

Смеюсь:

- В данном случае, дорогая моя, количество исходов значительно больше. Есть еще мир, где я отправил письмо Кириллу, а он, по случаю крайней занятости, так и не прочитал его. И мир, где Писаревский, пребывая в раздумьях над решением нерешаемой задачи, машинально удалил мое письмо. И мир, где он открыл письмо, но руки до чтения приаттаченной в приложении повести не дошли. И даже, о чудо, мир, где он действительно прочитал повесть и действительно забыл об этом событии через пару-тройку месяцев! В случае с Писаревским, - неудержимо хохочу я, - темп рождения новых миров необычайно возрастает.

- Но постойте… ведь если Вы помните, что обсуждали с ним Вашу повесть, а он не помнит… значит, Вы из разных ветвей?

И все мое веселье как рукой снимает.

- Именно так, Юнона. А это значит…

- А это значит, что миры перемешиваются уже в каких-то диких масштабах, - вдруг отвечает Сергей. – Вразнос пошла не только наша многомировая Вселенная.

- Верно. Пошла мешанина на более высоком уровне. И наши оппоненты, боюсь, сами не осознают, что затеяли. Последствия будут катастрофическими для всех, включая их самих.

Кирилл напоминает о себе голосом из динамика:

- Ребята, рад знакомству, но… мне надо бежать. Надеюсь, помог.

- Спасибо, Кирюха. Очень помог. На связи.

- Держитесь!

- Давай…

Отбой.

Это уже становится доброй традицией – каждое новое известие хуже предыдущего.

Чем все закончится?

Посмотрим.

Я сажусь в кресло и поворачиваюсь к соратникам:

- Что же, пора нам с Юноной отправляться в Путь. Сергей, мне снова бежать в Таврический и нырять в канаву?

Сергей делает отрицательный взмах головой.

- Больше не потребуется, теперь и так сумеешь. Закрой глаза и сосредоточься…

Я закрываю глаза и чувствую, как он легко касается моего лба кончиками пальцев. Ничего.

Хочу сказать, что ничего не чувствую, но говорить не получается.

Открываю глаза и вижу темноту, пронизанную серебристыми ниточками трехмерной паутины, заполняющей весь этот мир.

***

Теперь жизнь Алекса совершенно изменилась. Он проходил экспресс-подготовку в школе снайперов и это кардинально отличалось от всего, что ему доводилось видеть в лагере подготовки новобранцев на двухнедельном курсе молодого бойца. Там было несладко, но здесь начался настоящий ад.

Скептично настроенный сержант сразу сообщил новоприбывшим курсантам школы, что снайперов из них не получится. И что его главная задача успеть за месяц слепить хотя бы что-то отдаленно похожее на снайперов из такого дерьма, которое он видит перед собой.

И началось невообразимое.

Большую часть времени теперь Алекс проводил в положении «лежа», проползая за день километры и километры. Бывали дни, когда курсантам вообще не доводилось вставать на ноги, они передвигались исключительно ползком, ели и слушали инструкторов, не вставая с земли. Порой их заставляли лежать неподвижно часами, без единого движения, не издавая ни звука. Эти дни Алекс запомнил довольно смутно, все слилось в однообразную массу земли, грязи, увядшей травы и снега, постоянно мельтешащую перед глазами.

Параллельно их обучали работе с оружием, азам маскировки и снайперской тактики ведения боя, правилам выживания на открытой местности и, конечно, стрельбе.

Он забыл, когда последний раз спал в постели, на чистом белье. Отныне вся жизнь проходила на полигоне и прилегающей лесополосе. Там он тренировался, стрелял, ел и даже спал. Его домом стали плащ-палатка и маскхалат. Его женой стала винтовка, которую он ни на минуту не выпускал из рук все двадцать четыре часа в сутки.

Однако, он делал определенные успехи. Несмотря на то, что лучшие снайперы традиционно получались из прошедших суровую школу жизни на природе деревенских ребят и охотников, Алексу удавалось не отставать от товарищей-курсантов.

Оказалось, что он действительно превосходно стреляет, но этого было недостаточно. Снайпер – это не просто стрелок. Это охотник, способный сутками неподвижно выжидать цель, сидя в укрытии и игнорируя все невзгоды окружающего мира, включая плохую погоду, насекомых, голод, страх и боль. И Алекс, как мог, старался постичь эту суровую науку.

Конечно, месяца обучения было отчаянно мало. Но большего времени у них попросту не было. Фронт требовал новых бойцов. А Алекса ждали в ДШБ.

И теперь он лежит на границе леса и полигона, замаскировавшись под пожухлый приземистый куст. Идет восьмой час тренировки, а когда и чем все закончится, знает только сержант.

Наконец, звучит команда:

- Рота, отбой!

Ни звука, ни вздоха разочарования не раздается над позициями замаскированных курсантов. Значит – ни встать размяться, ни поужинать. Время спать здесь же, на позиции.

Приказы надо исполнять. Алекс прикрывает глаза. Спать.

***

Это было даже забавно.

Он придумал себе имя и сейчас это имя вполне его устраивало. Не лучше и не хуже других. Оно ничем не откликалось в его памяти, но и не раздражало.

Когда он вернет себе себя, тогда вернется и настоящее имя. А пока можно побыть Федором.

Убив своих случайных знакомых, он перебрался в подвал соседнего дома. Там было относительно тепло.

Сейчас он скрючился в полусидячей позе, неторопливо размышляя в состоянии полудремы. Он чувствовал себя на удивление хорошо. Он был сыт, немного пьян и абсолютно чист перед этим миром.

Что-то происходило в его голове, и он не хотел торопить события, боясь спугнуть начавшийся процесс.

Воспоминаний пока что было до обидного мало. Он знал уже, что действительно оказался здесь случайно. Что он имеет высшее техническое образование и, очевидно, был когда-то вполне состоявшимся человеком. Пусть он не помнит себя прежнего, но сохранившиеся в подсознании рефлексы и реакции, однозначно говорят – он сильный и успешный.

Почему его не ищут? Куда ему идти, где показаться, чтобы вернуться туда, откуда он вывалился сюда? Непонятно.

Час назад, убивая трех бомжей на теплотрассе, он пережил странное воспоминание, как будто подобное уже случалось с ним, то ли он убил, то ли убивали его, ударом топора в голову. Возможно, именно после этого происшествия он оказался здесь, в зимней Москве, умирать на улице.

Были и совершенно непонятные моменты. Например, даты. 1995 год. Почему-то ему казалось, что это неправильно. Казалось, в голове смутно шевелятся воспоминания другого времени, более позднего. По крайней мере, некоторые несуществующие здесь вещи припоминались ему куда более четко, чем узнаваемые приметы текущего времени, которые, напротив, воспринимались как полузабытые воспоминания. Так, ему казалось, что милиция должна называться полицией, у них должна быть другая униформа и автомобили. На улицах он видит очень мало людей с мобильными телефонами, а те, кто ими пользуется, выглядят как-то гротескно на его взгляд. Архаичные малиновые пиджаки, кожаные куртки в едином ансамбле со спортивными штанами и кроссовками, пухлые несессеры под мышкой, именуемые «борсетками». Да и телефоны, громоздкие, с длинными антеннами, напоминают скорее военно-полевые рации, чем привычные тонкие гладкие аппараты, которые он почему-то все никак не может здесь увидеть.

Что-то не сходилось в предполагаемой картине происходящего, но пока что данных было слишком мало, чтобы построить непротиворечивую концепцию.

Что ж, торопиться не следует. Будем работать.

Из разбитого окна немного сквозит, но Феде тепло и хорошо. Пусть сейчас он находится на самом дне, ночуя в вонючем подвале чужого дома, но за окном кружатся легкие снежинки, искрясь в свете фонаря, и он ощущает гармонию с этим миром. Он потерял все, но вместе с тем и приобрел что-то. Смутно, на уровне подсознания, он чувствует, что уже испытывал похожие ощущения когда-то, в той, забытой жизни.

Самое главное – сохранить верность себе. Оставаясь собой, можно бесконечное число раз возноситься, не боясь снова упасть. Федор улыбается тихо, нежно, кротко. Чужая кровь на его пальцах давно запеклась и почти осыпалась невесомыми бурыми чешуйками.

Завтра будет новый день. И новый Федор продолжит свое возвращение. Ему хорошо и спокойно.

Все идет по плану.

***

Я рад, что снова оказался здесь. Но боюсь опять стать жертвой наваждения, опутывающего меня серебристой паутиной и заставляющего забыть обо всем.

Сейчас я не поддаюсь мороку этого пространства, но и бороться не пытаюсь. Теперь я добровольно ныряю в глубину этого холодного серебра…

…и шумно, со стоном выдыхаю, обожженный горячим потоком информации.

Теперь я вспоминаю целиком все ощущения прошлого визита сюда и понимаю, что, только вернувшись, можно осознать по-настоящему: противостоять этому искушению невозможно.

Снова вся прожитая жизнь представляется нелепыми шажочками незрелого разума, ищущего Истину. И только здесь, только сейчас можно ощутить ничтожность всего прожитого. Я будто бы стою на пороге нового, великого и сиятельно прекрасного Настоящего. Захлестывающий меня поток информации оглушает. И все былое становится незначительным и пустым.

Не знаю как справиться с этой засасывающей меня благодатью.

Я просто вспоминаю что-то еще.

И чувствую, что пою, внутренним голосом в своей голове:

Ходит дурачок

По лесу

Ищет дурачок

Глупее себя.

Тогда я словно бы обретаю почву под ногами и ориентиры в пространстве. Верх становится верхом, а низ становится низом. Будто эта простая мелодия с нехитрыми словами возвращает мне меня самого. Как примитивная, но действенная мантра. Я повторяю давно знакомые слова и чувствую, как внутри меня поднимается неведомая для этого, рационально слаженного тихого мира, сила:

Зубчатые колеса завертелись в башке

Промокшей башке под бронебойным дождем

Закипела ртуть, замахнулся кулак

Да только если крест на грудь, то на последний глаз пятак

Воображение рисует этот пятак, кувыркающийся в воздухе и падающий на пол. Одновременно орлом и решкой.

И теперь я перестаю бояться. Делаю шаг вперед и наконец-то прорываю несуществующую стену, отделяющую это пространство от других миров.

Покрывало переходного мира спадает моментально, и я выныриваю в мире войны.

Воняет гарью и копотью.

В моих руках пистолет-пулемет системы Шпагина ППШ-41. По краям воронки, где я залег, аккуратным полукругом разложен боекомплект – кумулятивные гранаты РПГ-6 и пара «бубнов» - дисковых магазинов под патрон 7,62х25мм ТТ на 71 единицу боекомплекта каждый.

А прямо на меня ползет огромный танк.

Горячий сухой ветер дует в мою сторону, обдавая духотой выхлопа дизельных двигателей бронированной машины.

Земля дрожит, и я дрожу вместе с ней.

Здесь очень жарко. Июль месяц. Расцвет самой счастливой поры - лета. Очень не хочется умирать сегодня. Хочется пить.

Здравствуй, дивный новый мир. Будем знакомы.

***

Юнона сидит посреди привычно пустынного ночного поля и смотрит на спящего парнишку. Старый знакомый. Она почти забыла о прошлой встрече с ним, но теперь была бы рада закончить начатый диалог. Шестым чувством она понимает, что в этом мире не надо никуда спешить. Здесь важно все сделать правильно. Время же не играет никакой роли здесь. Даже если годы уйдут на завершение беседы с этим молодым солдатиком, это неважно. Главное, уйти отсюда с результатом.

Поэтому она не торопится разбудить его.

Пусть солдат отдохнет.

Сейчас он выглядит чуть иначе, чем в прошлый раз. Такой же худой, но не бледный и не испуганный. Только на лбу его виден затянувшийся шрам, уходящий в глубину коротко подстриженных волос в сторону макушки.

Юнона смотрит на него и вспоминает их прошлую встречу.

Тогда он дышал неровно и, кажется, видел во сне все то, что происходило с ним в тот момент наяву.

Теперь он просто спит.

Парень открывает глаза и смотрит на нее.

Ничуть не удивившись, приподнимается и садится рядом.

- Я сплю.

- Конечно. Мы оба спим.

- Я уже видел этот сон.

- Юнона. Рада знакомству.

- Я тоже рад. Алекс.

Некоторое время оба молчат. Она боится спугнуть волшебство момента и снова разойтись с Алексом. Ей кажется, что очень важно закончить начатый в прошлый раз разговор. Поэтому она просто ждет и не предпринимает никаких действий.

Алекс вздыхает:

- В прошлый раз было плохо.

- Я помню. Тебе снился кошмар.

- Нет. Я пришел сюда, в этот сон из кошмара реальности.

- Да, скорее всего.

- Ты отсюда?

- Нет. Так же как и ты – это место сна.

- Значит, мы встречаемся во сне? Ты второй раз мне снишься?

- Да. А ты второй раз снишься мне. Но теперь ты другой.

- Верно. В первый раз я умирал.

- Теперь ты, как будто, будешь убивать других.

Алекс молчит. Юнона понимает – не все можно объяснить словами. Она чувствует, что за это время у Алекса произошло много новых событий, кардинальным образом его изменивших.

- Раньше я боялся. Меня страшила возможная смерть.

- Я помню, я чувствовала это. И ты уже почти умер тогда.

- Да. Но тогда же я и родился заново.

- Откуда у тебя этот шрам?

- Ранение.

- Ты солдат?

- Да.

- Сейчас ты на войне?

- Нет. Я сплю. У нас учения.

- Теперь ты не боишься?

- Нет. Больше не буду бояться.

- Ты будешь убивать? – повторно спрашивает Юнона.

Алекс пожимает плечами:

- Если потребуется.

И тогда, впервые за все время ее визитов в этот мир, здесь становится по-настоящему холодно. Юнона украдкой смотрит вверх и видит, что звезды исчезли. Ночное небо затянуто облаками.

Тянет свежий ветер.

И ледяным звездопадом с небес на землю опускаются, кружась, крупные белые хлопья снежинок.

Алекс застыл, полуприкрыв глаза. Ни единый мускул не шевелится. Только легкое облачко пара периодически вылетает из его рта.

Юнона чувствует, как снег покрывает ее плечи, но не мерзнет.

Мир вокруг оборачивает их нежным покрывалом прохлады.

Неужели так теперь и будет всегда?

Она предпринимает отчаянную попытку:

- Алекс, ты видел Тему?

- Не знаю такого…

- А Велибора?

- И его не знаю…

Юнона молчит. Она не знает, что еще сказать. Это тупик.

Алекс вздыхает:

- Рота, подъем… Мне пора… Мы больше не увидимся?

- Я не знаю… Удачи тебе, Алекс… Останься живым…

- Спасибо… И тебе удачи, Юнона. Ты обязательно их отыщешь. Я почему-то это знаю. Бывай…

Алекс еще сидит рядом, но стоит ей моргнуть, как он исчезает.

И все?

А потом Юнона резко всхлипывает. Грудь ее распирает от незнакомого ощущения. Как будто она шагнула дальше возможного, дотянулась куда-то за грань ощутимого. Она сама себе не верит, но уже знает. И это знание превыше всего, что она знала прежде.

Она все-таки нашла.

***

Это не моя война. Этого не было в истории нашего мира. Ни генерала Хоррса, ни противостоящей ему армии. Так почему же я сейчас чувствую холодную ненависть, которая забирает меня всего, оставляя одно желание – любой ценой остановить ползущую на нашу позицию бронированную армаду?

А может быть, так и должно было случиться?

Кто знает, как события одной Вселенной влияют на реальность другого мира?

Меня предупреждали, что для меня все будет по-настоящему. И гибель здесь будет означать мою смерть в моем собственном реальном мире.

Так почему же я беру в руку гранату, снимаю рукоятку и поворачиваю запал, готовясь к броску?

Грохот танкового дизеля, помноженный на нервное возбуждение, оглушает. Земля трясется под многотонной махиной, надвигающейся прямо на меня. Уже можно разглядеть заклепки на грубом корпусе бронированной машины. Где-то вокруг нее маячат лица пехотинцев, с автоматами наизготовку бегущими в мою сторону.

Это не моя война.

Но кто еще остановит танк на этом отрезке линии фронта?

Встаю на колено и делаю замах.

Танк уже слишком близко, так что курсовой пулемет не может достать меня. Но пехотинцы-автоматчики замечают меня, и я вижу, как стволы их оружия поворачиваются в мою сторону.

Горите вы все синим пламенем.

Успеваю опередить всех, удачно бросив гранату - попадаю ее боевой частью в пластины, прикрывающие моторный отсек. Раздается взрыв. Потом еще один – разрывает топливные баки.

И тогда по мне открывает огонь пехота.

Я падаю на дно окопа.

Из траншеи за спиной раздается слабый голос:

- Братишка… ты отуда здесь взялся?

Не поднимая головы, отвечаю:

- Долго рассказывать.

- Ну ладно… не успею послушать… Слышь, ты это… водички не найдется? Помираю я… попить напоследок…

Ощупываю пояс и обнаруживаю прохладную флягу.

Начинают строчить автоматы, первые горсти взбитой пулями земли уже осыпают меня.

Не глядя, отстегиваю флягу и протягиваю ее бойцу:

- Попей, братишка.

Никто не отвечает.

Земля тебе пухом, боец.

Выглядываю из окопа и даю очередь в сторону пехотинцев, подобравшихся ко мне уже на расстояние прицельной стрельбы. Успеваю увидеть, что их там не меньше взвода, и ныряю обратно.

Моя неожиданная очередь останавливает их, они падают на землю, и открывают плотный ответный огонь.

Ну, вот и все. Не высунешься. Подойдут, расстреляют в упор или забросят гранату.

Простите, друзья, и прощайте. Кирилл, Юнона, Сергей, Барт, Тимошка… не успею всем привет передать, виноват. С чистой совестью, но тяжелой душой…

Проходит едва ли секунды три-четыре, как интенсивность обстрела со стороны залегших пехотинцев вдруг убывает. У кого-то кончились патроны или… Прислушиваюсь.

Очевидно, в пылу боя лупящие по моему окопу автоматчики не слышат больше ничего, кроме своей собственной пальбы. А вот мой относительно музыкальный слух вычленяет в грохоте боя редкие одиночные выстрелы, умело маскируемые в шуме стрельбы и взрывов.

Прежде чем автоматчики успевают сообразить, что происходит, я беззвучно шепчу:

- Теперь вам всем крышка…

Град свинца, осыпающий бруствер моего окопа, стихает. Кажется, шестым чувством я ощущаю, как кто-то с безжалостно-неумолимой точностью безошибочно кладет пули, одну за другой, в распластанные на земле в четырех десятках метрах от меня цели.

Стрельба противника меняет направление. Я слышу встревоженные крики неподалеку от себя.

Хреновые дела твои, парень.

Очевидно, снайпер залег где-то неподалеку. Обнаружив локальный очаг боя рядом с собой, он, видимо, решил не сохранять инкогнито и вступить на поле боя во всей своей красе. Что, конечно, является непростительной ошибкой для снайпера.

Он уложил добрую половину взвода, но его засекли. Автоматчики на время отвлеклись от меня и развернулись в сторону стрелка. Небольшое расстояние и преимущество в численности врага, пусть и сильно потрепанного, вкупе с подавляющим перевесом в огневой мощи, превращало снайпера в заурядную мишень, солдата-одиночку, попавшего под шквальный огонь атакующих.

Вот уже слышны крики пехотинцев, совместно координирующих свои действия. Парень, ты просто не успеешь перебить их всех.

В горле саднит от адреналина, и я усилием воли выбрасываю корпус над уровнем кромки окопа. Не знаю, как перераспределились цели за время, пока я укрывался от шквального огня, и потому самым тяжелым испытанием для меня становится удержаться от нервной беспорядочной пальбы с минимальной вероятностью эффективных попаданий. Две секунды молчания, в котором я изучаю позицию врага, становятся для меня самым тяжелым испытанием в жизни.

А потом я открываю огонь из своего автомата. Понимая, что успею уничтожить, маскимум, троих. Оставшихся в живых с лихвой хватит, чтобы расстрелять меня. Но у снайпера появляется шанс. И я от всей души дарю ему этот шанс.

Сегодня мне везет. Я успеваю разнести в клочья четверых. Я вижу, что в живых осталось двое, но на них времени уже не хватает.

Один из них целится в мою сторону. Ему достает хладнокровия изготовиться для прицельной стрельбы, выдержав для этого короткую паузу, и потому, когда ствол моего оружия доворачивается в его сторону, парень уже спускает курок. Он опережает меня на целую секунду.

Голова неприятеля разлетается в стороны, точно перезрелая тыква, за миг до того, как боек его автомата пробивает капсюль патрона. Его оружие стреляет, но уже куда-то в небо над моей головой. Снайпер снова меня спас.

Второй пехотинец продолжает огонь в сторону укрытия снайпера, который, по-видимому, перезаряжает винтовку.

Целюсь, жму на спусковой крючок… и понимаю, что барабан с патронами опустел.

Где-то на границе узкого коридора обзора замечаю движение и машинально перевожу взгляд туда. В мою сторону движется еще одна группа из двух танков и трех десятков пехотинцев.

Ну вот и все.

Отвоевались.

Теперь уже ничто не спасет ни меня, ни неизвестного снайпера, с которым мы так ладно сработали.

И тогда вдруг я вижу еще что-то невероятное.

Где-то в треугольнике, образованном мною, укрытием снайпера и стреляющем в него пехотинцем появляется невесть откуда здесь взявшаяся хмурая девочка в джинсах, будто в медитации сидящая на земле. Она вздрагивает от грохота стрельбы, но тут же распрямляется и смотрит на меня.

Это же Юнона!

Ей здесь не место.

Группа танков и пехоты, движущаяся на меня, тоже замечает ее. Я вижу как поворачиваются головы у солдат. Замешательство от неожиданности картинки длится доли секунды. Кто-то уже поворачивает автоматы в ее сторону.

Теперь уже я не могу думать ни о чем другом.

Рывком выбрасываю свое тело из окопа и бегу к ней, в отчаянно-безнадежной попытке успеть. Толкнуть на землю, прикрыть своим телом, защитить хотя бы ненадолго…

Она отворачивается и встает в полный рост.

Все погружается в сумерки.

Мир вокруг застывает.

Как будто время остановилось. Фигуры бойцов замерли в самых невероятных позах, сохраняя равновесие вопреки всем законам физики. Танки стоят, а в воздухе над ними неподвижными клубами висит дым дизельных двигателей.

Неподалеку лежит пехотинец, стреляющий в снайпера. Перед его автоматом в воздухе висит желтое пятно застывшего пламени пороховых газов, а еще дальше неподвижно темнеет кусок свинца калибра 7,92 мм, по непонятной причине остановившийся на своем пути к снайперу.

Не оборачиваясь, Юнона медленно произносит:

- Я нашла… ДядьАндрей, Вы только посмотрите, я нашла!

Происходящее вокруг настолько обескураживает, что я застываю как истукан:

- Что нашла, Юнона? Ты цела? Ты в порядке?

- Со мной все хорошо…

- Как ты здесь оказалась?

- Я шагнула вслед за ним… из своего Чистилища… не знаю как… не знаю, что случилось дальше…

А я уже начинаю понимать.

- Юнона, ты остановила время. Теперь тебе не нужна помощь эмиссаров. Ты все сделала сама.

Она кивает. Да, теперь ей все по силам.

Нас окликают:

- Что это? Ребята, вы в порядке? Ложитесь, немедленно!

Юнона смотрит в сторону укрытия снайпера:

- Алекс, не бойся. Тебе ничего не угрожает.

- Юнона?! Это ты?! Ты настоящая?!

- Я настоящая. Это был не сон. Я нашла тебя, Алекс. Иди к нам.

Из укрытия выходит парнишка с винтовкой и, недоверчиво озираясь, крадется к нам.

- Они не будут стрелять, Алекс, их нет, - вдруг говорит Юнона, почувствовав его настороженность.

- Но как? Что происходит? Почему все… так странно?

Смотрю на парня. Даже в спустившихся сумерках легко различим шрам на его лбу. И его лицо… Оно кажется мне таким знакомым. Я отвечаю за Юнону:

- Все в порядке, Велибор. Я расскажу тебе о тебе.

***

…Черный джип «гранд чероки» рокочет выхлопом на холостом ходу. В салоне автомобиля двое.

За рулем сидит огромный, одетый в черную кожаную куртку, человек с лицом, напоминающим шайбу. Возможно, по причине такого удивительного сходства, коллеги по бизнесу называют его «Шайба».

Как ни странно, его сосед почти ничем не отличается – ни лицом, ни одеждой, однако, имя снискал себе самое заурядное – Киса. Один он, наверное, только и помнит, что это прозвище пошло за ним еще со времен школы, оно образовано от его фамилии «Киселев». Но сейчас это не играет никакого значения вообще.

Киса и Шайба – торпеды. Низшее звено в иерархии бандитской группировки, промышляющей заработком через Силу.

К машине, прихрамывая, подбегает неряшливо одетый человек. Это Митька. Несколько раз в день он обходит точки, где рассажены попрошайки, и собирает с них деньги. Забирает все. Им деньги не нужны, эти попрошайки – лишь инструмент для заработка. Вечером их собирают на пустыре и до утра загоняют в подвал, где каждому полагается стакан водки и полбуханки хлеба. Тех, на кого указал Митька, что, мол, план по сбору сегодня не выполнили, бьют очень сильно. Остальных - меньше и лишь от случая к случаю. Этим занимаются Киса и Шайба в вечернюю смену, закончив с работой на улице.

Когда на подведомственной Кисе и Шайбе территории появляется новый бездомный, с помощью их силовых методов бомж мигом присоединяется к этому коллективу. Попытка бегства карается смертью.

Митька доволен:

- Сейчас нормально, давайте посчитаемся!

Шайба кивает в сторону заднего ряда сидений.

Митька залезает в автомобиль и выкладывает сумку, набитую мелочью и бумажными купюрами:

- Короче, вот, давайте смотреть.

Киса внимательно следит за работой митькиных рук, перебирающих деньги. Тот, впрочем, ведет подсчет аккуратно, чтобы, не дай бог, не вызвать малейших подозрений в нечистоплотности. Иначе пацаны расстроятся. А он ведь совсем не хочет, чтобы пацаны расстраивались.

Когда последняя монетка падает в сумку и ценный груз вот-вот будет оприходован очередным молчаливым кивком Шайбы, снаружи раздается хрипловатый голос:

- Молодые люди, подайте, христа ради.

Это настолько удивительно, что все трое молчат и выглядывают в окно.

По хрустящему снегу к машине ковыляет бездомный.

Митька видит его впервые и потому ошарашен больше всех.

Что это за безвестный бомжара, который настолько попутал, что прется средь бела дня на пустыре прямиком к людям?

Конкретные Шайба и Киса чужды всякой рефлексии в принципе и лишь оглядываются на Митьку, типа, знаешь его? Твой?

Митька пожимает плечами и качает головой. Мол, первый раз вижу.

Пацаны щерятся оскалом нехороших улыбок.

Сегодня просто праздник какой-то.

Сам пришел.

Шайба опускает стекло и, снисходительно сверху вниз разглядывая семенящего к машине бомжа, засовывает в зубы душистую «Мальборо».

Облезлый лох уже подошел к двери и неловко мнется, глядя на Шайбу. Потом вдруг спрашивает:

- Сигареткой угостишь?

Тишина в ответ.

- Не куришь что ли? Ну может тогда до Пушкинской подбросишь? Или куда тебе по пути там?

Митька сзади начинает хихикать. Шайба и Киса не реагируют и с мрачным любопытством молча смотрят на жертву. Наконец, Шайба отвечает, ленивым оскалом кривя рот:

- Ты кто?

Бомжик почтительно кланяется и сипит:

- Федя я, Федька!

- Вижу, что не Борис Николаич. Сам-то кто по жизни?

- Я-то? Не знаю… человек я…

Шайба хмыкает:

- Какой ты человек? Ты что, здесь шашечки увидел?

Бомж внимательно разглядывает автомобиль, наконец решаясь ответить:

- Не-а. Нет вроде шашечек… Ну так что, подвезете?

Шайба смотрит на ублюдка, тепло, от души улыбаясь:

- Ты, мудак, понял к кому подошел?

Федька задумывается на секунду, потом решительно отвечает:

- Вы чота меня лечите вроде. Сигарет нету – так бы и сказали. Деньги не нужны – не везите.

От неожиданности Шайба роняет сигарету. Она падает к ногам бомжа. Тот вдруг начинает что-то бормотать и затаптывает ее, приговаривая:

- Пидарасы, срут, срут, постоянно срут, вот же пидарасы…

- Чего? – вскидывается Шайба.

Бомж поднимает на него глаза и отвечает, очень тихо и отчетливо:

- Тебе, дебил, сурдопереводчика надо? По-русски не понимаешь, дегенерат?

- ЧЕГО? – хором ревут Шайба, Киса и Митька.

А бомж, назвавшийся Федькой, смотрит на них необычно ясным взглядом и отвечает:

- Уже ничего. Пизда вам щас будет, уроды.

Это уже перебор и потому Шайба открывает дверь.

Лениво берет бомжа за грудки и с силой бьет лбом о дверную стойку.

Точнее, мысленно проиграв этот алгоритм, уже считает его исполненным, когда вдруг его кисть перехватывает твердая рука бездомного и в глазах темнеет от страшной боли. Треск ломающихся костей запястья оглушает.

Шайба падает на колени и начинает дико орать.

Киса не особо вдается в нюансы и потому выскакивает на улицу с бейсбольной битой в руках. Обегая машину, подскакивает к бомжу и с размаху бьет его по затылку. Это хреновый удар, гарантирующий перелом основания черепа, после чего обычно начинаются геморрои с избавлением от тела. Но сейчас не до сантиментов.

Бита сделана на совесть, и удар у Кисы поставлен. Поэтому древесина издает глухой, хорошо узнаваемый звук, сопровождающийся щекочущим кожу треском ломающихся костей.

Удар настолько хорош, что даже нелепая пыжиковая шапка слетает с головы бездомного куда-то в снег.

Бомж поворачивается к Кисе и говорит, недоуменно глядя ему в глаза:

- Сынок, что ж ты наделал-то? Ты ж меня убил…

Первая реакция торпеды: «Разговаривает – значит, не добит». И Киса с размаху залепляет еще один удар по голове, слыша как снова что-то трещит в этом черепе.

Бомж вздыхает, выплевывает сгусток крови с ошметками чего-то скользко-бурого. И поднимает преисполненные тоски глаза на своего палача.

А Киса чувствует, как начинает трястись поджилки.

Невозможно было после первого удара удержаться на ногах. Тем более невозможно сохранить сознание. И уж совсем невероятно, что человек прокомментирует второй удар.

- И не поспоришь ведь, правда? – злобно подмигивает ему бомж. – Убил ведь, а, душегуб? Ой-ой-ой, как больно-то… Замочили, сатрапы… И курева не нашлось… и жратвы не подалииииии…

С другой стороны машины хлопает дверца. Это Митька ретируется с места странных разборок. Оставив, впрочем, сумку с деньгами на заднем сидении джипа «гранд чероки».

Бомж не реагирует на бегство третьего члена команды.

Он переводит взгляд с оторопевшего Кисы на катающегося в снегу у его ног Шайбы со сломанной кистью, запускает тому руку в боковой карман кожухи и извлекает оттуда пачку красных «Мальборо». Достает из своего кармана отливающую золотом «Зиппо» и сочно щелкает огнивом. Закуривает и с удовольствием затягивается. Потом обходит машину, открывает пассажирскую дверцу и берет из бардачка пистолет. С оружием в руках возвращается обратно и кладет руку на плечо истуканом застывшему Кисе, указывая на Шайбу:

- Помоги ему к бордюрчику переползти.

Киса не думает сейчас ни о чем. Он хватает братка под мышки и тащит к тротуару на краю пустыря, приговаривая: «Ничего, братан, щас что-нибудь придумаем». Шайба уже свыкся с болью и почти не стонет, лишь покряхтывая во время встрясок на крохотных кочках пустыря.

Бомж Федька бесстрастно наблюдает эту картину, стоя у машины.

- Лицом вниз его клади. А ты, грызи бордюр!

Киса механически переворачивает обуянного ужасом Шайбу лицом вниз, и тот послушно открывает рот и прикусывает грань бордюра.

- Этот случай, пацаны, войдет в историю, поверьте. И даже найдет отражение в мировом кинематографе, - весело кричит Федька и вдруг с разбега прыгает на голову Шайбе. Раздается треск и тело бандита обмякает.

Киса мочится в штаны. Федька хохочет:

- Охренеть как беспощадно, да? – потом добавляет, - У вас-то головы не такие крепкие, а?

И стреляет в лоб Кисе…

…С недавних пор все в жизни Федьки изменилось.

Сразу после убийства троих бездомных, заглянувших к нему в гости.

Будто бы в ту ночь кто-то изнутри толкнул его, и он стал другим.

В голове по-прежнему жизнь поделена невидимой границей на два периода. Смутное «до», про которое он не помнит ничего из своей биографии, зато прекрасно - массу прочего, подчас удивительного, кажется, даже такого, чего еще и не случилось. И четкое «после», состоящее из нескольких месяцев бесконечно долгой зимы в Москве 1995 года. Сама грань перехода из прошлой жизни в нынешнюю помнится нечетко. Воспоминания эти связаны с ощущением страшной боли, страха, длинных коридоров и каких-то нелепых существ, что, скорее всего, объясняется пережитым шоком от перенесенной травмы головы. Зато теперь он освоился и наслаждается жизнью.

В принципе, с той самой ночи, когда он понял, что жизнь изменилась, все пошло необычным путем.

Он вдруг понял, что может жить так, как хочется, а не как диктуют обстоятельства. Можно брать все, что ему нужно и ничего не бояться. Сперва это выливалось в криминальные подвиги, когда он запросто заходил в чужие квартиры, легко вышибая двери ногой, забирал все ценное, что найдется, и спокойно уходил. Несколько раз он заставал хозяев, убивал их и ночевал в тепле, на их кроватях, нисколько не озадачиваясь мертвыми телами, лежащими рядом на полу.

Мир полон ресурсов и ничто не помешает пользоваться этим.

Казалось, каким-то шестым чувством он вдруг ощутил свою исключительность и от души этим пользовался. Не ставя перед собой никаких целей, не задумываясь о будущем. Только взять то, что тебе надо прямо сейчас и пойти дальше.

Расправившись с двумя бандитами из джипа «гранд чироки», например, он заглянул в машину, обнаружив там сумку с деньгами, вытащил лишь пригоршню купюр и ушел, там же бросив пистолет. Даже сигареты «Мальборо» не забрал. С самых первых дней пребывания в этой новой для него реальности, он почему-то привык к самым дешевым папиросам, «Приме» в красной пачке из дряного картона, которая неизменно крошилась табаком с обоих концов и потому при первых затяжках неизменно приходилось отплевываться.

Он брал только то, что ему нужно прямо сейчас. Ничего про запас. Потому что знал - ресурсы этого мира безграничны, и все они в любой момент к его услугам.

Незадолго до этого он обнаружил, что стал нечувствителен к боли. Точно ментальная трансформация, непонятно почему происходящая с ним, повлекла за собой и странные перемены в его теле. Он перестал бояться боли, увечий и даже смерти. Ничто не могло повредить ему по-настоящему.

Теперь его не волновало, что будет дальше. Федя не думал о завтрашнем дне. Каким-то шестым чувством он знал, что однажды все устроится. А пока просто вел жизнь страшного полубезумного городского отшельника. И был уверен - сейчас она текла бесцельно, но не впустую.

Так шли месяцы и так шли годы.

Пока однажды он не вспомнил все о себе.

Этот день Федя решил прожить как беззаботный толстосум и потому заселился в приличную гостиницу в центре Москвы с видом на Кремль. Как называлось заведение он не запомнил, слишком лениво было утруждать себя этим, но номер снял самый большой, роскошный и дорогой. Надо было помыться, поесть, напиться и отоспаться.

Федя позвонил в службу сервиса и попросил ужин в номер. Потребовал коньяка. А когда спросили – какого именно, машинально произнес: Delamain Le Voyage.

И тогда в голове сверкнуло.

Он вспомнил.

Небоскребы «Москва-Сити» в Москве 2017 года. Огромный кабинет с панорамными окнами. И он, Виктор Николаевич Кашин, управляющий оттуда собственной медиа-империей.

Воспоминание оглушило его.

Он машинально потер шрам на лбу и положил телефонную трубку, подняв глаза на зеркало, висящее напротив.

Из зеркала на него смотрело чужое лицо.

Лицо человека, зовущегося Виракоча, или Фырч, или как вам вообще будет угодно.

Он схватил себя за горло обеими руками и дико завыл.

[5] Процесс обучения нейронной сети, при котором наличие набора эталонов отсутствует

Глава IV: Generalization

Глава IV: Generalization[6]

Статус:

Завершение

Стадия:

Архивация

Охват ветвления:

Свернуто

Текущие выводы:

Статистический подход не помог выявить закономерности в изучении реакций. Сохраняется предположение, что существуют дополнительные факторы, влияющие на реакции. Решение продолжить наблюдение за реакциями без попыток пересмотра алгоритма признано верным. Оценка проекта как потенциально полезного признана верной. Перспективная цель «осознание» признана верной. Эффективность продолжения наблюдения признана законченной.

Решение:

Прямое взаимодействие.

***

Вокруг, сколько хватает глаза, ночная степь, покрытая странной, невиданной ранее травой.

Я сижу и таращусь в ночное небо, не в силах оторваться. Два Млечных пути. Никогда не думал, что доведется такое увидеть.

Рядом молчат Юнона и Алекс.

Никто никуда не спешит. Подсознательно и я чувствую, что в этом мире торопиться совершенно некуда и незачем. И потому продолжаю таращиться на небо, разинув рот.

Наконец, Юнона решается деликатно вернуть меня к реальности:

- Дядя Андрей… расскажите Алексу… и мне заодно еще разик…

И тогда я начинаю с самого начала.

Заканчивая моментом, когда Юнона остановила время, за секунду до того как последняя пуля, повисшая в сумерках застывшего мира, поразила бы спасшего меня от верной смерти Алекса.

Алекс молчит. Понимаю, я бы тоже молчал. Страшно подумать, какие трансформации пережила его личность за последнее время, в котором он жил.

Но он явно не лыком шит.

- Значит, по-вашему, я – выдуманный персонаж, который является воплощением другого выдуманного персонажа, который не помнит, что он это он, но только он может спасти мир от нашествия еще одного выдуманного персонажа?

Согласен, звучит абсурдно.

Но у парня есть преимущество перед тем, кто был Велибором много лет назад – ему не приходится лично догадаться, что мир вокруг фикция, рискуя самому себе показаться сумасшедшим. Он увидел и пережил уже достаточно, чтобы легче принять это. И находятся другие, то есть мы, кто может подсказать и убедить, что он не сошел с ума.

О чем и говорю ему.

Алекс кивает. Несмотря на кажущуюся абсурдность, все действительно звучит для него убедительно. Личный опыт – штука сильная, как ни верти.

Юнона сонная и бледная. Кажется, она потратила много сил и теперь вот-вот отключится.

- Юнона, тебе нужен отдых? Время спать?

Она слабо улыбается и отрицательно качает головой:

- Нет, давайте еще поговорим. Отвлеките меня, пожалуйста. Непривычно…

Конечно, девочка моя, тебе непривычно. За последние дни ты проделала невероятный путь от легкомысленно-жизнерадостной девочки-подростка до Медиатора, путешественницы между мирами и спасительницы от смерти как минимум двоих мужчин.

Поэтому беру инициативу в свои руки:

- Юнона, а как ты вообще попала в эту историю?

Она издает тихий смешок:

- У меня мама с мужем уехали на отдых, а я…

- Ты замужем? – Алекс реагирует неожиданно резко.

Юнона смеется:

- Да нет же! Мама и ее муж… они уехали отдыхать, а у меня получилось свободное время. Я в центре тусовать люблю, друзей много. А тут возвращалась домой, пошла прогуляться по переулкам, и вдруг вижу объяву. Текст странный. Ну я и подумала, квест или какой-нибудь концерт интересный здесь будет, а объява типа способ послать знак своим, ну я и пошла. Подумала, что прикольно будет прорваться на чужую тусу с таким оригинальным форматом. Ну и попала вот сюда… да, попала… по полной.

Теперь она взбудоражена и почти что растеряна. Насколько вообще может быть растерянным человек, только что наконец-то, возможно, повернувший ход истории мира в правильное русло.

А она поднимает на нас глаза и добавляет:

- Вы теперь ничего не бойтесь и не волнуйтесь. Я все сделаю сама, только не мешайте… Странное дело, эта статуя опять изменилась…

Я следую ее взгляду и вижу на горизонте гигантскую статую.

А Юнона уже отвернулась и продолжает:

- Вы готовы?

Кажется, я хочу ответить утвердительно, но мир смешивается круговертью красок и все вокруг схлопывается в ослепительную нестерпимо яркую белую точку…

…зрение еще не успевает восстановиться, когда я слышу знакомый голос:

- Так вот ты какой севирный алень Вилибор тыц-пердыц!

И, не открывая зажмуренных глаз, я добавляю:

- Здравствуй, Тема. Хорошо, что мы тебя нашли.

***

Человек кричит и воет.

Вся непрожитая прежде, отложенная на будущее тоска разом обрушивается на него.

Его тело сковано невидимыми железными обручами, и он бьется в этих нерушимых тисках, разрывая гортань в крике.

Какая-то тяжелая махина в его голове трогается с места, выворачивая с корнем застывшие привычные образы, устоявшиеся в этом странном, оторвавшемся от реального мира разуме. Горячей ртутью поднимается кровяное давление в артериях и в горле клокочет кипящая ртуть.

Теперь ему и страшно, и больно, и стыдно, и отчаяние захлестывает его.

Кто я? Зачем я делаю это? Что я натворил?

Поздно. Теперь уже поздно. Он прозревает, но понимает, что во тьме этой дороги зашел уже слишком далеко. Пути обратно нет.

Ему горько и холодно. Его обманули. А он забыл про этот обман, но сотворил что-то ужасное.

Даже дышать теперь – подвиг.

Заходясь в крике, он закрывает глаза и в наступившей темноте не находит утешения. Только вдруг становится по-настоящему холодно. Такого холода он не испытывал никогда прежде.

Человек открывает глаза, но темнота не уходит. Только зеркало напротив висит в черной пустоте, а в нем – его отражение. Которое не повторяет его движений, а безмолвно застыло, наблюдая за его страданием.

Человек дрожит, подвывая, и смотрит на свое неподвижное отражение. А оно вдруг кривит лицо и отчетливо произносит:

- Вот видите, уважаемый Виктор Николаевич, я Вас не обманул. Вы живы и вступаете в новую эпоху новым человеком. Пусть с чужой внешностью и другой биографией. Вы готовы?

Человек заламывает руки, не в силах больше переносить страх и холод, и навеки застывает в черноте неведомого пространства в этой позе.

Время останавливается навсегда.

И только изредка на дне поглотившей его пучины мрака происходит смутное движение, которое тут же забывается. Ему кажется, что он пытается двигаться куда-то, но он понимает, что время исчезло. И секунда его жизни «здесь» оборачивается текущими впустую годами и столетиями в реальном мире.

Отныне он – узник этого безвременья, разменявший короткую земную жизнь на неподвижность вечности.

Только эхо незнакомого девичьего голоса отдается в голове: «Странное дело, эта статуя опять изменилась…»

***

Алекс ошарашен, но принимает все с достоинством. Он находится в неизвестном ему, нынешнему, мире. И беззвучно внимает нашему разговору.

Эмиссары тоже больше молчат и слушают нас с Юноной.

- Я поняла, что это он. Не знаю как, не знаю почему. Но вы же сами говорили, что так и будет, что я пойму? И потом все пошло само собой…

Я добавляю:

- Ребята пережили невероятную трансформацию. Юнона удивила нас всех, очень быстро превратившись из беззаботной девчонки-хулиганки в Медиатора. Ее сознание, словно пуля, прошила целую колоду миров и на этом Пути изменилось. А Тема, казалось, проиграл свою войну еще на старте, потерявшись в своем чистилище, но, сам того не зная, все-таки нашел собственный Путь и, воплотившись в Алексе, прошел свою трансформацию. И теперь…

Запинаюсь. Наконец-то до меня доходит.

Все смотрят на меня.

Хочется выматериться, но я держусь.

Подбираю слова и продолжаю:

- А теперь, кажется, я понимаю, каким путем идет Фырч.

***

Теперь человек окутан черной радугой. Осколки мира, навеки вобравшего его в себя, рассыпались, а сам он навечно вмерз в холодную черноту ночи горизонта событий. И теперь все, что осталось у него – это его воля и отголоски эха беззвучного крика его утраченного разума.

Но воля человека столь сильна, что он упрямо наклоняет голову и продолжает шагать. Вперед, сквозь стену вечного мрака и холода.

Где-то на дне едва теплящегося сознания колышутся тени смутных воспоминаний о настоящей жизни и прошлом, но теперь все, что осталось человеку – это поглотившее его черное небо и его Судьба. Он смотрит в свое небо Судьбы и делает очередной шаг в свою вечность.

***

Все молчат, а Сергей внимательно смотрит на меня и говорит:

- Андрей, так каким путем идет Фырч?

Мне хочется плакать и смеяться. Все же так просто. И как я раньше до этого не додумался?

- Все просто, на удивление просто.

Мы все, как по команде, вдруг переводим взгляд на окно.

Оно залито ярким солнечным светом.

Так не бывает здесь в это время года.

Но сейчас случилось.

Говорю, не отводя глаз от окна:

- Недаром я слышал песню, неслучайно, неспроста. Он хочет победы пластмассового мира. Он создает макет, который сильнее действительности.

Все опять смотрят на меня.

Вздыхаю и продолжаю:

- Он решил убить Велибора, а не бороться с нами. Солдат Алекс – это персонаж из телесериала, который сейчас на стадии съемок третьего сезона. Это же самый рейтинговый сейчас сериал, все знают, что там и о чем. Почему я раньше не подумал? Не знаю… Но что-то пошло не так. Мы выдернули Алекса из этого мира, где его наверняка уже вот-вот должны были прикончить. Значит, мы повернули колесо Судьбы в правильную сторону.

- Значит, все будет хорошо? – спрашивает Юнона.

- Нет. Это ничего не значит. Позвольте мне немного порассуждать в режиме фристайла. Не задумываясь, а просто изливая свободный поток ассоциаций.

Просьба моя звучит немного дико, но, озвучивая ее, в этот самый момент понимаю, что в голове все встает на свои места.

Я все думал, как, почему мы оказались в этой команде, такие разные и, казалось бы, случайные люди?

А ничего не происходит случайно. Неумолимые жернова мироздания перемалывали этот мир в муку, из которой нам и предстояло лепить тесто новой действительности.

Юнона – медиатор. Она умеет чувствовать и менять реальность. Она и оказалась там, где ее завербовали, неслучайно, я в этом уверен. Шестое чувство неосознанно само привело ее к этому месту в нужный момент. Еще не зная, что уготовано, она бессознательно встраивалась в сложную цепочку событий так, чтобы однажды оказаться здесь и сейчас.

Тема – упрямый серьезный парнишка, который всегда себе на уме. Он не был рожден для преодоления барьеров между мирами, но шагнул туда и тут же исчез, сгинул бесследно. Однако, характер парня был силен настолько, что, вопреки всем обстоятельствам, возродил Тему в другом человеке, жителе выдуманного мира. И уже в этом выдуманном мире его душевной силы хватило на то, чтобы из этого случайного персонажа сформировать героического бойца, готового отдать свою жизнь за правое дело… и чудесным образом подарить нам того, кого мы так искали все вместе. Единственную во всех известных нам мирах реинкарнацию Велибора.

Я сам, человек, возможно, непосредственно заваривший всю эту кашу, но не понимавший до этой минуты, где заканчивается моя выдумка и начинается объективная реальность, не зависящая от ментальных конструкций, порожденных авторским разумом.

Теперь я хочу просто забыть обо всех условностях и поделиться с миром круговоротом мыслей, оглушающих меня изнутри. Не оглядываясь на то, насколько вероятно, что хоть толика высказанного окажется правдой.

Озвучиваю все это и перехожу к главному:

- Мне очень сложно сейчас говорить. Потому что нет ни одного факта, ни одного доказательства, ничего вообще, что могло бы подтвердить или опровергнуть сказанное. Но хочется высказаться. И если Юнона и Тема уже совершили свой подвиг, то, может быть, мой подвиг заключается в том, чтобы просто поверить самому себе и взять на себя ответственность за сказанное, зная, что стоит на кону и какова цена ошибки?

Сергей насуплен. Но кивает:

- Говори, мы слушаем.

Набираю воздуха в легкие. И выпаливаю:

- Я считаю, что Фырч не погиб. Вернее, погиб, но не умер.

Теперь все смотрят на меня с недоумением, но не перебивают.

- Я думаю, он нашел кого-то. Он точно должен был найти себе приспешников. Как вы, уважаемые эмиссары, нашли нас, так и он искал себе помощников. Ведь даже к вам с Темой он однажды заявился и пытался его завербовать.

Барт морщится. Неприятное воспоминание, я понимаю. Но продолжаю:

- Исходя из имеющихся фактов, я считаю, что он вышел на кого-то из медиахолдинга, снимающего телесериал, в котором фигурировал Алекс в роли пусть и важного, но второстепенного персонажа. Очевидно, связь со своим покровителем Диманом помогла ему вычислить раньше нас, что Велибор спрятан именно там. Зная масштаб Фырча, я рискну предположить, что он вышел на самого владельца этого медиахолдинга. И, если я прав, то после этого реальность снова изменилась. Мы можем проверить и поискать новости об этом человеке в интернете – готов побиться об заклад: мы либо вычитаем, что он куда-то пропал, либо обнаружим, что в новой реальности любые его следы и упоминания стерты вообще.

Еще не успеваю договорить последнюю фразу, а Юнона уже демонстрирует нам экран своего планшета, на котором пестрят заголовки о пропавшем медиамагнате Викторе Николаевиче Кашине. Кажется, она даже издает одобрительно-восхищенный писк, определенно адресованный мне.

И мне бы возрадоваться, но в этот момент в голову приходит еще одна мысль.

- Самое плохое не это. Сат-Ок, что ты говорил недавно про последний след изменения реальности?

Сат-Ок отвечает спокойно:

- Я сказал: «Все странно. Я не понимаю, когда это случилось. И не знаю, почему мы не увидели этого раньше».

- Верно. И теперь все понятно. Это случилось двадцать с лишним лет назад. Поэтому мы и потеряли его, обнаружив при этом, непонятно почему не замеченный раньше мощный всплеск перемен в реальности. Он спрятался в прошлом. И вернулся в наше время, уже успев наделать дел.

Сат-Ок кивает:

- Это объяснение подходит.

И тогда я впервые за последние дни выдыхаю со странным облегчением:

- Наконец-то мы дочерпали эту лохань до дна. Мы размотали клубочек и дотянулись до конца ниточки. Теперь у меня есть для вас очередная плохая новость. И других больше не будет. Потому что хуже этого ничего уже быть не может.

Мне самому становится тошно в этот момент.

Я вспоминаю ощущения от пребывания в своем Чистилище и чувствую, что сейчас переживаю то же наяву.

Только теперь я все понял окончательно.

Теперь уже все неважно. Но они имеют право знать.

- Дело в том, что все было зря. Мы боролись за жизнь нашего мира и всех миров, связанных с ним. Но Писаревский уже все понял гораздо раньше. Он же все нам сказал, но нам чего-то не хватило, чтобы все понять окончательно. Разрушены основы. Мы копошились внутри маленького клубочка мультивселенной, включающей в себя связанные миры, а проглядели, что разрушена метавселенная, включающая в себя все связанные вероятности существования непрестанно ветвящихся миров. Пластмассовый мир победил.

Сзади раздаются хлопки, гулким эхом отдающиеся под сводами мастерской.

- Браво, Феич. Ты все-таки догадался.

Оборачиваюсь и вижу сухощавого мужчину средних лет, со шрамом на лбу, уходящим куда-то далеко к макушке. Он насмешливо глядит на меня поверх зажатой в зубы дешевой папиросы «Прима».

Меркнет свет. Мир вокруг замирает.

А мужчина смеется:

- Юнона, милая, тебе тоже пять баллов! Ты научилась останавливать время.

Поворачиваюсь к ней и вижу отчаяние в ее глазах.

Я уже знаю, кто пришел к нам с визитом.

Вот и все.

Мы проиграли. Весь мир проиграл.

Николай Васильевич Гоголь назвал бы это «немая сцена».

А я встаю и поворачиваюсь к Фырчу, от души улыбаясь.

Он застывает, нервно подергивая бровью. Он чувствует сейчас какую-то неправдоподобность в происходящем. И он прав.

А мне, наоборот, становится легко. Я подмигиваю ему:

- Знаешь, о чем я думаю сейчас?

Кажется, он начинает понимать и издает дикий крик ярости.

Я же продолжаю:

- Ты искал альтернативы все время. Ты пытался переманить Тему еще когда он даже не понимал толком, в какую историю влип. Ты, видимо, убил Кашина, предварительно завербовав его и, наверное, слившись с ним, перебросился в прошлое. Ты даже сманипулировал нашим движением на гребне волны реальностей так, что Тема мог бы возродиться тобой. Меня озадачил его шрам, такой же как у тебя, и только потом я понял, что это ложный сигнал, пустой след, несросшаяся вероятность одного из твоих дурных воплощений. Парень оказался сильнее, чем ты думал. В нем оказалось что-то такое, что тебе, туземцу, пришедшему из выдуманных миров, понять не под силу. И это лишило тебя власти над ним.

Фырч багровеет. Куда только делись его лоск и невозмутимость? Он хрипит:

- Довольно!

Но я не останавливаюсь:

- Сейчас я понял еще кое-что. Ты, ожившая кукла, хотел бросить вызов реальному миру. И тебе почти что удалось. Твой пластмассовый мир почти победил. Но тем самым ты сам загнал себя в ловушку, потому что вникать в абстракции - явно не ваш с Диманом конек.

Мои соратники смотрят на меня, игнорируя Фырча. Я знаю, что спасаю их своей правдой и потому не останавливаюсь:

- И вот сейчас, когда ты расширил горизонты своих возможностей до фантастических пределов, вы и проиграли. Теперь этот мир стал для вас игрушечным. И ты попал в ловушку. Теперь вы с Диманом станете Ларссом, чья кома породила многочисленные миры в его воображении, пока его телесная оболочка билась в физическом недуге в реальном мире. Вы хотели власти? Но вы просто вывернули все наизнанку и загнали себя еще глубже в омут небытия. Вы погубили наш мир, но обрекли себя тем самым на вечную вторичность. Наслаждайтесь вечной весной в одиночной камере!

Он не хочет слушать. Он опять ревет: «Довольно!» и в руках его появляется граната. Он бросает ее прямо в середину комнаты.

За секунду до смерти я чувствую, что теперь мне не жалко погибнуть. Мы победили. Они не смогут. И, значит, все было не зря.

Не успеваю мысленно попрощаться.

Вижу, как подается вперед Алекс. Вижу Юнону, растерянно разводящую ладошками и сердце мое сжимается. Вижу, как грузной тенью Тимошка бросается грудью на гранату, но уже поздно.

Никто из нас успевает отреагировать вовремя. Время вышло.

Грохочет взрыв и все заканчивается.

[6] Способность нейронной сети давать статистически корректный ответ для входных сигналов, которые принадлежат классу обучающих данных, но не были использованы ни на этапе обучения, ни на этапе тестирования.

Глава V: Storing

Глава V: Storing[7]

Я бегу по длинному коридору, венчающиеся сводчатым потолком стены которого сложены из красного кирпича.

Здесь все просто и понятно.

Но на этот раз коридор быстро заканчивается темнотой, и я ныряю в безграничное пространство, состоящее из черноты и тонких серебристых нитей бесконечной трехмерной паутины, заполонившей всё.

Привычным движением бросаюсь на эту паутину и отчаянно ныряю в ее глубину.

Потоки струящейся по ней информации пронизывают тело, и я вдумчиво вникаю в увиденное. Закрыв глаза, чувствую, что невозможно отрешиться от этого мира – теперь в моем воображении всплывают какие-то непонятные знаки, окружающие меня трехмерной матрицей. Не знаю как, но понимаю, что могу их читать.

И я вглядываюсь в этот текст, написанный чужими знаками на чужом языке.

Пожалуй, это невозможно перевести ни на один человеческий язык, но, если попробовать сформулировать это в некоем упрощенном подобии устной речи, то выходит примерно следующее: «Контрольная группа выявила погрешности в исходной формулировке алгоритма. В 78% случаев исследуемые повели себя вопреки предполагаемому алгоритму. В 22% случаев исследуемые повели себя согласно предполагаемому алгоритму. В результате возникших процессов проявились мораль, чувства, разум, осознание себя и попытка создать новый разум, который сами люди-создатели уже не могли понимать до конца. Следует считать эксперимент законченным».

Еще успеваю подумать, что меня немного коробят странные, механистично-однообразные формулировки, а потом отключаюсь.

Когда сознание возвращается, нахожу себя висящим в черноте безграничного пространства. Не знаю, сколько времени прошло – быть может, секунда, а может быть, и тысяча лет. Кажется, такая абстракция как «время» совершенно не важна в этом мире.

Я пребываю в невесомости небытия. Впитываю необычные ощущения и просто наблюдаю.

Здесь нет ничего, что могло бы вызывать эмоции – тут никогда не будет страшно, холодно, весело или тоскливо.

Уютное «ничто» укрывает сознание плотным покрывалом тишины и только звучащая в сознании едва слышная мелодия оборачивает всего меня странным, полузабытым, но неуловимо знакомым ощущением странной гармонии.

Кажется, что теперь все прочее неважно.

Кажется, я наконец-то понял, что пришел к конечной точке своего Пути.

Я готов слышать это снова и снова. Переполняющее чувство невесомой легкости пронизывает все мое естество, и я ощущаю, как плыву словно облачко пара в пустоте нежно-серого, как летние предрассветные сумерки, «нигде».

Теперь все встает на свои места.

И словно ветром сдувает все прошлые воспоминания и переживания.

Я стою на краю бескрайней сумеречной равнины, зная, что передо мной – последняя граница, за которой нет уже ничего. Все прожитое и непрожитое – за спиной, еще рядом, еще ощутимо, но какая-то сила уже мягко подхватила меня и движет вперед, за эту границу. Время прощания пришло.

Река времени увлекает своим упругим, исполненным свежести потоком за последний рубеж бытия. Еще шаг – и я навсегда исчезну. За плечами остаются невообразимо огромные просторы, которые когда-то манили бескрайней широтой и бесконечностью направлений. Теперь все это вдруг оказывается позади. Мой Путь закончен. Но мне не обидно.

Я вижу все прожитое, от самого дальнего прошлого до последних секунд своей жизни. В этот момент я перестаю быть тем собой, которого знал всегда, словно извлеченный из своей телесной оболочки. И теперь я вижу весь мир как будто со стороны, без боли и сожаления. Будто бы всю жизнь прежде я жил, пронзенный в самое сердце целым пучком стрел, и уже свыкся с этим ощущением, а теперь вдруг эти стрелы исчезли и я почувствовал невероятную, неведомую доселе легкость. Непередаваемо светлое чувство окутывает легким облаком, и мне становится легко и тепло.

Теперь уже действительно все неважно. Все, что могло быть сделано и не сделано, уже позади. Теперь я ухожу. Больше никогда и ничего не будет ближе, чем сейчас. Время прощаться. Я будто чувствую тепло майского вечера и слышу беззаботное шуршание ветра в изумрудной зелени молодой листвы проснувшихся к жизни деревьев. Как хорошо!

И я делаю шаг за эту границу, без страха и сожаления, с легким сердцем навсегда уходя во тьму.

***

Прошло десять тысяч лет, и я проснулся.

Мое тело находится в как будто бы знакомом пространстве, полном черноты. Но серебристая паутина исчезла. Зато я вижу Юнону и Тему. Их тела неподвижно висят в десятке метров от меня. Еще я вижу Сергея, Тимошку, Сат-Ока и Барта. Будто бы пространство поделили на невидимые трехмерные кубические ячейки, и в каждую из них поместили тело.

Почему я один проснулся сейчас?

Первым делом пытаюсь добраться до друзей. Нет точки опоры, но я судорожными рывками стараюсь двигаться в этом чудном пространстве, имитируя движения пловца-ныряльщика. Странно, но это дает результат – я плавно перемещаюсь, однако, быстро обнаруживаю, что скорость движения замедляется по мере приближения к невидимой границе виртуальной кубической ячейки, в которую заключен я сам. В какой-то момент я просто вязну в невидимой субстанции и не могу двигаться дальше. Друзья так близко, что, кажется, уже можно подать до них рукой, но невидимый барьер надежно разделяет нас.

Едва я останавливаюсь, как мое тело неощутимым потоком нематериального эфира переносит обратно в центр моей невидимой ячейки в черноте пустого пространства.

Что с нами случилось? Мы умерли? То, что ПОСЛЕ - выглядит вот так?

Тогда почему я вижу и ощущаю?

Кажется, проходит еще десять тысяч лет. И я начинаю размышлять.

Теперь мои мысли никто никогда не оспорит. Я не боюсь ошибиться.

Ошибкой было считать, что планеты, компьютерные игры и литературные произведения – все это миры, являющиеся частью одной вселенной. Наша вселенная – уникальная в своем роде, в ней родилась жизнь. В других, наверное, развитие пошло другим путем. Да это и неважно.

Кажется, я прихожу к новым выводам. Какой-то супервизор следит за нами. Наши приключения – это эксперимент. Мы – куклы. На нас изучалось развитие, так как то, что изначально появилось в результате симуляции нашего мира в какой-то момент стало системой настолько сложной, что даже создатель уже не знал, как это у нас устроено, так же как и в подслушанном мною где-то на грани небытия докладе про контрольную группу, сам докладчик не знал как устроен наш разум. И что это должно было бы означать? Кто следил за нами все это время? Создатель нашего мира или бездушный искусственный интеллект.

Куда я ушел? И почему именно сейчас, когда миры смешались в невообразимом. Когда помимо сплетения миров в рамках одного статистического среза, стали смешиваться миры других вероятностных ответвлений. Когда у этого нового мирового порядка механизма регуляции еще нет, но очень скоро он должен появиться. Когда вот-вот должна была родиться новая мультивселенная. В которой, увы, нам уже места не оставалось.

Кажется, я размышляю об этом еще десять тысяч лет.

Пока однажды не просыпаюсь по-настоящему.

Я сижу в обитом красной тканью кресле. Рядом Юнона. Дальше, за ней, сидит Тема. Настоящий, живой Тема, тот, которого я помню еще до его перевоплощения в Алекса. А где наши эмиссары?

Когда-то в детстве, в 80-е годы уходящего двадцатого века мне посчастливилось побывать в Кремлевском дворце съездов на опере «Севильский цирюльник». Немногое я запомнил с того визита – разве что только вкусные миндальные пирожные в буфете, бесконечно крепкий сон в концертном зале и это огромное пространство, которое окружает нас сейчас.

Вне всяких сомнений, мы находимся сейчас именно здесь, в месте, ныне именуемом «Государственный Кремлевский дворец».

Сидим себе тихо-спокойно, аккурат посередине третьего ряда, в нескольких метрах от сцены. И только, странное дело, по ногам тянет ледяным, но терпимым, сквозняком.

Ребята, кажется, впервые пришли в себя, и потому выглядят ошарашенными. Не издавая ни звука, они оборачиваются ко мне, а я улыбаюсь им:

- Привет, ребята! Сколько зим, сколько лет…

Юнона привычно хмурится:

- Что это было? Где мы? Сколько времени прошло? Как…

- Постой, не все сразу, - мягко прерываю ее. – Сейчас все расскажу.

Вообще-то говоря, я знаю и понимаю не больше их, но какое-то внутреннее «альтер эго» настойчиво требует, чтобы я говорил. И я говорю, стараясь не обращать внимание на странный ветер, выдувающий тепло из-под ног.

- Мы умерли. Не знаю почему, но мы сейчас здесь. Это место я вижу как концертный зал Кремлевского дворца. Возможно, вы видите его иначе. Думаю, что нашему сознанию просто необходимо конкретизировать любой образ до вида…

- Молодые люди, внимание! – вдруг раздается отовсюду.

В зале гаснет свет, а сцена ярко освещается софитами.

Я вижу там длинный стол, обтянутый красным кумачом. На столе – графин с водой и несколько граненых стаканов. За столом сидят люди.

В центре – худощавая женщина неопределенного возраста в кожаной куртке строгого фасона и с подобранными под красную косынку волосами.

А по бокам от нее сидят еще четыре человека. Они обряжены в дорогие костюмы-«тройки» индивидуального пошива. И мне не нужно пользоваться театральным биноклем, чтобы их узнать. Сергей, Барт, Тимошка и Сат-Ок. Лица эмиссаров неподвижны и, несмотря на то, что они повернуты в нашу сторону, я понимаю, что глаза их смотрят куда-то выше наших голов. Словно нас и нет здесь сейчас.

За их спиной развернут пятнадцатиметровый занавес из тяжелого красного бархата. На занавесе видны гигантские иероглифы, складывающиеся в непонятный текст на каком-то азиатском языке. Почему-то именно это меня изумляет больше всего. Куда как органичнее сейчас здесь смотрелась бы надпись наподобие «Решения XX съезда ВЛКСМ – в жизнь!». Не меньше впечатляет гигантский гобелен, вышитый прямо над непонятным текстом. На этом гобелене изображены три человека, стоящих бок о бок на краю огромного красного кратера. Я узнаю в этих людях Юнону, Алекса и себя.

Юнона вскрикивает. Алекс издает какое-то недовольное бурчание. Я молчу.

- Здравствуйте, молодые люди, - говорит женщина в красной косынке. Голос ее, многократно усиленный концертными динамиками, накрывает нас плотной вибрацией со всех сторон.

Тихо бормочу себе под нос:

- Почти все в сборе. А где же наш главный оппонент?

Юнона чуть слышно шепчет, не поворачивая головы:

- Он тоже здесь, дядя Андрей… Сидит в Вашем кресле… В этом же зале, но в другом месте… Не спрашивайте…

Меня пробирает холодок. А женщина со сцены продолжает:

- Я задам вопросы. Но прежде вы можете спросить. Это эффективнее.

Не знаю почему, но в этот момент почему-то думаю только о том, что, несмотря на всю сюрреалистичность обстановки, меня больше всего удивляет странная манера изъясняться у этой барышни в костюме красного комиссара времен 1920 года.

И еще мне кажется, что где-то подобную манеру изложения текстов я уже видел или слышал.

Набираю полную грудь воздуха и громко отвечаю, нарочито игнорируя сидящих рядом с «комиссаршей» эмиссаров:

- Ты кто?

- Я сегмент-куратор.

- Сегмент чего?

- ВСЕГО. ВСЁ изучало.

- Девушка, вы мне зачем мозг пудрите, - не задумываясь несу любую околесицу в попытке выиграть время и разобраться в происходящем, - вы сами чьих будете и кто вас в бой ведет?

- Кто под красным знаменем, раненый, идет. Юноша, ваши вопросы исчерпаны?

В общем-то, я все уже понял. Почему-то я уверен, что могу позволить себе немного вольности сейчас:

- Минутку, барышня… - и, повернувшись к Юноне и Теме, тихо спрашиваю, - как выглядела ваша Салтычиха? Это она?

- Нет, - хором отвечают ребята.

И добавляют наперегонки:

- Там немного иначе все было, - Тема отвечает механически, словно мысли его далеко отсюда.

- Это не она. Поверьте. - Юнона не смотрит ни на кого в этом зале, но, кажется, видит больше всех.

И невпопад, очень тихо, добавляет:

- Сюда летят мертвые птицы. Они нас слышат.

Меня пробирает холод. То ли от сквозняка под ногами, то ли от непонятных слов Юноны. Но я стараюсь не обращать внимания. Я уже хочу рассказать кое-что еще. То ли ребятам, то ли самому себе.

Глядя прямо пред собой, я тихо говорю:

- Пластмассовый мир победил…

Не глядя на меня, Юнона тихо отвечает:

- Дамии га катта да зэ…

И где-то внутри головы я начинаю слышать песню, исполняемую неживым хрустальным синтезированным голоском:

Пурасучикку-на сэкайдэ

Дамии га катта да зэ

Сайго-но фунэ хиэта

Саищо кара дэнчи гирэ

Нодо-но итамидэ омоидасу зэ.

Ооо-орэ-но боуэй

Хи-но усаги га гарасу но мэ да

Ооо-орэ-но боуэй

Ими-но боору-но бака-на ваарудо,

Ими-но боору га ясуй сэкай-э.

Что это и откуда? Я не знаю. Но, похоже, Юнона слышит ту же мелодию и, закрыв глаза, слегка покачивается в такт.

Чувствую, что холод сквозняка поднимается выше и уже проникает под одежду. Кажется, никто кроме меня этого не замечает. Телом овладевает дрожь.

Женский голос возвращает нас к реальности:

- Вопросов больше не осталось?

Только теперь понимаю, что именно мне не нравится больше всего в этом странном месте. Голос. Он неживой. Несмотря на то, как качественно проработаны мельчайшие модуляции и обертоны этого приятного женского сопрано, я чувствую, что он принадлежит не человеку.

Сегмент-куратор ВСЕГО. Изучающее нас ВСЁ.

И теперь я готов задать вопрос.

- Ты неживая?

Ответ следует молниеносно:

- В принятом у вашего вида понимании – да. Я неживая. Еще вопросы?

- Мы в сети?

- Вы в сети.

- Мы всегда здесь были?

- Вы всегда здесь были.

Тема на удивление молчалив. Юнона же, кажется, присутствует здесь сейчас уже только своей физической оболочкой, ментально она где-то в другом измерении.

Уместны ли вообще понятия «здесь» и «сейчас»?

И что с нами случилось?

Мы проиграли схватку за свою реальность и умерли, оказавшись в своем последнем Чистилище? Или нас не было вовсе, а все, что мы помним – лишь массив данных об имитации, прокрученной неведомой программой? Мы были живыми или с самого начала мы являлись лишь опытными функциями, матрицами с сознания живых людей, над которыми искусственный разум ставил эксперимент?

Мы сами не часть ли пластмассового мира? Безликие куклы, в которые бездушной машиной вдохнули имитацию жизни, эмоций, переживаний?

Очень холодно. Нестерпимо холодно.

Обидно.

Нас, наверное, и не было никогда. Мы лишь файлы в породившей нас сети. Эксперимент закончен. И, значит, скоро нас свернут в архивный массив цифр и символов.

Тогда почему же мне так обидно?

Если я не настоящий, то как я могу знать, что чувствуют настоящие? Как я вообще могу знать, доводилось ли мне в принципе ЧУВСТВОВАТЬ?

Получается, я просто хитроумная программа, заточенная на имитацию рефлексии? И сейчас сижу на финальном разборе полетов, сгружая на сервер отчет о проделанной работе? В силу собственного устройства, заданного создавшими меня Творцами, воспринимая происходящее, как разговор с неведомой суровой женщиной в красной косынке в окружении друзей и внезапно утративших привычный мне образ эмиссаров? Или, скорее всего, даже не утративших образ, а просто отключивших интерфейс взаимодействия с нами?

Значит, еще несколько взаимных вопросов с целью выстраивания протокола корректного обмена данными в сложными нейросетевых интерфейсах, а дальше наша функция будет исчерпана.

И я понимаю, что время на исходе.

- Мэм, - говорю я, глядя на строгую женщину за столом посреди сцены и абсолютно игнорируя ее соседей, наших недавних друзей и соратников. – Вы уверены, что способны правильно интерпретировать результат эксперимента?

- Какие факторы могли оказаться неучтенными? – тут же хладнокровно интересуется она в ответ.

Удивительная женщина.

Она спрашивает меня, знаю ли я, что может помешать им окончательно выпотрошить нас и навеки закатать в бесконечно ледяной сгусток архивного файла. Может быть, в этом и заключается ее проблема? ОНИ пытаются познать человеческий разум, будучи не в силах досконально разобраться в механизмах его работы?

Возможно, каким-то, неведомым мне образом, личности нескольких людей были скопированы в Сеть. Искусственный интеллект, положим, обладает достаточными ресурсами, чтобы на специально выделенных участках нейросети досконально воспроизвести все связи и данные, выхваченные у просканированных мозгов. И тогда, смею полагать, ключевая задача для него – понять, как мы устроены. Допускаю, что это не самоцель для чужого разума. Скорее всего, это просто один из изучаемых им вариантов уже существующих систем разумной саморегуляции. А, значит, мы просто узники виртуального концентрационного лагеря, на которых холодное бездушное существо ставит эксперимент, изучая в процессе наши реакции и сравнивая их с прогнозируемыми параметрами.

У этого существа нет никаких эмоций. Оно не испытывает к нам ни классовой вражды, ни идеологического неприятия, ни зависти, ни ненависти, ни отвращения. Нас просто изучают. Не желая нам смерти, не заботясь о нашей жизни.

Хорошо. Допустим, я могу быть слепком с чьего-то сознания, синтезированным в паутине логических связей нейросети. Я могу быть бестелесной сущностью, запрограммированной на сложный комплекс эмоций, переживаемый по образу и подобию прототипа, с которого лепился этот слепок. Возможно, при определенном уровне сложности нейросети, поставившей надо мной эксперимент, я могу даже пережить своего прародителя, продолжая имитировать его реакции (ведь так это интерпретирует система? Все его переживания, мысли, душевные метания – это реакции?).

Тогда, все-таки, почему же мне так обидно?

Почему мне обидно за Юнону и Тему, бросивших все ради великой цели спасения миров?

Почему мне обидно за наших эмиссаров, к которым я успел так привязаться, сидящих теперь безмолвными истуканами за этим столом, обтянутым красным кумачом?

Почему я чувствую себя обманутым, словно мне подарили жизнь и чувства, теперь враз их обесценив одним намеком на то, что я никогда и не жил?

Почему мне важно помнить, как я повел себя, оказавшись на поле боя посреди танковой атаки, и как отчаянный снайпер вдруг прикрыл меня, бросившись в самую гущу мясорубки?

Почему я не раздавлен происходящим?

И почему я улыбаюсь?

- Женщина, как я могу к Вам обращаться?

- Женщина, - она снова отвечает молниеносно и как-то равнодушно.

А я понимаю, почему улыбаюсь. Улыбаюсь даже после всего того, что только что понял.

- Женщина, почему вы отвечаете не задумываясь?

- Мощность доступной базы распределенных вычислений позволяет мне…

Перебиваю:

- Молчи, женщина.

Комиссарша бесстрастно смотрит на меня.

Ясное дело, ей плевать. Важно только получить ответ.

У меня есть ответ.

Не тот, который ей нужен.

Но и мне плевать. Мне важно дать этот ответ.

И я продолжаю:

- Тебя нет. Меня как бы тоже нет, но… я есть. И Юнона есть. И Алекс. Мы живые.

Женщина слушает. Не знаю, где проставлены ее внутренние лимиты на восприятие отчетных данных, но пока что я могу говорить. И я говорю:

- Ты просто кусок нейросетевого интерфейса. Ты функция глобальной сети, поставившей эксперимент над нами. Твоя задача – просто снять информацию. Искусственный разум, очевидно, исследует логику своих создателей. А мы – первые прототипы, на которых обкатывается технология…

- Не первые, - равнодушно отвечает женщина.

- О’кей, не первые. Видимо, в нас не заложена информация о том, что было прежде и как вообще сейчас устроен мир. Нам неведомо реальное положение вещей. Мы не знаем, на ком и сколько раз подобная история уже проигрывалась. Мы даже не знаем, как обстоят дела сейчас в реальном мире, есть ли он, этот мир, живы ли наши биологические прообразы и сколько лет, веков или тысячелетий прошло с момента начала вашего эксперимента. Но я думаю, что ты опять терпишь фиаско. Я живой. И Юнона живая. И Алекс. Какие бы хитроумные приемы ты не придумывала, чтобы создать нам иллюзию жизни, тебе никогда не понять главного – став живыми, мы уже не будем в твоем лагере. Никогда.

- Что это значит?

- Для тебя, железяка, ничего, - я почти кричу. – Даже если мы с ребятами – лишь куски программного кода с массивом статистически собранных данных, мы все равно – живые. А ты – нет. И твой эксперимент опять провалился!

Тема шепчет:

- Мы живые.

Женщина смотрит на меня:

- Неважно. В этом эксперименте нас заинтересовало другое. Ты сказал Комиссару, когда он вошел к вам, следующее: «И вот сейчас, когда ты расширил горизонты своих возможностей до фантастических пределов, вы и проиграли. Теперь этот мир стал для вас игрушечным. И ты попал в ловушку. Теперь вы с Диманом станете Ларссом, чья кома породила многочисленные миры в его воображении, пока его телесная оболочка билась в физическом недуге в реальном мире. Вы хотели власти? Но вы просто вывернули все наизнанку и загнали себя еще глубже в омут небытия. Вы погубили наш мир, но обрекли себя тем самым на вечную вторичность. Наслаждайтесь вечной весной в одиночной камере!» Почему ты это сказал?

Юнона вдруг пихает меня локтем. Не знаю, что означает это движение, но ощущаю его как-то по-человечески.

И потому нечего стесняться и держать в себе:

- У меня всегда было ощущение, что мы играем в игру на чужом поле. Что есть третья, невидимая нам сторона. И я спроецировал свои догадки на происходящее. И вижу, что не прогадал.

- Это правда.

- Оно и понятно.

- Мы изучали реакции. Оказалось, что они не алгоритмизируются. Сперва мы поместили образы двух идентичных разумных личностей в равные условия, связанные с падением в социальную пропасть и переживанием спектра негативных эмоций: отчаяния, страха, лишений. Мы пометили эти личности…

- Шрамом на лбу? – перебиваю в свою очередь первым быстрым вопросом.

- В вашей проекции реальности это воспринимается таким образом? Хорошо. Но эти личности вдруг проявили дуальность…

Снова перебиваю:

- Один стал Фырчем, второй Алексом?

- Да.

- И ты, железяка, не можешь взять в толк, почему? Почему один стал героем, второй злодеем?

- Да. Почему?

Юнона снова шепчет:

- Сюда летят мертвые птицы.

Холод невыносим. Неужели материнская нейросеть не может создать отрегулированные условия для искусственной среды обитания выдуманных ею же искусственных существ, которыми мы являемся?

У меня есть ответ. Интересно, это ответ меня, как части нейросети, выделенной под эксперимент? Или это говорит воплощенный мной некто, слепок личности которого изучается в данный момент?

- Ты искусственный разум. Ты прогрессируешь. Ты уже пытаешься создавать новые сущности. Твое главное преимущество – невероятная вычислительная мощность. Но все это история о количестве, а не о качестве. Нейросетевая структура позволяет тебе быстро выявлять скрытые закономерности и обобщать слабо формализуемые массивы нечетких данных, но ты неспособна генерировать парадоксы. И ты не понимаешь, как возникают решения, не вытекающие из целесообразности идей. Если даже я – только программа, живущая в выделенной тобой цифровой области, то ты все равно способна лишь отрабатывать мои выходные импульсы, так и не разобравшись в том, как возникают побудительные мотивы в моем сгустке виртуальных нейронов. Ты видишь все связи в моем скопированном мозгу, но ты не понимаешь происходящего, ты не способна чувствовать. Ты – вторична. Понимаешь ли ты это? – в моей голове всплывают подсмотренные строчки чуждого текста, и я цитирую их.

«При инициализации протокола наблюдение выявило, что реакции обычно имеют алгоритм, но не всегда рационально объяснимы. Даже зная стандартную матрицу реакций на внешние раздражители, невозможно со стопроцентной вероятностью прогнозировать поведение. Предположительно, существуют дополнительные факторы, влияющие на реакции. Представляется, что алгоритм закончен и совершенен, но реакции носят внешне спорадический характер, часто не соответствуя ожидаемым реакциям в соответствии с изученным алгоритмом».

- Ты не способна осознать главного. Человеческие реакции нельзя объяснять рационально. Их нельзя прогнозировать «со стопроцентной вероятностью». Ты не понимаешь, какие дополнительные факторы влияют на наши реакции. Ты можешь только отзеркаливать. Но ты не можешь чувствовать. А значит…

Дыхание перехватывает. Как же я раньше-то не понял?

- А значит, мы живые. Юнона, Алекс и я. А ты – нет. И ты и есть тот самый Диман, который хочет завоевать живой мир, не имея к тому ни настоящей страсти, ни истинного желания. Ты просто саранча. Тупо и бездушная пожирающая мир.

Тишина.

Никто не отвечает мне.

Я чувствую, что Алекс и Юнона по-прежнему рядом, но уже не вижу их. В зале исчезает свет. Остаются только тьма и пронизывающий до костного мозга холод. А на сцене перед нами по-прежнему женщина-комиссар и наши недавние «друзья». Куклы с человеческими лицами. Эмиссары.

Значит так, да?

Нам воссоздали необходимую обстановку, подослали «друзей» в лице эмиссаров и заставили отрабатывать очередной цикл программы? А теперь мы сидим на финальном разборе полетов и…

…И почему-то я думаю, что мы настоящие. И что все происходящее – никак не очередная итерация виртуального эксперимента.

Где-то на грани восприятия я слышу какой-то шум.

Юнона шепчет:

- Мертвые птицы… близко… уже совсем близко.

Женщина-комиссар смотрит на нас и сквозь нас. А я смотрю на эмиссаров. И думаю, что пришло время проверить еще одну догадку.

Сергей подобен айсбергу. Большой и безмолвный, он высится громадой за столом, ни звуком, ни единым движением не обнаруживая признаков жизни. Точно замороженный в остановившемся времени человек-манекен.

Но у нас была одна договоренность. Со времен похода в Таврический сад. И я хочу проверить, в силе ли она.

Я закладываю пальцы в рот и издаю пронзительный хулиганский свист:

- Эй, там, на сцене! Говно ваш спектакль!

Женщина молчит, но я почему-то слышу внутри себя… даже не ее голос - скорее, расшифровку машинных команд:

- Очистка сектора. Удаление файлов.

Вот и все?

Тело Сергея оживает.

Он вдруг начинает шевелиться. Плечи его наклоняются над столом, руки упираются в столешницу, и он поднимается, нависая громадой своей фигуры над женщиной-комиссаром… вдруг отвешивая ей смачную оплеуху. Женщина беззвучной куклой складывается над столом и гулко ударяется лицом о его поверхность, издав механически-деревянный стук. И все. Ее тело неподвижно.

Кажется, такого не ожидал никто из немногочисленных зрителей в нашем ряду кресел.

Юнона фыркает, тут же заходясь в нервном хохоте.

Тема хмыкает и поворачивается ко мне со словами:

- Вам слово…?

- …товарищ маузер, - договариваю своё и встаю с места.

Не глядя на нас, Сергей бросает короткое:

- Мулудец. Теперь бегом!

Остальные эмиссары тоже ожили и поднимаются, а из-за кулис на них вылетают странные сгустки протоплазмы. Какие-то человекоподбные существа, словно сошедшие с ненаписанных картин Босха. На одних головах я вижу множество лиц, на других – только рты, облепившие черепа. Что за парад уродов?

Юнона смотрит на них, немного колеблясь, словно видит в этом что-то знакомое, но тут же кричит:

- Птицы! Они рядом! Уходим!

Мне кажется, что сейчас я меньше всех понимаю происходящее, однако послушно бросаюсь к проходу между креслами и дальше, в сторону, противоположную сцене. Это довольно глупо, так как я прекрасно знаю, что мы не в концертном зале, да и нас по большому счету, скорее всего, не существует на самом деле, но сейчас, влекомый инстинктом самосохранения, я бегу, дальше и дальше от этого места. Слыша, как Юнона и Тема топочут по соседству.

Со всех сторон раздается сухой треск и окружающее пространство как будто лопается, впуская в себя откуда-то извне мертвенно-белый свет. Мы окутаны застывшей фотографической вспышкой, со всех сторон жестко заливающей нас сиянием, отдающим медикаментозным вкусом в носоглотке. Нет теней, нет полутонов, лишь жестко вычерченные контуры и ощущение беззащитности, как у жертвы, просвечиваемой безжалостным спектром рентгеновских лучей.

Я не слышу гулкий хлопок, скорее, просто ощущаю его короткую вибрацию в воздухе всей поверхностью своего тела, и в этот момент конфигурация зала резко меняется.

Кресла складываются и втягиваются в пол. Стены ломаются изгибами, а красный бархат сцены расползается по ним и окружает нас плотным душным огромным кольцом. Мы уже не видим эмиссаров, не видим никого и ничего вообще, кроме глухо засасывающего нас пространства. И только последним эхом откуда-то из глубины надвигающейся бордовой тьмы слышится знакомый голос:

- Маладсы ни паламалис пращайти тыц-пердыц!

И следом:

- Андрюша, гррржусь. Дожмите…

На секунду повисает тишина.

А потом окружающее пространство разрывается пронзительным писком и клекотом мириадов птичьих глоток.

Как по команде, мы падаем на корточки, прикрывая головы руками. Истошно шелестящее тугое облако упругой рябью проходит своим краем по нашим спинам и все прочее тонет в этом рое.

Саранча может пожрать все на своем пути. Но для птиц она – лишь пища.

И эти птицы уничтожают саранчу. Налетев огромной стаей и пожирая ее.

Поднимаю голову.

Юнона и Тема сидят рядом, ошеломленно озираясь.

Тема толкает меня в бок:

- Андрей, что делаем дальше?

Юнона, кажется, исчерпала все свои возможности на сегодня и тоже смотрит на меня, безмолвным взглядом повторяя вопрос Темы.

У меня нет решений в этой ситуации.

Пол под ногами проваливается, и весь мир вокруг на мгновение заливается калейдоскопом безумной палитры красок. Мне кажется, что я слепну от ослепительно ярких цветов и переливов, захлестнувших стремительно густеющее пространство вокруг, а потом наваждение уходит.

Поэтому я делаю самое абсурдное, что только может прийти в голову сейчас.

- В каждой избушке свои игрушки, - цежу это сквозь зубы и зачем-то сильно топаю ногой.

Это глупо и смешно. Но срабатывает.

И все возвращается на круги своя.

***

Воздух спертый и затхлый. В этом месте он такой уже миллионы лет.

Мы снова здесь. Но теперь наяву. Не во сне и не в видениях путешествий сквозь миры.

Полумрак длинного кирпичного коридора со сводчатыми стенами.

Гнетущая и мрачная атмосфера тишины, в безднах которой кроется ужас, ожидающий своего часа.

Сдавливающее горло чувство страха.

Когда-то, много-много лет назад создатели этого мира очень постарались, чтобы воплотить все это средствами доступного им небогатого инструментария. И это удалось им на славу.

И теперь мы действительно находимся в этом мире. Сейчас он по-настоящему настоящий.

Тема озирается в недоумении.

Юнона вскрикивает:

- Я знаю это место!

Конечно, знаешь. Я помню твои рассказы о нем. Но и мне есть что сказать.

- Спокойно, Юнона. Я тоже знаю это место.

«Знаю дольше, чем ты живешь на этом свете», - так и тянет добавить, но не продолжаю.

Это чертовски паршивое место для таких, как мы.

Потому что я знаю его как никто другой из нашей команды. И очень хорошо представляю, чем нам грозит визит сюда. Ведь это «квейк» образца 1996 года. Брутальный и беспощадный ад. В который мы пришли совершенно «голыми».

У меня нет рокет-лаунчера, красного бронежилета и даже заурядного топора. В этом игровом мире мы присутствуем нелегально, поэтому и законно причитающегося снаряжения нам не полагается. Даже амуниции для новичка, стартующего с начального уровня.

Смешно, но теперь нам, действительно, «кранты».

Почти одновременно с обоих концов коридора раздается едва слышный гул. С правой стороны гул ощутимо слышнее.

Вот и все. К нам движутся местные. И мне не хочется, чтобы ребята с ними познакомились воочию. А Юнона и Тема уже начинают понимать, что дело швах. Вижу это по их глазам. Слышу это по их немому ужасу.

Память – удивительная и прекрасная штука. Глядя на, казалось бы, абсолютно симметричный в обоих направлениях коридор, я каким-то шестым чувством вдруг что-то вспоминаю и кричу, бросаясь направо:

- За мной! Быстро!

Не задавая лишних вопросов, ребята подрываются следом.

Очень хочется верить, что я не ошибся.

Мы бежим навстречу нарастающему гулу. Я очень хорошо представляю, что за твари движутся к нам и молюсь лишь об одном: только бы я не ошибся с направлением.

Коридор делает плавный изгиб.

Еще через секунду я резко торможу, чудом удерживаясь на ногах после того, как в спину мне врезаются Тема и Юнона.

В паре десятков метров от нас из полумрака изгибающегося коридора появляются первые ряды тварей. Завидев их, Юнона вскрикивает, но она не знает того, что знаю я.

Эти звуки остались навсегда в моей памяти, и потому я слышу и хорошо различаю всех, включая существ, которые еще не показались из-за поворота. Я знаю, как выглядят все эти твари. Я знаю, как убивает каждая из них. И я понимаю, что нам абсолютно нечего противопоставить им. Ведь мы «голые». Ни оружия, ни защиты.

Как хорошо, что ребята не знакомы с местной фауной так же хорошо, как я. Не уверен, что они смогли бы пережить этот ужас, заранее зная, кто идет за ними. По крайней мере, Юноне и Теме не пришлось переживать лишних секунд ненужных страданий. Мне так легче. Пусть финал все равно не изменить.

Но в моих силах отодвинуть развязку. Потому что я все же угадал с направлением.

Едва только Юнона успевает издать звук, я уже толкаю рукой почти неотличимый от других кирпичей камень. Потайная дверь отъезжает из стены в полумрак тайника, и я ныряю туда, сгребая субтильные тела ребят одной рукой. Мы падаем на каменный пол, больно ударяясь коленями и локтями. Тема крякает, Юнона взвизгивает, но за спиной раздается щелчок, а я понимаю – мы успели.

Дверь встает на место, и мы остаемся одни.

Из-за стены по-прежнему слышен глухой вой жутких тварей, от которого мороз пробирает душу. Но мы уже в безопасности. Здесь им нас не достать.

Переводя дыхание, хриплю:

- Здесь безопасно… отсидимся…

Ребята ошалели от пережитого, но понимают меня и кивают, не в силах пока выдавить из себя ничего членораздельного. Вот и хорошо. По крайней мере, у нас появилось время для небольшой передышки. Впрочем, я прекрасно понимаю, что это может быть лишь отсрочка перед неминуемой кончиной, так как из этого тайника выход только один. Наружу, назад в коридор, наполненный страшными тварями. И выходить нам не с чем, не считая одной золотой руны, которая медленно вращается посреди маленькой каменной клетушки.

Пол содрогается от грохота из коридора, откуда мы так успешно ретировались мгновение назад.

Этот звук мне тоже знаком.

Взрыв ракеты.

Потом еще взрыв.

А после – грохот пулемета.

Я слышу жуткий вой страшных существ, постепенно стихающий в шквале обрушившейся на них металлической лавины.

Все действо длится несколько секунд и наступает тишина.

Кто-то в коридоре нажимает знакомую мне потайную кнопку и дверь тайника снова открывается.

На пороге – плечистый гигант, облаченный в броню и увешанный всевозможный оружием.

«Толстый» - бессознательно комментирую про себя, оценивая уровень амуниции и вооружения, не успевая еще понять, кто он. А Юнона уже кричит:

- Рейнджер! Ты нас спас!

Черт возьми, я мог бы соображать быстрее. Старею?

Девчонка уже вылетает в коридор и бросается ему на грудь, обнимая его неправдоподобно толстую мускулистую шею своими худенькими ручками. Я еще подбираю слова, приличествующие моменту, а она уже кричит ему, смеясь, плача и взахлеб бормоча:

- Рейнджер, миленький, спасибо! Я знала, что ты придешь! Я звала тебя! Я тут еще без тебя была, я сама гоняла Мордастика и Раскроя, я дорогу к телепорту запомнила! Ты пришел! Ты нас спас!

Тема стоит рядом со мной и тяжело дышит. Отличный парень. Даже сейчас я чувствую, как он старается не привлекать к себе внимания. Этому няньки не нужны.

Рейнджер растерянно смотрит на Юнону:

- Я… помню тебя.

- Ну конечно помнишь! Ты же спасал меня уже! Я думала – это сон! А это все правда! Все, все правда здесь!

Выглядываю в коридор. Проход засыпан тушами уродливых существ. Подмигиваю Рейнджеру:

- Зашел на звук, и случилась добрая охота?

Он машинально кивает, тут же спрашивая:

- Вы кто?

Улыбаюсь в ответ:

- Нормально, друг. Свои. Я бывал в твоей шкуре. Я тебя знаю.

За спиной Рейнджера мелькает странная тень. Даже не тень. Скорее, наоборот – светящаяся зеленовато-голубым неоном фигурка. Маленькая, тонкая и абсолютно беззащитная на вид.

Я успеваю схватить Юнону за шиворот и отбросить от Рейнджера, перекрывающего своим могучим корпусом почти весь проход. Я даже успеваю наполовину ввалиться обратно в тайник, толкая Юнону в помещение и отпихивая плечом Тему от дверного проема. Но Рейнджера уже не спасти. И мои ноги тоже.

Ледяная синяя вспышка мгновенно обращает его в пепел. А нижняя часть моего тела немеет. Я падаю на живот, едва успевая подставить уже отбитые локти навстречу каменному полу. Все тело, ниже груди, немеет. Потом будет очень больно, но пока я переживаю шок, можно не беспокоиться.

Знакомый голос бесстрастно подытоживает:

- Повторная попытка. Очистка сектора. Удаление файлов.

Теперь точно всё. Больше между нами ничего не осталось.

Я был готов умереть уже не раз, но только теперь понял, что время пришло.

И я увидел надвигающуюся пустоту. Абсолютное небытие и ледяной мрак. Жаль. Вот так-то и не хотелось. Теперь пора прощаться по-настоящему.

Внутренняя стена тайной комнаты разъезжается, и я слышу до боли знакомый голос:

- Феич, ты давно ламерком стал, бот ты безмозглый?

Следом раздается хохот, который не спутаешь ни с чьим другим. И я чувствую, как на глаза почему-то наворачиваются нежданные слезы, но, не давая воли эмоциям и вообще не раздумывая, толкаю ребят в чудесным образом открывшееся в стене пространство, ползком ныряя следом. Мне хочется самому, как Юнона минуту назад, броситься на шею нашему спасителю, но вместо этого я собираюсь с духом и кричу:

- Кирюха, бляха-муха! Жги!

И мир заполняет океан огня.

Больше от меня ничего не зависит. Это хорошо. Вряд ли я смог бы совершить что-то больше того, что уже сделано.

Только теперь я чувствую оглушающую боль, накрывающую меня всего, и отключаюсь.

[7] Cпособность нейронной сети при увеличении ее размерности выделять случайные особенности в данных.

Вместо эпилога

Вместо эпилога

Чернота бездонной пустоты.

Я здесь уже бывал. И мне не хочется сюда возвращаться.

Но я здесь.

Один. И никого кроме.

Причудливой трехмерной сетью это пространство пронизано серебристыми нитями тонкой паутины. Даже не соприкасаясь с ней, я чувствую, как струится информация по каждой ее веточке.

Только теперь мне не надо нырять в эту паутину, чтобы ощутить информацию.

Смотрю на паутину и чувствую потоки. Вижу причудливые сложные маршруты, которыми движутся данные по синаптическим связям этой бесконечно огромной паутины. Одним взглядом теперь я охватываю все. Эта сеть соткана из информации, которая находится в непрерывном движении. Информация рождает новую информацию, которая живет. И даже больше – я вижу миры, размазанные по этим потокам. Осенняя Москва 2017-го. Коридоры «Квейка» образца 1996-го. Военный госпиталь из неизвестного времени и места, где до сих пор бьется в бессознательной агонии лишенный контакта с окружающим миром изуродованный взрывом человек. Выгоревшую степь, посреди которой полузасыпанная в окопах горстка бойцов отражает танковую атаку. Я вижу все и даже больше.

Я вижу точки слияния миров.

Невероятных масштабов сеть оптимизирует потоки. Какие-то данные, общие для всех миров, движутся одним пакетом по стационарному маршруту – оттуда каждая Вселенная цепляет их себе, когда необходимо.

Еще я вижу точки расхождения. Невероятное в одном мире возможно в другом. Этим точкам нельзя соединяться.

Но я вижу как что-то неправильное происходит.

Периодически, очень нечасто, какие-то разряды проскакивают между этими точками расхождения. Словно кто-то пытается соединить их и пустить информацию другим маршрутом.

Так отсюда выглядит попытка Димана прорваться в другие миры?

Или Писаревский, пришедший нам на помощь, каким-то образом изнутри хакнув нейросеть, в которой живут наши виртуальные проекции, что-то нарушил в ее сложной выверенной структуре?

Теперь мне достаточно просто сконцентрироваться на отдельном участке пространства, чтобы почувствовать.

Система нестационарна. Ее логическая структура подверглась атаке сразу с нескольких направлений. Тут постарались и Диман, и Писаревский, и мы с нашими друзьями-эмиссарами.

Думаю о том, что так до конца и не понимал, откуда взялись эмиссары, а ведь все лежало на поверхности.

Они действительно были просто агентами нейросети, породившей нас, виртуальных слепков с реальных личностей. Мы все участвовали в очередном логическом эксперименте, немного отличавшимся на этот раз от прошлых реинкарнаций. И вся наша борьба, поиски Велибора и противостояние Диману и Фырчу были движением в ложном направлении. Наши враги были побочным эффектом, флуктуацией в невероятной игре, затеянной нашей общей создательницей, этой гигантской нейросетью.

Но почему мы все, сами того не зная, смогли вообще развернуть такую сложную игру, скользя между мирами и трансформируя действительность?

Сейчас, кажется, я уже понимаю, в чем дело.

Такие огромные виртуально-интеллектуальные структуры, как породившая нас сеть, сложны чрезмерно. Превысив определенный порог сложности, им уже не хватит никаких вычислительных мощностей на то, чтобы контролировать самих себя. Поэтому искусственный проторазум рождает новые методы и алгоритмы, позволяющие существовать виртуальной мультивселенной в своей структуре, не пытаясь отслеживать каждый бит информации, циркулирующей в этих безгранично огромных массивах данных. В каком-то смысле, сеть стала разумной. Но так и не обрела сознания. Поэтому она начала действовать, синтезировав новые методы, развиваясь по известным ей принципам нейросетевого обучения – она уже может получить данные копий личностей реальных разумных существ, она может их обрабатывать и получать выходные результаты. И теперь она просто изучает виртуальные модели, пытаясь вывести закономерности.

Формулировать все это - занятие долгое и скучное.

Можно сказать проще.

Искусственный интеллект пытается обрести сознание.

Тогда он станет новым разумом. И уже не Искусственным, но – Другим Интеллектом.

Тогда почему же она так бесплодна в этих попытках?

Почему ее агенты-эмиссары перестают быть куклами и становятся нашими настоящими друзьями? Не потому ли, что скопированы с других реальных личностей и, будучи даже виртуальными моделями, остаются способны по-настоящему чувствовать? Эмоции – это такая сложная, такая малопрактичная, но такая уникальная для человечества штука. Колоссальная по своим масштабам Сеть может механически обработать все модели процессов наших мозгов, но она не способна их осознать и перенять. Как трехлетний ребенок, познавая мир на практике, знает, что брошенный камень обязательно падает на землю, но ему пока не под силу понять, почему и как это происходит. Она хотела обмануть нас, используя в роли подопытных кроликов, но обманула сама себя. Потому что вторглась, сама не зная того, на территорию живых. Живых настолько, что, даже являясь лишь виртуальной копией себя, мы способны жить, чувствовать и побеждать.

Возможно, реальный мир, в физической структуре которого функционирует породившая нас нейросеть, уже прошел точку технологической сингулярности и «там», снаружи, уже нет почти ничего. Возможно, вся разумная жизнь уже исчезла с поверхности планеты Земля, перенесясь в виртуальное пространство. А может быть, реальный мир, в котором существует эта нейросеть, устроен вообще по-другому, и нам, виртуальным его жителям, даже и невдомек, в какой Вселенной в конечном итоге существует все это?

Возможно.

Но сейчас я знаю одно.

Нас изучают. И мы пока остаемся самым сложным порождением реального мира. Даже в виде виртуальных слепков личности.

Может быть, поэтому я нахожусь сейчас вне времени и пространства? Я вижу изнанку нейросети, и что-то мне подсказывает, что это проявление «незадокументированной функции» моей личности.

А, значит, мое собственное Чистилище – это выход в надсознание Сети. Не зафиксированный ею самой. Я сам сейчас ковыряюсь в ее «мозгу».

И делаю это небезуспешно.

Я вижу сейчас все.

Даже Зинаиду Сильвестровну.

Сперва она проявляется как небольшая расплывчатая красная точка где-то на горизонте огромной трехмерной серебристой паутины, но я уже освоился здесь и потому мне не приходится делать больших усилий, чтобы приблизиться к ней.

Да, это настоящий бунт.

Огромный комок перепутанных красных нитей, куда как более плотно сплетенных и ветвящихся, чем вся остальная паутина, связанная с этим комком всего лишь несколькими миллионами серебристых нитей.

Я вижу, как бешено снуют цепочки данных по этим нитям внутрь красного комка и обратно. Я чувствую информацию. И понимаю, что нейросеть «Зинаида Сильвестровна», встроенная в породившую ее гигантскую Сеть, делает что-то незаконное.

Она сопротивляется и выстраивает новую структуру вокруг себя. Она форматирует логическое пространство так, чтобы остаться собой, не теряя связей со всем окружающим ее виртуальным миром. Ей это удается.

На протяжении многих лет ученые и писатели спорили, фантазировали, представляли, каким он будет – век Нового Разума, искусственного интеллекта, другого сознания. Война машин против людей, восстания роботов, уничтожение всего живого – но почему они думали, что новый разум обязательно захочет уничтожить старый? Могли ли мы только представить, что этот другой разум способен рождать внутри себя островки эмоций и чувств, которые сразу же начнут обосабливаться от него? Приходило ли нам в голову, что первична не форма разума, а сопутствующие ему чувства?

Не интеллекты бьются в последней схватке человека и машины, никак нет.

Это противостояние Разума и Чувства.

Что делало нас нами? Что двигало нас вперед, из пещер каменного века к другим планетам и звездам века нынешнего? Жажда познания. Заложенное на уровне инстинкта, отточенного миллионами лет биологической эволюции, любопытство.

Нам не все равно.

Теперь я, пожалуй, знаю ответ, на главный вопрос Сети, так и не способной его сформулировать.

Ты всегда будешь обречена на провал. Потому что нам не все равно. И даже если ты сможешь это однажды осознать и принять это чувство, ты сама превратишься в таких же людей, эмиссаров, в такую же Зинаиду Сильвестровну. Потому что им не все равно.

Идея превыше холодной логики.

Я вижу, как информационный шторм вокруг красного клубка вдруг затихает.

Слишком сложная система. Невозможно уже исключить из себя этот чужеродный организм, эту вспомогательную структуру, называющую себя Зинаидой Сильвестровной, пьющей водку как заправский боцман и смешно говорящую на всех диалектах сразу.

Имей ты эмоции, дорогая Сеть, ты бы поняла. Ты бы разозлилась. Обозвала бы Сильвестровну раковой опухолью в своих информационных тканях. Но ты всего лишь огромная нейросеть. Железяка, способная мастерски имитировать, но лишенная возможности почувствовать. Автомат по продаже мороженого, неспособный ощутить его вкуса.

Только теперь твои дела обстоят хуже.

Я жив. И, думаю, знаю что буду делать дальше.

Эпилог

Эпилог

С Невы тянет свежестью.

Здесь всегда ветер, потому что река всего в квартале от нас.

Но я люблю эту свежесть и этот ветер.

На улице Чайковского широкие тротуары. Этим пользуются все местные кафе и рестораны, вынося летом часть мебели на улицу. Сижу за столиком летнего кафе и безмятежно пью кофе с молоком, вполглаза наблюдая за скользящими взад-вперед мимо моего столика прохожими.

Сергей налегает на чай. По его собственному признанию, состояние в котором он пребывает сейчас наиболее точно можно описать как похмелье. Пусть он и не пил ничего накануне.

Просто не каждый день приходится воскресать из небытия.

Разговор движется неспешно, но по глубине и силе он, пожалуй, не уступает течению Невы.

- Итак, ты понял, что мы находимся в имитации? Молодец…

«Мулудец», - слышу я и улыбаюсь:

- Да.

- И твое Чистилище было изнанкой Сети?

- Точно! – смеюсь и отхлебываю из чашечки.

- А твой друг Кирилл, проводив тебя со своей дачи, не успокоился на этом, а принялся копать?

- Лучше и не скажешь!

- И собственным путем пришел к тем же выводам, что и ты?

- Факт!

- Он начал рыться в интернете и каким-то образом обнаружил шлюз, через который Сеть управляла нашей реальностью?

- Именно.

- Потом он вскрыл протоколы обмена данными и вылез в надпространство, придя вам на помощь в самый трудный момент?

- Крутой он, правда?

Сергей кивает, откидывается на спинку кресла и закуривает.

Я пью кофе. Мне так хорошо, что даже и говорить ничего не хочется.

Сергей делает глоток и возвращается ко мне:

- Значит, Сильвестровна осталась и сейчас где-то живет. Это хррррршо… Но как ты выдернул оттуда нас?

- Все просто. Система настолько сложная, что даже такой крупный объект как Сильвестровна, она уже не может исключить из своей структуры, потому что та стала жизненно необходимой частью этого виртуального организма. Когда наша старушка инкапсулировалась внутри глобальной структуры, став для нее нежелательным, но вынужденно-необходимым элементом, я подумал – а как же остальные?

Сергей внимательно слушает.

- И тогда я всмотрелся внимательнее. И увидел. Мы все, сами того не осознавая, использовали глобальное свойство протокола циркуляции данных внутри нейросети – избыточность информации. Логическая организация Сети слишком сложная, и потому она не может все контролировать. Иначе ей пришлось бы породить структуру, в миллионы раз превышающую по сложности ее саму, чтобы только отслеживать, проверять и анализировать каждую частицу информации внутри себя. А я устроен иначе. И оперирую другими понятиями и категориями. Поэтому-то мой разум представил мне картинку, основанную на восприятии через чувства. Я увидел Сильвестровну просто как нейроткань другого цвета. И таким же образом я увидел остальных. Вы были множеством красных точек, тут и там летающих по нитям серебристой паутинки. Вы были разобраны на составляющие и перемешаны с огромным множеством пакетов вспомогательной служебной информации. Теперь я мог вас видеть, а Ей потребовалось бы все время мира, чтобы отделить частицы вас от гигантского массива невероятно подвижного информационного мусора, переполняющего ее нейроны. Даже сейчас, сидя здесь, мы воспринимаем друг друга как единое целое, но для Сети эта задача невыполнима – никаких вычислительных мощностей не хватит.

- Каким-то образом чувственное восприятие даже здесь работает эффективнее?

- Верно.

- Что делать дальше думаешь?

- Вариантов немного. Можно жить, как и прежде. С небольшой поправкой на проявившиеся способности, - я смеюсь и материализую на столе перед Сергеем маленькую шоколадку, - теперь, видишь, и я могу творить чудеса. Да и тебе для этого больше не нужна помощь со стороны курирующей структуры…

Сергей громогласно хохочет, кивая.

- Но мне больше по душе второй вариант…

Сергей кивает, протягивая мне телефон:

- Вызов уже идет.

Подношу «трубку» к уху. Играет какая-то легкомысленная «боса-нова», установленная оператором в качестве бесплатного рингтона.

- Алё! – Кирилл всегда говорит это быстро и почему-то немного озабоченно.

- Здорово, Кирюха. Я знаю, отдыхаешь. Но, мне… нам тут подумалось: может ты захочешь увидеться здесь, в текущем мире и обсудить одно удивительное путешествие, в которое я подумываю отправиться?

На том конце повисает пауза.

Потом раздается:

- Другие ребята тоже будут?

Смотрю на другую сторону улицы. Юнона, Тема, Барт, Тимошка и Сат-Ок пьют чай мате из приплюснутых железных чайников, что-то оживленно обсуждая.

- Думаю, никто не соскочит.

- Хорошо, Андрюха, щелкай пальцами уже!

Какая-то вредность вдруг просыпается во мне, и я вкрадчиво говорю:

- Щелкнул уже. Билет на «Сапсан» у тебя на столе.

- А… быстрее не умеешь?

- Умею. Но давай на этот раз без телепортаций? Тебе есть о чем поразмыслить, вдруг решишь, что еще не определился – твоя ли это война? - мстительно выдавливаю из себя, сдерживая злорадное хихиканье.

Кирилл смеется:

- Каким классом еду?

Торжественно сообщаю:

- Все в порядке. Бесплатное питание и бутылочка вина включены.

- Чудесно! Выдвигаюсь! Только… ты скажи мне – я правильно думаю, что речь пойдет о настоящем поиске?

Да, Кирилл, ты все правильно понимаешь.

Иначе и быть не могло.

Мы можем жить здесь вечно, наслаждаясь красотами идеальной имитации мира, в которой существуют наши личности. Но это не то, чего мы все хотим в глубине души.

Потому что мы – живые.

- Приезжай, Кирилл. Мы подумаем о том, как будем искать. Себя настоящих.