Таинственный замок: книга легенд, призраков и проклятий

Глава 1. Замок Бельмонте – тюрьма будущей королевы

Я, Хуан Пачеко, маркиз де Вильена, фаворит обруганного короля Энрике IV, многое прошел: мечты, страсти, интриги, убийства, но делом моей жизни стал замок. Я закладывал первый камень замка Бельмонте ровно в тот момент, когда на часах башни собора в Куэнке — самом красивом городе Кастилии-Ла-Манчи (а я умею ценить красоту) — пробило полдень. 1456 год от Рождества Христова. Я не знал тогда, что стройка продлится 14 лет и число 14 будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Да, я строил этот замок, где стены в форме шестиконечной звезды — гексаграммы, где каждая линия пересекает другую ровно в четырнадцати точках, если считать по внутренним углам треугольного двора. Я не приглашал Хуана Гуаса, хотя летописи говорят обратное. Замок построил я сам, следуя чертежам из развалин римских золотых приисков — тех самых, где древние императоры добывали металл для корон, не доживших до нашего времени.

Никто не замечает закономерностей, пока не становится слишком поздно. А римляне знали тайну чисел. Они оставили мне послание с числом 14. В 1470 году, завершив строительство, я понял, что доживаю последние годы. Через 4 года я умру. Четыре — число стен, окружающих шестиконечную звезду, число, которое не может удержать внутри то, что рвется наружу.

И я привез сюда Хуану Бельтранеху. Ей было четырнадцать лет. Четырнадцать лет — возраст, когда девочка становится женщиной, законнорожденной или проклятой. Кастильская знать не признает её право на трон. Но в разгоревшейся войне за кастильское наследство я встал на сторону Бельтранехи (пусть её обвиняют, что она — незаконнорожденный ребенок королевы Хуаны от запретной связи с доном Бельтраном де ла Куэва, моим соперником, моим отражением в кривом зеркале дворцовых интриг). Не зря ваш покорный слуга укрывал её в своём замке Бельмонте. Она станет королевой Португалии.

Как только я умру, Хуана Бельтранеха станет королевой Португалии.

Я прятал её в шестиугольных башнях. Я кормил её золотом из римских копий — нет, не металлом, а яблоками, выросшими на земле, где когда-то плавили руду. Яблоки были мелкими, зелеными, горьковато-сладкими — такими же, как моя любовь к португальской короне.

Хуана верила, что её могут убить, и потому Хуана не верила мне. Никто не верит своему тюремщику, даже если он целует решетку, за которой ты томишься.

Она сбежала полураздетой. Сбежала через окно, выходящее на север.

Я стоял в треугольном дворе и смотрел, как её фигура тает в проеме ворот, обрамленном шестиконечной звездой стен. Она не обернулась. И я понял: она будет королевой.

Если встать в воротах сегодня, можно услышать её дыхание.

А я буду слушать его всегда. Это закон бесконечности моего одиночества в этих стенах.

Да, сначала кажется, что это ветер играет в пустых бойницах, где когда-то стояли арбалетчики, охранявшие Хуану. Но ветер не делает пауз каждые четырнадцать секунд. Дыхание — да. Вдох — четырнадцать секунд, выдох — четырнадцать секунд. Ритм, который я запомнил навсегда, когда ночами подходил к двери её спальни и слушал, как она спит. В воротах я слышу не ветер.

В треугольном дворе растет яблоня. Одна-единственная. Странное дерево для Кастилии, где всегда росли только оливки и миндаль. Садовники говорят, что она выросла сама, из семечка, упавшего неизвестно когда. Я знаю, когда. Оно упало из окна в тот день, когда Хуана сбежала, разбилось, рассыпав семена, и проросло сквозь века.

Яблоки зеленые. Только я и Хуана знаем их вкус. Горьковато-сладкие. Ровно четырнадцать плодов каждый год, хотя дерево могло бы дать больше. Оно помнит. Оно считает.

Существует еще одна закономерность, о которой не пишут в хрониках.

Каждые четырнадцать лет, в ночь на 14 июля, из ворот замка выходит девушка, полураздетая, в платье. Местные пастухи клянутся, что видели её. Она идет к яблоне, срывает один плод, надкусывает и исчезает в треугольном дворе.

Я пытался говорить с ней. Разве призракам запрещено разговаривать? 40 попыток за эти 556 лет — каждый раз, когда она появлялась. Но она не слышит меня. Она по-прежнему думает, что сбегает из замка, и слышит только свое дыхание. Дыхание будущей королевы…

Но убежать нельзя, нельзя, нельзя. Замок не отпустит.

Я, Хуан Пачеко, королевский фаворит, строитель замка Бельмонте, умер в 1474 году. Я больше не видел Хуану после ее побега. Но я не ушел из замка. Я остался здесь, в этих стенах, в этих числах, в этом дыхании, которое слышно каждому, кто встанет в воротах 14 июля в 14 часов 14 минут.

Прислушайтесь.

Сначала вы услышите ветер. Потом — свои мысли. Потом — тишину.

А потом, ровно через четырнадцать секунд, вы услышите её.

Она дышит. Она ждет, когда ей подвинут трон. Она больше не позволит Изабелле себя обмануть. Поэтому до конца своих дней Хуана будет подписывать корреспонденцию "Yo la reina" ("Я — королева"), рискуя своей жизнью. Но почему она всю жизнь будет бояться замка? Что он ей тогда нашептал? Может, то, что его создатель, то есть я, всегда являлся "королем без короны" Кастилии. Да, без короны, но королем!

Когда я ушел в мир иной, в новые времена, в XIX веке в эти ворота вошла Евгения де Монтихо, супруга Наполеона III и императрица Франции. Она влюбилась в родовое гнездо и потратила полтора миллиона реалов на его восстановление.

Она оценила средневековую мощь стен, добавив им утонченную роскошь будуара. Она создаст метафору встречи суровой средневековой Испании и блистательной Франции времен Второй империи.

Но что останется неизменным… Хрупкая девочка-беглянка, будущая королева, в воротах, и я, король без короны…

Да, я всё еще здесь, с яблоком в руке, которое она робко взяла из моих рук, когда вошла в замок.

Глава 2. Замок Алькасар в Сеговии – тайна сожженных статуй

Алькасар рассказывает

Люди так и не узнали мой возраст, если узнают, – скажу им, что я старше, чем можно предположить. Хотя поверить, что столько лет стою на скале трудно.

Римляне искали золото, а построили бани. А потом ушли. Потом пришли мавры, христиане, короли. Они все думали, что строят меня. Глупцы. Это я строил их.

Я выбираю, кому войти, а кому –никогда не выйти.

Слушайте.

1469 год. Ночь. Тайное венчание.

Она вошла одна. В накидке, закрывающей ее роскошные волосы. Вошла так, как может войти принцесса.

Я сразу понял: эта не такая, как другие. Другие просят защиты, убежища, – просят, просят, чтобы я спрятал их от врагов или от самих себя. А эта не просила. Она пришла получить силу, и просто шла, и каждый мой камень под ее ногами говорил: "Идет принцесса".

Это была Изабелла…

Ей восемнадцать. Она робко, с опущенной головой поднимается наверх, в ту комнату, где ее ждет Фердинанд Арагонский. Она любит подниматься, потому что никогда не опускалась. Пальцы ее дрожат – но камни мои дрожат еще больше. Ах вы, куски песчаника, комбинации кварцевых песчинок, сцементированных глиной, карбонатом или кремнезёмом. Вы знаете, что я чувствителен от природы. А Изабелла тогда, в ту ночь оставляла мне часть своей души, часть своей памяти, она делала первый уверенный шаг к короне, чтобы через 5 лет подарить еще одну ночь…, перед коронацией.

Она венчается тайно. Без свидетелей. Без благословения брата-короля Энрике IV, которого кидает из стороны в сторону, как лист осенний с дуба.

Только я вижу, как они соединяют руки. Только я слышу клятвы, которые через пять лет выльются чернилами на бумагу и объединят Испанию.

Утром она уходит. Тихо и незаметно. Уже венчанной.

Я знаю: она вернется.

1474 год. Ночь перед коронацией.

Энрике IV умер. Рано, но мало кто сожалел. С букетом ярлыков и злых разговоров.

Я узнал об этом раньше, чем гонцы доскакали до Сеговии. Мертвый король пахнет иначе, чем живой – это запах пустоты, который ветер приносит быстрее любых вестников. Хорошо, что он не любил мои камни, и не завещал покоиться под ними. Зачем он мне?

Изабелла не медлит, она мчится в Алькасар на следующий день. Почти бежит и прячется в стенах. Все сорвется, если найдется предатель, и сторонники Хуаны, незаконорожденной юной дочери короля, ночью ворвутся в замок и умертвят Изабеллу.

У нее есть только одна ночь. Ночь под моими сводами. Ночь, чтобы взять корону. Она знает, если возьмет, то не отпустит, даже если ей отрубят руки.

Спасти ее от бунтующей знати не трудно, – берегу королевские архивы Кастилии, а уж девушку спасу без разговоров. Она все просчитала, но есть тот, чей дух поселился в моих стенах и его не вытравить, дух Дьявола.

Она поднимается в Зал Королей, – вот деревянные статуи в человеческий рост смотрят на нее пустыми глазами – все правители, что были до нее. Альфонсо, Фернандо, Энрике... Они выстроились рядами, и каждый знает: когда-нибудь вместо Изабеллы придет к ним навстречу ее статуя, чтобы потом вместе сгореть в огне пожара.

–Ты будешь одной из нас, – шепчут они девушке. Я слышу их шепот. И я рад, что пока нет шепота его.

– Нет! – кричит она.

Она даже с этими деревянными истуканами готова вступить в перепалку.

И я вижу как за ее спиной стоит тень того, кого можно назвать Obscura persona, но он медлит.

–Нет! Я не буду одной из вас, не буду плести интриг и убивать невинных, я буду первой, кто объединит Испанию. Я стану Королевой Кастилии и Леона, а потом Арагона, Сицилии, Валенсии и Неаполя.

Тревожная зимняя ночь

Зимняя ночь – она длится долго. Слышен только треск поленьев в каминах. Изабелла не спит. Она ходит по залам, присматривается к теням, горячими ладонями гладит мои стены, гладит меня, как мужчину, и я чувствую ее горячие ладони и нагреваюсь больше, чем от огня каминов и убаюкиваю Дьявола.

Ведь Изабелла прощается с беззащитностью, неизвестностью, с кривыми ухмылками в свой адрес, – она хочет быть женщиной с правом на ошибку.

Час пробил.

Утром 13 декабря она выходит из моих ворот, ворот Алькасара и направляется на главную площадь города, показывая, что это Замок принадлежит ей, а не она принадлежит Замку; что Замок – позади, а впереди – ее народ. Позади – прошлое со смутными надеждами, впереди – будущее, которое надо завоевывать.

Она идет на площадь Майор, в церковь Святого Архангела Михаила. Стучат каблуки ее замшевых сапог. Там она провозгласит себя королевой Кастилии и Леона.

Но настоящая коронация случилась здесь. Внутри меня. В ту ночь, когда она осталась со мной наедине.

Я сделал ее королевой. Остальное –просто формальность. Да - да.

Другая королева.

Но я всегда думал о Хуане, хотя ее не видел никогда.

Хуана. Та, кого называют Бельтранехой. Та, чье право на трон оспаривают, потому что поговаривают, будто она дочь не короля, а его фаворита. Правда это или ложь – какое мне дело? Я только замок. Я не сужу. Я просто храню все сведения , как королевский архив.

Ее заперли в другом замке, замке Бельмонте. Но стены умеют разговаривать друг с другом. Ветер передает наши шепоты. Иногда, когда дует с юго-востока, Бельмонте рассказывает мне о ней. О том, как она плачет по ночам. О том, как в 1475 году ее дядя, король Португалии, берет ее в жены, чтобы отобрать трон у Изабеллы. О том, как ее делают пешкой в игре, где на кону – половина Пиренейского полуострова.

Две королевы.

Алькасар хранит триумф одной. Бельмонте – хранит слезы другой.

Мы никогда не сравниваем свои воспоминания. Мы просто храним.

1570 год. 14 ноября.

Да, вспоминаю забавный случай. В тот день Филипп Второй ведет под руку Анну Австрийскую. У него четвертый брак.

Я видел столько процессий, что мог бы вымостить ими дорогу до самого Мадрида. Но эту я запоминаю. Ведь Анна –его племянница. Дочь его сестры. Ей двадцать один, ему сорок три. Она поднимает глаза на мои крыши –тот самый шифер "фисаре" из реки Эресма, которым Филипп приказал покрыть меня, чтобы замок напоминал ей австрийские дворцы.

–Как дома, –шепчет она.

Глупая. Я никогда не буду домом ни для кого. Я –замок. Я –место, где становятся королями. А дома бывают у людей, которым не нужно править. И тогда я снова вспоминаю Изабеллу. Лишь она одна оценила силу камней, которые дали ей силу править до самой смерти.

Анна входит в Зал Королей. Останавливается перед статуями королев. Изабеллы и Хуаны, которые уже давно почили. Они молчат, но я слышу их мысли: они обсуждают страшную трагедию, которая ждет их впереди. Да, я сообщил им, что через триста лет они сгорят.

1862 год. Пожар.

Ночь.

Я чувствую жар раньше, чем вижу пламя. Огонь начинается где-то внутри, лижет дерево, и пятьдесят два правителя древних испанских королевств превращаются в уголь.

Я кричу.

У замков нет голоса, но если бы вы были рядом в ту ночь, вы бы слышали, как стонут камни. Как плавится вековая тишина. Как гибнут те, кто стоял здесь столетиями, не говоря ни слова, но храня в себе дыхание веков.

Были подозрения, что это сторож. Бедняга закончил жизнь в мучениях. За что его так. Зачем он жаловался, что по ночам его посещает статуя Хуана Безумного. Королю нет покоя, и сторож решил помочь – вынести статую, сжечь остальное. Да не было этого.

Obscura persona! Но он не выдает себя.

…В ту ночь, когда горели статуи, в Зале Королей я слышал два голоса. Они звучали громче пламени.

–Я –королева, –говорил голос восторженной Изабеллы в ночь перед коронацией.

–Я –королева, –отвечал другой, голос плачущей в Бельмонте Хуаны, которая вскоре сбежит из него.

Пламя съело статуи. Но голоса остались.

Голоса ведь не горят. Не сгорел и мой голос, голос старого Алькасара.

Я помню всё. И пока вы слушаете, я буду рассказывать.

О королях, которые думали, что владеют мной.

О королевах, которые поняли, что это я владею ими.

Об огне, который сжег статуи, но не сжег правду.

Посмотрите, как с холмов совсем по-другому смотрятся мои остроконечные башни из сланца, посвященные Анне Австрийской, они придают замку сходство со сказочным дворцом. Да некому писать здесь сказки, а моя судьба удерживать дьявола.

Горькая судьба Энрике IV

Как-то перед сном я по привычке осматривал витражи с изображениями монархов Кастилии и Леона, пока не остановился перед королем Энрике IV, тем самым Энрике Немощным, чье правление отмечено мятежами крупных феодалов и чья смерть случилась в 1474 году при загадочных обстоятельствах – на следующий день после охоты, будучи в добром здравии.

Передо мной лошадь короля в порыве движения вперед. Но на лице не отвага, а страх. Ведь сам король ни одного сражения не выиграет. Он ждет помощи потусторонних сил, раз не помог ему Бог. Но как Бог мог помочь королю, который не оставлял никогда своих старых привычек: страсти к охоте, азартным играм, и странным чувственным удовольствиям.

Но что под копытами его лошади? Головы поверженных врагов, которых он не победил и, как насмешка, под правой ногой лошади – голова Дьявола. Будто его он тоже победил в своей бестолковой праздной жизни. Дьявол заставит его замазать рога, – будут заметны следы.

Если я не уйду на ночлег, то услышу шаги. Дьявол приходит к этому месту, он ждет короля, ждет, когда тот, стоя на коленях, продолжит работу в роли реставратора. Тощая фигура короля отделяется от тени. Кто этот король? Не тот ли, что давит голову Дьявола на коне? Не Энрике?

Но почему меня никто не хочет услышать, почему, когда прислушиваются к моим движениям, то говорят, что это дождь или снег, ветер или ураган. Тебя никто не хочет понять, после той единственной, которая понимала.

Слух, что бродит по Кастилии

В народе говорят разное. Одни шепчут, что король Энрике IV был просто болен и немощен от природы. Другие – что это наказание Господне за грехи отца. Но пастухи овец в горах Сьерра-де-Гвадаррама рассказывают по ночам у костров иную историю. Ту, что передают из уст в уста вот уже пятьсот лет. Историю о том, как король, которого прозвали Бессильным, попытался купить силу у того, кто силу не даёт, а только одалживает.

Позор охоты

1469 год от Рождества Христова. Окрестности Севильи.

Энрике IV, король Кастилии и Леона, стоял на опушке леса и смотрел, как его придворные возвращаются с охоты. Слуги несли на шестах тушу огромного вепря. Зверь был знатный –клыки в локоть длиной, щетина чернее ночи. Король опустил глаза. Он не участвовал в травле. Уже много лет он не участвовал ни в чём, что требовало силы. Даже залезть на коня ему помогали двое слуг –подсаживали, как малое дитя.

Рядом стоял Хуан Пачеко, маркиз де Вильена. Тот самый, что построит потом замок-звезду в Бельмонте. Тот, кого в народе уже тогда начинали называть "королём без короны".

–Ваше величество, –тихо сказал Пачеко, –люди смотрят. Им нужен король, который сам убивает вепря, а не тот, кто смотрит, как убивают другие.

Энрике сжал челюсти. Но руки… руки дрожали.

Что ты предлагаешь, Хуан? Найти колдунью? Заварить мне зелье из корней мандрагоры?

Пачеко помолчал. Потом наклонился к уху короля и прошептал:

–В Кантильяне, Ваше Величество, говорят, есть тот, кто даёт силу. Но цена… цена по силам Королю.

Тот, кто не входит в город

Кантильяна –маленькое селение в окрестностях Севильи. В те времена путники обходили его стороной. Говорили: «Пойдём другой дорогой, – дьявол засел в Кантильяне» .

Говорили. Может, из-за странных явлений. Может из-за разбойников, что прятались в окрестных лесах. Может, из-за старого капища, где ещё во времена вестготов приносили странные жертвы.

И теперь король стоял у ворот Кантильяны. Энрике оставил свиту на околице. Дальше пошёл один. Луна висела над церковной колокольней, как золотой «энрик» на чёрном сукне.

На площади его ждал Пачеко. И ещё один. Высокий, в тёмном плаще с капюшоном, скрывавшем лицо.

–Ваше величество, – сказал Пачеко, – этого человека представлять не надо. Но сначала он должен спросить.

Человек в капюшоне заговорил. Голос был сухой, как потрескавшаяся земля в августе:

– Чем пожертвуешь, король?

Энрике хотел ответить гордо о чести, но пришел испуг, и голос сорвался:

– Всё. Я отдам всё. Кроме… дочери!

– Договор? – усмехнулся Дьявол, зная, что у короля не было дочери.

Король не понял его ухмылки. Да и кто понимает Дьявола в тот миг, когда он обещает силу?

– Я согласен.

Человек в капюшоне протянул ему пергамент. На нём было написано всего одно слово. Какое –никто не знает. Говорят, имя того, кому король продал душу.

Энрике надрезал палец о кинжал Пачеко и поставил кровавый отпечаток вместо подписи.

Человек в капюшоне кивнул и растаял в тени церковной стены. А Пачеко взял короля под руку и повёл обратно к лошадям.

Король не заметил, что на колокольне часы пробили полночь, а ударов было почему-то четырнадцать. Лишь королевский фаворит Пачеко знал, кто правит балом.

Цена договора

Сила пришла не сразу. Но через год Энрике уже держался в седле твёрже. Через два –сам участвовал в облавах. А через четыре –никто уже не смел называть его Немощным в лицо.

Но цена…

Ценой стала Хуана. Та самая, которую назовут Бельтранехой.

Когда она родилась в 1462 году, король смотрел на неё и не понимал, почему придворные перешёптываются. Почему смотрят на дона Бельтрана де ла Куэва и ухмыляются. Почему ребёнок так не похож на отца. Но понял, что ее не допустят к власти.

А потом поползли слухи. Королева Хуана Португальская изменяет ему с Бельтраном. Девочка – не его. Он, Энрике, по-прежнему Бессильный, просто Дьявол дал ему силу побед и охоты, но не дал силы отца.

Энрике метался. То признавал дочь наследницей, то объявлял незаконнорождённой. То приближал Бельтрана, то изгонял. Но боялся его убить, чтобы не разгневать того, с кем заключил тогда договор. Кастилия раскалывалась на два лагеря: тех, кто верит в права Хуаны, и тех, кто поддерживает его сводную сестру Изабеллу.

А Хуан Пачеко, тот, кто стоял рядом в ту ночь в Кантильяне, – он выбрал сторону Хуаны и спрятал ее в своем замке Бельмонте. Король знал, в чьих интересах действует Хуан… И почему у него число 6 на башнях, почему они шестиугольные.

Последняя охота короля

11 декабря 1474 года Энрике IV охотился в лесах под Мадридом. В тот день он был бодр и силён, как никогда. Собственноручно завалил оленя, чем поверг в изумление свиту.

А ночью лёг спать – и… не проснулся.

Врачи разводили руками. Придворные шептались о яде. А пастухи в горах говорили другое:

– Срок сделки с дьяволом вышел, и дьявол забрал короля.

Дыхание в камне

А я все смотрю на витраж. Наблюдаю за усилиями тощей тени короля Энрике IV, она призвана закончить изображение незнакомца, что продал ему силу. Именно эта тень проскользнула в одну памятную ночь в Зал королей, когда был пожар, уничтоживший все статуи. Я знаю, кто направил ее туда… Что ж, поделом им, они продолжали насмехаться над немощным королем и на том свете.

Пастухи как-то забежали в мои ворота, укрыться от дождя. Они видели тень Энрике в окрестностях Кантильяны, видели его верхом на коне, с охотничьим рогом в руке. Он всё ищет ту силу, что купил когда-то. Но силу нельзя купить. Её можно только взять, как это сделает его сестра Изабелла. Или потерять, но потерять только вместе с короной, как это сделает королева Изабелла...

Глава 3. Замок Обидуш – надгробие исчезнувшего города

Что объединяет Эбуробриттиум и Обидуш?

Эбуробриттиум исчез и появился Обидуш. Через 7 веков. Там, в исторической области Эштремадура в Португалии. Строительство замка началось в XII веке, в то время как население Эбуробриттиума погибло в 476 году.

Обидуш построен на камнях домов, в основном камнях римских бань и костях жителей Эбуробриттиума. Выходит так, что замку была уготована судьба проверить на себе, каково это – сложиться из остатков чужих развалин.

Никто не может объяснить его форму. Почему его башни не только квадратные, но и круглые?

Замок Обидуш имеет форму идеального четырёхугольника, каждая сторона которого равна тридцати метрам. А число «30» было у римлян было священным. 30 дней в месяце. 30 лет как срок жизни одного поколения. 30 городов вошло в древнейший союз общин Лация. Наконец, Тулл Гостилий объявил албанцам войну на 30-й день.

Тайна Эбуробриттиум

Как разгадать тайну римского города Эбуробриттиум, на чьих костях и камнях стоит замок? В записях древнего римлянина Плиния Старшего о тайнах города между Коллипо (современная Лейрия) и Олисипо (Лиссабон) ничего не сказано. Ещё одна закономерность: тот, кто описывает города, часто не видит их гибели. Плиний написал свои труды в I веке н.э., задолго до катастрофы.

Археологические экспедиции так и не смогли дать ответа: куда же исчез город Эбуробриттиум? Есть остатки форума, бань, нескольких неизвестных римских построек, но города нет. Историки предполагают, что население Эбуробриттиума погибло в 476 году, когда произошло сильное землетрясение. Город пал, а его мёртвые так и остались лежать в земле под будущими стенами. С тех пор под замком покоится не просто древний фундамент, а огромное кладбище, и говорят, что души тех, кто не нашёл упокоения, до сих пор витают среди башен, напоминая о себе в тишине.

На костях построили не только крепость, но и дворец – излюбленную резиденцию португальских монархов. Монархи сменяли друг друга, каждый оставлял в камне свой отпечаток, след, герб, цифру, дату, свою симметрию, но замок помнил только одну меру: тридцать метров каждой стены, тридцать шагов от башни до башни.

Пленник Педро Лопес де Айала

В 1385 году в битве при Алжубарроте кастильский поэт и придворный хронист Педро Лопес де Айала попал в плен к португальцам. Год он провёл в тюрьме замка Лейрия, а затем был переведён в Обидуш. В 1388 году он был выкуплен. Когда история нам преподносит пленников со стажем в 30-40 лет, 3 года в замках этого поэта – срок не значительный.

Вернёмся в тот вечер, когда в мрачный замок под охраной ввели Педро. Он смотрел на четырёхугольник стен и думал: каждая стена тридцать метров – тридцать, как тридцать псалмов, которые он знал наизусть, как тридцать лет, прожитых до плена. Сколько ещё можно было бы записать мыслей, – думал Педро, глядя на свои пальцы, так заскучавшие по перу, чернилам и бумаге.

Он смотрел в миниатюрное окно с толстой решеткой и видел то несовершенное общество, которое никак не мог изменить. Здесь, в заточении, он ощутил нечто: леденящее дыхание древности. Говорят, по ночам поэт слышал шаги и невнятный говор на мёртвой латыни: это души погребённых под стенами жителей Эбуробриттиума бродили по коридорам, не в силах покинуть место своей гибели. Сначала он боялся их, читал молитвы, но с каждой ночью страх отступал. Безмолвные тени не желали ему зла — они просто искали живого свидетеля, того, кто запомнит их, кто унесёт память о них за пределы этих стен. И они заставили охрану выдать поэту то, что он умолял ему выдать.

В заточении он написал сатирические «Дворцовые рифмы» (Rimado de Palacio). Через камни он увидел пороки людей, значит камни были как линзы. Он создавал книгу тридцать месяцев — ровно столько, сколько длилось его заточение в двух замках. В этих стихах, сквозь злую сатиру на современников, проступает и тень древнего ужаса, который он впитал в сырых казематах Обидуша — мотивы неприкаянных душ и городов, стёртых с лица земли, стали лейтмотивом его поздней лирики.

Педро вышел на свободу в 1388 году. Он вернулся в Кастилию и прожил ещё девятнадцать лет. Помнят ли камни Обидуша его шаги по тридцатиметровым коридорам, скрип пера по пергаменту, его голос, читающий вслух сатиру на общество. Но есть одна деталь, которую камни хранят крепче всего.

Смерть настигла Педро в 1407 году в Кастилии, в его собственном доме, в окружении семьи. Он болел уже несколько дней и почти не говорил. Но в последний час, когда священник склонился над ним, ожидая последнего слова умирающего, Педро вдруг открыл глаза, посмотрел куда-то мимо присутствующих, словно видел то, что не дано другим, и отчётливо произнёс: «Эбуробриттиум».

Присутствующие переглянулись. Никто не понял значения этого слова. Решили, что старик бредит, что разум покинул его раньше, чем душа. Священник поспешил закончить молитву, а Педро Лопес де Айала закрыл глаза и тихо отошёл в мир иной. Но он не бредил. Он прощался. За девятнадцать лет, прошедших после освобождения, он ни разу не возвращался в Португалию, но души древнего города, витавшие под сводами тюрьмы, всю жизнь ждали его. Они ждали, когда тот, кто слышал их шёпот, кто не побоялся разделить с ними одиночество долгих ночей, наконец освободится от плоти. «Эбуробриттиум», — повторили они в тот же миг в глубинах прошлого. Это было не слово, это был пропуск в мир исчезнувшего города. И в час своей смерти Педро Лопес де Айала вернулся туда, где его душа осталась навсегда — в четырёхугольник стен, где тридцать метров каждой стороны смыкаются над вечностью. Он был там в полнолуние. Стоял у стены и слышал, как под землёй, на глубине тридцати метров по свинцовым трубам всё ещё текли воды римских бань, видел, как поднимается пар. И понимал одну истину, этих камней могло бы хватить на одну башню замка, но четыре стены по тридцать метров и столько башен, из каких камней они? Из тех, что кладут на могилы... Тех камней хватило.

Полночь

С 1407 года прошло много веков. Века что-то значат для людей, для камней – нет, ничего не значат... Камни всегда сложатся в свой четырёхугольник.

Полночь – время, когда замок Обидуш перестаёт быть замком и становится Эбуробриттиумом — городом, который ушёл, но не исчез. В этот час тени поднимаются из-под земли. Они приходят на своё кладбище, туда, где когда-то были их дома, и заполняют замок. И некоторые клянутся, что иногда среди них можно разглядеть ещё одну тень — высокого человека в плаще, который что-то шепчет, склонившись над пергаментом, которого у него нет. Он больше не пленник. Он разгадал загадку замка и замок освободил его. Он понял, что количество камней в стенах замка равно количеству домов погибшего города. Он их хранитель, он сторож их вечного кладбища.

Глава 4. Замок Розенборг – узилище плоти датского короля Кристиана IV

Мистификация

Замок Розенборг король Кристиан IV в 1606 году задумал построить как летний павильон за пределами тогдашних городских валов Копенгагена. Он не знал, что строит ложе своей смерти.

А тогда, из павильона ему захотелось создать скромную загородную усадьбу, и еще что-то, и к 1624 году, через 18 лет здесь вырос строгий дворец в стиле голландского ренессанса.

Тайна последнего пути.

Кристиан IV, правил Данией и Норвегией 59 лет — дольше любого монарха в скандинавской истории. С годами его восхищение величественным Фредериксбором, где он родился в 1577 году, и уютным Розенборгом, который он построил для души, только росло.

К февралю 1648 года 70-летний король, сломленный годами, военными поражениями и семейными распрями, находился при смерти в замке Фредериксборг в Хиллерёде — довольно далеко от Копенгагена. Но вдруг 21 февраля, когда стало ясно, что конец близок, Кристиан IV отдал срочный приказ: перевезти его на санях в любимый Розенборг. Это несмотря на мороз и северный ветер.

Представьте себе картину: тяжелобольного короля, закутанного в меха, везут по заснеженным дорогам Зеландии. Путь долгий и холодный, но Кристиан твердо знает, где ему надо встретить смерть, – да, именно там, в маленьком замке, который построил для души.

Смерть в личных покоях.

Короля доставили в его личные покои на первом этаже. В последние часы с ним были дочь Леонора Кристина, её муж Корфитс Ульфельдт, врач и камердинер.

28 февраля 1648 года в пять часов вечера умирающий произнес фразу: «Я пленник Божий; я всегда носил Бога в мыслях своих». И положив руку на плечо своего верного камердинера, тихо скончался, успев подтвердить свою христианскую веру, успев принять последнее благословение и святое причастие.

Тайна последней воли.

Историки до сих пор видят в желании преодолеть тот снежный предсмертный путь нечто большее, чем просто прихоть умирающего. Говорили, Кристиан IV, построивший Копенгагенскую Круглую башню, основавший множество городов, создававший флот буквально по собственным чертежам, хотел завершить свой земной путь в том, что создал своими руками. Еще говорили, так он хотел проститься с эпохой и увидеть, что его эпоха покрылась белым снегом.

Еще предполагали, что холодный санный путь выбран королем как последнее испытание, которое он принял. Вся жизнь Кристиана была борьбой — со стихией, с врагами, с собственной судьбой.

Но есть одна странность.

Сохранилась опочивальня Розенборга, комната, где умер король. В ней вся обстановка осталась как тогда, в день смерти 28 февраля 1648 года, и даже крюк в потолке, на котором когда-то висел балдахин над смертным ложем короля. Но на этот крюк почему-то больше не вешают балдахин. Но самое удивительное – это картина Бернта Хильвертса «Кристиан IV на смертном одре», написанная в год его кончины. Картина написана точно и красочно. Да только информация о художнике скрыта… Да, есть данные авторитетного европейского каталога RKDimages (Нидерландский институт истории искусств), но в них только имя — Berent Hilwaertz.

Ни дат жизни и смерти, ни биографии, ни сведений о других картинах.

Если обратиться к музейным данным и историческим записям, там сохранились имена тех, кто был рядом с королем Кристианом IV в день его смерти 28 февраля 1648 года в замке Розенборг. Еще раз их назовем. Леонора Кристина — его дочь от второго (морганатического) брака с Кирстен Мунк. Она была рядом до самого конца и, по её собственным словам, прислуживала королю до последнего вздоха. Корфитс Ульфельдт — муж Леоноры Кристины, зять короля. Придворные врачи и камердинер Лауриц Якобсен.

Художника с этим именем среди них не было, да и назвать имя такого художника они затруднялись. Но картина написана искусно, к тому же, самое странное, это документальное свидетельство ухода монарха, где запечатлен момент земного финала короля. Картина хранит память о последних минутах Кристиана IV в его любимой резиденции.

Тайна здесь в том, когда именно художник вошел в комнату, как ему удалось создать столь документальное полотно, если художника в момент смерти короля в комнате не было, он не был свидетелем последнего вздоха, и больше нет ни одной работы этого таинственного художника.

Глава 5. Замок Валлё – обитель проклятой невесты

…Значит, близко время, когда виденье примется бродить.

Уильям Шекспир «Гамлет»

Лай костлявого чудовищного мертвеца слышится все громче.

Говард Филлипс Лавкрафт «Собака»

Явление чёрного псаГлубокой ночью, когда луна, как стерва прячется за полотнами туч, а ветер гнет верхушки деревьев в окрестных лесах, как бешеный вепрь, из тьмы появляется она — старая, огромная, худая, с торчащими ребрами, уродливая псина. Черный блестящий окрас шерсти и глаза, горящие, как угли, затаенным огнем. Вот признаки этого существа.

Одна, без единого звука, словно тень, она следует по пустынной дороге острова, направляясь прямиком к замку Валлё. В Зеландии много городов: Фредериксберг, Хельсингёр, Хиллерёд, Хольбек, Копенгаген, Кёге, Нествед, Престё, Роскилле, Слагельсе, Слангеруп, Сорё, Вордингборг, Валленсбек. Еще замков с дюжину, но пес никогда не меняет маршрут.

Попасть в Замок Валлё можно через каменный мост над широким рвом, где все заросло кувшинками. Но загадка в том, что на мосту пса еще никто не видел, и на дороге до моста…

Как он входит в высокие ворота, как проникает незамеченным в Замок?

Кара погибшего короляС давних пор установлено правило не запирать тяжёлые ворота на крепкие засовы, – когда однажды нарушили – дикий протяжный вой шел до самой зари. Открыть ворота не рискнули ночью, днем это сделали.

Любопытный факт: пса то никто не видел, а описание все дают одно и то же. Знают: с ночи до рассвета он в Замке, в покоях короля. Он еженощно, зимой и летом, в снег и метель, под ливнями или в тихую погоду приходит в Замок.

Точное время стража назвать не может, – появление нечисти обычно связывают с самым темным временем суток, с полуночи до первых петухов.

– Король, Король, – шепчут охранники.

Да, нет сомнений, в виде собаки сам король Вальдемар является на ночной отдых.

Раньше слова произносились неуверенно, с сомнением в догадке. Пока не произошел один случай, описанный в книгах.

«Один крестьянин не верил, что в замке по ночам появляется король, и осмелился однажды провести там ночь. Но в полночь к нему вошел король Вальдемар, дружески его поприветствовал и произнес: «Благодарю за заботу о моем замке» — после чего протянул золотую монету. Крестьянин взял монету, но она тут же прожгла в его руке дыру и упала угольком на землю» (Бенджамин Торп «Нордическая мифология»).

– На пса нельзя смотреть, на пса нельзя смотреть, – шепчутся обитателя Замка и опускают глаза, едва услышав тяжелое дыхание, рычание и стук когтей гостя по каменному полу.

– Это Злой Дух. Избегайте встречи с призраком, – говорят пастухи, когда слышат звуки охоты.

…Собака по крутым лестницам устремляется в опочивальню короля, преодолевая крутые ступени, она растягивается, как лягушка, пока задние лапы не подтянет к передним, ибо ступени слишком высоки.

Замок из красного кирпича с двумя массивными угловыми башнями – квадратной и круглой, а также множеством небольших башенок, мансард и шпилей, там, в одной из башен, есть потайная комната, где горят дрова в камине и стоит старинная кровать с балдахином, застеленная свежим бельём. Сюда и приходит чёрный пёс, чтобы, расположившись в кровати, превратиться в короля и забыться тревожным сном до того часа, как первые петухи возвестят о наступлении утра и о сборах в поход.

В этой же комнате, по преданию, хранятся два тяжёлых сундука, набитых сокровищами, оставшимися от времен земного правления короля. Но горе тому, кто попытается их открыть и потревожить покой короля Вальдемара. Говорят, иногда на рассвете можно увидеть, как чёрная собака выскальзывает из Замка и исчезает в предутреннем тумане, чтобы с наступлением ночи вновь продолжить свой проклятый бег по датской земле. По местам охоты короля… Как знать.

3. Дикая Охота короля Вальдемара

«И сейчас король каждую ночь проезжает верхом от Бурре к Гурре и известен во всей стране как летающий охотник. В некоторых местах его называют летающим Маркольфусом. Когда он приближается, в воздухе слышны громкие крики, вопли и щелканье хлыстов. От этих звуков люди поспешно сходят с дороги и прячутся за деревьями. Первыми бегут черные, как уголь, гончие короля, которые носятся в разных направлениях, обнюхивая землю. Красные языки свисают из их пасти. Затем появляется сам «Вольмар» на белом коне, иногда держащий собственную голову под левой рукой. Во многих местах для него делают проход через ферму, чтобы он прошел в одни ворота и вышел через другие» (Бенджамин Торп «Нордическая мифология»).

…Дикая Охота короля Вальдемара… Самое "горячее" время — это Святки (от Рождества до Крещения), а еще период между Рождеством и Крещением (12 ночей) и в канун Дня святого Кнуда (13 января). В это время граница между мирами истончается, поэтому дикая Охота короля Вальдемара буйствует с особой силой.

4.Ведьма

А все началось с одного случая. Разъезжая по острову Рюген Король Вальдемар влюбился в незнатную женщину по имени Товелилле.

Редкий случай в тех глухих местах. Все перешептывались, что якобы Товелилле до встречи с королем уже знала, что он объявится и воспылает к ней страстью. А знала, потому что ворожила.

Прошло 66 дней, и она неожиданно умерла, – король пожалел, что не успел взять ее в жены. Горе властителя было столь велико, что он решил нарушить все незыблемые правила человеческого бытия, и особенно, правило не нарушать покой мертвых. Он стал возить труп простолюдинки с собой повсюду. Кто не знал, шарахался в сторону, увидев, что в свите Короля мертвец. Все чаще говорили, что причина этой неестественной привязанности — дьявольское кольцо на пальце умершей, подаренное её матерью-ведьмой. Один из придворных прокрался ночью в карету с трупом, чтобы снять заговоренное кольцо, утром, рядом с трупом простолюдинки сидел труп отважного придворного. Несчастный был задушен в карете. И лицо его было радостным.

На короля сей факт подействовал отрезвляюще. Труп любимой он, наконец, похоронил, и чтобы навсегда быть рядом, король Вальдемар построил Замок на месте захоронения. Тогда же появилось первое упоминание Замка Валлё. Шел 1330 год.

Король по-прежнему пропадал на охоте, но в окнах Замка металась тень, – кто-то ждал возвращения Короля. Однажды он произнес роковые слова: «Если бы даже Бог пустил меня на небо, я предпочел бы небесам охоту в Гурре». Эти слова стали его проклятием, обрекая на вечную Дикую охоту.

Он, как неистовый, загонял лошадей, скача по полям и лесам в поисках зверья, пока не сгинул на той же охоте, упав с коня при виде волка. Сцену увидели слуга и егерь.

Смерти короля не сильно удивились. Он был безумен после утраты своей возлюбленной. Семьи у него не было. Да и гибель королей на охоте не была редкостью. Вильгельм Рыжий, король Англии, пал от стрелы, а последний Каролинг, Людовик V Ленивый тоже неудачно упал с лошади.

Все так, да только найти короля Вальдемара не смогли.

Дабы успокоить жителей, чтобы их не беспокоил дух неистового короля, решено было похоронить его в Замке. Пусть в пустом гробу, зато никто не сможет раскопать могилу.

Гроб понесли с почестями и легендой о тайном завещании похоронить в закрытом гробу. Дверь в подземелье была вскрыта. Утверждали, что и могила Товелилле была вскрыта. Кто-то даже видел черного пса, который незаметно туда пробрался.

С тех пор, согласно поверьям, дух короля Вальдемара каждую ночь скачет по земле Зеландии. Его появление сопровождается оглушительным лаем, щелканьем кнутов и криками. Впереди несутся черные как уголь гончие с красными языками. Сам король весь в белом скачет на белом коне, иногда держа под мышкой собственную голову, обсыпанную пудрой, как он обсыпал голову трупа своей возлюбленной перед охотой. Люди прячутся от этой жуткой церемонии мертвецов.

Когда по воле королевы Софии Магдалены в 1738 году Замок стал приютом для незамужних женщин благородного происхождения ("старых дев"). Мужчинам запретили оставаться в замке на ночь. Но правила существуют для того, чтобы их нарушать. Один ретивый любовник прошел по подземному переходу из Толлосегаарда (этот переход упоминает Бенджамин Торп в «Нордической мифологии») к своей любовнице в замке и остался на ночь, – наутро его нашли мертвым. Он был задушен. И тогда сказали: дух Товелилле проснулся. Правды ради скажем: наглухо замурованная дверь в подземелье, где похоронен король, не была вскрыта. Но память о ведьме, покинувшей свою могилу сохранилась. Поэтому в тех местах уже давно читают молитвы во спасение заблудших от Ведьмы, а Бенджамин Торп указывает, что «примерно в двух милях от Гурре расположена окруженная водой гора Вальдемара, согласно легендам, каждую ночь проходят шесть священников в черном, бормоча свои молитвы».

5.Раскрытая тайна Замка

Черного пса никто не видел, да и ведьмы никто не видел. Откуда в Замке поселился этот экзистенциальный страх? Отчего при малейшем намеке на его приход в комнату короля, все прятались от горящих глаз этого привидения, если легенд о его нападениях на людей не было?

Кто его знает? Береженого Бог бережет. Но бережет до того момента, когда береженый забывает, что есть места, куда недоступно совать нос простому смертному. Любопытная служанка, находясь в спальне короля, обнаружила потайную дверь, проход из которой прямиком уходил в подземелье Замка. Набожная девушка, заглянув в это горнило, остереглась идти дальше.

Но свечи! Свечи, которые горели в Замке не только света ради, но и как предупреждение о ночном приходе Злого Духа, о времени молебна, затрепетали после того памятного утра сильнее. Пламя сотен свечей металось, будто от сквозняков, даже когда нарочно запирали все окна. Все поняли: Злой дух вселился и больше не покидает Замок. Люди боялись покинуть Замок, – слишком много было странных смертей в округе, не говоря уже о том странном исчезновении короля Вальдемара. Это их и сгубило. В 1893 году случайный пожар от упавшей свечи погубил обитателей. Они задохнулись в дыму. Огонь уничтожил все убранство Замка, оставив черную копоть на стенах. Несколько спасшихся охранников и слуг в один голос утверждали, что огонь не мог пройти по всем комнатам, если там тоже не было очагов возгорания, и еще они утверждали, что в королевских покоях отчетливо слышали женский крик «Огня! Огня!»

Уильям Шекспир расскажет в «Макбете», как ведьмы несколько раз на пожаре выкрикивают: «Взвейся ввысь, язык огня!»

Нет сомнений, то был голос ведьмы. Она устроила пожарище, чтобы скрыть навеки тайный проход в подземелье и скрытые проходы в ее обитель. Стало ясно, отчего обреченный на муки после смерти, призрак короля, обернувшись псом, шел в свою комнату на верхнем этаже…По тайному проходу он возвращался в могилу, из которой несла его ведьмовская сила по полям охоты.

Как знать, да только звуков Дикой охоты Вальдемара с той поры никто больше не слышал.

Глава 6. Проклятие Эдинбургского замка

Мистическая новелла

Благой ли дух ты, или ангел зла, Дыханье рая, ада ль дуновенье, К вреду иль к пользе помыслы твои…

Уильям Шекспир «Гамлет»

Легенда

Собирала Галаес в поле букет, пела печальную песню, создавала чудесные сочетания цветов, и закапывала магическую табличку с именем отца Эбравка, легендарного короля бриттов, победителя галлов. Галаес была дочерью одной из двадцати жен Короля. Она была первая красавица в Британии и Галлии, и по праву богоизбранности хотела наследовать престол, но пришла весть, что ее навсегда отправляют в Италию. Королевой ей не быть. Она пела печальную песню, слезы капали на табличку и на слово, написанное наоборот: «кварбэ». Затаив дыхание, она произносила каждую букву заговора на возвращение. Она должна вернуться. Но цена ее возвращения – проклятие Короля и его дома. Проклятие, которое должно сожрать Короля, его жен и на пепелище вернуть его дочь к престолу.

Имя Короля было записано задом наперёд, чтобы задействовать магические силы. Описание ритуала дается в древней книге «Лакнунга».

Но ведьмы спасли знатного короля Эбравка, шестого легендарного короля Британии, сына короля Мемприка и он правил долго, с 1045 до н. э. по 1005 до н. э., то есть 39 лет. А проклятие осталось и переходило на следующие поколения владельцев замка. Истории проклятий, переходящих через поколения написаны в «Сильмариллионе» Дж. Р. Р. Толкина.

Эдинбург – город на спящем вулкане

350 миллионов лет назад здесь бушевал огонь и рекой текла лава. Теперь стоит скала, а на скале — замок, помнящий времена, когда архивы еще не научились врать. Королевский замок на скале существовал со времен правления Малькольма III.

Первое документальное упоминание о замке в Эдинбурге содержится в рассказе Джона Фордуна о смерти короля Малькольма III (1031–1093). Фордун описывает его вдову, будущую святую Маргариту, проживавшую в «Замке Дев». Когда ей принесли известие о его смерти в ноябре 1093 года, Маргарита не вынесла горя и умерла через несколько дней. Брат Малькольма Дональд Бейн осадил замок... Впереди замок ожидало мрачное будущее. Три десятка осад. И постоянные спутники: смена власти, битва, предательство и убийство

Но никто — слышите? — никто не знает, когда под замком прорыли туннель. В каком направлении, и для какой цели?

Эдинбургский замок никогда не был просто крепостью. Он был королевской резиденцией, где принимались решения враждовать-не враждовать, воевать-не воевать, убивать-не убивать, и более коварные, такие как заманить и убить и т.д. Жизни десятков тысяч людей зависели от настроения одного человека. Но еще Замок был сокровищницей шотландских регалий, Архивом, сохраняющим многие тайны, арсеналом оружия, Казначейством и Монетным двором, тюрьмой и узлищем пыток.

Никто не задумывался, почему именно здесь скапливалось все, в том числе и зло, нашептанное на магической табличке Галаес, чьи кости уже истлели.

В древних рукописях Эдинбурга есть легенда о творце, который шагнул в темноту и не вернулся

Замок существует более 1100 лет. Когда под замком были вырыты тайные ходы, уходящие в сторону Холирудского дворца, неизвестно. Расстояние между замком и дворцом около одной мили, но ходы, как оказалось, уходят в другие стороны.

Однажды в узкий проход, где может передвигаться лишь один человек, и в недра отправили нищего волынщика. Ему велели играть без остановки, чтобы люди наверху слышали волынку и отмечали путь. Он ушел в темноту, и волынка звучала. Потом звуки затихли. И волынщик не вышел. Тело не нашли. Возможно, поняли: из бездны не возвращаются. Имя не вспомнили. Знали, волынщиком зовется. Из подземелья звучит его волынка.

Такая насыщенная сотнями фактов история, но часто говорят о волынщике и реже о тысячах замученных пленников? Почему не говорят о двух мальчиках, убитых после «Черного ужина»? Почему не вспоминают о тех ста защитниках, убитых однажды после взятия крепости...

Не ведарь я в тех делах. Реальность имеет свойство ветвиться, но сотнями и тысячами веток, совсем не так, как крона древнего ясеня. Мы оказываемся на одной из веток, и перед нами каждая развилка – лабиринт, где своя истина и своя тьма. Эдинбургский замок вместил немыслимое число событий, является хранилищем непознанного, где каждая тайна написана на языке, понятном только мертвым. История любит симметрию, как любит ее Бог, который, по словам некоторых теологов, есть всего лишь совершенный геометр.

Поэтому следующие события симметричны между собой.

Четыре события, на которые повлияло что-то свыше

...В 1341 году Уильям Дуглас, лорд Лиддесдейла, въехал в ворота под видом купца. Его телега застряла в воротах — и это застывшее мгновение стало последним глотком воздуха для ста английских солдат, которых вырезали в тот день. Их кровь впиталась в камни двора, и камни эту кровь не отпустили. Они хранят ее, как хранят тепло ушедшего солнца, как хранят эхо последнего крика.

Зачем вспоминать этих защитников Замка? Они не были героями и не были злодеями. Они были просто людьми, которым не повезло оказаться в неправильном месте в неправильное время.

А если на камнях замка появилась невидимая трещина, в которую затекла кровь? А если потом в том едва уловимом запахе сырости подземелий есть и запах свежей крови? Почему он не выветривается даже в самые сухие дни.

...«Черный ужин» 1440 года — событие, которое историки называют политическим убийством. Десятилетний король Яков II, сидящий за столом рядом с двумя мальчиками, которых через несколько часов убьют. И ребенок Яков об этом знает. Уильям Дуглас, шестнадцати лет от роду, и его младший брат Дэвид — они не понимали, что приглашение во дворец – это так звучал их смертный приговор. Они думали, что их ждет пир, а их ждала вечность, и... память камней.

Башня Дэвида, которая не развалилась во время убийства, до сих пор стоит. Затаилась и стоит. Уже почти шестьсот лет, и за это время сквозь ее стены прошли тысячи людей. Никто из них не слышал криков мальчиков, потому что крики — это всего лишь вибрация воздуха, а воздух обновляется каждое мгновение. Но камни не обновляются. Камни слышат не ушами, а каждой песчинкой. Камни обладают памятью. Я говорю не о метафоре, я говорю об антикваре в Эдинбурге. Этот человек, впитывающий как губка местные предания, утверждал, что в полнолуние, если прижаться ухом к стене Башни Дэвида, можно услышать не крики, но нечто более страшное — шорохи, стоны и тишину, ту тишину, которая наступила после... Его называли сумасшедшим. Именно после таких насмешек, я и выяснил в чем причина. Еще были люди, слышавшие шумы... Не знаю, я не охранник чужих смертей, предпочитаю верить, что легенда правдива, потому что ложь была бы слишком большим разочарованием.

А тогда, после злодейского убийства мальчиков сторонники Дугласов осадили замок. Они стреляли из пушек, они бросали камни, они пытались разрушить то, что уже было навсегда отмечено смертью. Они не понимали — да никто не понимает, — что нельзя разрушить Эдинбургский замок, ведь камни слеплены кровью – это самый крепкий раствор. Можно стереть с лица земли любое строение, можно разобрать его, как говорят, «по косточкам», и развеять прах по ветру, но память останется. Она перейдет в землю, опустится на траву, потревожит овец, что пасутся поодаль.

...Ее звали Дженет Дуглас, леди Глэмис. В 1537 году король Яков V обвинил ее в колдовстве и отравительстве. Слуг пытали, пока они не «сознались» в ее грехах. Саму леди сожгли на костре прямо во дворе замка. Ее сына, ребенка, заставили смотреть на казнь матери. С тех пор призрак Серой Леди бродит по коридорам. Ее видели сотни людей: она идет сквозь стены, тихо всхлипывая, и там, где она проходит, воздух становится ледяным. Иногда она стоит у бойниц и смотрит на то место, где когда-то горел костер. Говорят, в тихие вечерние часы можно услышать ее плач — это перед скорой смертью кого-то из обитателей замка.

...Призрак солдата-барабанщика, которому отрубили голову в стенах замка, стал появляться перед бедой. Его впервые заметили в 1650 году — за считанные дни до того, как Оливер Кромвель пошел на штурм. Все поняли: Замок предупреждает. С тех пор, когда призрак ходит по бастионам в предрассветный час, высокий, в мундире, не видно, с головой или без, выше плеч все покрыто туманом. Кто узреет его, – скажет: «Грядет кровь». Казненные узники были в замке, но лишь одному барабанщику неймется. Истина в том, что нет ответа на вопрос к чему ведут злодейства? Человечество еще в поиске.

Замок, который собирал свою коллекцию душ

Все, кто покорял замок и жадно хватал скипетр власти, были всего лишь инструментами в руках Замка, который собирал свою коллекцию душ, как нумизмат собирает монеты. Поэтому все они, все до единого, продолжают жить в параллельном существовании в качестве «призраков».

Библиотекарь в Ватикане рассказывал Хорхе Борхесу, что существуют книги, которые нельзя прочесть до конца, потому что последние страницы в них дописывает сам читатель. Эдинбургский замок — такая книга. Каждый, кто входил в его ворота, дописывал и дописывает после смерти свою главу. Кто-то — главу об уничтожении гарнизона защитников, кто-то о восхищении древней архитектурой. Кто-то — о поиске волынщика. Кто-то о страхе перед темнотой в подземельях.

Говорят, бывают ночи, когда туман особенно густ, а луна особенно ярка, и тогда можно увидеть, как стены замка слегка пульсируют. Это не оптическая иллюзия. Это дыхание камней. Память циркулирует по ним, как кровь по жилам.

Говорят, когда идет дождь, и капли стекают по камням, оставляя темные влажные следы. Следы эти складываются в буквы. В слова. В имена. Книгу Замка лучше не дочитывать до конца. Поэтому Эдинбургский замок — это библиотека непрочитанных историй, хранилище оружия с не отмытой кровью, архив отложенной мести, музей загубленных и проклятых душ после 26 осад.

Из подземелья раздается плач волынки

В тишине августовской ночи люди однажды расслышали плач волынки. Под утро, когда туман пополз по камням. Объяснять это явление не стали. Но если ночь – это скопившееся зло, камни – Замок, туман – ползущие солдаты, а плач волынки – крики и стоны убитых, тогда все проясняется.

Но еще подземелья, еще ходы, ведущие из замка... разве они не часть замка? Если это принять, то и волынщик, стало быть, остался в Замке.

Работники замка не раз видели ребенка — светловолосого мальчика в красном пальто. Он стоит у выхода или выглядывает из-за колонн. Но когда к нему подходят — он исчезает. Его видели столько раз, что перестали считать совпадением. Одна из смотрительниц, заходя в комнату отдыха, заметила светлую голову в красном, подумала — коллега. Сняла наушники, окликнула — и никого. Он просто растворяется в камне, как будто всегда был частью этих стен. Кто он? Волынщик, умерший здесь столетия назад? Посланец потустороннего мира?

Замок молчит. Он знает всё, он сводит с ума.

Был человек, который однажды закричал: «Эдинбургский волынщик! Встречай гостей!» — и побежал в темноту, смеясь. Тьма сожрала смех раньше, чем эхо успело его вернуть. Но что увидел он перед побегом в бездну?

Может ему открылось проклятие замка.

– Во-лын-щик! Во-лын-щик! Где ты?!

Почему именно этот зов раздается веками, теперь становится понятно, ведь слова сложились и раскрыли секрет. Это вызов проклятия. Оно любит слушать волынку.

Знал ли об этом глашатай, ушедший в бездну вслед за волынщиком?

Глава 7. Замок пыток Чиллингхэм

Новелла

Призыв палача на службу

Замок Чиллингхэм в английском графстве Нортумберлен, был построен в XII столетии на месте древней стоянки охотников. Остатки кремниевых наконечников стрел, поделки из оленьих рогов и другие артефакты родом из Бронзового века тому свидетельство.

Во времена, когда камни помнили тепло человеческих рук, сложивших их в стены, а вода в озере была студеной, чтобы охладить те руки после тяжелого труда, и удивить чернотой ночного неба, в замок Чиллингтон прибыл король. В 1298 году король Эдуард І остановился в нем по пути в Шотландию. Как стратег, британский монарх оценил стратегическое расположение замка — он находился практически на границе Англии и Шотландии, был удобен как форпост британской армии. С тех самых пор замок Чиллингем не раз пытались разрушить враждующие войска, а одна из комнат стала называться в честь Эдуарда І — во время его первого визита чета Грей обустроила для монарха отдельную комнату на последнем этаже, прорубив в стенах окна и обставив помещение роскошной мебелью.

Агрессоров все больше попадало в плен, и королю понадобился такой человек, как Джон Сейдж, он хромал на правую ногу — награда за битву, которую он проиграл, и чудом выжил. Позже можно будет узнать, кто подарил ему это чудо и как он им воспользовался. Ведь Джон отличался тем, что не умел умирать.

Король Эдуард I взглянул на него с высоты трона и сказал:

– Ты просил службу. Я даю тебе службу. В подземельях ждут те, кто посягнул своими грязными лапами на Замок. Еще они называют себя людьми. Докажи, что эти грязные шотландцы ошибаются.

Сейдж степенно поклонился и ухмыляясь ушел в темноту. Работа что надо, его давно тянуло в мучители, ведь только от этого он мог получить наслаждение после того наслаждения кровью, которое он испытал в последней битве. Из темноты он больше не вышел – темнота стала его домом, взглядом, кожей и его дыханием. Говорят, он установил даже норму – в неделю пытал пятьдесят человек, по десять в день в будни. А в выходные он усердно молился. И это тоже делал страстно. И чем яростнее пытал, тем усерднее молился.

Замок стал одной большой камерой пыток с широким выбором инструментов

Тиски для больших пальцев нравились палачу. Пальцы жертвы зажимались между пластинами с шипами, и палач медленно закручивал винт, вызывая мучительную боль и дробя кости. Металлический обруч с винтом можно было надеть на голову жертве и при закручивании сдавить череп так, что сначала раздробятся челюсти, а затем и сама черепная коробка. Дробитель колена с шипами тоже применялся часто. Но сначала мученик должне был присесть на железный стул, утыканный сотнями острых шипов. А еще до этого совершить бдение подвешенный на веревках.

Сейдж даже не мог ответить, по какому принципу выбирал орудия пыток для очередного мученика. Почему этого юношу он поместил в железная раму в форме буквы «А», когда после сжатия рамы, его тело приняло позу эмбриона.

Иногда в палаче просыпалась страсть разорвать жертву на куски. Для этого применялось металлическое устройство грушевидной формы, состоящее из нескольких лепестков. В сложенном виде его вводили в рот, влагалище или анус жертвы. Палач медленно закручивал винт, лепестки раскрывались, разрывая плоть изнутри. При этом он терпеть не мог ручную пилу, когда жертву подвешивали вниз головой, и двое палачей начинали медленно распиливать живое тело. Может от того, что в детстве приходилось с отцом пилить толстые стволы деревьев на растопку, и отец ругался, а сын, прикусив губы и обиду, пилил и проливал слезы.

И еще было кое-то из регулярно применяемых методов. Металлическая решетка, к которой привязывали жертву и медленно «поджаривали» над углями, добиваясь признания, никогда не пустовала. Именно после решетки можно было разузнать секреты, пусть даже ложные, и донести королю, хотя тот все брезгливее относится к палачу, видимо его тонкая душонка дрожит от мысли о том, что творится в подземельях Замка.

Об одном жалел палач, что жертвы после первых орудий пыток, не выдерживали, теряли сознание или умирали. Жалел, что не то орудие подобрал, ошибся, а назад казнь не вернешь, ведь он работал усердно и без устали. Кожа аж стала серой от холода, сырости и плесени; руки аж почернели; глаза аж провалились в глазницы, собирались спрятаться от увиденного.

Семь тысяч пятьсот шотландцев прошли пытки и умерли в Чиллингтоне за три года. Их тела сбрасывали в озеро, и вода принимала их молча, как принимает все — живое и мертвое, радость и горе, добродетель и грех.

– Ты проклят, — сказала ему одна несчастная женщина перед смертью. Она была стара и смотрела как ведьма. — Тебя не примет могила. Ты будешь тенью ходить по этой земле, Сейдж. Ты услышышь наши голоса и увидишь наши лица, когда недуг тебя прикует к кровати. Каждому самовлюбленному индюку, который войдет в стены Замка, ты будешь показывать нас, как мы корчимся в мучениях.

Сейдж одним ударом убил пророчицу, не в силах ее больше слышать. И она пришла во сне, потом стала приходить каждую минуту, когда он закрывало глаза. Не знал мучитель, что проклятия старух имеют свойство сбываться — нельзя было смотреть в ее глаза, а может нельзя было ее мучить?

Красавица и чудовище

Елизавета Чарльтон была прекрасна той простой красотой, которая не требует зеркал. Она просто была — и этого хватало, чтобы мужчины теряли головы, а женщины опускали глаза. Сейдж встретил ее случайно, в коридоре, когда она несла корзину с яблоками из сада.

— Ты кто? — спросил он с железными нотками в голосе, он давно отвык видеть живых.

— Я та, кто не боится тебя, — ответила она и улыбнулась, думая, что он грозен с врагами, но добр к своим. Это была ее наивность. Послушала бы стоны камней.

Они стали любовниками. Он приходил к ней по ночам, пахнущий кровью, железом и дымом, и она принимала его, потому что молодость слепа, а сердце глухо. Она думала, что сможет вытащить его из темноты. Она не знала, что темнота — это не место, а состояние, которое переходит как зараза.

В ту ночь, когда он убил ее, луна была полной. Она сказала что-то, он не помнит, что именно. Помнит только свои руки на ее горле, и то, как легко хрупкая человеческая жизнь покидает тело, оставляя после себя только куклу из плоти.

— Прости, — сказал он пустоте.

Пустота проглотила его слова, чтобы вернуть их потом.

Отец Елизаветы был не простым человеком. Он появился в замке, когда ветер дул с севера, принося запах вереска и дыма. Сейдж повалили на пол и оплели веревками. Сейдж был повешен на воротах замка, чтобы качаться на ветру, чтобы птицы выклевывали глаза.

На четвертое утро веревка была пуста.

— Куда он делся? — спросил капитан стражи.

Стражники молчали. Ночная смена видела труп. А заступившая смена уже его не застала. Припомнили, что в ту же ночь из подземелий донесся стон — долгий, тягучий, как скрип несмазанных петель. А потом звон цепей. Наверное, Джон Сейж пошел на свою работу, - предположил кто-то из остроумных воинов.

Мэри

Через много лет, когда о войнах стали забывать, а замок сменил нескольких хозяев, в Чиллингтоне поселилась семья Беркли. Мэри была молода и любила мужа той любовью, которая не требует доказательств. Она верила в него, как верят в восход солнца — не потому, что он обещал взойти, а потому что иначе и быть не может.

Ее сестра Генриетта приехала погостить в начале осени, когда листья желтели, а воздух становился прозрачным, как слеза. Она была младше, звонче, и смеялась так, что мужчины оборачивались.

— Какая у тебя красивая сестра, — сказал однажды муж Мэри за ужином.

— Да, — ответила Мэри, и что-то кольнуло ее в груди.

Тогда она не придала значения этому. Женщины часто не придают значения первым уколам судьбы, принимая их за несварение или усталость. А зря. Судьба не колет просто так — она проверяет, хорошо ли наточен нож.

Записка была короткой: «Я устал. Прости. Мы с Генриеттой уезжаем. Не ищи».

Мэри прочла ее три раза. На четвертый она поняла, что живет уже в другом мире, в котором все по-другому: роса выпала на траве, солнце встает, птицы поют. Только внутри нее ничего нет. Она будто состоит из стен этого замка, где холод и пустота, и вопрос, на который нет ответа: за что? Она не знала, что за ответом можно спуститься в подвал пыток, что замок не знает, что такое людское счастье в его пыточных стенах.

Она прожила еще два года. Вставала, слушала птиц, ела, разговаривала с гостями.

Когда она умерла в 1710 году, никто не удивился. Удивились спустя годы, когда стали замечать в окне женщину в сером. Женщина, смотрящая с портрета слишком пристально. Женщина, которая спускается по лестнице в полночь и заглядывает в спальни и ходит под луной по полянам.

— Вы кого-то ищете, миледи? — спросил однажды старый дворецкий, которому терять было нечего, кроме своей жизни. Ответа он не получил, а свою жизнь потерял к рассвету.

Сияющий мальчик

Но самый странный призрак Чиллингтона — это не палач и не обманутая жена. Это ребенок. Сияющий мальчик.

Его впервые заметили в Розовой гостиной, когда луна светила особенно ярко. Гостья из Лондона, леди Маргарет, проснулась от плача и пошла проверить, не случилось ли чего с ее детьми. В коридоре горел свет — странный, голубоватый, похожий на северное сияние, заблудившееся в английском замке.

В центре света стоял мальчик лет семи. Он был одет во все голубое — камзол, штаны, даже башмаки, и плакал навзрыд, размазывая слезы по щекам.

— Ты чей? — спросила леди Маргарет, протягивая руку.

Мальчик поднял голову, посмотрел на нее и исчез. Свет погас.

— Мне показалось, — сказала себе леди Маргарет и вернулась в постель.

Но наутро она рассказала все хозяину замка. Тот побледнел.

— Вы не первая, — сказал он. — Его видят. Иногда он играет в коридорах. Иногда плачет. Иногда просто стоит у окна и смотрит на озеро.

— Кто он?

— Никто не знает. Говорят, он отчего-то умер. Но Замок был в осаде и тело мальчика замуровали в стене. Когда при реконструкции ломали стену в Розовой гостиной, рабочие наткнулись на нишу. В нише были кости — маленькие, детские, свернувшиеся калачиком, как будто ребенок уснул и не проснулся. Рядом лежали истлевшие лоскуты ткани. Голубой ткани.

–Что надо призраку? – выяснял очередной владелец Замка.

– Он ищет отца, — сказала старая экономка. — Все ищут отца, даже мертвые. Особенно мертвые.

После экспертизы тело перезахоронили на кладбище, отслужили молебен. Но призрак не ушел. Он появляется в Розовой гостиной в своем тесном костюме.

Мальчик опять ищет кого-то, пока войско шотландцев стоит под стенами, пока их кони беспорядочно снуют, всадники шумят и мечутся в ожидании сдачи Замка. Восторг от упоения победой навис над этим скопищем людей. Сколько бедствий, стычек с конвоями, промозглых ночей позади!

Шотландский штурм, который вспоминали все, кто был в подземелье

Воины дружно вышли из ночных укрытий – дружно развернулись –

задрали килты - показали ж… - защитники затихли, они шокированы, особенно женщины.

После такого устрашения, шотландцы ринулись на крепость. Да, их боятся, ненавидят, но теперь еще и презирают. Презирают бесконечно.

Поэтому ворота раскроются, знамена окажутся опущенными, будет лежать оружие в одной куче, и даже кто-то будет стоять на коленях с опущенными головами.

Все к ногам победителей, и унижение врага, и жажда пощады, и пиршественный стол.

Но это видимость. Защитники приготовили западню. Шотландцы попадут в ловушку, приготовленную англичанами, под саваном упоительной победы и даже не успеют понять, что штурмуют свою свободу, что буду орать под пытками в казематах Замка и никто не выйдет отсюда живым.

Наверное, они подумают в свой смертный час: «Зачем они шли на графство Нортумберленд?»

Но таинственна власть греха, он проникает в мозги воинов и зовет их туда, где они станут посмешищем врагов. Штурмуешь Замок людей – попадаешь в Замок пыток, чтобы потом навеки остаться в Замке призраков.

Уже призракам достанется доля вспоминать все героические кровавые сражения, все подвиги, что не успели вспомнить воины за годы своей ничтожной жизни. Каждый из воинов спешил сложить все эпизоды своей жизни на плаху забвения, лишь бы избавиться от мук мучений.

Смотри, воин, в эти пыточные клещи – это твоя награда за бой, ради которого ты столько прошел. Перед судом Ты стоишь не один – вокруг тебя собрались все призраки.

Но кто кукловод в этом театре смерти? Кто правит духом? Не этот же безмозглый палач Сейдж?

Кто-то безмолвный, тот кто исходит из глубины прошлых веков. Может есть его портрет в той галерее на стенах Замка? Но кто этот кукловод?

Может это знал Джон Сэйдж.

Глава 8. Замок Глэмис – вечный приют для призрака Серой леди

Эпизод первый. Серая леди

Камни помнят тепло

Его шаги по холодным камням замка не расслышать. Не потому, что он слишком тихо ступает. Стук молотков рабочих, которые строят эшафот, заглушает все иные звуки. Тук-тук, тук - тук. Каждый стук будто выбивает щепку из их жизни. Отец – Джон Лайон, 7-й лорд Глэмис, мать – Джанет Дуглас, леди Глэмис и дети, и среди них он, старший сын лорда, тоже Джон Лайон, – они на конной прогулке, они на поляне перед замком, они зашли в лес, они на уроке фехтования, они днем следят за облаками, спасаются от туч, а ночью смотрят на звездное небо и думают, а там какие замки, на звездах? Такие же счастливые, как их Замок Глэмис? Они тогда не знали, какой ужас их ждет впереди? И кто стоит за тем ужасом. Кто ютится в клетке собственного дворца, посаженный туда братом Джанет Дуглас, – Арчибальдом Дугласом, – не тот ли мальчик-пасынок Яков, которому суждено стать королем ЯковомV.

Шаги по-прежнему не слышно, но и звуки забитых гвоздей в эшафот поутихли. Уже повели? Повели его мать, Леди Джанет, на эшафот? И сейчас придут за ним... Его приводили на пытки матери, его повели на казнь матери, в промежутке подвергнув пыткам самого. Да. несовершеннолетний старший сын Джона Лайона был подвергнут двойной пытке: пытке смотреть со связанными руками, как издеваются над матерью и пытке терпеть мучительные боли, когда уродовали его тело.

Джон Лайон, 7-й лорд Глэмис, стоит здесь, спустя годы после казни, ощупывает руки, нажимает на свои длинные холодные пальцы — он не верит, что вернулся с того света. Он там побывал, когда у него на глазах пытали его мать, а потом и его самого. Когда его выпустили, он не поверил в это. Ведь мысленно он ждал встречу с отцом и матерью, которые теперь были вместе. Но его выпустили на свободу. Просто короли, оказывается, смертны, и король Яков V тоже. Через столько лет или веков, он уже не помнит. Он стар, хотя ему нет и тридцати. Но сил хватит пройти по холодным камням.

У него единственное желание: ходить здесь вечно и душить тех призраков, что уводили на в темницу и на допросы его мать и его, несовершеннолетнего юношу. Но призраков душить нельзя — они не имеют тела. Он понял это в первую же ночь на свободе. Он вышел во внутренний двор, где при свете факелов когда-то рвали клещами плоть верного слуги его матери, чтобы тот оговорил её.

Тень палача все еще стояла там, у стены, бесформенная и вечная, как сама несправедливость. Джон бросился на неё, сжав руками воздух, и пролетел сквозь пустоту, ударившись плечом о холодный, равнодушный камень. Палач был бестелесен. А боль в плече была настоящей. Джон поднял клещи, те самые что напрасно ждали своего хозяина, и забрал с собой, он передаст их кузнецу, чтобы тот их расплавил.

Джон вдруг понял, что обернулся в призрака

по одной причине: он еще нужен в этом мире, в этом новом мире, куда он вышел из темницы, настоящие только камни и он сам. Значит он нужен если не людям, то камням.

Повеяло запахом дыма и жареной плоти от костра на Касл-хилл. Он знал цвет этого дыма — он был серым, как траурное платье, которое надевают один раз. И этот цвет въелся в его глаза навсегда. Теперь, глядя на серый гранит стен Глэмиса, он видел только его. Замок стал для него вечным напоминанием, лабиринтом, из которого нет выхода в настоящее, потому что каждый коридор ведет в прошлое.

Хроника, написанная огнём

Историки степенно глотнут чая и скажут: Джанет Дуглас, леди Глэмис, дочь Джорджа Дугласа, родилась в 1498 году. Она была сестрой Арчибальда Дугласа, того самого, что стал отчимом короля и запер мальчика-Якова в клетке его же собственного дворца. Она вышла замуж за Джона Лайона, 6-го лорда Глэмиса, и родила ему четверых детей: Джона, Джорджа, Маргарет и Элизабет. И сделав паузу, а заодно смахнув пыль на пергаменте, прочтут строчку, с которой все и началось: «Была обвинена в отравлении собственного мужа Джона Лайона, умершего в сентябре 1528-го». Судьи изобрели новый миф о Медее?

Но я, её сын, скажу вам правду, которую не записывают чернилами. Король Яков V ненавидел не её, он ненавидел кровь Дугласов, текущую в её жилах. И готов был растерзать каждого у кого в жилах текла эта кровь.

Его величество миловал мою мать в 1529-м, назвав «возлюбленной дамой», потому что ему было нужно время. Отправка ее в паломничество – не более чем игра. Он выжидал, чтобы сплести сеть тоньше паутины. История про паломничество – это сказка для тех, кто верит в милосердие королей. Настоящее паломничество началось позже.

Обвинение в отравлении Джона Лайона рассыпалось в прах, вдове позволили выйти замуж во второй раз — за Арчибальда Кэмпбелла. Это была насмешка. Свобода перед финальной клеткой, из которой выходят лишь призраками.

Король ждал. Он даже не правил, он просто ждал, мучимый неизгладимой детской травмой.

И дождался. В 1537-м ему понадобились новые доказательства вины леди Глэмис. И тогда заговорили не пергаменты, а дыба. Палачи пытали моих дядьёв и тёток, а также слуг: «Признаете ли вы, что леди Джанет хотела отравить короля?» И они выдыхали вместе с кровью: «да». Говорили с рвотой «да». Кричали с иглами в теле «да». Потому что сталь раскалённых щипцов умеет вырывать признания быстрее, чем правду.

Уверяю вас, никакого колдовства не было. Это выдумали те, кто хотел придать её смерти особый, сладостный для толпы вкус. Она просто была женщиной из ненавистного клана. Но королю было угодно, чтобы она стала дымом ненавистного клана и 17 июля 1537 года в Эдинбурге это произошло.

Серый дым тогда смешался с туманами Шотландии. И теперь он всегда приходит вместе с туманом. Я увидел тогда это зрелище.

Часовня без алтаря

Я вернулся в Глэмис спустя ... лет. Или ... столетий. Даже в записях, по которым шуршит пером моя невидимая рука, я начал изложение истории так, чтобы себя упоминать в третьем лице. Но пришла пора снять маску. «ОН, ДЖОН ЛАЙОН» – это «Я».

Я иду по коридору, ведущему в часовню. Замок дает мне фантастическую возможность побыть тем мальчиком, который когда-то бродил по темным коридорам, прислушивался к пульсу жизни за стенами. ...Побыть тем мальчиком, который еще не знал, что значит увидеть мать, страдающую в унижениях и пытках, мать, которую ведут на костер и знать, что она ни в чем не виновна ни по каким законам, ни божеским, ни людским...

Я иду в часовню. Здесь говорят, видели Серую Леди, призрак моей матери, стоящей на коленях перед алтарем в молитве. Глупцы. Мою мать можно увидеть лишь на казни. Они не знают, что алтарь в этой часовне давно пуст. Его посещают лишь голоса птиц, но не ангелов. Бога здесь нет. Его выжгли дотла вместе с ней.

Я вхожу. Лунный свет льется сквозь витраж, разбиваясь на цветные осколки у ног. На коленях, в сером платье, молится женщина. Она обездвижена. Шаг ближе, беззвучный шаг ближе, и я замираю у неё за спиной, смотрю на её тонкую шею, на склоненную голову. Задираю руки к потолку. Те самые длинные холодные пальцы, которыми я пытался душить тень палача, они чувствуют лишь дуновение воздуха... и, тепло. Они опускаются на плечи матери, гладят ткань и чувствуют плоть под тканью. Мама! Она здесь! Настоящая.

Она медленно поворачивает голову. И я вижу её лицо. Оно молодо, как в день её смерти. Оно спокойно. В нем есть умиротворение. Она всех простила. В её глазах нет ужаса, только бесконечная, всепрощающая усталость и любовь. Она смотрит на мои руки, протянутые к кресту, и тихо произносит:

– Сын мой. Я ждала тебя. Тех, кто вел меня на костер, здесь нет. Они уже давно черные тени. Ты пришел мстить теням?

Мои руки опускаются.

– Я хочу, чтобы они перестали стучать, — шепчу я. — Молотки. Они стучат целый век. Проклятый век. Когда он кончится? Они строят эшафот каждую ночь. Когда они его достроят?

Она встает с колен, и её серое платье струится, как утренний туман над долиной. Она берет мои холодные руки в свои — они теплые.

– Это не молотки, Джон. Слушай свое сердце. Оно пытается достучаться до тебя: рассказать, как мы были счастливы. Правда, наши часы сошли с ума. Не остановились, идут и показывают время по каким-то своим законам. Стучат, когда им вздумается. Поэтому я теперь слушаю камни. Камни все помнят. Пойдем. Посмотрим на сады. Говорят, королевская семья разбила здесь Голландский сад. Розы цветут. Ты видел розы?

Я смотрю на неё и не понимаю. Розы?

Мы идем по аллее. Луна освещает нам путь. Мать уже ведет меня сквозь каменную стену, прямо в ночь, прямо в розарий, мы протягиваем руки к розам, и они не колются. И впервые за всё время стук молотков в моей голове затихает. Я слышу только шелест ее серого платья по траве, но и он быстро покидает меня. Время для нас давно перестало существовать, но теперь и звуки..., они уходят в небытие, вместе с шелестом платья матери.

Мы идем по аллее. Тук-тук, тук-тук.

– Снова молотки?

– Нет, сынок, капли наших слез падают на цветы. В алтаре действительно нет Бога. Но он не пуст. Замок ждет гостя.

Эпизод второй. Игрок, ждущий дьявола во плоти

Часы в замке Глэмис никогда не ходили ровно. Их механизм, собранный еще фламандскими мастерами в позапрошлом веке, скрипел, запаздывал или вдруг принимался отбить полночь среди бела дня. Слуги говорили: у камней свое время и по-своему идет, и стрелки часов иногда к ним прислушиваются.

В ту злопамятную ночь граф Биэрди сидел за дубовым столом в малой гостиной восточной башни. Часы спешили к полуночи. Напротив него, сжавшись от страха, сидел молодой слуга по прозвищу А. Граф берег слугу от нашествия Злого Духа, и потому дал ему прозвище, чтобы Дух его не распознал. Между игроками лежала колода карт — потемневшая от времени, с золотым тиснением, стершимся от тысяч нервных прикосновений.

– А., — бросил граф, не глядя на слугу.

– Милорд... — А. покосился на высокое узкое окно, за которым чернела безлунная ночь. — Уже за полночь. Воскресенье.

– И что с того?

– Играть в воскресенье... грех. Святая церковь говорит...

Граф откинулся на спинку кресла. Сощурился. Сделал недоуменное:

– Э-э-э-э.

В камине беззаботно и весело потрескивали дрова, бросая пляшущие тени на стены, увешанные гобеленами. На одном из них был выткан охотник, пронзающий копьем вепря — сцена вечная, застывшая в нитях, как грех застывает в душе.

– Церковь, — усмехнулся граф, и в усмешке его было что-то такое, от чего А. захотелось провалиться сквозь землю. — Церковь говорит свое, но церковники нарушают все заповеди. Люди играют веками, кто их обвинил за это? Ты даже вспотел мой друг. Иди! Я буду играть хоть до Судного дня. Я дождусь игрока, пусть он будет хоть самим Дьяволом. И я его обыграю.

Слова повисли в раскаленном от камина воздухе и долго летели к стенам будто падали на дно глубокого колодца. Тишина возникла как в склепе.

Ровно в полночь часы на башне дрогнули.

Не пробили — именно дрогнули. Звук был странный, словно механизм поперхнулся воздухом. А., возившийся с чашками после вечернего чая слышал, как внутри часов что-то всхлипнуло. А свечи на столе погасли, но тут же вновь зажглись, освещая чернильный цвет, который приобрели предметы.

– Ветренно, — поежился граф, – А., вы где-то открыли окна?

– Я все проверю, милорд.

А. собрался было перекреститься, но рука словно налилась свинцом и висела, как ружье на плече.

И тогда в дверь постучали.

Это был не громкий стук. Это было нечто иное. Дверь была высокой, двустворчатой, и казалось, постучали в обе половинки, и еще показалось, что звук раздался не снаружи, а как бы изнутри, словно сама древесина решила подать голос и заскрипела... Два удара. Мерных. Тягучих. Каждый длился дольше, чем может длиться удар человеческой руки. Потом еще два. И еще...

– Отвори, — приказал граф.

– Милорд..., - возразил слуга, тут же припоминая, что дверь за собой не закрывал, когда входил прибраться.

– Я сказал, отвори.

А. поплелся открывать. Ноги не слушались, но тело двигалось автоматически, подчиняясь чужой команде. Он подошел к двери, взялся за холодную бронзовую ручку — и похолодел. Ручка была ледяной. Не просто холодной — ледяной, как если бы ее только что вынули из проруби посреди самой лютой зимы.

Он потянул дверь на себя.

За дверью никого не было.

Густая тьма коридора. Сквозняк, пахнущий чем-то сладковатым и тошнотворным. Ладан? Гниющие лилии? Болотная трава? Могильная земля?

— Там... никого, — прошептал А.

— Слепец, — раздалось из-за его спины, – Гость уже здесь.

А. обернулся. Граф смотрел не на дверь. Граф вперил взгляд в угол комнаты, туда, где погасла свеча. Там кто-то стоял.

У А. ослабели колени. Никого в комнате не было кроме слуги и господина. Кто там? Как вошел незнакомец? И зачем он стоит в углу комнаты?

Гость высок. Непомерно высок. Жердь, а не человек. Лицо скрыто шляпой, надвинутой на глаза. В черном плаще, который струится, хотя в комнате ветра нет, двери закрыты. И будто выглянул его хищный взгляд и почернели волчьи скулы. Глаза горели собственным светом, красноватым и глубоким, как угли в самом сердце ночного костра пастухов.

– Ты звал меня, — сказал гость, – Я давно собирался посетить Замок, после того, как несчастный король избавил Замок от единственного сердца, которое согревало эти стены, женского сердца.

– Король?

– Я о рыжем Короле Якове пятом. Бедолага, как известно, страдал венерической болезнью, а скончался от дизентерии в Фолклендском дворце в Файфе. Но перед этим еще хлебнул позора при Соллуэй-Моссе, где его 20-тысячная армия бежала от англичан, а бароны стали трусливыми предателями.

Голос его шел не из горла. Он раздавался отовсюду — из стен, из пола, из темноты за окном. Он вибрировал в конечностях А., заставляя зубы ломить, как от ледяной воды.

Граф Биэрди побледнел. Он хорошо помнил, кого пригласил в игроки. Неужели такое возможно? Он доигрался до Преисподней?

Граф на всякий случай спросил:

– Зачем ты вспомнил о Его Величестве короле Якове пятом?

– Затем, что Его Величество посягнуло на вечный покой этого замка. И Замок его не забыл. Замок не дал ему ни править, ни жить. В 30 лет король покидал сей бренный мир, утопая в собственном дерьме. И вот я пришел, чтобы заполнить пустоту. Как я мог не прийти? Замок не может быть пуст.

Впервые в жизни А. видел, как краска сходит с лица его господина. Но гордость — или безумие — заставила графа ответить:

– Я звал партнера для игры. Твоя ставка?

Черный гость шагнул к столу. Он не шел — он скользил, и половицы под ним не скрипели. Они вообще перестали издавать звуки, словно умерли.

Длинная белая шестипалая рука (А. точно сосчитал все пальцы) опустилась на стол. Пальцы разжались. На темное дерево посыпались рубины.

Они не сверкали – они горели внутренним огнем. А. присмотрелся, ему показалось, что камни эти..., как живые, они дышат. В них пульсирует жизнь. И внутри каждого бьется что-то живое, запертое в красной глубине.

Граф взял лупу и стал изучать каждый камень.

– Обслужи гостя, – кивнул он слуге.

– Нет надобности, – отрезал гость и поставил на стол кулак в черной кожаной перчатке.

– Садись, — кивнул граф, и голос его дрогнул, как струна, готовая лопнуть.

Черный гость сел, не снимая шляпы и не убирая рук со стола. Он был на голову выше графа в этот момент. Будто взрослый человек играл с карликом. Кресло под гостем не скрипнуло — оно словно прогнулось глубже в пол, уходя корнями в камень.

Он протянул одну руку к колоде карт, вторую, а потом третью. А. было жутко наблюдать такую картину, но он стойко выдерживал напряжение.

– Выйди, — бросил граф повеление, не глядя на слугу.

– Милорд...

– Выйди!

А. попятился. Он чувствовал спиной дверь, но не мог оторвать взгляда от стола. Там, при свете оплывших свечей, графская тень склонилась над картами. А вторая тень осталась недвижимой.

Он выскочил в коридор и захлопнул дверь.

Что было дальше — он слышал ушами, прижатыми к замочной скважине.

Сначала все было тихо. Потом раздался смех графа — громкий, наигранный, чуть истеричный. Потом звон монет или камней, пересыпаемых на столе. Голос гостя А. не слышал вовсе — только молчание, которое было страшнее любых слов.

Потом граф начал лаять как пес, хрюкать как свинья, пищать как крыса.

Когда начался вой, душераздирающий вой, который не должен издавать человек (человеческое горло не приспособлено для этого), А. ворвался в комнату.

Граф Биэрди стоял посреди зала. Но живот его был направлен в сторону двери, а голова была повернута в другую сторону. Из его живота показались мелкие руки. Это существо в одежде графа, графом не являлось.

Язык, показавшийся следом за этими карликовыми ручками, стал облизывать оголившуюся кожу груди графа. Граф не падал. И не поворачивал головы. Впрочем, А. его не звал. А. боялся звать, предчувствуя, что личину этого существа лучше не видеть.

Кресло незнакомца было пусто. Рубинов на столе не было. Только разбросанные карты.

Тут из коридора донесся бой часов. Они били полночь. Снова. И снова. И снова.

Теперь, когда я, Джон Лайон, прохожу мимо восточной башни, я иногда слышу этот бой. Он никогда не прекращается. И сквозь него — голос графа, хриплый и обреченный:

– Хожу. Еще хожу. Карту, сударь. Вашу карту.

И тихий смех в ответ. Смех, от которого стынет кровь даже в жилах призрака.

Я не вхожу — я научен горьким опытом. Я стою на пороге и слушаю.

Иногда я слышу, как моя мать молится в часовне. Ее голос тих, как шелест листвы в саду. Она просит прощения для своих палачей. Она уже простила их. Она стала светом.

А из-за этой двери доносится другое. Там, в вечном тумане воскресной полночи, граф мечет карты, и напротив него сидит Тот, кто не назвал себя. Идет игра, ставка в которой — душа, проигранная по собственной воле. Так здесь принято. Однажды в свою игру сыграл король и проиграл. Теперь очередь графа.

Две вечности. Две участи. И замок хранит их обеих, не смешивая, но и не разделяя. Потому что замок — это тоже игрок. Он принял ставку леди Джанет — и совершает вечную молитву. Он принял ставку графа Биэрди — и принял его в игру.

Игра и молитва продолжаются, а мы, призраки играем роли исповедников и крупье одновременно.

Хотя иногда, в самые тихие ночи, когда луна прячется за тучами, молитва и проклятие встречаются. Голос матери долетает до восточной башни, и на мгновение карты замирают в руках игроков. Граф поднимает голову, прислушивается. Обращается к даме, сидящей в серых одеждах перед камином. И в его глазах, отражающих адское пламя, мелькает что-то человеческое. Тоска.

Но игра продолжается. Она будет длиться до Судного дня.

А потом, говорят, наступит утро.

В библиотеке замка есть одно заклинание, которого нет в древних книгах. Оно написано на отдельном листке, выцветшими чернилами, и никто не знает, как его прочесть, поэтому его поставили в рамку. Может быть, его добавила сама леди Джанет в те редкие часы, когда возвращалась из часовни. Призракам все доступно.

«Когда карты упадут, Когда костры догорят, Когда молитву все прочтут, Когда дьявол уйдет назад — Встань, замок, в тишине, Отвори все двери враз, Пусть призрак, живший в стене, Услышит, как карты шалят. Пусть граф забудет игру, Пусть истина откроет глаза, Ты, вечность, немного постой, Слушай призраков голоса».

Я не знаю, силу этого заклинания. Я не знаю, можно ли вообще выиграть у вечности. Но каждую ночь, стоя между часовней и восточной башней, я делаю одно и то же: слушаю. Слушаю, как дышит замок. И мне кажется, он ждет. Ждет того часа, когда молитва и проклятие наконец встретятся не в коридоре, а на пороге нового дня.

Когда это случится, Серая Леди перестанет молиться и встанет с колен. А граф Биэрди выиграет свою последнюю партию. И они выйдут в Голландский сад, где цветут розы, и увидят рассвет.

Но до рассвета еще далеко. Игра продолжается. Я ненавижу карты, но игра продолжается.

Глава 9. Замок Эрмитаж – обитель тварей Хаоса

Исповедь Князя Тьмы

Записал я, Князь тьмы и болот, опекун забытых фундаментов, в год, которого не было на календаре.

Дорога сжимается

В Шотландском Пограничье, где земля изрезана оврагами и покрыта вересковой пустошью, дороги имеют свойство сжиматься. Была широкая, а стала — колея, которая веревкой вьется между торфяниками, огибая холмы Лиддесдейла.

Долина, которую здесь называют «самой кровавой долиной Британии», встречает не тишиной, а пустотой. Ветер есть, но он не шевелит траву. Он как заупокойная песня, лишь бы ничего не потревожить. Вода в Эрмитаж-Уотер течет, но ее не слышно. Овцы пасутся на склонах, но будто вырезанные из бумаги. Вы еще не видите замка.

Болото дышит

Территория вокруг замка никогда не была осушена до конца. В отличие от парадных английских крепостей, Эрмитаж не стоит на сухом холме. Он стоит в трясине. И в его подземельях насекомых столько, будто их переловили по всей земле и заточили в темницы Эрмитажа.

История сражений, которой гордятся многие замки, здесь своеобразна: враг тонул, не дойдя до стен.

В 2001 году группа геодезистов, проводивших исследования фундамента для Historic Scotland, отказалась работать после полудня. Нет, не по моей команде.

Причина, указанная в служебной записке, звучала сухо: «нестабильность грунта». Однако один из рабочих, шотландец по имени А. Маклин, позже в пабе в Ньюкаслтоне рассказал другую версию: «Мы бурили скважину с восточной стороны. На глубине трех метров бур уперся во что-то деревянное, а потом провалился. Из отверстия потянуло таким холодом, что у меня заныли зубы. И запах... запах, как от старого мясного погреба, который не открывали сто лет. Начальник сказал заливать бетон и никому не говорить. Мы залили. Но я знаю, что мы не дошли до дна. Там что-то есть, и оно не хочет, чтобы его тревожили».

Люди замечают эффект, который в отчетах парапсихологов называют «ощущением ложной опоры». Когда вы ступаете на траву перед замком, грунт под ногами не просто мягкий — он поддается. Создается иллюзия, что земля — это одеяло, под которым – прячется Нечто.

История появления Замка Эрмитаж – фальсификация

Люди напоминают друг другу о документе, что возвели его в 1240-м, но они ошибаются. Камни просто согласились лечь там, где вечность уже продырявила землю. Я помню тот пасмурный день: лорд де Соулис копал колодец, а нашёл ..., язык не поворачивается произнести то, что он нашел.

Трава не растет там, где нужно

Обратите внимание на подходы к западному фасаду. Замок Эрмитаж имеет странную архитектурную аномалию: его самые мощные башни смотрят не на Англию, а внутрь долины, будто защищаясь не от внешнего врага, а от чего-то, что уже находится внутри периметра. Но пугает другое. В радиусе двадцати метров от стен, особенно с северной стороны, где находится замурованная камера сэра Александра Рамси, трава ложится против ветра. Стебли пригнуты к земле, но их верхушки смотрят в сторону замка, будто их тянет невидимая сила. Ботаники объясняют это особенностями стока воды. Местные жители отмахиваются от вопроса, как от назойливой мухи.

В 1985 году некий пастор из Джедбурга, любитель пеших прогулок, решил проверить эту аномалию с научной точки зрения. Он взял с собой рулетку и блокнот. Он зафиксировал границу, за которой направление травы менялось, и даже начертил схему. Согласно его записям, которые сейчас хранятся в архиве Шотландского общества антикваров, граница эта не статична. Он отметил: «С каждым часом, проведенным у стен, круг "полегшей травы" расширяется. Кажется, что сама земля сжимается, отступая от замка. Я просидел там до сумерек, а когда встал, то обнаружил, что граница отодвинулась от стен на четыре ярда по сравнению с полуднем. Мне показалось, или я действительно видел, как... впрочем, нет. Свет порой обманчив».

В ту ночь он ночевал в гостинице в Ньюкаслтоне. Администратор позже рассказывала, что гость спустился к завтраку совершенно седым, хотя накануне у него была темно-русая шевелюра. Никаких комментариев по этому поводу он не оставил, но больше никогда не приближался к развалинам ближе чем на милю.

Трава вокруг замка ложится против ветра. Ботаники говорят о стоке воды. Глупцы. Вода течёт туда, куда ей прикажут тени. Стебли пригибаются к замку, потому что замок дышит — редко, раз в семь лет, — и втягивает в себя всё, что имеет цвет. Пастор из Джедбурга, седой за одну ночь, начертил схему расширяющегося круга. Он не понял, что это не круг. Это зрачок. Замок приглядывается к миру живых.

Когда приближаться страшнее всего?

Бывают дни, когда над башнями Эрмитажа не движется ни одно облако, хотя со всех сторон небо затянуто. Замок оказывается в «глазу бури» — пространстве мертвого штиля, где время, кажется, останавливается.

Последний раз такое явление документально зафиксировали в 1885 году. Тогда местный фермер, проезжавший мимо верхом, увидел над западной башней фигуру в чёрном плаще. Но стена рухнула за сто лет до него. Это я позволяю себе иногда выходить на свет. Не из тщеславия — из скуки. Человеческий страх — единственная музыка, которую здесь не заглушает крик сэра Александра Рамси.

А тогда конь встал на дыбы и сбросил седока. Сам фермер утверждал, что слышал смех — низкий, раскатистый, исходивший будто из-под земли. Но фермер любитель шотландского доброго виски «Старый контрабандист», бленд которого еще оценил его дед примерно в 1835 году.

Полицейский отчет тех лет, к счастью, сохранился. В графе «причина происшествия» значится: «испуганное животное». В графе «показания свидетеля» — приписка карандашом, сделанная рукой констебля: «Заявитель клянется, что видел человека в черном плаще на стене. Но стена эта рухнула в прошлом веке. Там просто не на чем стоять».

Из чего сложен Замок Эрмитаж

Из песчаника, но камень здесь — не тот, что в других пограничных крепостях. Он темнее, почти черный, и даже в солнечный день не отсвечивает, а впитывает свет. Геологи говорят о высоком содержании железа. Местные жители — о крови, которая пропитала стены за века войн. Что-то уж очень они запуганы.

Архитектура замка тоже вызывает смутное беспокойство. Это не изящные башни и не романтические руины в духе Вальтера Скотта. Это монолит. Четыре массивные башни по углам, соединенные стенами такой толщины, что внутри кажется, будто идешь по туннелю. У него нет окон, обращенных наружу, — только узкие бойницы, смотрящие во внутренний двор. Замок смотрит не на врага. Замок смотрит внутрь себя. Он, бедолага, все ищет узника, кости которого давно истлели.

Сэр Вальтер Скотт, который, как известно, питал слабость к этим руинам, однажды написал в письме другу: «Я велел написать мой портрет на фоне Эрмитажа, но теперь жалею об этом. Каждый раз, взглянув на картину, я ловлю себя на мысли, что на ней не я стою на переднем плане, а замок — позади. Скорее, это замок стоит на первом плане, а я — лишь случайная деталь, которую он терпит».

Если вы все же решитесь подходить к Эрмитажу – вы поймаете три звука

Первый — крик из-под земли. Это мой подопечный, сэр Александр Рамси, который до сих пор зовет на помощь и, возможно, не понимает, что помощь никогда не придет.

О, этот Рамси. Шериф Тевитдэйла, замурованный в 1342-м. Он грыз камень, чтобы добраться до воды. Теперь он — голос. Не призрак — акустическая проекция голода. Он взывает к Уильяму, которого нет, и просит воды, которой не будет. Я слушаю его уже семь веков. Иногда мне кажется, что он зовёт не Уильяма — меня. Но я — тот, кто запечатал камеру.

Второй — смех. Сначала далекий, затем все ближе. Это лорд Сули и его слуга Робин, которые, по легенде, встречаются раз в семь лет под руинами, чтобы провести черный ритуал, и смеются над теми, кто осмелился потревожить их покой. Если нужны подробности, извольте. Лорд Сули и его слуга Робин — мои любимцы. Они не вопят. Они смеются. Раз в семь лет, когда небо над Эрмитажем становится глазом бури, они садятся на рухнувшую колонну и ведут чёрный ритуал. Их смех — это доказательство, что ад — не место. Ад — это повторение. Дети из эвакуированного Эдинбурга в 1944-м слышали этот смех и впали в ступор. Один мальчик потом говорил: «Огонь у них был чёрный». Он ошибался. Огня не было. Был только холод, который горит.

Третий — вопль Мэри Скотт. Её пытали в том же подземелье, где томился Рамси. Ломали пальцы щипцами. Но она не прокляла замок, когда прислонялась спиной к его прохладным камням. Она сделала нечто более совершенное: она превратила каждый камень в свидетеля. Теперь её нельзя увидеть. Её чувствуют как приближение катастрофы. Сталкеры 2001 года бежали, услышав мокрые шаги босых ног. Один из них услышал, как ломаются пальцы. Это не магия. Это память камня, ставшая твоей.

Первое свидетельство звуков из-под завала

В сырой тишине северного бастиона замка Эрмитаж, где время, кажется, остановилось в момент своего самого чудовищного деяния, есть место, где стены помнят не просто холод, но агонию. Речь идет не о парадных залах, куда водят гостей, а о , точнее, о том, что под ним.

И это чувствуется. Не зря там уже не одно столетие пытаются раскопать землю под кладовыми.

Здесь, в 1804 году, землекопы, нанятые новым владельцем, решили расширить винный погреб, кирка пробила стену, о которой не значилось ни в одном плане. За ней открылась камера, вырубленная в скальном основании. Рабочие, люди бывалые и не склонные к обморокам, отшатнулись не столько от вида, сколько от запаха — застарелой, сухой смерти, смешанной с известняком.

В углу, скорчившись в позе, невозможной для живого, лежал скелет. Пальцы рук были обломаны — человек грыз камень в попытке добраться до воды, сочащейся сквозь кладку. Рядом с ним — меч, превратившийся в бесформенный кусок ржавчины, и остатки кожаной перевязи. По пряжке, из трещин которой произрастала мелкая зелень, опознали принадлежность: сэр Александр Рамси, шериф Тевитдэйла, пропавший без вести в год великого мора (1342-й).

Два дополнительных свидетельства звуков из-под завала

Да, бывают звуки. Свидетелей слишком много, чтобы их игнорировать.

Свидетельство №14 (1806): Преподобный Элиас Торнтон, ночевавший в комнате над бастионом, записал в дневнике: «Ровно в час ночи я проснулся от ощущения, что пол подо мной вибрирует. Затем из-под земли донесся голос. Не завывание ветра, но членораздельная речь на древнем наречии, полная такого отчаяния, что у меня остановилось сердце. Голос взывал по имени: «Уильям… Уильям… Именем Христа, дай воды…» Я не спал до рассвета, читая псалмы».Свидетельство №47 (1923): Двое полицейских из Галашилса, преследовавших браконьеров, укрылись в развалинах. Оба дали под присягой письменные показания, что слышали нечеловеческий скрежет металла по камню и душераздирающие крики о помощи, исходящие из-под груды обломков, где, по их словам, «не могло быть ни одного живого существа». В рапорте упоминалось, что у констебля Макферсона случился нервный припадок, и он наотрез отказался оставаться в пределах графства. Призраки Сули и Робина. Что ж им неймется?

Речь идет о лорде Сули — фигуре полулегендарной, чье имя было стерто из большинства хроник по распоряжению церкви. В начале XV века этот барон, как гласят инквизиторские свитки, найденные в Ватикане в 1854 году, «предался изучению материй, запрещенных для христианского разумения».

Лорд Сули верил, что грех можно измерить, а душу — взвесить. Он оставил после себя не столько историю, сколько шлейф документированных ужасов. Его верный слуга, Робин (чье происхождение осталось неизвестным, предположительно — ублюдок шотландского горца и цыганки), был не просто свидетелем, но и ритуальным ассистентом.

Свидетели XIX и XX веков сходятся в одном: призраки Сули и Робина — единственные, кто покидает пределы замка. Я им разрешаю.

Свидетельство (1789): Крестьянин Томас Эйткен, возвращаясь с ярмарки, заблудился в тумане. По его словам, он наткнулся на двух мужчин, сидящих на опрокинутой колонне. Один — высокий, в черном камзоле со следами зеленой плесени, с лицом, скрытым капюшоном. Второй — коренастый, с кривым ножом на поясе. Они не двигались. Когда Томас приблизился, чтобы спросить дорогу, высокий повернул голову. Томас поклялся на Библии, что под капюшоном не было лица — только пустота, в которой, однако, угадывалась улыбка. В следующий миг оба фигуры рассыпались, как струйки дыма, не подчиняющегося ветру.Массовое свидетельство (1944): Группа детей из эвакуированного Эдинбурга, временно размещенная в поселке неподалеку, категорически отказалась возвращаться в лес после заката. Воспитательница, мисс Мэйбл Харрис, пытаясь доказать детям, что «старых сказок бояться не нужно», взяла с собой двух старших мальчиков и отправилась в руины. Вернулась она одна. Мальчиков нашли на рассвете у ворот фермы в восьми милях от замка. Оба были в кататоническом ступоре. Когда через три дня один из них, Уильям Прайс, пришел в себя, он смог только повторять: «Они смеялись. Они сидели в зале, где нет крыши, и смеялись. А огонь у них был черный. Господи, как они смеялись…» С тех пор «демонический смех» в ночной тишине Эрмитажа фиксировался приборами Лондонского общества психических исследований в 1962 году, хотя магнитофонная запись, по официальной версии, была «утеряна при транспортировке». Проклятие Мэри Скотт: Отмщение, не знающее срока давности

Как рассказать о Проклятии, даже не знаю

В 1350-х годах, в разгар англо-шотландских войн, «Серый Волк» — лорд Уильям Дуглас — обвинил в колдовстве молодую вдову Мэри Скотт. Историки спорят о причинах: была ли это политическая расправа или отвергнутая страсть. Церковный трибунал, состоявший из подставных лиц, признал Мэри виновной в том, что «она наслала порчу на скот и иссушила источники».

Ее казнили не сразу. Лорд Дуглас, человек жестокий до педантичности, приказал пытать ее в том самом подземелье, где ранее томился Рамси. Согласно легенде, которую цитирует в своей «Истории шотландской границы» Джон Лейден, перед смертью Мэри, истерзанная, но не сломленная, произнесла не просто проклятие, а формулу, выверенную, как геометрическое доказательство:

«Пусть каждый камень, скрепленный твоей волей, обернется против тебя. Пусть твой род не знает покоя в этих стенах. И когда ты умрешь, Уильям, ты не попадешь ни в ад, ни в рай. Ты останешься здесь, на пороге, чтобы видеть, как твой дом рассыпается в прах, но никогда не сможешь войти в него снова».

Лорд Дуглас умер через три года при загадочных обстоятельствах в том же замке. Его тело, согласно хронике, не могли вынести за ворота целых три дня: кони вставали на дыбы, а гроб, сделанный из дуба, каждый раз оказывался в том месте, где была убита Мэри.

Свидетельства, касающиеся призрака Мэри Скотт, носят принципиально иной характер. Ее не видят и не слышат в обычном понимании. Ее чувствуют как катастрофу.

Свидетельство (1878): Лорд Генри Дуглас, дальний потомок рода, решив возродить родовое гнездо, начал реставрацию. В день, когда строители заложили первый камень новой башни, с лесов сорвался и разбился насмерть лучший каменщик. В ту же ночь лорд Генри проснулся от ледяного холода. Позже он писал в личном дневнике: «Она стояла в углу. Не прозрачная, нет. Более реальная, чем эта комната. Мокрая, в лохмотьях, и ее пальцы… ее пальцы были вывернуты наружу. Она не смотрела на меня. Она смотрела на чертежи замка, лежащие на столе. На следующий день я уехал. Я больше никогда не вернусь в Эрмитаж».Свидетельство (2001): Группа сталкеров проникла в запретную зону замка (часть руин была закрыта после обрушения). В своих показаниях, данных в полицию (поскольку группа нарушила границу частной собственности), все четверо утверждали, что вынуждены были бежать, бросив снаряжение, когда начали слышать за спиной мокрые шаги босых ног по камню. Самый эмоциональный из них, некто Р. (имя скрыто по этическим соображениям), заявил следователю дословно: «Это не просто страх. Это знание. Я вдруг понял, с абсолютной ясностью, как именно ломают пальцы щипцами. Я знал это так, будто это делали со мной. Я чувствовал запах крови и сырой земли. Она хотела, чтобы мы это поняли. Все поняли». Пустые стены или руины. Называйте, как вам угодно. В солнечный день вокруг кузнечики, а внутри – жуки.

Спроси меня о жуках, смертный! О тех, кто делит со мной сырой полумрак фундаментов Эрмитажа и других древних гнёзд. Их здесь больше, чем звёзд на небе, которое редко видно сквозь вечный туман долины.

Слышу шорох. Это мои друзья требуют, чтобы я их представил.

Жуки-могильщики – по-латыни они гордо звучат Nicrophorus vespilloides. Чёрные, с ярко-оранжевыми полосами на надкрыльях, будто траурные ленты. Они чуют смерть за полкилометра. Мне бы их обоняние. Слетаются на дохлую мышь или птицу, которую не заметили даже мои вороны. Самцы и самки дерутся за тушку, а победившая пара закапывает её в землю — прямо под твоими ногами, иногда прямо в щелях фундамента. Они облепляют добычу своими вонючими, пахнущими старым сыром, выделениями, чтобы остановить гниение. И откладывают личинки, которые пожирают мертвечину изнутри.

В Эрмитаже им раздолье. Столько веков войны, столько забытых тел в подземельях... Они — мои санитары. Они превращают хаос смерти в строгую геометрию жизни.

Скрытоглавы и листоеды. Чистюли. Они не пахнут смертью. Усердно грызут живую плоть этого мира — растения. Взять щитоноску Эта сassida, как зелёная капля. Вон там, где трава ложится против ветра — у западной стены, она играет со мной в прятки, сливается с листом так, что ее не видит глаз мой.

У озера, у замка Лохмабен, недавно видели Шлемоносного листоеда. Редкий зверь. Он жёлтый, в чёрных пятнах, как кусочек гнилой парчи. Он живёт на травах, которые тянутся к воде, но не смеют к ней прикоснуться.

Друзья, потрогайте лишайники на стенах. Желательно ночью. И вы услышите тихий, бесконечный хруст. Это короеды перебрались сюда.

***

В старых стенах, где камень дышит сыростью, а тени не отбрасывают света, жуки — это единственные, кто помнит настоящий запах истории. Не тот, что в книгах. А тот, что остаётся после.

Ступай осторожно. И не ложись спать прямо на землю у северной стены. Могильщики не различают, кто умер в мучениях вчера, а кто прилег заснуть сегодня.

Так записано в книге, у которой нет переплёта, хранящейся в башне, которой не было на планах.