Так и было

Пролог

ТАК И БЫЛО

© Андрей Дорофеев, автор

© С.Колесников, илл. обл.

Москва, 2001

Пролог

Москва 2001 года.

На дворе – закат «девяностых». На обломках старого мира буйно расцвела новая постсоветская реальность, со всеми ее плюсами и минусами, практически неограниченной свободой делать что хочешь, и неограниченной вероятностью самому стать жертвой этой свободы. Бандиты уже перекрашиваются в добропорядочных бизнесменов, выпускники технических ВУЗов для дипломных расчетов уже сменили логарифмические линейки и калькуляторы на персональные компьютеры.

На смену кустарной любительской компьютерной сети FidoNet пришла всемирная сеть Internet, но гигантские IT–корпорации еще не захватили мировые рынки и не контролируют сознание людей. Отчасти это связано со слабо развитыми коммуникациями: Wi–Fi уже изобретен, но до внедрения технологии – годы и годы; интернет по выделенному каналу – малодоступная роскошь; веб–серферы используют аналоговые модемы – устройства, позволяющие соединяться с Сетью через телефонные АТС, главным минусом такой технологии являются невысокая скорость соединения и невозможность общаться по телефону, пока линия занята модемом.

Смартфонов не существует. Стоимость мобильных телефонов (их чаще называют «сотовый») и тарифы на связь выдают очень и очень небедных буржуа в каждом счастливом обладателе заветной «трубки» с торчащей из нее антеннкой.

Из доступных мессенджеров – только сервис SMS (для везунчиков с «сотовыми») и так называемые «интернет–пейджеры» – ICQ, E–Line, QIP и им подобные (для обладателей компьютеров).

Ноутбук практически такая же роскошь, как мобильный телефон, а вот стационарные домашние компьютеры уже доступны немалому количеству граждан. Многие домашние кабинеты щеголяют клавиатурами, тяжелыми системными блоками и еще более тяжелыми 13– или 14–дюймовыми мониторами, больше похожими на маленькие телевизоры с электронно–лучевой трубкой (плоские ЖК–мониторы пока тоже дороги).

На этих компьютерах люди выходят в Интернет, читают первые электронные книги (пока что, впрочем, чаще в виде TXT–файлов) и, конечно же, играют. В числе самых популярных игр – стратегическая игрушка StarCraft, в которой игрок «взглядом сверху» управляет межпланетной борьбой между тремя звездными расами и «стрелялка» Quake, война на уничтожение всего живого от «первого лица», где игрок бегает по мрачным коридорам Ада и отстреливает населяющих их жутких тварей. По нынешним временам – графика отвратительна, но ничего круче на тот момент свет еще не видывал.

Windows уже стала основной операционной системой для пользователей, но отдельные энтузиасты еще работают на Linux и прочих UNIX–подобных оболочках. И термин «мастдай», сокращенное от «Windows must die» еще всем понятен и однозначно воспринимаем, как сленговое название «винды».

В целом, средний обыватель еще далек от цифровых технологий, и это его счастливое неведение сильно упрощает жизнь первопроходцам электронного мира, избавленным от необходимости терпеть такое соседство.

Корпоративного рабства как явления еще нет, хотя многие собственники бизнесов уже пытаются заворачивать гайки в своих конторах в силу собственного разумения того, как надо вести бизнес «по–западному».

Не существует якки, хипстеров, гиков, стартаперов, молодых безмозглых чиновников и пожилых премудрых дауншифтеров. Старые субкультуры разжижились, новые еще не родились. Понятие «тренд» еще не в тренде.

Старый порядок советского мироустройства окончательно канул в небытие. Повсюду пульсирует новая жизнь, но какой она будет – еще никто не знает. Люди уже перестроились и живут «девяностыми», но и «девяностые» незаметно уходят.

Это было счастливое время, когда История стояла на перепутье, и каждый из нас вместе с ней мог шагнуть на одну из дорог, выбрать свой собственный Путь.

Так и было

Все события, описанные ниже, являются подлинными и лишь отчасти приукрашенными авторской мыслью. Совпадений с реальными и всем известными фактами нет и быть не может.

Белым шелком закружила мгла…

Д.Озерский

Туман не стелился. Он окутал поле и деревья, скрыл под собой редкие строения, утопил воздух в неподвижной мгле.

157-й полк застыл во мраке.

Велибор шел по расположению части, чавкая сапогами по грязи. Костры не жгли, опасаясь обстрелов. Зябкие тени мелькали во мгле, изредка подсвечиваемые огоньками папирос. Солдаты сидели небольшими кучками, вполголоса переговариваясь. За последние два месяца погода впервые улыбнулась им. Жизнь и смерть застыли в сонливом молчании. Октябрьский воздух дышал теплым паром. Последняя ночь запоздалого бабьего лета продлила многим жизнь еще на одни сутки. В шестистах метрах западнее застыла линия фронта. Еще девятьюстами метрами западнее, по оперативным данным, стояли регулярные части противника. Час назад туда ушел разведвзвод.

Вероятнее всего, когда-то здесь располагались временные летние лагеря подготовки десантно–штурмовых бригад, построенные уже после начала войны. Покосившиеся деревянные бараки, частью растащенные на дрова, тут и там сиротливо торчащие средь жухлой травы и мертвого кустарника, поржавевшие остатки нехитрой солдатской утвари, заросшие кострища. По всей видимости, однажды случилась атака с воздуха и ДШБ не стало. Сгнившие бревна были изглоданы плесенью и осколками фугаса. В земле белели человеческие кости, валялось тухлое тряпье, лоскутья рваной кирзы, однажды перемешанные с холодной землей и почти заросшие умирающей уже зеленью.

Голод крутил желудок.

Полевая кухня была потеряна на переправе неделю назад, когда повара, лошадь и телегу с остатками жратвы разбросало по берегу прямым попаданием осколочно-фугасного снаряда.

Два дня назад им посчастливилось отбить у противника две машины с провизией – двадцать мешков поеденной мышами сечки, восемь ящиков тушенки и бочонок водки. Эти два дня бойцы успели покормиться, а сегодня утром была съедена последняя пайка жидкого варева, немного отдающего мясным.

После пятнадцатикилометрового перехода был дан приказ к привалу, и полк расположился на отдых в ожидании завтрашнего боя.

Сгорбленные, изможденные солдаты, обняв отполированные до блеска приклады винтовок, жадно затягивались вонючим самосадом. Сто лет назад потухшие глаза, распухшие конечности, разбитые черепа, опущенные плечи.

Впереди замаячила палатка офицеров. Из–под влажного полога доносились приглушенные голоса. Два лейтенанта и капитан готовились к завтрашнему дню. Велибор знал, чем он закончится для большинства из его бойцов.

– Проходите, лейтенант.

Велибор вполз под хлюпающий брезент. Все уже были в сборе. Капитан заговорил.

– Согласно развединформации противник расположился на том берегу реки, на плоскогорье. Численность – около двухсот пятидесяти человек. За последние шесть дней массированного наступления по всей линии фронта вражеские войска были рассеяны и частью дезорганизованы…

Велибор знал, каково реальное положение дел. Обе стороны были измождены двухгодовалым противостоянием. За оперативными сводками с фронта стояли откормленные военные журналисты, не приближавшиеся к местам боевым действий ближе, чем на тридцать–сорок километров. Бодрые отчеты тыловых служак шли передовицами в газеты. Эти ребята получали усиленный паек и медали «За храбрость» и «За верность в служении отечеству». В тылу гремели марши, демонстрации и концерты в поддержку бравых солдат, разящих врага в пух и прах. В это время люди заживо гнили в окопах. Понос, дизентерия, хронический недосып и постоянный голод. Солдаты забыли, что такое чистое белье, горячая вода и мыло, пшеничный хлеб и сухая одежда.

– Противник не подозревает, что мы стоим под боком. Он ожидает, что после форсирования переправы через Вислу наши войска постараются закрепиться и окопаться на захваченной территории. По его мнению, мы будем подтягивать подкрепление, чтобы не быть отброшенными контратакой назад. Согласно информации из штаба, к разбитым частям армии Хоррса движутся соединения союзников. Через два дня здесь будет ад. Если мы не отобьем у врага возвышенность, нас погонят, как ослов, назад и назад, обратно по щедро политой нашей кровью земле, до самых дальних рубежей и тогда придется начинать все с начала. Если будет кому начинать…

Капитан, кажется, входил в раж. Он был хороший офицер, в бою не прятался в окопах, довольно сносно стрелял и не брезговал есть из общего котла. Была у него слабость – любил много и красиво говорить. Говорят, в юности он мечтал стать писателем, он и сейчас таскал с собой какие-то тетрадки и временами что-то черкал в них. Но семья жила бедно, родители отдали парня в военно–кадетское училище, где ему были обеспечены кормежка и обмундирование, а за год до выпуска грянула война. Вместе с сотнями недоученных ребят их погнали на фронт. Он оказался в числе немногих счастливчиков, которым удалось выжить после первых шести месяцев. Еще через полгода от его роты осталось три человека, и он в чине капитана принял командование здесь. За это время состав роты бесчисленное множество раз менялся, отчасти в результате жестоких боев, но в большей степени из-за той же дизентерии, холеры и бесконечных артобстрелов. Как и капитану, Велибору пока удавалось остаться в живых.

– Подмога идет. Пока же на нас лежит героическая задача – обеспечить плацдарм для дальнейшего наступления. В четыре тридцать мы выходим вперед, и к обеду местность будет принадлежать нам. На нашей стороне – внезапность наступления, растерянность и усталость врага, а также этот туман. Мы подойдем вплотную и ударим. А потом останется только окопаться и ждать, когда подойдут наши.

«Если будет, кому окапываться», – подумалось Велибору. Капитан и сам вряд ли верил в то, о чем он говорил, но деваться ему было некуда. Приказ есть приказ. Конечно, эти три дня они наступали, но рано или поздно это должно было закончиться. Уже полгода земля в прифронтовой зоне переходила из рук в руки, а на решительный прорыв с наступлением по всей линии фронта ни у одной из сторон не было сил.

Командиры потянулись к выходу.

Солдаты сбились в кучки, дрожа в предутреннем тумане. Больше всего они напоминали скот перед убоем. Оборванные, измученные бесконечными боями, долгими переходами и ожиданием смерти. Со временем, правда, мысли о смерти уходили, жизнь превращалась в тупое существование – в ничто. Мозг отключался. Даже артобстрелы пережидались в молчаливом ожидании, а ведь поначалу ребята делали в штаны и, теряя голову, некоторые «холерики», как называл их капитан, начинали в панике метаться под шквалом фугасов. Те, кого удавалось вовремя схватить и удержать, большей частью выживали, если не случалось прямого попадания в укрытие. Люди гибли как муравьи, потому смерть переставала пугать…

…Когда утренний холод стал почти нестерпимым, бойцы вышли в наступление.

Туман рассеялся, но до рассвета было далеко. Моросил холодный дождь. Солдаты плелись в бой. Люди в изорванных, лохмотьями свисающих ХБ тяжело шагали по раскисшей грязи, волоча на себе мешки с вещами и боеприпасами. Винтовки болтались в озябших руках, негнущиеся ноги месили ледяной суглинок. Велибор видел это сотни раз. На войне перестаешь думать, что будет потом, ведь никто не знает, что случится через час и даже через минуту. Вот ты есть, а вот тебя нет. Кто не погиб, идет дальше навстречу смерти.

– Давайте, ребятки, скоро все закончится, – пробормотал он себе в воротник.

С холма открыли огонь. Солдаты прибавили темп.

Важно было преодолеть эти метры.

Первые люди рухнули наземь.

А потом завертелось.

Быстро редеющий 157–й полк ковылял навстречу смерти, ожесточенно вгрызаясь в воздух горячим свинцом и белым паром. Скорость решала все. Противники сближались, стремясь выбить максимальное количество боевых единиц врага перед лобовым столкновением. Хотелось упасть, найти прикрытие и затаиться. Но остановиться означало смерть. Свернуть означало смерть. Оставалось только идти ей навстречу, надеясь победить её.

Их разделяло менее ста метров.

Человек сорок осталось позади. Среди них был и капитан с лопнувшим черепом. Уже видны были лица солдат противника.

Взвод Велибора накрыл огневую точку. На несколько секунд станковый пулемет умолк, закипела вода в кожухе, и этого хватило, чтобы подобраться ближе и забросать его гранатами. Еще шестеро уже не увидели этого.

Враг смешался. Остатки полка врезались в изрешеченный пулями лагерь.

Вонючий пороховой дым синей пеленой окутал плоскогорье. Поскальзываясь в кровянистой земле и спотыкаясь о трупы, люди втыкали друг в друга штыки.

Еще рывок – и плоскогорье было взято.

Сто семьдесят шесть человек вместе с Велибором вышли из боя. Приказ был выполнен.

Очень хотелось есть и пить.

К вечеру, окопавшись и похоронив мертвых, солдаты расположились на отдых.

***

Машина завелась с полоборота. С негромким спортивным рокотанием заработал движок, и Диман сорвался с места. Низко прижимаясь к асфальту, BMW ALPINA D10 BiTurbo вырулила со двора и вылетела на Ленинский проспект. Музыку Диман ставил по рекомендации пацанов, в хорошей конторе с диковинным погонялом «Vox Celesta», а потому Миша Круг звучал как никогда задушевно и четко, будто бы сейчас он исполнял, сидя прямо на капоте перед Диманом. Дела ладились, и это было клево.

Диман видел ментов с жезлами, но это мало его трогало. Когда у тебя «бэха» девятого (то бишь, 1999-го) года с номерами (а «номера» – это когда «о 999 оо»), в кармане ФСОшная ксива, а в бумажнике пачка баксов, загоняться не стоит.

Программа на сегодня была такая: перетереть калачи с Петровичем, потом – качалка и сауна, а вечером – на Красную Пресню к пацанам, в «Доллз» намечались посиделки с телками из агентства Славы Зайцева.

Было теплое летнее субботнее утро, время, когда честные граждане (читай – лохи) отдыхали после недели праведных трудов. Вот, натужно скрипя, старая шестерка попыталась перестроиться в левый ряд и обогнать Димана. Пузатый дядька с толстозадой женой и очкастой дочкой, по всему видать, ехал на дачу в ближнее Подмосковье. Диман с любопытством отсмотрел их в открытое окошко, а потом чуть-чуть поддал газу. «Шаха» с резким ускорением переместилась в поле зрения зеркал заднего вида. Диман видел одутловатую красную рожу дачника и готов был побиться об заклад, что на заднем сиденье рядом с вызревающим прыщавым созданием сопел какой-нибудь мопс или болонка. Красота, мать твою, добрая московская семья и все прочее. Диман заржал, а потом взял левее и резко дал по тормозам. Как завизжали тормозные колодки у этого корыта! В зеркале он увидел враз побелевшее лицо добротного отца семейства и так же расцвеченную физиономию его слоноподобной супруги.

– Во уроды, а! – радостно прогоготал он.

Нет, день определенно задавался.

Еще газу, еще тормоз. Еще газу, еще тормоз.

«Шаха» дергалась и отчаянно тарахтела, мужик что-то бормотал под нос.

Ага, не нравится.

Диман вернулся в правый ряд и притормозил так, чтобы сравняться с машиной. Мужик за рулем был белее ваты. Поблескивали в лучах ласкового солнышка дочкины очочки.

– Ты че, кабан? – заорал Диман. – Ты куда прешь, мудак???

Будь мужик хамелеоном, наверное крапинкой бы покрылся.

Дядя поддал газу, Диман играючи вновь сравнялся с ним, опасно сблизившись бортами машин.

– Я тебя спрашиваю?

Супруга отсутствующе-отстраненно смотрела вперед.

– Нарожал дебилов!

Мужик растерянно повернулся и как-то беспомощно развел руками, извини мол.

– Ты не крысу свою брюхатую лапай, а на дорогу смотри!

Диман счастливо гоготал.

Семейка понуро скукожилась.

А теперь – вперед!

Взвыл турбонаддув, и Диман навсегда исчез из жизни униженных насекомых.

Диман вылетел на Проспект мира. Петрович жил в Свиблово. Три минуты езды.

И тут что-то глухо треснуло в радиатор. Что-то темное мелькнуло справа.

«Бэха» встала как вкопанная. Диман выскочил из кабины и метнулся к передку машины. Правая фара покрылась сетью трещин, кусок радиатора был вмят и край капота неестественно приподнят. Потом он посмотрел назад. На дороге лежал человек в грязной телогрейке и сомнамбулически загребал воздух правой рукой.

– … твою мать!

Человек шевелился. Значит, живой. Диман огляделся. Ментов поблизости не видно. Народ заинтересовался было, но, узрев внушительную фигуру Димана, вновь рванулся по своим делам. Диман подошел к лежащему.

– Ты че, бомжара, не видишь, куда прешь?

Судя по всему, виновник торжества мало что мог видеть и слышать. Скорее всего даже, он не понимал где он и что с ним. Он только бессмысленно смотрел куда-то вперед и что-то бессвязно бормотал.

Недолго думая, Диман подхватил его и потащил в машину. Черт с ним с салоном, на станции техобслуживания ототрут.

– В больницу я его везу, – кинул в сторону прохожих.

Народ молчаливо согласился. Да и хрен с ним, с народом.

Брезгливо морщась, Диман открыл заднюю дверь и впихнул мягкое тело в салон. Бомж покорно растянулся на полу. От него исходила жуткая вонища.

Диман резко стартовал. Номера номерами, но машина помята, а в салоне человек покалеченный. Благо до поворота на Свиблово постов нет, а по дороге можно будет его где-нибудь выкинуть.

Да вот только больно много машин вокруг.

***

К ночи опять спустился туман.

Час назад закончили хоронить солдат, сбросив тела в наспех вырытые братские могилы.

Что-то нехорошее было в ночной тишине. Эта земля была чужая, и все здесь было чужое. Солдаты приумолкли. Дальше ходу не было, назад тоже. Был дан приказ: держать позицию. 157–й полк готовил плацдарм для наступления подходящих войск.

Велибор сидел на обломках разбитого дота и курил. Дым сквозился через пальцы, размазывая желтый никотин по заскорузлой и обветренной руке.

Быстро загустело сыростью.

Как-то так получилось, что Велибор держался особняком, он редко общался с бойцами, только в случае служебной необходимости, да и то говорил крайне неохотно, словно экономя слова. В минуты отдыха он предпочитал быть наедине с самим собой. Война – это что-то омерзительно уродливое, сопряженное с постоянными тяготами пути и постоянным страданием. Единственное, что облагораживает её мрачный лик – необыкновенное чувство сплоченности, рождающееся в людях. Она все меняет. Неважно кем ты был до войны, неважно каков ты с виду. Эти условности исчезают моментально, стоит только влезть в истертую униформу и нахлобучить огромную каску. Это нисколько не походит на образ тех солдат-героев, который рисуется гражданским. Это больше напоминает толпу заключенных. Людей гонят на смерть, и они покорным стадом идут прямиком навстречу верной гибели. Поначалу – это вбитый в подсознании еще в подготовительных лагерях инстинктивный ужас перед ослушанием офицерского приказа, который сильнее даже страха смерти, потом это просто привычка. А со временем замечаешь, что нельзя не идти со всеми. Нельзя оставить товарищей под пулями. Когда начинаешь ценить свою жизнь не больше, чем жизнь соседа. Не во имя самопожертвования ради высших идеалов, а просто потому, что ребята не раз подставляли тебе свое плечо и ты знаешь, что иначе и быть не может, и ты самим собой разумеющимся фактом утверждаешься боевой единицей. Вот тогда-то некогда хлипкие и не находившие себя в мирной жизни астматичные юноши проявляют чудеса героизма, вытаскивая раненых или даже мертвых товарищей (а то и совершенно незнакомых им людей) из мясорубок полевых сражений, когда и сам, возможно, через мгновение будешь перемешан с землей и останками некогда убиенных, а ныне уже разложившихся людей, ошметки плоти и одежды которых щедро удобряют землю под твоими ногами. Здесь не существует суетности мирной жизни.

Бойцы дивились Велибору. Он не был жесток с подчиненными, он не пытался угодить начальству, при этом он не был ни скромником, ни гордецом. Что вело его вперед? Никто не знал. У него не было друзей, а на войне очень трудно без друзей, пусть и друзей на миг, на час, на день, до тех пор, пока они не останутся лежать в земле, а их место займут другие. А у него их не было. Он мог сутками молчать, не глядя ни на кого. Сидел в одной позе и, казалось, смотрит не перед собой, а внутрь. Ладно бы еще писал что-нибудь, были тут такие, у кого просыпалась бездна талантов и, как это бывает у пожизненно заключенных, они с головой уходили каждый в свое. Кто-то музицировал, пусть и ложкой о миску, кто-то сочинял печальные стихи, изводя тонны ценной для измученных постоянным несварением людей бумаги на свои более чем посредственные опусы, а Велибор просто молчал и все.

Однажды они пролежали двое суток в окопах под прицельным огнем и все это время из воронки сотней метров ближе к противнику раздавались истошные стоны раненой кавалерийской лошади, настолько страшные, что у бывалых бойцов мороз по коже шел. Она никак не могла умереть, по всей видимости осколком ей пропороло брюхо и она свалилась в воронку, где и лежала, терзаемая непередаваемой мукой. Первый день её почти не было слышно за воем и разрывами снарядов, но когда к вечеру орудийный обстрел начал стихать, её почти человеческое стенание зазвучало очень отчетливо. Часам к трем ночи люди были близки к помешательству. Кто-то пытался высунуться и пристрелить её, но, во-первых, воронка была достаточно глубока, чтобы скрыть её от пуль, а во-вторых, любое движение вызывало плотный огонь противника и не то что приблизиться к ней – просто задержаться снаружи означало верную смерть. С рассветом обстрел вновь усилился, а к вечеру она, мучимая жаждой и болью, почти умолкла. Почти. Её тихие жалобные, похожие на детские, вздохи еще больше резали человеческий слух.

Вот тогда это и случилось.

В какой-то момент в секундной паузе между грохотом разрывов снарядов и мучительными стонами животного люди услышали тяжёлое дыхание ползущего к воронке Велибора. Где-то раздался хлопок, шипение и пространство озарилось неровным красным светом от пущенной осветительной ракеты. И тут же шквал огня обрушился на него.

Тогда он встал и побежал вперед.

Что было дальше, никто не знал. С новой силой завыли снаряды и пули, в окопы посыпалась земля, и все вновь съежились в дрожащие клубки.

Потом все стихло.

В абсолютной тишине прозвучал один-единственный выстрел. Кто-то выглянул из окопа, потом еще и еще. Где-то вдали виднелись укрепления противника. Там белыми пятнами маячили лица. Руки сжимали винтовки, но никто не стрелял.

От воронки назад к окопам устало шел Велибор, глядя куда-то вперед, за спины оторопевших солдат.

Лошадь больше не стонала.

А Велибор шагал, не видя ничего, опустив плечи и держа в руке дымящийся пистолет, провожаемый безмолвными глазами с той и другой стороны.

***

Диман свернул с Проспекта Мира и начал заворачивать под мост, потом, чуть не доехав, взял вправо и остановился у придорожных деревьев. Сквозь ветви было видно, как отходит электричка от платформы «Северянин».

Он обогнул покалеченный передок своего авто, открыл заднюю дверь и подцепил бомжа за шиворот с целью вытащить его в близлежащие кусты. Тот был жив и хрипло дышал, роняя тягучие ниточки слюны на резиновый коврик.

– Фу, мерзота, всю машину обгадил…

И вдруг бомж перехватил руку и сжал его кисть. Диман физически ощутил, как трещит лучезапястная кость. От боли, а еще больше – от удивления, трехмиллиметровые волосы Димана встали дыбом, а потом он увидел глаза бомжа.

Противная волна щекотно прокатилась из-за ушей к самому копчику, и Димана захлестнул необъяснимый первобытный страх.

Тяжелый взгляд, казалось, пробил его черепную коробку и раскаленным буром вошел в его мозг.

– Да, ты что-то еще соображаешь.

Голос незнакомца был тих, но властен, и Диман ощутил младенческую беспомощность, ноги его подогнулись, и он плюхнулся на асфальт рядом с открытой дверью.

Железная хватка страшно сжимала его руку, он почувствовал себя кроликом перед удавом. Только бы вырваться… Да только страшно не то что сопротивляться – пошевелиться.

В довершение всего Диман понял, что не может выдавить из себя ни звука. Язык присох к гортани, а голова кружилась.

– А теперь слушай. Да не трясись ты так, доедешь до своего Петровича.

Утренний мужик на «Шахе» выглядел суровым покорителем горных вершин по сравнению с Диманом. Там, где сходились штанины джинсов, было горячо и мокро.

– Ну вот, обоссался. Сейчас весь салон измажешь. Ну да ладно, ототрешь в автосервисе.

Диман мучительно сглотнул.

– Сейчас ты сядешь за руль, и мы поедем.

Ах, только бы он разжал свою клешню. Диман был готов сделать все, что он скажет, только бы его отпустили, только не смотреть в эти жуткие бездонные глаза.

Пальцы разжались.

Секунду Диман смотрел на свою руку, а потом заплакал.

Ему и в голову не пришло бежать. Он был сломлен в одно мгновение.

– Поехали.

Диман пополз вдоль правого борта, не видя вытаращившихся на него и мокрое пятно на его штанах идущих с электрички людей.

– Будь человеком.

Не совсем понимая, чего от него хотят, он вскочил и, стукнувшись коленкой о разбитую фару, вернулся за руль.

Постепенно к нему возвращался дар речи.

– Ч-что вы хотите? Я сделаю все, только не трогайте меня. Вот деньги, вот документы на машину, все отдам, только не надо… – он снова заплакал.

– Что не надо?! Ты мне не нужен и машина твоя не нужна. А теперь успокойся. Ты же серьезный человек. Делай, что говорят и все будет нормально.

«К А К – нормально?» – подумалось.

– Да никак. Никто тебя не убьёт.

Только тут до Димана стало доходить, что чужак, а то, что это был не бомж, он уже понял, казалось, читает его мысли. Очевидно, что догадка как-то отразилась на его лице, потому что неожиданный собеседник ухмыльнулся и сказал:

– Да никто твои мысли не читает. У тебя же на морде написано все, о чем ты думаешь.

– А про Петровича откуда узнал… узнали? – выдавил Диман.

– Про какого Петровича?

Ну конечно же! Димана осенило – он так перепугался, что мысли свои принял за голос незнакомца. Однако ужас не отступал. Что-то надломилось в нем.

Да и незнакомец изменился. Борода не казалось уже всклокоченной, лицо приобрело осмысленное выражение, но самая жуткая метаморфоза произошла с его глазами. Они как-то потемнели, взгляд был невыносимо, физически жгучим, а зрачки растворились в черной радужной оболочке, и от этого казалось, что не человек, а пропасть смотрит на Димана.

– Трогай.

Машина поехала.

– В общем, так. Сейчас мы едем по твоим делам, я жду тебя здесь, в машине. Раздобудь скотча, обклеишь радиатор и фару, так можно поездить сегодня по городу, не напрягая гаишников. Потом…

Диман слушал в каком-то забытьи, но сквозь пелену страха на его сознание четкими бороздами ложились короткие властные распоряжения неожиданного спутника.

Как во сне, он доехал до Петровича, о чем-то вяло переговорил с ним, потом, сославшись на какую-то болезнь, с его же точки отзвонил корешам и отменил все сегодняшние встречи.

Когда он спустился к машине, незнакомец перебрался на переднее сиденье, выбросив куда-то свою рваную фуфайку, обнаружив под ней старую, но чистую футболку и потертые дешевые джинсы.

Старательно заклеив скотчем разбитый передок, Диман с некоторым трепетом сел за руль, уже покорно подчинившись чужой воле, и повез незнакомца к себе домой.

За всю дорогу они не проронили ни слова. Только один раз незнакомец бесцеремонно залез к нему в нагрудный карман, достал его мобильный и куда-то позвонил, произнося порой какие-то непонятные, но знакомые Диману слова: «процессор», «модем», «провайдер»…

Дальше началось что-то вообще уж невообразимое.

Войдя в его дом как в собственный, незнакомец произнес:

– Ну, с недельку мне придется в твоей халупе перекантоваться.

Диман неопределенно повел рукой. С равным успехом этот жест можно было трактовать как покорное согласие и как робкое недоумение – ведь «халупа» была двухуровневой семикомнатной квартирой с зимним садом и роскошным камином с остроумно устроенной наружной вытяжкой.

– А теперь давай знакомиться. Звать меня… да неважно как звать, зови ттт. Ты, как я понял, Диман. Сейчас сюда привезут некоторое мое барахлишко, тебе придется оплатить доставку и недельку же попользуешься своим мобильным – домашний телефон мне понадобится самому. Если будешь вести себя спокойно, не пожалеешь. Лучше всего тебе взять пока бюллетень или как там это у вас, у бандитов называется. Иногда будем выбираться по делам. Ближайшие два дня, думаю, машина твоя мне не понадобится, поэтому дуй-ка ты пока в автосервис, пусть всё заделают. Я, слава богу, жив-здоров, только вот голову надо чуть подлечить. Так что давай-ка заглянем в холодильник…

Диман уже свыкся со странной метаморфозой в своём сознании, ощущая какое-то гипнотическое воздействие воли ттт. Ничего не оставалось, как плыть по течению. Здесь не он был сильнейшим, значит, следовало подчиниться. Не пугало уже даже то, что, сидя у Петровича, он ощутил – расстояние не ослабляло влияния незнакомца на его сознание, будто его уже запрограммировали и он тупо следовал какому-то алгоритму.

И самым странным было то, что почему-то ему не хотелось освободиться от этого влияния. Наверное, то же чувствовали девицы, которых он менял с причудливым постоянством – им было жутковато, но, чувствуя его животную силу, они теряли разум и готовы были подчиняться ему во всем. Только вот сейчас он оказался на их месте.

– Давай, шагай в ванную, смени портки, попахивают.

Когда Диман вылез из джакузи и вышел на кухню, то застал там ттт, уплетающего разогретые в микроволновке тигровые креветки.

– Слушай, дружище, у тебя только водяра тут, а я с утра не надираюсь. Я же честный бомж, – в голосе мелькнула ирония, – так что давай-ка, сгоняй за пивком, тут на углу я видел магазинчик.

– Ка-какого взять? «Миллер», «Хайникен», «Корону»? – уже почти деловито осведомился Диман.

– Вот таким ты мне больше нравишься. Только заикаться перестань. Не съем я тебя. Возьми, пожалуй, «Жигулевского», пару ящиков дотащишь?

… Через пятнадцать минут они сидели на кухне с пивом. Ттт почему-то перебрался на пол, уперевшись спиной в тумбочку и вытянув сухие жилистые ноги по направлению к холодильнику. После двух залпом опрокинутых бутылок к Диману наконец-то вернулся дар полноценной речи, и он сам не заметил, как начался разговор.

– Вопрос можно?

– Валяй.

– Кто вы такой на самом деле? Я что-то въехать не могу…

– А от тебя и не требуется въезжать.

– Ну, я это… в смысле.

– Я это! В смысле! – передразнил его ттт. – Такими деньгами ворочаешь, а говорить не научился.

– Я с кем надо завсегда добазарюсь, – немного обиделся Диман, но тут же примирительно добавил, – договорюсь, в смысле.

– Я, дружок, оттуда приехал, откуда не возвращаются, – загадочно произнес ттт, сделал журчащий глоток и веско присовокупил, – но туда и попасть не каждый сможет.

– А где это?

– Вот этот вопрос абсолютно бессмысленный и бесполезный. Ничего не объяснить тут, хотя сам понять сможешь когда-нибудь, только очень придется помучиться долго с тобой, – вздохнул ттт. – Короче, пока ситуация такая. Я живу у тебя на квартире, ты мне кое в чем помогаешь, дальше видно будет. С делами, как уже сказано, временно завязываешь. Впрочем, это тебе только на пользу, так как Петрович под тебя давно копает, а ребята гольяновские завтра вам праздничек готовят.

Диман даже не заметил как у него отвисла челюсть и вылезли на лоб глаза. Мелькнула странная догадка: а может это из ФСБ мужик, раскололи их, подослали какого-нибудь экстрасенса-гипнотизера. Слышал он жуткие истории, какие у них кадры бывают, он ему сейчас мозги затуманил, а потом всех к ногтю и прижмут…

– И не думай, что я засланец какой. Я сам по себе, а эти ваши все сами по себе. Я бы и не ввязывался, да надо кое-что обустроить, а ты – уж коль скоро под руку подвернулся – можешь помочь. И не забывай, – тут глаза ттт снова стали страшными, и Диман опять превратился в кролика, – что я тебя могу… Хотя это и неважно. И даже для тебя неважно, только ты этого пока не понял.

Пока ттт делал очередной глоток, в воздухе висела напряженная пауза.

– Петрович все равно завтра на машине по пьяному делу расшибется, а с вашими, да с гольяновскими и без НИХ разберутся.

– А кто это – ОНИ?

– Все узнаешь со временем, если очень захочешь...

В домофон позвонили. Диман вопрошающе взглянул на ттт.

– Это барахлишко мое привезли. Открывай.

Когда в квартиру ввалилось трое молодых ребят, таща кипы коробок, Диман обомлел в третий раз за сегодня.

На полу гостиной стояли: системный блок компьютера, пятнадцатидюймовый монитор, лазерный принтер, несколько пачек бумаги формата А4 для печати и куча каких-то непонятных свертков.

Ошарашенный Диман, не пискнув, оплатил кругленькую сумму, указанную в бумажке, предупредительно поданой ему старшим из визитеров и, закрыв за ними дверь, вернулся в комнату, обессиленно рухнув в кресло.

На сегодня лимит его душевных сил был исчерпан.

***

Солдаты звали его «заговоренный». По какому-то нелепому стечению обстоятельств смерть все время обходила его стороной. Из ада огненных баталий он всегда выходил живым. Задавался ли он вопросом – почему так происходит? Скорее всего, нет. Он просто воевал, берег солдат, выполнял приказы командования. И, казалось, всегда над головой его реял невидимый ангел-хранитель.

Он получал ранения, притом пару раз действительно был на волосок от смерти, истекал кровью, переболел тифом, но всегда снова поднимался на ноги и возвращался в свою часть. Тело его было сплошь покрыто шрамами, он чуть прихрамывал на левую ногу, её однажды переехал танк. Он очень плохо переносил фронтовую кормежку, наверное, даже хуже, чем другие, но и не думал роптать.

Солдаты немного побаивались его, но в душе любили.

Он был хороший человек, только очень странный.

Загадочная молчаливость и мистическое везение окружали его ореолом тайны. Никто не знал, кем он был до войны, а сойтись с ним ближе, вероятно, было бы и возможно, да только времени на это не хватало. Есть такой сорт людей – тихий и скромный с виду, на деле может оказаться весельчаком и балагуром, но только в компании хорошо знакомых и любимых им людей, а здесь некогда окольными путями подбираться к душе соседа. Солдатская жизнь проста и незатейлива – вот два бойца, не видевшие друг друга прежде, лениво перешучиваются, как два старых приятеля, а днем позже один равнодушно проходит мимо дымящегося трупа другого после очередного боя.

Велибор очень отличался от всех остальных. Да, были в полку даже потомственные интеллигенты – призыв никого не обошел стороной – но и их не миновал фронтовой уклад: любой мог ввернуть крепкую шутку и соленое словечко, когда надо, и никто не проходил мимо дешевых прифронтовых борделей, каждый любил выпить и запросто затевал в кабаке потасовку с не понравившимся соседом. Велибор всегда был в стороне. Как обычно, он думал о чем-то. Он не был равнодушен к чужим страданиям, но ни словом, ни взглядом никогда не показал, как ранит его чужая мука.

Лишь один раз с ним случилось что-то, совсем непохожее на него.

Однажды при разминировании совсем молодой солдатик, вчерашний студент, в длинной не по росту шинели и неуклюже болтавшейся на бритой голове каске наступил на противопехотную мину. Так получилось, что Велибор был ближе всех, когда раздался взрыв. Когда щелкнул взрыватель, все рухнули как подкошенные наземь, еще какую-то долю секунды солдат продолжал движение, а потом рванул заряд. Изуродованное тело юноши глухо упало на воронку.

Паренек был еще жив. Изо рта, пузырясь, хлестала кровь, ног по колено не было, осколки прошили его тело насквозь снизу вверх и он, контуженный, смотрел непонимающе в небо и конвульсивно вздрагивал, быстро теряя последние капли жизненной силы.

Велибор вдруг помчался к нему, падая и вновь поднимаясь. Он успел прежде, чем парень умер. Положил ему руку на лоб и заплакал. Сквозь слезы он бормотал:

– Нет, нет, нет… Этого нет. Ничего этого нет… Не умирай, мальчик, хороший, пойми же, пойми… Это не твое и не наше… Это все чужое… Ну не поддавайся же! Ну прозрей, ну увидь… Это не в тебе…Нет ничего.. мы все слепы…

Солдат был мертв.

Велибор поднялся и зашагал к полковому фельдшеру. Один из осколков попал ему в плечо.

***

На системных часах было 16.46 – совсем не поздно, но этот день был уже прожит.

Corner не любил выходные. Суббота начиналась с мерзости во рту, легкого сушняка и табачной тошноты. Следовал вялый подъем, мучительный поход в ванную, аранжированный босыми шлепаниями по линолеуму, далее становилось чуть легче, он мог уже думать. После бурных проводов трудовой недели – иногда в компании, иногда в одиночку – Corner терялся на два дня. Выходные тонули в табачном дыму и холодном пиве. На него опускалась тяжесть ленивого безделья. Обычно, умывшись и заглотнув чай с бутербродом, он садился за компьютер. Работа в Главном информационно-вычислительном центре давала одно преимущество – он чувствовал себя свободным. Наступили гнусные времена – пора работы на износ и заколачивания денег, жизнь пролетала в стремительных буднях – работа-дом-работа, чуть задерживаясь на время выходных, а потом – опять и опять, итерация за итерацией. Закончив Бауманку, он некоторое время пошарахался по разным конторам, пока случай не забросил его в ГИВЦ. Это место устраивала его – он сам мог задавать себе необходимую загрузку на день, притом в программировании присутствовало некое творческое начало, что, несомненно, скрашивало рутину. Тем более, что выгодно отличало его контору от большинства коммерческих предприятий, здесь царил дух внутренней свободы, это давало хотя бы возможность выпить пивка на рабочем месте. К этому времени он уже попробовал себя в разных амплуа – администрировал ЛВС в Автолайне, писал под заказ базы данных для всевозможных организаций, а сейчас был одним из программеров в группе технической поддержки «Оазис» ГИВЦа и в ближайшее время не собирался уходить никуда, хотя были предложения и повыгоднее. Здесь он был сам по себе.

Он позавтракал, привкус во рту исчез, и можно было курить. Сев в кресло перед монитором, Corner нажал кнопку Power на системном блоке и неспешно затянулся первой за сегодня сигаретой.

Запуск компьютера напоминал старт какого-нибудь фантастического звездного корабля; нажатие кнопки – и тихо зашуршал кулер, загудел блок питания, по черному экрану пробежали строки сообщений BIOS, система ожила и пришла в действие; на системнике загорелись индикаторы работы блока питания, винчестера, зеленая надпись PIII сообщила о типе процессора – третий «пентиум», а в следующий миг монитор расцвел пока еще VGAшным небом, гордо маркированным черным «Windows 95». Еще несколько мгновений подзагружались драйверы – и экран отобразил содержимое рабочего стола.

Corner взялся за мышь, и тут же исчез окружающий его мир реальных вещей, оставив от себя только открытую бутылку пива, пачку сигарет да хрустальную пепельницу, на еще чистое и влажно блестящее дно которой уже упал первый ручеек серого пепла.

Сухо кликали клавиши мышки, расцвечивая новооткрывшееся пространство новыми мирами.

Было несколько задачек, которые он еще не решил для себя. Сегодня он планировал расправиться с ними. Corner любил программировать. Мало того, он еще и умел это, как немногие. Он находил утонченное удовольствие в написании программного кода, простого и изящного, с нестандартной логикой – там, где другие беспощадно терзали системные ресурсы, эксплуатировали десятки библиотек функций и подпрограмм, он мог двумя-тремя десятками строк реализовать нужный ему софт, который работал быстрее и эффективнее даже на допотопных сотых «пентиумах», чем опусы иных творцов на последних третьих «пнях». Он не гнушался объектно-ориентированного программирования, в то же время, будучи готовым в любой момент упасть на аппаратный уровень и десятком строчек ассемблерного кода преодолеть неразрешимую для визуального программиста средней руки задачу без громоздкой и ресурсоемкой мороки с Delphi.

Corner программировал легко и красиво. Для большинства ныне живущих всё, чем он занимался, было малопонятно и лишено всякого смысла, какие-то функции, объекты, свойства групп и прочее, прочее – это были слишком бестелесные материи, чтобы увидеть здесь связь с реальным миром. А он жил только этим. Он был профессионалом и принадлежал к тому узкому кругу людей, которые умели мыслить настолько абстрактно и непохоже, что были просто вне социума. Потому им позволялось одеваться так, как хочется, пить пиво на рабочем месте и, будучи в стороне от коллектива, им удавалось сохранять его неизменное уважение и благоговейный страх перед всемогущим программером или сисадмином, без которых офис работать не мог. Сами они редко имели большие деньги, но делать деньги без них было невозможно. Он был идеалистом, и его профессия позволяла ему сохранять внутреннюю свободу.

Ему был чужд снобизм «продвинутых», как они себя называли, пользователей в отношении Windows. Да, криво, да, Dos или Unix с их архаичной командной строкой во многом красивее, где-то даже элитарнее, но к чему это, если «Винды» давали необходимый инструментарий в работе, а что ему не нравилось – так он мог и подправить, а не пускаться в умные рассуждения про «Мастдай». Он просто делал то, что хотел. Еще лет пятнадцать назад ему было бы суждено загнивать в каком-нибудь НИИ, лет двести назад он играл бы музыку в ресторанах, а в каменном веке, скорее всего, он не дожил бы до своих лет, но сейчас его интеллект позволял жить достаточно свободно, а возникновение компьютеров обнаружило в нем такие способности, о которых никто бы и не догадался в более ранние годы. Просто ему повезло родиться в нужное время.

На панели задач замигало изображение конвертика. E–Line доставил сообщение от друга, так же, как и он, сидящего сейчас за компьютером, только где-то в пригороде Парижа. Mihhon учился вместе с ним, а потом уехал во Францию, где занялся IT–технологиями и базами данных. Пару раз в году он приезжал в Россию, и тогда они собирались вместе, шли в парк неподалеку от дома и до темноты набирались дешевым отечественным пивом, ведя неспешные беседы о славном студенческом прошлом и, конечно же, о нескончаемых реестрах, драйверах и любимых базах данных, распугивая целующиеся парочки дискуссиями об оптимальных путях решения задачи поиска нужных записей в SQL–серверах.

Corner открыл мессагу, ухмыльнулся прочитанному и отбарабанил на пластиковой «клаве» ответ, после чего свернул E–Line и с головой ушел в решение своей задачи.

***

Вечером прибыл курьер с сообщением, что подход основных соединений задерживается. Вчера налет авиации союзников изрядно потрепал силы выступившей подмоги и, вероятнее всего, придется рассчитывать на самих себя. Это был приговор. Завтра, максимум – послезавтра здесь будет Хоррс с союзниками и тогда вся предшествующая борьба потеряет смысл. 157-й полк станет историей.

Велибор смотрел на небо, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами. Его не покидало чувство, что все это происходит не здесь и не с ним. Впервые это случилось во время жуткой схватки на подходе к маленькому городку Червания…

…Оглохшие от безумной орудийной канонады солдаты ползли навстречу друг другу. В какой-то момент четкий план наступления рухнул в сумятице перетасовок войсковых группировок. В течение дня позиции переходили из рук в руки, и орудийная поддержка с тыла уже не могла оперативно оценивать положение дел на поле боя. Две армии схлестнулись как два бурных потока, и в образовавшихся водоворотах и завихрениях всякая логика была утеряна. Заканчивая добивать остатки врага, солдаты обнаруживали, что они на самом деле уже окружены со всех сторон противником, а свои отброшены назад. Через час территория вновь переходила к своим, поддерживаемым мощной артиллерийской поддержкой, но те, кто оставались здесь, были уже уничтожены шквальным огнем своей же артиллерии. Чуть позже войскам удавалось совершить мощный прорыв вперед, но данные орудийных расчетов не успевали обновиться и они почти в упор лупили по своим же. К обеду с обеих сторон выступили танки, и тогда происходящее полностью утратило всякую логику.

Велибор со своим взводом успел занять полузасыпанные окопы, почти доверху заваленные трупами бойцов обеих сторон, и теперь яростно отстреливался от атакующей их группы соперника. По его прикидкам патронов должно было хватить минут на пятнадцать, после надо было уходить. Неподалеку ползли танки, но, слава богу, они решали другую задачу, им было не до двух горсток перестреливающихся пехотинцев.

Сзади гулко ухнуло, и взвыла шрапнель.

Было жарко и сухо. День выдался погожим, солнце висело высоко над ними, воздух прогрелся градусов до тридцати. Над раскаленной землей стоял чад, пыль и пороховой дым неподвижно висели над ними, горьким оседая на запекшихся губах.

Когда Велибор перезаряжал магазин, сзади широким веером разлетелся рокот оружейной пальбы. Потом несколько раз взлетела земля там, где залег противник – артиллерийская поддержка подоспела кстати, на этот раз корректировщики огня сработали точно. Подошли свои, и огневая точка врага была накрыта. Велибор хрипло прокричал приказ, солдаты передали его по цепочке, и его взвод рванулся вперед. Они почти достигли сожженных укреплений врага, откуда минуту назад по ним вели шквальный огонь. В этот момент с флангов по ним ударили танки.

Воздушная волна накрыла Велибора и швырнула наземь, кто-то закричал, в следующий момент крик приблизился и рядом с Велибором упало тело бойца из соседнего взвода. Бедняге искромсало конечности, глаза и барабанные перепонки полопались от перепада давления во время взрыва и секунду спустя тот замолчал. Парень был почти обуглен. Он ничего не видел и не чувствовал, он мог лишь кричать, не понимая, что с ним происходит. Но он был еще жив.

Танки приближались. Почему-то самым страшным было то, что эти монстры не разукрашены в пятнисто–защитный цвет, нет, они просто были огромные и черные. Земля начала дрожать под ногами уже метров за сто до приближения этих многотонных равнодушно–смертельных глыб. Солдаты заметались под шквалом противопехотных снарядов. Визг шрапнели вбивал бойцов в сухую горячую землю, смешивая живых с глинистым песком и кусками разорванной плоти убитых. Велибор взвыл и побежал на танки. Сквозь пелену июльского чада он видел грубые бронированные машины, ползущие на него. Они были уже близко. Он слышал грохот моторов и металлический скрежет гусениц. Ноздри обжигал запах горящей солярки. Периодически из черной пропастью глядящих на него орудий вырывался сноп пламени и тут же сзади шипяще-оглушающей канонадой грохотала металлическая смерть.

Солдаты рванулись за ним, с гранатами наперевес. Скорость давала шанс, пусть и небольшой, выжить. Три танка и полтора десятка солдат, идущих навстречу друг другу.

Почти одновременно танки дали еще залп, разнеся в клочья тела пятерых наступавших. Но эти бронированные глыбы были уже достаточно близко, и Велибор швырнул связку гранат в ближайшего черного механического монстра. Он упал, прикрыв голову руками, затем гранаты достигли цели. Рванули баки, и танк расцвел огнем. Затем другие стали бросать гранаты, видимо, подоспели и корректировщики – где-то загрохотали орудия и вспыхнул второй танк. Третий, яростно скрежеща гусеницами, шел прямо на Велибора. Гранаты закончились. Велибор был достаточно близко, чтобы оказаться в мертвой зоне для танкового орудия, и потому экипаж решил просто передавить солдат.

Велибор вскочил и помчался прочь, но споткнулся, упал, а затем почувствовал, как танк наползает на него. Затрещала левая нога, страшная боль пронзила тело, раздался взрыв, и он потерял сознание.

Очнувшись, он не сразу понял, где находится. Затем, завертевшись червяком от ударившей его резкой боли в ноге, мгновенно вспомнил. Над ним мрачной раскаленной громадой застыл танк. Прямое попадание противотанкового снаряда снесло башню, танк не успел переехать Велибора. Он был контужен и ничего не слышал, но понял, что бой переместился дальше. Затем он увидел идущих к нему санитаров и вновь отключился.

Потом был поезд, идущий в тыл, запах лекарств, стоны раненых, измученные лица санитаров и постоянная боль, мучавшая его в минуты проблесков сознания. И однажды, во время очередного проблеска сознания, Велибор понял, что он в госпитале.

Огромный зал, уставленный железными кроватями, и над этим морем тряпья и пахнущих гниением тел висит неумолкающий многоголосый стон.

Койка Велибора стояла у самой стены, а по соседству лежало что-то, спеленутое с ног до головы, необыкновенно короткое и тихое.

Позже ему рассказали, что его сосед – боец, изуродованный взрывом, ослепший и оглохший, конечности его настолько изорвало осколками, что их пришлось ампутировать, и сейчас он лежал в коме безумным слепым и глухим свертком, навеки оторванный от этого мира пришедшей навсегда темнотой. По сохранившемуся жетону бойца опознали – это был тот самый человек, что упал рядом с Велибором перед танковой атакой.

Тогда-то у него впервые и возникло ощущение нереальности окружающего.

***

Corner удовлетворенно откинулся на спинку стула. Программа была закончена. Все работало. День прожит не зря.

20.30 на системных часах. От выпитого пива уже немного шумело в голове.

E-Line – это интернет-пейджер, такая коммуникационная программа. Будучи загруженной в память, она резидентно висит там, периодически обращаясь к серверу, проверяя, не пришло ли сообщение от собеседника. Софт позволяет общаться в Сети по протоколу http в реальном времени, выгодно отличаясь от обычных чатов, пожирающих деньги за гигантское количество перекачиваемой с чат-сервера избыточной информации, не требует запускать браузер и не создает избыточного трафика. Corner использовал E-Line для связи с коллегами и друзьями. Это была скромная забава, позволяющая, пусть и виртуально, ощущать кого-то рядом. Многих своих собеседников он и не видел никогда в лицо, они бы, наверное, удивились, узнав, что аватарка, выбранная им в галерее готовых образов E-Line, используемая для хоть какой-то визуализации общения и высвечивающаяся в углу окошка, выдающего пришедшее от него сообщение, является почти зеркальным отображением самого Corner'а.

На портрете был изображен смуглый мужчина средних лет с мудрым усталым взглядом и бородой с проседью. У Corner'а не было бороды, да и годков ему было поменьше, но что-то во всем этом облике впечатляюще указывало – да, это он. В свое время на сообщение однокашника с ником Feich: «Ты знаешь, чем-то мне близок твой портрет», он ответил фразой: «Это наш групповой образ». И это было верно, ведь в самом деле, какая-то черта присутствовала у всех этих людей, внешне таких разных, но совершенно схожих в какой-то общем моменте.

Все они что-то искали. Искали что-то одно, но при этом каждый по-своему пытался представить, что именно.

Corner'а терзало постоянное внутреннее беспокойство. Ему казалось, что за внешним логическим равновесием его мира кроется что-то еще, он силился разгадать эту загадку, не понимая, что же он ищет и где вообще это искать.

Вот и сейчас он открыл очередную бутылку пива и погрузился в глубокое раздумье.

В этот момент на панели задач замигал конвертик. Corner щелкнул по иконке, и на экран выскочило сообщение от неизвестного, с предложением включить его в список контактов с единственным комментарием: «Кирюха, бляха-муха!»

Вот так так.

При инсталляции E-Line Corner сознательно не заполнял информационные поля, так как общаться планировал только с друзьями. Изредка к нему обращались незнакомые люди, случайно нашедшие его в сети, и, если их информационные окошки нравились ему, он мог включить их в свой контакт-лист, но это бывало нечасто. Сейчас же к нему постучался кто-то, знавший о нем больше, чем он сам о собеседнике.

Заинтригованный, он ответил утвердительно и в его контакт-листе загорелась новая запись: «ттт».

***

Воскресенье началось с того же. Табачный привкус во рту, батарея пустых бутылок под столом, сиротливый комп на столе. Corner продрал глаза и пошел умываться.

Позавтракав, Corner спустился за пивом – магазинчик был рядом с домом – и вернулся домой с твердым намерением не вылезать из квартиры до понедельника.

Погода явно испортилась. Небо затянула серая пелена. Собирался дождь.

Запуск компьютера, отлетевшая пробка, первая сигарета.

Привычный уют асоциального прогера.

Первым делом разгрести почту.

Запищал модем, выскочило информационное окошко, побежали синие прямоугольнички, индицирующие количество перекачанной с почтового сервера информации. Несколько рассылок – спам он уничтожал сразу – пара писем от коллег с приаттачеными забавными картинками, логи со статистикой посещений сайта ГИВЦа и неожиданное…

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+––––+

Date: 2001, June, 12

For: <Кирилл П.> corner@iccm.ru

Received from: Unknown host

Subject: Кирюха, бляха–муха

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Уважаемый corner,

Кирилл, здравствуйте. Нам надо увидеться. Я знаю, что Вы ищете.

––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+–––––+––––+–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

А потом зазвонил мобильный.

***

Ну, вот и все. Ттт даже засмеялся от тихой радости. Он нашел его. Неожиданно быстро. Круг замыкался.

Бедный Диман. При всей своей внешней тупости и духовной скудости, он ведь был достаточно умным и проницательным человеком. Среда наложила на него свой отпечаток, но то, чего он достиг в жизни, однозначно свидетельствовало – ему нельзя отказать в сноровке и скорости реакции. Человек с лексиконом уркагана и внешностью «быка» занимал весьма серьезное положение в московском уголовном мире. Сложись его жизнь по-другому – кто знает, кем бы он мог стать. Прирожденный лидер и, по-своему неглупый мужчина, он быстро схватывал суть происходящего и моментально обращал любую ситуацию в свою пользу. Ттт не принимал в расчет замешательство Димана при встрече с ним, это было совсем другое. В общем-то они встретились не случайно. Выбор пал именно на Димана, потому что только он мог помочь ттт в решении одной проблемы. Для Димана ттт был сверхъестественным существом, но, надо отдать должное, суровый бандюган как никто другой быстро принял это своим практичным умом. Ттт где-то даже импонировал этот потерявшийся человечек. Его забавляло, как здоровенный Диман, не способный отвыкнуть от своего бандитского новояза, рассуждающий о «понятиях» и «лавэ», периодически выдавал очень и очень неожиданные мысли.По форме его суждения были крайне убоги, но вот по содержанию…

Ттт мог многое, очень многое. Однако кое-что было ему недоступно, и это было закономерным итогом его всемогущества во всем остальном. Рано или поздно придется все расставить по своим местам. Он здесь как раз за этим.

Первые три дня он по восемнадцать часов в сутки просиживал в Internet, обшаривая бездонные веб-сервера в поисках одной его интуиции известной информации. Все это время Диман маялся от безделья в своих роскошных апартаментах, напиваясь в дупелину и засыпая у плазменного экрана своего дорогого домашнего кинотеатра. Сегодня ттт наконец-то увидел его. Corner. Едва этот ник промелькнул на мониторе, что-то внутри сжалось.

Вот оно. Наконец-то.

***

Днями напролет Велибор валялся на скрипучей железной кровати, маясь от боли в ноге, а еще больше – от нестерпимого зуда в месте, где был наложен гипс. Если бы не контузия, его везли бы дальше в тыл, но врачи настояли на срочной госпитализации, поэтому он осел здесь, в ста пятидесяти километрах от линии фронта. Под госпиталь приспособили здание школы. Палата Велибора находилась в помещении школьного актового зала, где он и коротал время вынужденного отдыха, временами проваливаясь в густой тягучий бред, а в минуты проблесков сознания таращась в серый сводчатый потолок.

В зале стоял приторный запах разлагающегося мяса. Раненые стонали беспрестанно. Между рядами кое-как застланных коек ходили измученные санитары. Лекарств катастрофически не хватало. Периодически кто-то умирал, и тогда его уносили, а его место тут же занимал другой.

Только сосед Велибора заблудился на границе жизни и смерти. Глухая, слепая кома. Ждали – умрет или выживет. Похоронить здесь или занимать им место в поезде. И тогда – дальше в тыл, возможно, навстречу жизни, которая будет хуже смерти. Страшное одиночество. Человек без рук и ног, лишенный зрения и слуха. Для таких существовало жестокое, но верное прозвище: «овощ». Врач сказал, что после термических повреждений кожного покрова и ударного шока, нервная система бедолаги парализована. Это означало, что тот лишен и осязания – последней нити связывающей изуродованного взрывом бойца с реальностью.

Отныне он будет просто лежать и дышать, иногда глотать питательную смесь, иногда делать под себя. Его будут изредка переворачивать, обмывать и протирать сухой тряпкой. Сердце, избавленное от необходимости снабжать кровью руки и ноги, будет биться еще лет восемьдесят. И столько же будет длиться ад бесконечной агонии одинокого мозга.

Велибор разговаривал о нем с одним врачом. Врач обескуражено качал головой. Говорил, что парню не повезло. Что, судя по всему, он выживет. Возможно, к нему даже вернется некое подобие нервной чувствительности. Если очень повезет, он даже будет говорить. А, может, и нет. Скорее всего, он будет лежать никчемным беззащитным обрубком всю свою оставшуюся жизнь и пытаться хоть что-нибудь понять о том, что с ним происходит. Он может сойти с ума – и даже тогда об этом никто не узнает. Он утратил связь, сейчас он – просто одинокий мозг в своей абсолютно черной изолированной вселенной.

Звучало страшно. Но Велибор повидал многое.

Вскоре он начал подниматься с кровати и на костылях передвигаться по коридорам. Никогда еще возможность свободного движения не доставляла ему такой радости. Он вдыхал полной грудью тяжелый больничный воздух, курил, высунувшись из окна, счастливо ощущал, как подоконник больно упирается в ребра. Он возвращался к жизни.

***

Звонок телефона разливался трелями.

Corner с недоверием посмотрел на ЖК–дисплей своей допотопной Motorola M3788. «Ттт». Чудеса. Этого имени не было в телефонном списке контактов, следовательно, должен был высветиться только цифровой номер звонящего.

Ему стало жутко. Кто-то влез к нему. Кто-то, знавший его E-Line номер и студенческую шутку «Кирюха, бляха-муха». Кто-то, знавший адрес его электронной почты и чей электронный адрес определялся только как «Unknown host» – «неизвестный сервер». Кто-то, знавший номер его мобильного и непонятно как прописавшийся в память телефонного аппарата.

Он нажал кнопку «Yes» и поднес трубу к уху.

– Алло.

– Здравствуй, Кирилл.

– Кто вы?

– Давай так: сейчас за тобой приедут, и мы поговорим в более комфортабельной обстановке.

– Не давай.

Голос потеплел:

– Кирилл, да пойми же ты, тебе никто зла не желает. Все будет нормально.

– Как вы это сделали? Я вас не знаю. Что за дебильная игра? Как вы хакнули мой телефон, черт возьми???

– Приезжай и все узнаешь. Еще вчера утром я сам ничего о тебе не знал. У нас общая проблема.

В трубке прозвучал «отбой».

Corner почесал затылок. Он был в смятении. Что-то назревало.

Ладно, допустим, он кому-то понадобился. Каким-то большим и серьезным людям. Может, ФАПСИ нужен хороший программист. Может, ФСБ набирает новые кадры. Но что за детский сад, в конце-то концов? Нельзя что ли нормально позвонить, написать письмо с предложением о сотрудничестве? Что в этом такого? Зачем устраивать подростковую клоунаду?

Corner подошел к столу и отключил модем.

Повертел телефон в руках, открыл меню «Последние контакты». Последняя запись была датирована вчерашним числом, когда ему звонил сосед с настоятельной просьбой отключить модем, так как городской телефон у них был запараллелен, и тот хотел созвониться с родней из Подмосковья. Чертовщина какая-то.

***

Последние дни превратились для Димана в жуткий сон.

Он понял несколько вещей.

Странный незнакомец, к которому он начал уже привыкать, что-то или кого-то искал. Диман был ему нужен.

Этот человек обладал какой-то инфернальной способностью влиять на него. Диман не мог сопротивляться его приказам и потерял всякую способность самостоятельно принимать решения. Он делал все, что ему приказывали, прекрасно понимая, что отход от своих собственных дел сейчас чреват для него большими проблемами.

Однако проблем не возникло. Петрович погиб на следующий день, разбившись в автомобильной аварии. Потом оказалось, что он давно уже метил на место Димана и рыл под него. Вот не дорыл. Никто из бригады Димана не тревожил. Терзало странное чувство – казалось, все это связано с приходом в его жизнь ттт.

И очень быстро Диман проникся к нему каким-то благоговейным, почти суеверным страхом. Не тем животным ужасом, что испытал при первой встрече, как это бывает, когда ты сталкиваешься с неким необъяснимым явлением. Нет! Скорее дикой смесью почитания и преклонения, когда ощущаешь всемогущество своего властелина.

А сейчас ттт сидел на полу перед новым компьютером и шарился в сети.

– Диман, пиво кончилось.

Дверь, лестница, магазин, подъезд – и пиво в холодильнике.

Ттт оторвался от компа и откупорил бутылку.

– Присядь-ка.

Диман неуклюже водрузил свое мощное тело на ковер рядом с ттт.

– Спрашивай.

– Что?

– Ты уже давно хочешь меня спросить. Спрашивай.

– Как ты узнал, что будет с Петровичем?

– Суть не в этом. Если бы я не знал, этого бы и не было. Неважно.

– Кто ты?

– Я? Не тот, кто ты думаешь, но что-то близкое к тому.

– А ты знаешь, что я думаю?

– Если бы я не знал, ты бы так не думал.

Диман задрожал.

– Ты инопланетянин?

И тут ттт захохотал. Минуты полторы он просто лежал на полу, беззвучно трясясь, а потом, хрипло всхлипывая, приложился к бутылке и сделал несколько больших глотков. Постепенно он успокоился.

– Давай, Дима, одевайся, пойдем, пройдемся.

***

Они вышли во двор и направились за угол, на Ленинский проспект.

Ттт протянул руку вперед и показал Диману на поток авто, проезжающих мимо.

– Вот это что?

– Как что? Ну, улица там, люди. Машины едут.

– А как это они так едут?

– Как-как, очень просто – движки работают и они по асфальту едут.

– Хорошо, а теперь?

И тут Диман, привыкший уже, казалось ко всему, оторопел.

Улица исчезла. То есть, стояли дома, была дорога, был тротуар, по–прежнему шумели моторы, шелестели шины, был слышен разноголосый гвалт толпы пешеходов, но… не было ни людей, ни машин. Никого, кроме Димана с ттт.

Диман ущипнул себя. Наваждение не пропало.

Пустые дома скалились открытыми окнами. Здания величаво возвышались над Диманом, какие-то неестественно голые в этой неожиданной пустоте летнего Ленинского проспекта. Далеко впереди раскинул руки памятник Гагарину, грозно озирая враз опустевшие окрестности.

– Что это??? Где мы???

– Как где? На Ленинском.

Казалось, все происходящее безмерно забавляло ттт.

– Ты меня загипнотизировал. Я сплю.

– Булавкой в яйца ткнуть?

Диман поспешно замотал головой.

– Смотрим дальше?

Диман попятился.

– Может, домой пойдем? – он как-то по-детски просительно глянул на ттт.

– А где дом?

Диман хотел было повернуться, но остановился. Что-то ему подсказало, что дом и свою квартиру за многие сотни тысяч баксов он рискует больше не увидеть.

– Ты что творишь? Ты кто?

– Ладно, проехали!

И вдруг отпустило. Что-то сверкнуло в голове у Димана, и он чуть не упал, когда в живот ему врезался какой-то торопливый пешеход.

По Ленинскому неслись машины.

– Домой так домой.

Войдя в квартиру, Диман, не разуваясь, пошел на кухню. Открыл холодильник. Дрожащей рукой налил стакан водки и залпом осушил его. В голове стучало. Он достал пачку «Парламента» и со второй попытки закурил. Сигарета плясала в руке.

– Ну, ну! Будет тебе, Дима, успокойся, – ттт стоял в дверях и испытующе смотрел на него. – Нам надо с тобой серьезно поговорить.

Диман молчал.

– Пойдем в комнату.

Когда Диман уселся в кресло и выпростал еще стакан, внутри потеплело, стало мягко и легко. Задышалось легче.

– Дима, ты уже многого насмотрелся за последние дни. То, что я скажу, прозвучит невероятно, но тебе придется поверить.

Ты, я знаю, человек не суеверный. В бога не веришь. Веришь в силу. В себя веришь. И больше ни во что. У тебя нет таких друзей, на которых ты мог бы полагаться во всем. Ты дрался всю жизнь. У тебя стояла цель в жизни – ты ее достиг. У тебя есть все, что тебе надо.

Очень не хочется тебя огорчать, но ты ошибался. Ты мог бы спиться еще после армии, но это ничего бы не изменило. На самом деле все это фикция. Ты не волен распоряжаться своей судьбой и даже думать не волен…

… Диман слушал, затаив дыхание. Тема была слишком непривычной, язык сложным для понимания, но Диман был сосредоточен. Он был не так туп, как казалось с первого взгляда. Внутри здоровенной бритой башки за колючими свинячими глазками прятался живой и энергичный ум, сделавший Димана тем, кем он был сейчас. Ну, или, по крайней мере, тем, кем он был еще три дня назад. Жизнь поворачивалась к нему другой стороной. Мир на глазах выворачивался наизнанку.

Когда ттт закончил, Диман пошел в ванную, открыл кран и сунул голову под ледяную струю. Как только круги в глазах исчезли, он разогнулся. Посмотрел в зеркало. И тут его вырвало.

Ттт спокойно ждал его, маленькими глотками прихлебывая пиво.

Диман вошел в комнату и рухнул в кресло.

– Скажи, почему ты выбрал меня?

– Я не всесилен. Я могу уничтожить этот мир, могу сделать его таким, каким захочу. Москва может превратиться в Сидней, а жить здесь будут разумные гусеницы. Это не трудно. Я могу создавать и уничтожать по сотне миров в день. Но, видишь ли, я не могу их контролировать полностью. Ты можешь вырастить тыкву, можешь и уничтожить, раздавить её, но ты не будешь знать сколько в ней семечек до тех пор, пока тыква не разрезана. В любом случае придется их пересчитывать вручную. Все это время в каждой из семечек будут течь биологические процессы, и ты сможешь их контролировать, только занявшись осмотром непосредственно какой–либо из семечек. Мало создать высокоорганизованную саморазвивающуюся систему – чтобы ее познать, надо погрузиться в нее.

– Значит, я для тебя просто семечка?

– Н-нет… Не совсем так. Когда-то давно по Земле бегали человекообразные обезьяны. Кто-то из них мутировал, и появлялись новые виды. Какие-то ветви отходили в сторону и усыхали, какие-то прогрессировали и эволюционировали. Однажды возник хомо сапиенс…

– Кто возник?

– Человек разумный возник. Но даже если кто-то все это время наблюдал за этим миром свыше, то вряд ли и он мог бы точно определить, как пойдет развитие каждой отдельной видовой ветви. Они ведь полностью самостоятельны. Очень трудно контролировать все сразу. Пока ты занят чем-то, другое живет своей жизнью. Под твоей ногой осыпается песок, но поди, отыщи там золотую крупинку. Я могу, конечно, подбросить и свою, но разве это разумно, если есть шанс найти что-то новое? Возможна ситуация, когда житель этого мира может где-то даже больше, чем его создатель.

– Кого ты ищешь?

– Вот давай мне твой мобильный, и я тебя с ним познакомлю.

***

Когда в дверь позвонили, Corner не удивился. Он был настолько заинтригован, что уже и сам ждал гостей. Инстинкт подсказывал ему, что он влип в интереснейшую историю. Он был не лишен авантюрной жилки и потому с любопытством ожидал дальнейшего развития сценария.

На пороге стоял здоровенный бандюга.

– Кирилл? – вежливо поинтересовался гость.

– К вашим услугам. Ну, проходи, что ли.

Бугай нерешительно переступил порог.

– Не составило бы для вас труда проехать со мной, тут недалеко? – он произнес это как заученную фразу, чуть ли не по слогам.

Ситуация безмерно забавляла Кирилла. Он ожидал чего угодно, только не этого застенчивого братка.

– А если бы и составило, вы, сударь, возражали бы?

Гость был озадачен. Похоже, лимит вежливых фраз к этому моменту был уже исчерпан.

– Меня зовут Дмитрий, – он робко протянул руку.

– Рад познакомиться. Чем обязан?

– Ээээ… тут вот вам звонили недавно.

– Вы совершенно правы.

– Ну, типа, я вот за вами и приехал.

– А кто меня приглашает?

– Один хороший человек.

Кирилл расхохотался.

– Ну, знаешь ли! Для кого хороший, а для меня, может быть, плохой.

– Ну… не надо так. Вам ничего не угрожает.

– Конечно же! А вы – просто из группы эскорт–услуг, бесплатная поездка в один конец?

Похоже, что Дмитрий растерялся. Кирилл понимал, что таким парням как этот, не свойственно тратить время на долгие уговоры. Однако данный тип старался держаться вежливо, даже несмотря на то, что очевидно чувствовал себя очень неуютно в этом амплуа. Кирилл вздохнул.

– О'кей, поехали.

Когда Кирилл увидел машину Дмитрия, настал его черед смутиться.

– Твоя?

– Да, – следовал кроткий ответ.

– Хм… Твой начальник, наверное, действительно очень хороший человек.

***

Итак, подкрепление не придет.

Велибор пытался уснуть, но сон не шел. Сегодня почему-то ему снова вспомнился госпиталь и страшное соседство. Тому парню уже все равно, где он и что с ним. А сейчас рядом с Велибором находилось восемнадцать взводов живых, дрожащих людей, которые обреченно ждали смерти. Нет ничего хуже, чем знать, что завтра или послезавтра ты умрешь.

Велибор вышел из палатки и двинулся к посту.

Бойцы молча курили.

– Как обстановка?

– Спокойно, господин лейтенант.

Велибор пошел дальше.

– Господин лейтенант!

Велибор обернулся.

– Там могут быть разведчики Хоррса. Войска должны быть уже на подходе…

– Спасибо, я буду осторожен.

Не успел он сделать и двух шагов, как услышал тихое:

– Господин лейтенант…

– Что еще?

– Подкрепления не будет? У нас нет шансов?

– У нас есть приказ. Спокойного дозора.

Велибор зашагал в темноту.

Мрачные громады деревьев высились перед ним. Ветер тихо шумел о своем. Тьма окутывала его. Было холодно и сыро. Он физически ощущал тишину и неподвижность мира.

Неужели все же суждено умереть здесь?

Он давно жил этой войной. Он и не смог бы вспомнить, что было раньше. Прошлое умерло безвозвратно. Грусть и боль слились воедино. Велибор чего-то ждал, а может просто обманывал себя, делая вид, что чего-то ждет. Здесь не было ничего кроме войны и смерти. Он стал профессионалом здесь, он был на «ты» со смертью. Они не любили друг друга. Но не могли и победить один другого. Временами ему становилось очень неуютно. Он принял разумом тьму своего невольного одиночества, но душа рвалась к свету. Велибор был узником. Часто ему казалось, что он-то как раз и есть этот чудом выживший, лишенный всех органов чувств «овощ», что мир, окружающий его – лишь плод фантазий навеки запертого в изуродованной черепной коробке мозга.

А если это так, то он обречен на вечную войну. Не зная, что она гремит лишь в его голове.

Порой ощущение нереальности происходящего становилось настолько сильным, что он начинал думать, будто теряет рассудок. Где же выход? Почему он жив еще? Почему смерть обходит его стороной? Почему эта война не прекращается? Почему он почти не может вспомнить ничего о своем прошлом?

Ему не суждено понять, где кроется истина. Будь он тем же «овощем» – ну как бы он достучался до настоящего, живого мира? Может быть, сейчас он дрожит, лежа на больничной койке, бормоча бессвязную околесицу, а сонная медсестра поправляет сползающее одеяло. Может быть, нет ничего из того, что он сейчас видит? А санитары, развлекаясь, тушат о его тело сигареты или вливают ему водку и, хохоча, слушают, как он форсирует очередную высоту?

К чему все это? Слишком много вопросов. И ни одного ответа, даже рядом.

Что-то ведет его вперед. Тянет за собой, как будто рано или поздно он поймет, что надо делать. Раз за разом окунает его в пучину боли и манит чем-то неизвестным. К чему он придет?

***

Corner был потрясен не вежливостью своего неожиданного проводника или роскошеством убранства его квартиры. Нет. Совсем к другому он был не готов.

В гостиной на полу рядом с компьютером сидел мужчина, которого он уже видел. В книге. Это был Макс Фрай. Человек с лицом Макса Фрая.

Corner протер глаза. Сходство было не просто впечатляющим – это была копия с портрета.

– Ну, вот и ты. Здравствуй.

– День добрый… в чем я сильно сомневаюсь.

– Ты – Кирилл, а я – ттт, – человек чуть наклонил голову, испытующе глядя на него.

– Знаете ли, вы мне напоминаете…

– Знаю. Не верь глазам своим, – ттт густо расхохотался. – Дмитрий, будь так добр, раздобудь нам пива.

Разговор был долгим. Сначала говорил ттт. В первые две минуты Corner решил, что попал в секретный филиал клиники имени Кащенко. Чуть позже ему стало страшно. Через двадцать минут он уже выкурил пачку сигарет. Руки дрожали. Диман был спокоен и отстраненно глотал пиво, тупо глядя перед собой.

– Ты намекаешь, что ты – творец этого мира? – Corner тер пальцами виски.

– Почти что так. Возникли некоторые проблемы. Это мои проблемы, но и вас они касаются.

– Выходит, что мы живем только в твоем воображении?

– Кирилл, ты знаком с философией?

– В общих чертах.

– Существует такое понятие – «отображение». Если существуют объекты А и В, и происходящее с объектом В вызывает однозначные изменения в А, значит А отображает В. Когда автор пишет повесть, в тексте происходит процесс отображения его мыслей. Здесь текст – это объект А, отображающий мысли автора, которые являются объектом В. Однако неминуемо вероятно возникновение некоторого количества персонажей, которые начнут жить своей жизнью. Если обратиться к истории литературы, то увидишь, что примеры сплошь и рядом. Так Остап Бендер, задуманный изначально как эпизодический герой, который должен был оставить след о себе только фразой про «ключ от квартиры, где деньги лежат», вдруг ни с того ни с сего нарушил рамки авторской мысли и нахально влез в роман в качестве центрального персонажа. Аналогичное происходило и у Пушкина, и у Толстого, и у многих–многих других творцов. Вот тебе живой пример – Диман, который уже надрался до чертиков и пойдет сейчас блевать, изначально был нужен только для того, чтобы дать мне логичный повод неожиданно возникнуть в этом мире в рамках сюжета. Однако он, сам того не зная, зацепился за меня, и мы поплыли вместе. Открою тебе секрет – сейчас уже я сам толком не понимаю, к чему мы идем. Но сам я здесь для того, чтобы найти тебя.

– Если ты создал мир, зачем тебе искать меня?

– Я не владею полной информацией. Если угодно, мои действия – лишь отображение авторской мысли, прикидывающей, как бы тебя покрасивее воткнуть в сюжет.

– ?

– Кирилл, за окном проходят толпы безликих людей. Я могу любого из них наделить нужными мне качествами и внешностью, но это моё. А ты – независим. Ты рожден в вырванном мною из небытия мире, но ты автономен. Я сам толком не разберусь, откуда берутся такие как ты. Я знал, что ты здесь есть, потому что смысл существования этого мира – как раз твое появление на свет. События переплетаются в замысловатую спираль. Понимаешь, я не могу понять, что происходит. Этот мир перестает мне подчиняться. Есть ряд вопросов, на которые можешь ответить только ты.

– Но как? Если тебе верить, то все, что я сейчас думаю и говорю, известно тебе заранее. Фактически ты разговариваешь сейчас не со мной, а с самим собой.

– В том-то и дело. В действительности и меня нет сейчас рядом с тобой, я тоже отображение авторской мысли, так сказать, его наместник здесь. Мы просто наслоение образов. Но если сам я запросто могу уничтожить толпу людей за окном, превратить Землю в Марс, то с тобой все обстоит по-другому…

…За окном было темно. Близилась полночь. Пошел дождь. Жесть оконного отлива гремела беспорядочным ритмом барабанящих по нему капель. Стук отдавался болью в голове у Димана. Он сидел на полу, обхватив голову руками, и слышал, как из пьяного тумана доносятся далекие голоса.

– Ты понял, что этот мир не таков, каким он рисуется остальным. В этот момент он утратил реальность.

– Может быть.

– Почему ты не пошел делать большие деньги?

– Знаешь, я мог бы зарабатывать, но на пиво хватает.

– Для чего ты живешь?

– Ищу.

– Скажи мне, Кирилл, что происходит?

– А ты сам не задавался вопросом, почему ты здесь? По всем законам жанра, психология человека такова, что он ждет кого-то сильного, кто возникнет из ниоткуда и решит все проблемы. Да, ты прав, я кое-что понял, давно уже понял. Я мешаю тебе. Какова ситуация? Приходит мудрый гуру и учит жизни. Наставляет, так сказать, на путь истинный. Вот едет Диман, сбивает бомжа, а потом начинаются чудеса. Диман и бомж – ах, какой красивый контраст! – вместе познают необычность мира, какие-то экзистенциальные идеи бродят в голове у гуру, и Диман постепенно проникается философской мудростью бытия. Сюжет, кстати сказать, довольно затасканный. В итоге на свет появляется очередной роман о тщете и призрачности всего сущего. А тут появляюсь я и не вписываюсь в канву сюжета. Ведь так обстоят дела?

– Похоже на правду. С той лишь оговоркой, что через минуту все изменится. Сейчас я скажу одну вещь, которая изменит наш с тобой статус здесь. Так вот, Кирилл, и ты, и я – довольно равноправны. Просто я – проекция творца этого мира, а ты проекция творца других миров. Есть в настоящей Москве настоящий Кирилл, который тоже программер и занимается примерно тем же, что и ты. Проблема не в этом. Сейчас тот настоящий Кирилл, которому подсунули этот текст, еще не прочел про тебя, потому круг пока не замкнулся. Хотя вот сейчас он уже посмотрел на строки, в которых описано все происходящее с нами и – вуаля! Круг замкнут.

– И что же дальше? Где сюжет-то?

– А вот дальше возникает проблема. Я утратил уверенность и был послан сюда. И ты, и я на деле – лишь орудия. Происходит что-то странное. Ты – лишь первая ласточка. Ты осознал, что с тобой, но пока еще не вырвался из плена законов физики этого мира.

– А есть кто-то еще?

– Да.

***

Велибор углублялся в лес.

Усталый странник в чужом мире. Ему было немного не по себе. Странно, мысли о скорой смерти совсем не трогали его. Он утратил веру в то, что когда-нибудь умрет.

Ветер гудел в кронах чужих сосен. Где-то за лесом, еще далеко-далеко, что-то приближалось к нему. Пока он не мог осознать, что будет дальше, но сердце чуяло грядущие перемены.

Лес равнодушной стеной окружил его. Приближалось Завтра.

Велибор остановился и огляделся.

Потом развернулся и пошел назад.

Миновал сонный дозор, прошел вдоль окопной гряды и приблизился к своей палатке…

Бой начался рано утром. Войско противника подошло вплотную к укреплениям и, не делая перерывов на отдых, атаковало 157-й полк. Силы были слишком неравны.

Первые минуты боя Велибор пытался руководить обороной, а потом их накрыли плотным огнем и связь с бойцами была утеряна. Каждый защищался сам по себе.

Над плоскогорьем разливалось зарево. Из-за деревьев показалось большое холодное октябрьское солнце.

Во всем сквозила какая-то бутафорская фальшь. И тогда Велибора вдруг осенило. Он встал и зашагал навстречу врагу.

***

– Существует мир, параллельный твоему. Почти все то же, только лет на восемьдесят раньше. Какая-то мифическая страна, где идет мифическая война. Кто с кем воюет, почему, зачем – детали неясны. Война идет давно. И самое обидное, что люди гибнут не ради какой-то цели. Они просто воюют, потому, что автор сам не может пока осознать, зачем ему это надо.

– Зачем тогда писать об этом?

– Вот здесь и кроется конец веревочки. Однажды некто из реального внешнего мира возвращается домой с работы. Октябрь, вечер. Погода не по-осеннему теплая. Человек выходит из такси и через лес идет к своему дому. Его окутывает туман. В голове рождаются какие-то фантасмагорические образы и он, придя домой, первым делом садится за компьютер и начинает писать, чтобы запечатлеть свои ощущения на бумаге. Так появляются мир, в котором идет эта война и измученные бойцы. Потом сюжет начинает раскручиваться, но к чему это приведет, автор и сам пока не знает. А после вдруг возникает некто. Человек, который понимает, что живет в сказке. И этот человек вдруг восстает. Он не подчиняется законам жанра. Он просто сам по себе. Он воюет, но как-то блекло. Война перестает пугать его. Смерть утрачивает власть над ним. Он несчастен, потому что ему все это чуждо. Он вдруг осознает, что не помнит ничего о своем прошлом. Он видит других людей, но они кажутся ему лишь вырезанными из картона фигурками. Он чувствует страшное одиночество. Единственный живой человек в бутафорском мирке.

– Что же будет дальше?

– Кирилл, потому-то мне и страшно. Я НЕ ЗНАЮ!

***

Велибор шагал прямо навстречу огню.

Он шел, не пригибаясь. Вперед, к нарисованным на фоне восхода фигуркам.

Луч солнца коснулся его и вдруг он все вспомнил.

Тогда он заплакал и сорвал с себя каску. Швырнул теперь бесполезную винтовку на землю.

***

Corer закурил. И тогда ттт засмеялся.

– Знаешь, что сказал бы наш общий творец твоему прообразу?

– Что?

– Кирилл сигарету курил.

– А как насчет…

– «Кирюха, бляха–муха»? Это оттуда же.

– Мы влипли в историю?

– В серьезную историю. И знаешь, мне кажется, не мы одни.

– Что будем делать? Что мы можем сделать?

– Попытаемся разобраться сами.

– Разве мы можем быть сильнее своего создателя?

– Он и сам растерян.

– Что ты предлагаешь?

– Закажем билеты в Копенгаген.

***

Велибор сидел на холодной земле.

Ему не суждено простудиться.

Его нельзя убить, хотя в начале войны это было возможно.

Он вспомнил все.

Сначала был далекий страшный мир Арракиса. Планета без воды. Три конфедерации бились за право владения ею. Несметные сокровища таились в её недрах. Огромное животное, песчаный червь Шан-Хулуд обитал в безжизненных пространствах пустынь, покрывающих суровую планету. Он питался зоопланктоном, населявшим пески, и вырабатывал особое вещество – спайс, мощный галлюциноген, способный пробуждать ясновидение у специально подготовленных людей – ментатов. Повстанцы, называемые фрименами, войска Королевства и полчища торговцев, жаждущих заполучить контроль над этим богатством. Велибор прошел эту войну трижды. Каждый раз воюя за одну из сторон.

Потом были войны древнего Рима. Войны сказочных троллей и гоблинов. Вторая мировая. Первая мировая.

Если он не погибал вначале, то потом становился неуязвимым. Чья-то всемогущая рука наделяла его бессмертием. Он проходил эти войны от начала до конца. Потом были другие миры и другие войны.

Совсем недавно он бился с жуткими паукообразными монстрами – зергами, тогда его звали Джимом Рейнором. Чуть позже он сам возглавил войско зергов, став женщиной-мутантом – Сарой Керриган.

А теперь он был здесь.

Рвались безобидные снаряды. Свистели нестрашные пули.

Велибор завыл и стал царапать нарисованную землю.

***

Наверное, они привезли дождь с собой из Москвы.

Дания промокла насквозь. Серые стены аэропорта, лужи на взлетной полосе и холодный блеск стекол аэровокзала.

Ттт, Диман и Corner сошли с трапа.

Диман был молчалив и подавлен. Corner с любопытством озирался по сторонам. Ттт извлек из кармана непонятно как там возникший мобильный и позвонил в какую-то гостиницу.

– Трехместный люкс. Ага, понял, такси у входа.

Диман оживился:

– Они по-русски волокут?

– Теперь, Дима, по-нашему все волокут.

Через десять минут они были в гостинице. Позавтракали и умылись.

– Хорошо, что не надо таскать с собой чемоданы, – невесело улыбнулся Кирилл.

– Одно из преимуществ нашего положения… – ттт был занят своими мыслями.

– Каков дальнейший план?

– Толком не скажу.

Ттт был озадачен. Он и сам не ожидал такого поворота событий. Время – категория достаточно относительная. Сколько его потребуется, чтобы приблизиться к истине? За минуту жизни во внешнем мире здесь могли пройти годы. Иногда, напротив, мгновение здесь растягивалось на недели там.

Первое звено в цепи было найдено, что в итоге не принесло облегчения. Оказалось, что Corner – лишь первый шаг к пониманию. Во время их разговора, ттт понял, что следы разгадки странного несоответствия частей развивающегося сюжета ведут в Данию. Впрочем, часть его влияния на этот мир еще сохранялась, и он с тем же успехом мог вылететь и во Францию и в Германию. Загадка могла изменить свое географическое местоположение, но все равно оставаться в этом мире и быть по-прежнему неподвластной его воле. Следовало найти ее. Найти и разгадать.

Во что бы то ни стало.

Диман думал о своем. В мгновение ока его вселенная рассыпалась. Возврата к прошлому не было. Теперь он увидел мир другими глазами. Он понял, что ттт дал ему жизнь. Оказалось, Диман может рассуждать достаточно логично, чтобы сохранить жизнеспособность в этом дивном новом мире, и не слиться с чередой возникающих и тут же исчезающих в небытие случайных персонажей. Люди вдруг превратились в море слов и букв. Часть магии ттт распространялась и на него и на его неожиданного знакомого, Кирилла.

Но вместе с тем в душу стало закрадываться сомнение.

Диман думал о своей жизни. О мире, что дышал вокруг него.

Пришел ттт и все изменилось. Он подарил жизнь всему, что окружало его. Он творил Пространство и Время. Однако и его власть, как оказалось, не была безграничной. В мире, созданном им самим, возникло нечто, пугающее самого Творца. Было что-то чужое и страшное, целую вечность дремавшее в небытии, а теперь вдруг проснувшееся от миллиардолетнего сна. Ттт утратил контроль над ситуацией. Диман же родился здесь и считал себя полноправным участником всего происходящего. Творец сам признал его автономность и независимость. А что если… При этой мысли холодок поднимался в груди и беспокойнымимурашками сползал к копчику.

Диман доказал свою полноценность. Он не исчез в никуда, он остался рядом с ттт. А недавно он увидел, что сам властелин этого мира утратил уверенность в своих силах. Должно существовать что-то, замещающее безграничную власть Творца.

Почему ттт так напуган? Что происходит? Слишком много вопросов.

Крамольная мысль терзала Димана.

Где концентрируются неведомые силы, что противостоят ттт? Кто или что стоит за ними? Пожалуй, впервые за последние тридцать три года в голове Димана зашевелились какие-то необычные и пугающие его самого идеи.

Да, он не философ. У него нет высшего образования. Он просто местный бычара. Но ттт не смог отбросить его, придя в этот мир. В Диманов мир.

Ттт слабеет. Corner с любопытством наблюдает за происходящим.

А Диман не подчиняется автору. Кирилл, по словам ттт, проекция реального персонажа. Значит, он запланирован. А откуда и зачем на самом деле взялся он, Диман?

Неведомые доселе ощущения распирали Димана.

Ведь он самодостаточен. Самодостаточен по-настоящему.

Corner не подчиняется никому, даже ттт. Но лишь потому, что так того хочет автор.

Диман же существует сам по себе.

Ттт боится и что-то ищет. Кирилл не боится, но тоже ищет.

Диман не боится. Он еще не может чего-то понять, потому что по замыслу Творца туп и ограничен.

Однако ситуация выходит из-под контроля. Из-под авторского контроля.

Что-то извне прибывает в Димана. И это неподвластно никому. И об этом даже не догадывается ттт.

Можно ли бросить вызов своему создателю?

***

Ах, как защемило грудь! Будто поток свежего кислорода ворвался в годами запертую комнату. Но от этого лишь явственнее ощущалась затхлость воздуха. Окно разбито. Только как вырваться наружу?

Танк ехал на Велибора. Приближался, раскатисто грохоча мотором.

Но этот рокот был обычным аудиопотоком шестнадцатибитных 44 килогерц. Велибор вдруг понял, что звук идет извне, просто рождается в его голове, раскатываясь по самым дальним уголкам разума.

Танк не был единым целым. Велибор явственно видел тысячи пикселей, из которых складывался псевдотрехмерный силуэт искусно нарисованной машины.

Через мгновение мир вспыхнул фейерверком цветных полос.

Если быть точнее, палитрой 16–разрядной картинки High color с разрешением 1024х768 точек с частотой развертки 85 герц.

Танк наехал на Велибора, проехал сквозь него и продолжил движение. Обернувшись, Велибор увидел, что сзади танк не прорисован. Все правильно, для раздавленных больше не существует ничего. Такова программа.

А Велибор уже не подчинялся ей. Он перестал быть фрагментом программного кода.

Но что дальше?

***

Диман крепко спит. И снится ему сон.

Он идет по незнакомой деревушке. Тишина и покой вокруг. Темные дома прячутся за неподвижными деревьями. Весенняя ночь. Ни души. Только стрекот ночных насекомых. Тепло и лениво. Искорки звезд мерцают в сумрачной небесной дымке. Песок шуршит под ногами.

Ремень оттягивает плечо. Потрепанная портупея поскрипывает в такт шагам. Тихо. Лишь изредка испуганно прокричит ночная птица, захлопав крыльями. Где-то за околицей прокатываются волны полевой травы. Справа между домами чернеет торфяной пруд. Незвучно осока стукается о камыш. Лягушки затягивают свою раскатисто протяжную песню. Ква-а-а-а-а. Ква-а-а-а-а. Ночной обход. Все спокойно. От пруда веет сыростью и холодком. Дурманящий, пряной запах цветущей сирени плывет над палисадниками. Скоро придет лето, и вишня наполнится горьким вяжущим соком, набирая ядреную спелость и прохладу. Придет жара и суховей. А пока – только тепло и тишина весенней ночи. Скоро рассветет. Восход еще не наметился, но некий предутренний намек уже стелется по горизонту.

Деревня молчит. Дома пусты. Ночные окна щерятся провалами разбитых стекол. Заборы покосились или вообще отсутствуют. Здесь никто не живет.

Две недели назад все местное население согнали в здание деревенского клуба, заперли на огромный засов, стены облили соляркой и подожгли. Пепелище перестало дымиться совсем недавно, но и сейчас, когда проходишь мимо, нет-нет, да и послышится, что из-под обугленных развалин раздается чей-то глухой стон.

Голоса призраков. Они повсюду. Они несутся над ночною степью, жалуясь на свою горькую долю, на жизнь, так несправедливо поступившую с ними. Они рассказывают, как пали в боях, были расстреляны врагом, сожжены или похоронены заживо.

Ночная степь шевелится остатками незахороненных тел.

Самое страшное, что ему доводилось увидеть за все время войны – это торчащие из засыпанных взрывами окопов разбухшие гниющие конечности погибших и окоченевших солдат. Они тянутся к тебе, будто взывая о помощи. А ты ничего не можешь поделать. Чтобы похоронить всех, нужна целая армия. Глухой стон несется из-под земли. Она светится ночью от гниения человеческих тел.

Он достает самокрутку и жадно закуривает. Нельзя курить в ночном дозоре, но кого это сейчас волнует? На сорок километров вокруг нет ни души. Даже звери покинули этот богом проклятый уголок земли.

Винтовка пахнет маслом и порохом. Как-то уютно, по-домашнему. Она не раз выплевывала смерть, но от этого не стала казаться жестокой и холодной. Напротив, она словно живое существо. Наверное, самое живое здесь.

Стоптанные сапоги неслышно ступают по сырому от надвигающегося тумана песку. Как всегда, оглядываться страшно. Если начнешь, то можешь сойти с ума.

Им повезло, что их забросили сюда. Недельный отдых после многомесячных изнурительных боев.

Только порой такая тишина страшнее орудийной канонады.

Со временем голоса ночью начинают мерещиться всем. Одним раньше, другим позже. Эта паранойя уже не пройдет. Война поселилась в каждом. Она будет жить в них до самой смерти. А может и после.

Эта земля была теплой и гостеприимной. Не для них. Когда они попали сюда, все уже бесповоротно изменилось. Сейчас она была страшной и чужой. Даже в ночной тиши. Страна смерти. Она звала к себе и пугала. Жуткий гибельный зов.

В ночной пелене облаков неподвижно висит луна, холодным светом проливаясь на расцветающую весеннюю пустыню. Каждый миг что-то уходит из каждого из них. Словно сама жизнь сочится медленной струйкой наружу. На смену боли и страху приходит темная печаль…

Диман просыпается и срывает с себя одеяло. Дыхание хриплое и тяжелое. Не в силах приподняться, он сползает на пол и скрючивается у кровати. Ему страшно.

Постепенно страх отступает.

За окнами сонно шумит ночной город. Копенгаген. Город гномов, троллей и других волшебных существ из сказок Андерсена.

Тихо дышит ттт. Сочно всхрапывет Corner. Все спят.

Диман поднимается и идет в ванную. Торопливо включает свет. Открывает воду. Прохладный поток, шипя, ударяет в умывальник. Он полон жизни и хрустальной чистоты.

В зеркале он видит свои красные глаза и пробивающуюся на лице щетину. Сует голову под воду и с наслаждением подставляет ежик волос под влажную свежесть струи.

Дыхание успокаивается.

Неслышно ступая, Диман проходит в комнату, одевается и тихо выходит из номера.

***

Тьма клубилась вокруг, периодически ощериваясь черными протуберанцами. Первоначально она была чуждой и ледяной, но с течением времени стала податливой. Из бездонных недр поднималось что-то, тоскливое и зовущее. Временами хотелось нырнуть туда целиком, но не было ни тела, ни конечностей, ни головы. Несуществующий мозг горел неиссякаемой оглушающей болью. Можно было лепить из сгустков мрака все, что угодно, но вскоре творения безжизненно рассыпались мертвой пылью. Раз за разом.

Ни света, ни звука, ничего.

Неужели ничего нет? Только он – одинокий разум, творящий миры по своей прихоти и стирающий их одним движением мысли? Сколько можно биться в тугой скорлупе небытия? Где выход?

***

– А вот интересно, насколько наши миры сходны? Ты ведь не в силах смоделировать всё до мелочей?

Corner и ттт шагали по вечернему Копенгагену. Безымянная улица светилась тысячами огней. Диман остался в гостинице и, как обычно, набирался крепким алкоголем в лобби, чтобы ночью приползти в номер и рухнуть на полу рядом со своей кроватью. Парень медленно, но верно впадал в состояние депрессивного аутизма, а ттт, казалось, ничуть не переживал – напротив, будто бы даже хотел увидеть, чем все это закончится.

– Хороший вопрос. А ты ничего странного за последнее время не увидел?

– Что, например?

– Что творится с Диманом? Ты не заметил, что он очень изменился? Что ступор его переходит в другое качество.

– И что из этого?

Ттт задумался на секунду и в следующий миг они оказались на самом верху многоэтажного здания. Провода гудели ветром. Водяная пыль клубилась над поверхностью крыши. Сквозь влажную дымку блестящей дождливости сумерек светились огни соседних домов.

– Я нашел тебя за три дня. Я был уверен, что на этом все закончится.

– Я знаю, ты говорил. Но что дальше?

– Просто посмотри вперед.

Corner бросил взгляд на улицу. Мокрый асфальт, отшлифованный миллионами шин, задумчиво струится вдаль. Ближайшие метров триста. А потом огни обрываются. Дома, как ножом обрезанные, исчезли.

– Что это?

– Это то, чего еще нет. Теперь и ты, и Диман можете это увидеть. Будущее еще не создано. Сейчас мы пойдем вперед, и граница этого мира со скоростью наших шагов поползет от нас.

– Фактически, сейчас нет ничего, кроме Москвы и кусочка обойденного нами Копенгагена?

– Фактически и Москвы сейчас нет. Есть только то, где мы сейчас находимся. Да и то термин «есть» здесь применим с большой натяжкой. Мы задаем законы физики этого мира.

– Мы?

– А ты еще не понял?

***

Велибор зашагал к горизонту. На восток.

Он был нарисован. Он протянул руку – она переливалась мириадами пикселов. Очень больно. Как будто вот-вот рассыплешься на дхармы.

Так вот в чем дело. Вот она, суть этой войны. Это просто игра. Велибор чувствовал, что в нем поднимается внезапно проснувшееся Знание. Он все вдруг понял. Нет на самом деле ни войны, ни солдат, ни танков. Есть только он, программный глюк. Случился какой-то сбой, и он зажил самостоятельной жизнью. Раньше все шло по плану. Запускалась игрушка, он возникал на поле боя. Потом чья-то всемогущая рука забивала секретный пароль, и он становился бессмертным. Очевидно, Хозяин не любил подолгу проходить уровни. Куда как проще создать бессмертную единицу, которая будет несокрушима и сможет разить любого врага бесконечным боезапасом. Садится человек за компьютер, запускает Дюну, Старкрафт или еще какую игру. И появляется он, Велибор, бессмертный боец. Игрок отхлебывает пиво, разговаривает по телефону с друзьями, а Велибор бьется насмерть. В самый разгар сражения человек вдруг вспоминает о неотложных делах, сохраняется и выключает комп. Через неделю, после сдачи зачетов в институте, он снова садится к монитору, стартует игра, а для Велибора проходит лишь неразличимо малая доля секунды. И бой продолжается.

Что-то не сработало на этот раз. Велибор, просто спрайт на нарисованном поле боя, вдруг осознает, что ничего не существует в действительности. Бегут дни, недели, месяцы. А игрок просто переходит из одной миссии в другую, сохраняя промежуточные результаты для страховки, а вместе с ними плодится несчетное количество миров и отчаявшихся, растерянных Велиборов. Пока он находится в последнем сохранении игры. А может, уже и нет? Может, этот бой уже окончен и новый Велибор уже движется к новым победам, а он сам теперь просто фантом в мертвом мире, навеки обреченный скитаться здесь, терзаемый внезапно пришедшим пониманием, где он и что с ним?

Вопросы, вопросы, вопросы…

***

Вопросы, вопросы, вопросы…

Диман не мог ответить ни на один из них. Но понимал, что все это до поры, до времени. Он набирает силу.

Ттт думает, что Диман еще ничего не понял. И это лишь доказывает, что тот утратил власть над ним. Ведь Диман уже не тот.

Какие к черту машины, квартиры и деньги? Стоит Диману только подумать и у него будет все. Когда он это понял, тогда и почувствовал свою силу. Вот он сидит и пьет на деле несуществующее пиво. В задумчивости смотрит на бармена, и тот послушно превращается то в негра, то в китайца, а то и в голую деваху, кокетливо поигрывающую огромным штопором. Не это главное.

В мгновение ока Диман перестал быть тем тупым животным, которым явился в этот мир с придуманным кем-то за пять минут обликом и мировоззрением. Как будто что-то лопнуло внутри него.

И эти проклятые сны.

О, как ты заблуждаешься, ттт! Не там и не то ты ищешь.

***

Corner почесал макушку и подумал о себе, курящем на тротуаре. В тот же миг он увидел отражение огонька своей сигареты в витрине первого этажа и обнаружил ттт, стоящего рядом.

– Ты видишь? – ттт уверен, что разложил все по полочкам.

– Да нет, тут что-то не так. Это просто игрушки.

– Ты прав. Это минутное наваждение. Я заблудился в этом мире, как и ты. А проблема не исчезла.

– Знаешь, ттт, ведь мы где-то рядом. У самой правды. Где-то очень-очень близко. Просто надо на время забыть, что этот мир эфемерен и перестать играть с пространством и временем.

– Да, Кирилл, ты прав. Загадка кроется внутри основ этого бумажного мироздания.

– Смею заметить, электронного. Сейчас автор отбивает текст на компьютере. Думаю, даже конфигурацию его «писюка» смогу угадать. Привет, автор.

– Забудь про автора. Он только наблюдает за нами.

– Хорошо. Что произойдет, если мы не сможем понять?

– Все очень просто. Мы не можем не понять, иначе время остановится и наш разговор оборвется на полуслове навеки. Пока мы ищем, книга живет и мы вместе с ней.

– Куда пойдем?

– Пойдем, пожалуй, к Диману, да напьемся вместе с ним.

***

Интересно, что такое на самом деле есть боль? Столько придумано, сказано, нарисовано. Но как ощутить её на самом деле? Право, я гений. Я, сгусток небытия, придумал сам себя, придумал эфемерную жизнь, придумал ощущения и реальность. Я – просто Я. Но как из этой пустоты материализовался я, вот в чем загадка? Как я начал мыслить и понимать, что я мыслю, что есть разум и есть инстинкт? Пусть даже я сам все придумал, но как?

Я знаю, что такое мрак. Возможно ли, чтобы на самом деле существовали цвета, запахи и ощущения? Я насочинял бездну непонятных мне самому свойств несуществующих объектов. Чем на самом деле отличался бы холод от тепла? Фи, что за чушь, в самом деле. Пора заняться чем-нибудь другим…

Хочется… Да непонятно чего хочется! Что мне делать? Как ответить на придуманные самим несуществующие вопросы?

Скууууучно…

***

За деревней – поле, а дальше – лес. В нем полно ягод и грибов, только собирать их некому. Бойцы не уходят дальше незримой границы, инстинктивно определяемой как своя территория. Дальше – чужое. Пусть ничье, но все равно чужое.

В торфяном пруду, как ни странно, водится рыба. Маленькие серебристые караси. Их никто не будет готовить в пищу, но все с удовольствием рыбачат, окунаясь в видимость беззаботной атмосферы довоенной жизни. Невероятной тишиной и покоем веет от этого места.

Новобранцы и ветераны с одинаковым удовольствием гоняют лягушек. Словно в невероятно далеком безоблачном детстве. Кажется, что все это сон. Островок мира в безбрежном океане смерти. Только гигантское черное кострище на окраине напоминает о ней. Все спешат пройти его побыстрее, люди смолкают, когда оказываются рядом. Враг ушел, но его глаза, кажется, неотступно следят за каждым прохожим из-под обугленных развалин. Незримо он все время рядом.

Как-то раз в небе появилась эскадрилья тяжелых бомбардировщиков, сопровождаемых быстрыми цепкими истребителями. Самолеты прошли стороной, исчезнув на востоке. Через четверть часа из-за горизонта зазвучал едва уловимый леденящий душу рокот бомбежки. Война не прекращалась.

Ночью снова приходил страх.

На линии фронта, под шквальным огнем противника, в окопах, полузасыпанных взрывами, измученные люди спали мертвым сном. Но здесь чувство тревоги вновь вернулось. Тишина оказалась страшнее грохота орудийной канонады. В ней звенел мрачный ужас неизвестности. В ней был различим зов мертвецов. Ночные дозоры сводили с ума.

Весенний цвет осыпался на траву, как кладбищенские цветы на надгробия. Жестяные таблички на черных пепелищах с названиями улиц и номерами уже несуществующих домов – словно эпитафия по ушедшим хозяевам.

Сама вновь распускавшаяся жизнь дышала смертью.

Он снова шел по ночной улице, стараясь держаться посередине, на равном расстоянии от краев. Сегодня было особенно тихо. Даже лягушки молчали. Молочный туман топил в себе сиротливые строения, скрывая их жуткие тайны.

Шорох травы. Тихие шаги эхом.

В какой-то момент он понял, что отголоски шагов звучат не в такт. Секунду он боролся с искушением обернуться, а потом не выдержал.

Что-то белело в тумане.

Он сорвал с плеча винтовку.

– Стоять, – хрипло просвистел он.

Пятно едва заметно колыхалось.

«Я схожу с ума» – подумал он.

– Руки за голову, на колени, – палец плясал на спусковом крючке.

Вглядевшись, он увидел, как светятся глаза. Кто-то живой стоял перед ним.

– Не надо, дяденька, не стреляйте, – голосок был тихий, девчоночий.

В мгновение ока в голове промелькнули все жуткие истории, слышанные им в детстве. Русалки, колдуньи и прочая нечисть словно ожили и заплясали вокруг него.

Он перехватил винтовку и перекрестился. Наваждение не исчезало.

И тут страх отступил. Ведь это ребенок. Наверное, где-то спряталась во время расправы над селянами и теперь ищет тепла и еды.

– Послушайте меня, дяденька, – казалось, девочка вот-вот заплачет.

Он шагнул навстречу.

Девочка отпрянула назад.

– Не бойся, я свой, – растерянно пробормотал он.

– Не надо, не подходите!

Луна на миг вышла из-за облаков, луч скользнул по хрупкой фигурке и он увидел, что девочка совсем босая, а из одежды на ней только тоненькая белая ночная рубашка.

Только не босая она была. Он вдруг понял, что за её ноги он принял ствол березы позади нее.

Не было у нее ног. И рук.

Она висела в воздухе. Блеск антрацитовых угольков под сожженными бровями в неверном лунном свете он принял за глаза.

Холодная змея ужаса проползла по спине.

– Не подходите…

Девочка не видела его. Она просто слышала его шаги.

– Не верьте тому, что видите и слышите. Все обман. Меня здесь нет. И вас тоже. Вы обязательно найдете то, что ищете. Только верьте в это.

Она сглотнула, проведя шершавым языком по сухим губам.

– Вы обязательно, обязательно должны понять. Вы совсем рядом, только все время проходите мимо.

Ноги окаменели. Он не чувствовал тела.

– Вы заблудились на этой войне. Как и он. Но ему уже не суждено победить. Вы можете. Он будет вечно воевать. Ему никто не поможет. Никогда.

– О ком ты говоришь? Кто ты? – ему казалось, он закричал, на самом деле онемевшие губы с трудом выпустили этот тихий выдох ужаса.

– Послушайте меня, только ничего не забудьте и не перепутайте… – казалось, ей было больно говорить. – Вы можете дать свободу всем, вы можете победить эту войну. Только вы сами должны понять это. Запомните… – она прерывисто вздохнула. – Запомните… каждое… слово… Не потеряйтесь…

Он страшно закричал. И потерял сознание…

…Из мрака выплыло лицо. Кто-то хлопал его по щекам.

– Дмитрий, что с тобой?

Над ним склонились Кирилл и ттт.

Он открыл рот, но слова, раздирающие гортань, застряли в нем.

Какая-то вереница образов уходила в черную пучину забвения.

– Дима, Дима!

Ттт пристально смотрел на него. Кирилл держал его за руку.

Он почувствовал, как глаза медленно возвращаются в орбиты. Дыхание было хриплым.

– Все в порядке, – Кирилл успокаивающе похлопал его по левой руке.

Диман перевел взгляд туда. Кулак с побелевшими костяшками сжимал одеяло. Словно винтовку. Винтовку. Винтовку…

Сон уходил.

– Приснилось что-то?

Диман сглотнул и перевел дыхание.

– Д-да… Чертовщина какая-то.

Ттт был хмур.

– Давно это с тобой?

– С неделю. Снится что-то…

– Что?

– Не помню. Когда просыпаюсь – не помню. Какая-то винтовка…

Кирилл смотрел на ттт:

– Это имеет отношение?..

– Все может быть. – Ттт встал. – Умойся, Диман, расслабься и возвращайся. Выпьем по пиву.

Когда Диман вернулся из ванной, Corner и ттт были одеты и сосредоточены. На столике стояло три бутылки «Туборга».

– Пей.

Диман осторожно сел в кожаное кресло и вытянул ноги. Достал «Житан» без фильтра и затянулся. Взял в руку бутылку и сделал большой глоток.

– А теперь рассказывай, что ты чувствуешь?

Диман закрыл глаза. Ужас отступил, от ночного кошмара остались какие-то смутные образы. Теперь он уже не мог вспомнить, сон ушел. Как и в прошлые ночи. Растворился.

– Тебе снилась винтовка. Ты был на войне?

– Не помню. Вроде да.

– Еще какие-нибудь детали?

– Не помню… Ничего не помню.

Он вновь отпил прохладного пива.

Corner и ттт молча смотрели на него.

– Какая-то война… Нет, не помню.

– Как звали тебя там? – ттт буравил его глазами.

– Никак. Не знаю. Отстаньте, – Диман откинулся на спинку.

Corner повернулся к ттт:

– Помнишь, ты рассказывал про одного типа, который воюет и понимает, что война не настоящая?

– Да.

– Это не связано?..

– Не знаю.

***

Велибор дошел до края горизонта и уперся в стену.

Оказывается, горизонт умело нарисован. Значит, он пройдет вдоль стены, упрется в угол. Карта, наверняка, прямоугольная. И он находится на плоскости, огороженной по периметру. Если рассуждать логически, стена имеет только одну сторону, ту, что обращена к нему. По ту сторону нет ничего, а, следовательно, на самом деле нет и стены. С одной стороны, мир его, пусть и нарисованный, существует. С другой, несуществующей – нет.

Тогда Велибор шагает прямо на стену. Сквозь нее. Наружу или прочь.

И видит Кирилла.

***

Ттт вздрогнул. Cornerне шелохнулся.

– Ну, вот тебе и второе звено.

Велибор был оглушен волной нахлынувших на него запахов. Настоящих, не придуманных.

Первым отреагировал Corner. Он все понял сразу:

– Здравствуй, Велибор, я твой бывший Хозяин.

Ттт потер лоб.

– Ну конечно! Когда он осознал эфемерность своего бытия, его мир исчез.

– Значит, это вы отправили меня на войну? – Велибор не выглядел удивленным.

Ттт посмотрел на Кирилла.

– Для Велибора этот мир реален. Он – плод твоего воображения. И это…

– Матрешка, я понимаю. – Corner насупился, – еще один затасканный сюжет о бесконечности вложенных миров. Но здесь кое-что не сходится…

– Вот именно. Мы тоже осознаем, что и наш мир не существует. Однако, не переносимся на, так сказать, верхний уровень.

– Значит?

– Значит, проблема остается.

Велибор посмотрел на них. Он все понимал. Каким-то образом, он знал обо всем том, что происходило с Кириллом, ттт и Диманом.

– Я пришел к вам. А что дальше?

***

Они вступили на неразведанную территорию. Будущее исчезло и никто отныне не мог лепить его по своей прихоти. Ттт, Corner, Диман и Велибор остались наедине с иллюзорным миром. Тот, рожденный по чьей-то прихоти, жил и болезненно пульсировал, неизвестно чего ожидая.

Теперь возможно было всё. Наступил момент и Corner понял, что этот мир уже исчезает. Он просто повторяет бездумную вереницу образов, рождающихся в головах у них, соавторов поневоле. Только от него все равно никуда не деться, они не властны его покинуть. Кажется, с Диманом что-то происходит. Как часть этого мира, он живет здесь. С другой стороны, в нем вызревает какая-то жуткая метаморфоза.

Сегодня Диман проснулся с жуткого бодунища. Материализовал одним движением мысли бутылку пива, в три глотка осушил её. А потом посмотрел на них и сказал:

– К чему мы придем?

Ттт не смутился. Будто так и надо.

– Браво, Дмитрий, ты растешь.

– Оставь иронию. Ты сам напуган. А я ни к черту не гожусь. Велибор потерян. Твой Кирилл упивается открывшейся свободой, но не может понять, нашел ли он то, что искал.

– А ты можешь?

– Пока нет.

Приподнялся Велибор.

– При чем тут я во всей этой истории? Меня-то как сюда втянуло?

Ттт нахмурился.

– Господа, попрошу минуту внимания.

Господа, как по команде, закурили.

– Я хотел бы подвести некоторые итоги. Мы вместе – это уже результат. Мы в плену этой реальности – факт, не требующий доказательств. Что бы мы ни придумали, все это будет игрой нашего разума, и из этого плена иллюзий нам никуда не вырваться. Что происходит? Мы здесь, ищем разгадку. Только-только произошли новые события, переплелись несколько судеб – придуманный Диман, найденный мною Кирилл и глюканувший игровой юнит Велибор. Диман вдруг эволюционирует в хомо сапиенса, Кирилл почти понимает, что же он искал раньше, Велибор побеждает создавшую его программу. И что же? Мы должны найти какую-то взаимосвязь. Для чего мы? Что нас объединяет?

Кирилл занервничал.

– Ттт, ты, как всегда задаешь кучу вопросов, на которые сам не сможешь ответить. Это тупик. Мы должны искать. Тебе не надоело играться со своей фантазией? Может, стоит просто подчиниться этим законам и жить местными категориями?

Диман ухмыльнулся.

– Ваша беда, ребята, всех троих, в том, что вы до фига умные типа философы. Вы заняли отстраненную позицию наблюдателей и мрачно созерцаете происходящее. Пишете повесть о самих себе, не понимая, для чего вы все это придумали вообще. Вы боитесь реальности.

– Реальности? – Corner закипал. – Где ты видишь реальность?

– Ты дебил, если считаешь, что для меня вот это все вокруг – реальность. Реальность для меня сейчас заключена не в материи и не в физических законах, их-то мы как раз контролируем. Реальность – в том, что мы здесь и ничего поделать с этим не можем.

– Дмитрий, я-то тоже здесь, а не на войне. Значит, реальность меняется, – отчеканил Велибор.

– Мы движемся по кругу. Возвращаемся к тому, с чего начали. Да забудьте вы об этом! – Диман побагровел и на его рубленых скулах заиграли желваки. – Отсюда никто не может выбраться. Есть сила, которая нам неподвластна. Ты не на войне Велибор, но это ни-че-го не меняет…

За окном грохочет гром.

Мелькают остроконечные крылья самолетов. Мигом позже на здание обрушивается шквал ракетного огня.

Пятерка истребителей делает круг и вновь ложится на боевой заход. Еще залп – еще десяток ракет. Гостиница вспыхивает как бумажная. Долю секунду пятый, шестой и седьмой этажи гудят словно доменная печь, а потом силовая конструкция, не выдержав нагрузки, сминается, и пятнадцатиэтажное здание отвесно садится на три этажа вниз, складываясь внутрь себя. Взрывается газ. Облако пламени взлетает к небу, черными жгутами его обвивают струи дыма. Не исчезнувшие под обломками автомобили колышутся в мареве горячего воздуха, затем начинают лопаться бензиновыми факелами.

Все исчезает в жгучем огненном торнадо.

***

Запах больницы – ощущение непередаваемое. Этим запахом пропитан каждый уголок. Стерильно-медикаментозный, он создает уникальную атмосферу. Запах искусно упакованной боли. Запах обмана. Чья-то умелая рука заботливо накидывает покрывало фальшивой гармонии на мир страдания. Изрезанная и гниющая плоть разложена по полочкам, сортируется, будто крупы на складе. Вот это сюда, это туда, а вот с этим придется поступить вот так. Люди в белых халатах с чисто вымытыми руками аккуратно потрошат живые организмы. Для них это обычная работа.

По желтым коридорам тянется смрад вскрытой физиологии. Сверкающий стерильной чистотой кафель равнодушно отбивает холодный цокот каблучков медсестер.

Дух дикого, горячего бреда наводняет пустые коридоры, даже ночью залитые холодным светом галогеновых ламп. Пациенты тонут в анестезии наркотического сна. Боль приходит потом, когда ослабнет действие наркоза. Тридцать метров по коридору до лифта – двери откроются этажом выше в реанимации, или же ниже в подвале, откуда рукой подать до морга. Безучастная медработница с одинаковым равнодушием отвезет каталку с телом в любом направлении.

Два раза в неделю приходят студенты из медицинского колледжа. Им все очень интересно. Они ассистируют на операциях, вдыхая пары медицинского спирта, смешанные с тошнотворными запахами разрезаемых внутренностей.

Здесь есть стационар. Есть помещения, где лежат люди в коме.

В один из визитов студентов обязательно приводят туда. Это тоже очень интересно.

На веточке за окном колышется пожелтевший листик. Ветви так густо разрослись, что при малейшем дуновении ветра скребутся по стеклу. Не совсем понятно, кто этот интересный пациент и что с ним, но в остальном все спокойно.

В комнате, кроме него, нет больше никого, лишь изредка заходят люди, смотрят на него и уходят. Еще здесь масса сложных приборов. Они как будто часть его самого. Окно всегда закрыто наглухо, ни ветерка, ни сквозняка. Всегда полутьма и тишина. Здание расположено так, что прямые солнечные лучи никогда не падают в комнату через полупрозрачные шторы. Однажды, правда, сюда каким-то чудом проник паучок и даже прополз по его щеке вверх, к волосам. А так – тихо.

Стены и потолок окрашены в скучный серый. На подоконнике – три аккуратных горшочка с кактусами. Раз в два дня приходит хмурая неразговорчивая женщина лет пятидесяти и поливает их.

Он не очень любит перемену погоды. Вчера дождь стал утихать, в рваных просветах среди облаков блеснуло голубое пространство, и сразу же его давление подскочило. Как ни грустно, это мало кого всерьез тревожит.

Он никогда не видел ни эту комнату, ни женщину, поливающую кактусы, ни паучка, ползущего по его щеке. Он даже не подозревает об их существовании. У него нет рук и ног. Он ничего не слышит и не видит. Однажды медсестра вытирала пыль с подоконника и уронила горшочек с кактусом на его лицо. Иглы поцарапали землистую кожу, но он ровным счетом ничего не почувствовал.

Он не знает ничего про окружающий его мир. Только организм как-то реагирует на изменение давления, температуры и влажности. Ему же самому это глубоко безразлично. Уже 79 лет как безразлично.

Его зовут Ларссом, но он и об этом не догадывается. Просто он ничего не помнит.

Он – очень интересный случай. Давным-давно, когда никого из ныне здесь работающих еще не было на свете, его уже не стало. Бывшего студента-филолога, а к тому моменту – молодого бойца, во время боя изуродовал до неузнаваемости взрыв.

Контуженный мозг остался в изоляции от внешнего мира. Тело почему-то выжило. Врачам удалось продлить его существование на много-много лет. Сейчас Ларсс лежит в этой клинике. Раз в неделю его показывают как экспонат студентам-медикам. Кто-то изучает его. Ларрс же живет своей жизнью, не догадываясь об этом.

– Скажите, профессор, каково ему?

Профессор обычно краток. Утомительно повторяться раз за разом.

– Ему? Никак.

– Он полностью оторван от реальности?

– Мозг живой. Только разрушен мостик между ним и нами. Зрение, слух и осязание отсутствуют. Никаких адекватных внешних реакций на происходящее в его внутреннем мире увидеть невозможно. Теоретически он может посылать сигналы наружу, но, так как отсутствует обратная связь, он и сам этого не знает.

– Неужели он живой?

– Биологически – да.

– Сумасшествие!

– Первый год он был в коме. Потом что-то включилось. Согласно записям тогдашних врачей, поначалу Ларсс много разговаривал. Сами понимаете, он об этом не догадывался. Он разговаривал сам с собой, произнося невнятные обрывки мыслей. Нес какой-то бред. Похоже, у него полная амнезия – ничего не помнит. Через два года речь его стала настолько невнятной, что уже не представлялось возможным понять, что он говорит. С точки зрения медицины – Ларсс очень интересный материал. Благодаря ему наука узнала очень много нового о мозговых процессах. Ну и логично, что со временем Ларсс окончательно ушел в полную внутреннюю изоляцию. Тем не менее, у него очень интересные энцефалограммы.

– Он, должно быть, безумен?

– К моменту, когда его речь стала совершенно неразборчивой, успели понять, что он зажил-таки своей внутренней жизнью. Парадоксальнейший факт. Похоже, он додумал свою собственную реальность но, как ни обидно, нам не суждено понять, что происходит там, в его мире.

Студент смотрит на Ларсса.

Перед ним лежит комок чужой жизни, оголенными нервами слепо тянущийся к нему. Их разделяет почти невидимая стеночка. Тонкая черепная кость, за которой живой мозг.

На самом же деле между ними бездна.

Это повторяется раз в неделю.

Идет восьмидесятая годовщина боя, в котором он, сражаясь плечом к плечу с Велибором, ушел навсегда.

***

Вот это номер!

Смерть, кажется, промахнулась на этот раз. И они уже совсем в другом месте.

Диман смотрит на пустую стену. Велибор, ттт и Corner глядят на него.

– Какие мысли будут? – ттт мрачен.

Диман поворачивается к нему.

– Мир чувствует, что грядут перемены. Он защищается.

Corner вступает в беседу:

– Спасибо, Диман, отреагировал вовремя. Не знал, что сможешь перебросить нас в Москву. Велибор, что ты скажешь на все это?

– Самолеты настоящие. Для нас, по крайней мере. И кому-то не нравится, что мы здесь. Уже слишком много вы наделали.

Ттт отпивает из горлышка.

Они снова в Москве. Только теперь все здесь чужое. Мир начал сопротивляться. Он мстит за попытку вмешаться в его фундаментальные основы.

– Послушайте меня. Идея витает в воздухе, мы почти подобрались к разгадке вопроса. Законы мироздания нарушить нельзя. Оно чувствует, что мы пытаемся разрушить естественный для этого мир порядок. Чем мы ближе к цели, тем сильнее нарастает сопротивление. Это бессознательная логика. Если наше существование здесь перестает вписываться в нее, значит, нас здесь и нет. Абсурд невозможен.

Чужое солнце слепит глаза даже через стекло.

Велибор почти все время молчит. Он так и остался повисшим между жизнью и небытием. Слишком устал.

Кто-то звонит в дверь.

Диман поднимается и открывает её.

Никого. На пороге лежит незапечатанный конверт.

В нем записка: «Приходите в клинику».

– Ну, вот и все, – Велибор отворачивается от окна, – приехали.

Никто не удивлен. И все знают, где надо оказаться.

Пора уже познакомиться с Ларссом.

***

Терзают меня предчувствия. Не может небытие длиться вечность. Что-то зреет. Рождается целая вселенная. Пора мне уже ощутить пространство и время. Я больше не буду одинок. Я разлечусь на миллиарды осколков и каждый понесет в себе частицу меня. Все будет так, как я придумал. Будет свет и тьма. Громадные просторы космоса. Несчетное количество звезд и планет, а между ними – черная пропасть, наполненная межгалактической пылью. Во мне рождается бытие. Я устал смотреть сны о жизни. Она должна теперь появиться. Успеть бы. Уже родилось Время, и тогда я понял, что все теперь будет по-другому. Времени может не хватать. Время – величайшее мое изобретение. Второе изобретение – Пространство. Свиваясь в одну спираль, они материализуют меня. Когда я придумал их, то понял, что теперь они появятся. Они спали в небытии, ожидая меня. Теперь они вырвались наружу.

Я создаю настоящий мир. Уходит смута неведомых образов. На их место идет материя.

Скучно состояние небытия. Отныне же есть вчера, сегодня и завтра. Недавно, от нечего делать, я придумал жизнь и существ, которые, как и я, разумны. Фантазия причудливо вертится в забавном калейдоскопе событий. Придуманное вчера еще несовершенно. Но я обязательно исправлю все неточности, и мир обретет полную реальность. То, что продумано полностью, становится живым. Пока я создал пространство и время. Скоро я населю их материей.

Отчетливо вижу черноту звездной ночи и ослепляющий свет миллиарда солнц. Может быть, для этого я и был? Проводник к бытию.

Мне немного страшно.

Временами я слышу разрывы снарядов. Мне начинает сниться придуманной мною мир. Оживают фантазии.

Я расколот на две части. Одна живет трезвой разумной жизнью, наслаждаясь величием и покоем небытия. Другая – воюет. Я забываю, кто я на самом деле. Тогда мне кажется, что я рядовой. Я вижу, отчетливо вижу смерть. Она страшная. Пусть все неправда, пусть я сам придумал и жизнь и смерть. Но в такие моменты этот бред полностью завладевает всем моим существом. Когда я не сплю, мне становится страшно, что однажды моя фантазия полностью завладеет мной, и я с головой растворюсь в созданном мною же мире. Тогда придет эта война. Тогда я погибну после взрыва и превращусь в живой труп. Как отвратительно быть овощем в придуманном тобою же мире.

Потом наваждение отступает, и я снова становлюсь самим собою. Ведь все еще можно изменить. Мир еще не создан, и в моей власти лепить мироздание по своей прихоти.

В чем же смысл? Для чего я?

***

Едва слышный звон вибрирует в воздухе.

Corner, Диман и ттт оборачиваются и видят пустоту.

Там, где только что стоял Велибор – никого.

Он исчез.

– Ттт, что мы можем сделать?

Они с надеждой смотрят на него. А он растерян. Он сам ничего не понимает. Он смотрит на них в ответ. Тишина. Где Велибор? Остался ли он в каком-нибудь из миров или, увлекаемый необратимым процессом близящейся развязки, навек растворился в пучине неизвестности?

Ттт молча выходит из квартиры. Cornerи Диман следуют за ним.

Они идут, не оборачиваясь.

***

Уже вечер. Клиника закрыта для посетителей.

Мир в их власти. Но они уже видели, что бывает, когда нарушаешь его простые законы. Придет утро и будет освобождение. А пока лучше не форсировать события.

Ночь неслышно спускается на Копенгаген. Город засыпает.

Не спит только Диман.

Он чувствует, как бьются в нем две жизни. И две несущих их личности. Его и Велибора.

Велибор не исчез. Диман все вспомнил.

Клиника.

Круг замыкается не на Кирилле. Ттт еще этого не знает. И вряд ли узнает. Они оба с Кириллом в плену сюжета.

Им не дано большее. Они сделали свое дело.

Диман проснулся. Нет, не Диман. Имя ему – Пришедший. Наконец-то. Пробил час. Они – лишь ступень на его пути ввысь. Ттт говорил Кириллу, что Диман нужен ему. Только вот сам не знал, для чего именно. А он, Пришедший, знает. Все наоборот. Это ттт нужен ему. Был нужен.

Кокон созрел. Из лопнувшей куколки вышел он навстречу Солнцу. Он пришел. Этот мир – одна из стадий его созревания. Ттт – катализатор, пробудивший его к жизни.

Смутные догадки и неясные образы вдруг выстроились в единую, звенящую неумолимой логикой цепь.

Холод и страх ушли. Он и не знал, как это будет. А это – невероятно. Теперь он видит все отчетливо. Осталось немного…

Веки слипаются. Он забывается в сладкой дреме накатывающегося мрака. Мрака, который ему суждено скоро развеять наяву.

Последняя мысль беспокойным котенком скребется в глубинах сознания. Сны, винтовка, война… Откуда это?..

Диман засыпает.

***

Они идут по улице. Утро. Конечно же, разгадка всегда была рядом. Клиника. И всего-то в десяти минутах ходьбы.

Ночью город мерцает феерией призрачной красоты неона, отражающегося в полированных боках роскошных авто. Днем он, как дешевая проститутка наутро, отвратительно гол и потрепан. Резкими морщинами режут глаз трещины на облицовке старинных фасадов. Серые поры слепых окон забиты жирным смогом. С утра всегда все по-другому.

Диман не видит прохожих, и пешеходы в свою очередь огибают странную троицу безликим ручьем неодушевленного мяса.

Словно ползущие в свою последнюю атаку солдаты.

Будто все вернулось.

Диману не по себе. Ттт и Corner чувствуют, что с ним происходят странные вещи, но ничем помочь не могут.

Сегодня ночью он спал как убитый. Кошмары ушли. Вместе с ними ушло что-то еще. Он силится вспомнить, что же именно, но не может. Что-то важное.

Сколько еще сюрпризов подкинет им этот бредовый мир?

Они заходят в холл клиники. И сразу их окутывает облако запаха. Стойкого, больничного запаха. А на Димана вновь находит наваждение. Будто он уже был в этой клинике. Запах будит чужие воспоминания.

Ттт и Corner застывают на секунду. Диман выходит вперед и на негнущихся ногах шагает к лестнице. Они молча следуют за ним. Никто из персонала и не пытается остановить, будто никто их не видит. Диман весь в холодном поту. Внезапно он начинает хромать на левую ногу.

Он уже ничего не видит. Где-то далеко-далеко, краешком сознания, слышит шаги позади.

Неожиданно он замечает, что исчезла дышащая чистотой и стерильностью ковровая дорожка. Пол грязен и забрызган кровью. Стены серые от потеков воды, окна крест-накрест заклеены бумажными полосами. Вместо штор – черная материя светомаскировки. Второй этаж. Коридоры уставлены носилками. Снуют взад-вперед усталые санитары. Люди повсюду – в палатах, коридорах, на ступенях. Обмотанные рваными серыми тряпками в бурых пятнах крови, пропахшие порохом, лекарствами и гангреной. Из палат доносятся стоны. Кто-то кричит – в конце коридора комната, где сейчас оперируют.

Кромешный ад.

Как его зовут? Диман? Нет. Теперь он всё понимает. И вспоминает.

Горячая волна захлестывает Велибора. Он уже был здесь когда-то.

Он переходит на бег.

Грудь теснится болью. Искаженные мукой лица постояльцев этого дома сливаются в серую пелену. Сердце оловянным комком стучит по ребрам. Под ногами хрустят обрывки заскорузлых от пота и крови кусков располосованной материи. Он задевает санитарку с каким-то мешком, пропитанным темной влагой, тот падает у нее из рук, вываливается ампутированная конечность.Он несется по коридору. Дверь, еще одна, и он вбегает в проем.

Огромный зал со сводчатым потолком. Ряды коек с пульсирующими комками страданий на них. Он летит по проходу, почти не хромая, забыв про боль в ноге. Сквозь стоны и вой, несущиеся отовсюду, пробивается знакомый хриплый голос, невнятно что-то бормочущий.

На койке лежит полчеловека. Лицо обернуто марлей, виден только рот, из воспаленной гортани которого исходят слова, перемешанные со стонами. Только туловище и голова. Кожа – сплошной ожог, губы изорваны, просвечивают обломки зубов. Там, где должны быть руки и ноги – ничего, лишь темные пятна сукровицы на серой простыне.

Человек не умолкает. Кажется, он пытается заглушить боль голосом, звуки которого сам уже никогда не сможет слышать.

– Ааааааа… ааааааа… воробьи… воробьи… еще рывок – окопы… рядом… где Вучкович… кто-нибудь видел Вучковича… черт, проклятье, что с его лицом… аааааа… пить… патроны, патроны… воробьи… гады… бегом, бегом… воды… дышите… где мои кости…

В его горле что-то булькает. Он беспрестанно крутит головой – вправо-влево, вправо-влево, с четким ритмом живого метронома.

Велибор видит только его. Кажется, тот чувствует его рядом и хочет что-то передать ему.

– Последний раз… последний… аааааааа… где я… ложись… черт, прямое попадание… пиииить… кто-нибудь живой… нельзя… нельзя… аааааа… ааааааа… свободу… надо дышать… вспомни… вспомни… черт… откуда здесь этот ребенок… все горит… помогите… глухо… включите свет… где капитан… водыводыводы….

Оглушающе свистит в ушах.

За окном слышен гул. Кто-то спешно опускает светомаскировку, приглушает свет.

В полумраке виден черный провал обожженного рта. Он движется из стороны в сторону. Вправо–влево.

Где-то падают бомбы. Звенят стекла. Взрывы приближаются. Закладывает уши. Человек на кровати начинает кричать.

– Нет! Нет! Бегите! Ааааааа! Ааааааа! Все горит! Где Вучкович? Воды… Прячьте ребенка! Уберите луну… все в землю… чья это рука… аааааа…

Конвульсии учащаются. Тело лежащего словно пытается приподняться на несуществующих руках. Он поднимает голову и вновь роняет её. Он кричит, порой начиная храпеть как лошадь с перерезанной глоткой.

– Воздуха нет! Больше дыши… воробьи… последний раз… вспомни… вспомни… где ребенок… черт, не смотрите на неё… ааааа….ааааааа… тушите её, тушите…

Девочка.

– Воды… в овраге… бросай руку… тело горит… тушите же… ааааааа…

Велибор опускается на пол и зажимает уши. Что-то внутри. Надо вспомнить. Что-то совсем рядом.

– Воробьи… черт, они сожгли людей… пить…

Они сожгли людей.

– Беги… к черту руку… прочь… аааааа… аааааа…

Сердце вот-вот выскочит из груди.

Бомбежка усиливается. Истошно воют падающие бомбы. Взрыв, еще взрыв. Здание ходит ходуном. Сверху сыплется штукатурка.

– Обратной дороги нет… воробьи… проклятье, это позвоночник… не смотри туда… пить… пиииииить…

Велибор шарит по полу в поисках несуществующих гранат. Он видит танки.

Вылетают стекла. Языки пламени врываются через разбитые окна, светомаскировка вспыхивает. Зал наполняется черным удушливым дымом.

– Аааааааа… пить… еще немного… еще терпи… темно… темно… воды…

Только бы вспомнить.

***

Ттт и Corner стоят у дверей. Диман ворвался в палату и застыл у неподвижного тела. Он ничего не видит. Он что-то бормочет, зажав уши руками. Потом он падает на пол, неуклюже задев горшки с цветами на подоконнике. Те падают вниз, лопаются и черная торфяная земля рассыпается вокруг Димана. Диман шарит рукой, будто что-то ищет. Пальцы пропахивают теплую землю.

Друзья смотрят на него. Им ясно, что вмешиваться нельзя.

Тело Ларсса неподвижно. Он тихо, ритмично дышит.

Диман растягивается во весь рост. Некоторые слова из его бормотания можно различить.

– Девочка… Они сожгли людей… Вспомнить…

На жестяной отвес подоконника садится воробей. Он застывает, глядя на людей через стекло.

Потолок нависает над ними серым массивом набрызг-бетона. Кажется, стены вот-вот сомкнутся вокруг них. Неожиданно веет холодом.

Из-за окна слышен скрежет когтистых лапок. Другой воробей садится на карниз. Потом еще и еще.

Диман садится. Глаза его остекленели. Он ничего не видит.

Ларсс величаво неподвижен.

Так проходит минуты две. Потом Диман вздрагивает. Его плечи опускаются. Взгляд обретает осмысленность. Секунду он с недоумением смотрит на пол, потом на свои руки и поднимает глаза на ттт.

– Все кончено.

Ттт молчит.

Диман проводит по лбу рукой. На влажной коже остаются черные полосы.

Карниза не видно под серо-коричневой массой птичьих тел. А воробьи все летят и летят.

– Вы больше не нужны.

Corner спокоен.

– Мы?

– Вам интересно, куда делся Велибор?

– Кажется, мы уже поняли.

– Нет, вы не поняли. Его нет, его и не было.

Ттт закрывает глаза.

– Значит, Дима, круг замыкается на тебе?

Он отрицательно качает головой.

– Нет. Диман – лишь шелуха. Я уже другой.

– Я подозревал это.

В стекло глухо ударяются птицы. За окном колышется облако живых тел.

Кирилл вдруг замечает, что дверь в палату исчезла. Четыре глухих стены и призрачная живая пелена за окном.

Ттт подходит к Диману и смотрит на него.

– Значит… все сводится к тебе? К другому тебе?

Диман поворачивается к ттт. Потом смотрит на койку.

– Нет. Все сводится к нему.

Ларсс молчит. Он ничего не слышит.

– Он заплатил за нашу свободу. Он создал все. Твой автор – плод его разума.

Ттт выдерживает взгляд.

– А если ты ошибаешься?

Слышно как пищат птицы. В комнате темнеет. Неба в окне не видно за сплошной живой массой.

– Скоро путаница исчезнет. Мир обретет полную ясность. Вы дали ему этот толчок. Ошибался ты. Вы с Кириллом – просто катализатор. Последние кирпичики логики встают на свои места.

– Кто же ты?

– Я – отображение Ларсса. Я и Велибор. Нет ничего. Ни моей жизни, ни мира Велибора, ни вашей реальной Москвы. Все придумано. Тебе не дано было увидеть все, потому что ты – винтик. А вы возомнили себя богами. Нет, ребята, я – Пришедший.

Он начинает смеяться.

Воробьи обезумели. Они кидаются на стекло и пытаются протаранить его.

Диман хохочет.

Тогда ттт резко обрывает его.

– Что тебе снилось?

Диман вздрагивает. Сжимает виски.

– Проклятье!

И снова сны встают вдруг перед ним неумолимо отчетливой стеной.

Он видит разоренную деревню и призрака, разговаривающего с ним из ночного тумана.

Девочка.

Медленно, как во сне он начинает тихо говорить.

– Вы заблудились на этой войне. Как и он. Но ему уже не суждено победить. Вы можете. Он будет вечно воевать. Ему никто не поможет. Никогда… Только ничего не забудьте и не перепутайте… Вы можете дать свободу всем, вы можете победить эту войну. Только вы сами должны понять это. Запомните… Запомните… каждое… слово… Не потеряйтесь…

Тело Ларсса вдруг вздрагивает.

***

Мне опять страшно. Я могу различать сон и явь, но эта граница все призрачнее.

Я создаю свой мир. А он начинает обретать власть надо мной.

Мне кажется, что все меняется местами. То, что я принимал за сон – на самом деле реальный мир. А мое нынешнее состояние – лишь сон.

Оживают какие-то ушедшие, казалось, навсегда воспоминания. Я отчетливо вижу другую явь. Вижу войну и смерть. Вспоминаю друзей. Они настолько живые, что не могут быть фантазией. Я как будто просыпаюсь.

Я вспоминаю свой последний бой. Я умер тогда.

Да, так и было.

Я заблудился.

Панический страх вдруг захлестывает разум.

Кто я? Где я???

***

И тогда Ларсс начинает судорожно вздрагивать.

Дыхание учащается.

Вдруг он начинает кричать.

Крик режет слух. Люди падают, как подкошенные.

Corner забивается в угол. Ттт зажимает уши. Диман волчком вертится посреди обломков цветочных горшков и рассыпанной земли.

Воробьи бьются о стекло.

Ларсс бьется в агонии.

– Кто я? Где я? – кажется, он видит их всех. – Велибор, где ты?

Диман останавливается.

– Сделайте же что-нибудь!!!

Будто Ларсс осознает, что с ним происходит, и ужас овладевает всем его существом. Амнезия покидает его. Он вспомнил.

Приборы пронзительно пищат.

– Помогите! Помогите мне!

Диман рывком поднимается и бросается к окну.

А Ларсса вдруг прорывает.

Он начинает хрипеть. От его голоса по коже идет мороз.

– Аааааа… ааааа… пить…

Стекло лопается и птицы волной врываются в помещение.

Они мечутся под потолком, задевая крыльями головы людей.

Сквозь истошный воробьиный писк раскаленным ножом слух буравит страшный голос живого мертвеца.

– Аааааа!!!! Убейте меня!!! Проклятье!!! Убейте меня!

Крик раскаленным бичом хлещет душу.

Воробьиная стая обезумела. В комнате темно от мечущихся птиц. Ттт и Corner уже ничего не видят. Они закрывают головы руками, сжавшись в комки. Перья забиваются в нос, мешают дышать.

За окном раздаются взрывы. Воздушные волны врываются в комнату, бросая птиц на стены. Воробьи слепо врезаются в людей, друг в друга, в приборы, путаясь в проводах. Сотни горячих тушек ударяются в тело.

Диман хочет бежать, спотыкается, летит головой в стену и отлетает от неё прямо на стойку с аппаратурой. Капельница шатается и падает на него. Провода рвутся, искря. Искры летят во все стороны. Волна пламени мгновенно испепеляет витающий в воздухе пух. Потом начинают гореть занавески и постельное белье.

Воробьи вспыхивают как маленькие факелы. Огонь окутывает комнату.

Ларсс кричит, не умолкая.

Диман переворачивается на живот. Жар скоблит спину.

Девочка все знала. Она просила понять и не забыть, не перепутать. А он не смог. Но еще не поздно.

Ларсс до сих пор на войне. Его истерзанный амнезией и не проходящей болью мозг пытается пробить стену вечного мрака. Он пытается объяснить самому себе, кто он и что с ним. И сейчас его призрачный мир рухнул. Он все вспомнил.

Ошибался Диман. Он не понял слов девочки, забыл сон и перепутал себя с Ларссом. Он не мессия. Он здесь не для того, чтобы создать новый мир. Его миссия – вернуть Ларссу жизнь… и тут же отобрать её. Теперь, когда Диман здесь, он ощутил её вокруг и в себе. Все встало по местам, и бедняга молит о смерти.

Огонь окутал комнату. Жар обжигает горло, дышать становится все труднее.

Штукатурка кусками сыпется на пол. С каждым взрывом за окном в комнату пригоршнями швыряет птиц.

Вспыхивают волосы на голове Ларсса, а потом вся постель превращается в гудящий костер. Тот не чувствует боли, но продолжает кричать.

Затем крик обрывается.

Все кончено.

Тогда Диман вскакивает и прыгает в окно сквозь дрожащую массу горящих птиц. Он слышит их многоголосый писк. Жар, страх и боль исчезают.

Он видит все, что было с ним. Он чувствует свинцовую усталость.

Он прошел тернистый путь на пути к истине. Сейчас все закончится. Останется его лучшая часть. Вечный странник Велибор, так ничему и не покорившийся. В шелковой мгле он видит смутный силуэт Велибора. Тот тих и спокоен. Он уходит в клубящийся туман, туда, откуда пришел. Вдали Диман видит сырые стены деревянных развалин, размытые ночью фигуры солдат и холодный блеск штыков.

Прощай, Велибор. Прощай, больше чем брат.

Ты уходишь в свою неизвестность. Выбор сделан.

Ты пронесешь в себе искру жизни Ларсса. Теперь мы не нужны тебе. Вся жизнь у тебя в запасе.

Твоя война теперь закончится.

Велибор останавливается и оборачивается. Он хочет что-то сказать. Потом, отвернувшись, растворяется в тумане. Навсегда.

Шумит река. Туман стелется от воды. В черном небе фантастической россыпью огней висит Млечный Путь. Где-то там, среди бесчисленного множества светил висит его звезда, на свет которой он шел всю свою жизнь. Путь подходит к концу.

Диман распрямляется.

Ему легко. Он вновь возвращается в покинутый и забытый им мир. Там тихо и спокойно. Издалека несется песня ночной птицы. Свежо. Горько пахнет полынью. Ночная степь обнимает его бескрайним простором.

Край горизонта розовеет. Скоро взойдет солнце.

Тогда он улыбается и уходит в утренний туман. Еще несколько секунд звучит приглушенный шорох летней травы под его ногами, а потом и он смолкает.

P.S.

Из открытой форточки веет прохладой. Утренняя Москва по–весеннему шумит троллейбусами. Кирилл просыпается и улыбается обрывкам уходящего сна. Ему снилось что-то хорошее. Сегодня суббота.

Не спеша Кирилл вылезает из нагретой постели и, поеживаясь от свежести, шлепает босыми ногами по прохладному линолеуму в ванную. Потом заходит в кухню, пронзенную лучами разбудившего его солнца, и включает электрочайник. Тот сразу начинает сопеть, уютно и по-домашнему.

Проглотив пару бутербродов с крепким чаем, Кирилл садится за компьютер.

Мигает E-Line. Ночью пришло новое сообщение.

Щелкает клавиша мышки. Выскакивает окошко с посланием.

«Ну, вот и все. Весь мир принадлежит тебе. Действуй, Кирилл!»

Кирилл улыбается и, нацепив тапки на босу ногу, выходит на лестницу, чтобы забрать свежую прессу из почтового ящика.

Потому что на дворе стоит 2001 год.

И люди еще получают газеты по подписке.

И в этих газетах иногда проскакивают интересные новости.