Таинственные и невероятные события в посёлке Энск

Таинственные события в посёлке Энск

Таинственные события в посёлке Энск

и его окрестностях

(Воспоминания старого газетчика)

Глава первая

Случилось это много лет назад, но лишь сейчас я, согласно договорённости, могу рассказать о тех давних событиях. Я тогда проходил практику в небольшой районной газете. Что это значило? Что, работая наравне с другими, я получал самую маленькую зарплату. А ещё, что все самые бесперспективные командировки и дежурство на праздники по умолчанию были моими. Честно говоря, был я тогда молод и неприхотлив и мне не в тягость были эти командировки, но однажды всё-таки «из принципа» поговорил с главредом*.

— Послушай, — пряча глаза, начал он, — ты уж прости, но войди в моё положение: у Васильича (наш наборщик) трое детей; у Иваныча (фотограф) — диабет, у Степаныча (сторож) — жена злющая. Если отправить его в командировку, ему хоть домой не возвращайся.

— Вот и не возвращался бы! — усмехнувшись, ответил я.

— Ну, это не наше дело.

— Послушайте, я ведь не против командировок в принципе, но почему вы меня всегда в какую-то тмутаракань отправляете?! Где за сто лет ничего интересного не происходит.

— Ладно! — сморщившись, будто клюквы объелся, выдавил из себя главред. — Будет интересная командировка — ты первый на очереди

Я вышел из кабинета главреда триумфатором, лишь позднее сообразив, что обещание, данное им, в сущности ничего не стоило: ну что интересного могло произойти в нашей глухомани! По-видимому, и главред рассудил так же, и выходит, что мы оба ошиблись. Прошло, наверно, месяца два-три, и вдруг главред вызывает меня к себе. Когда я вошёл в кабинет, он, не говоря ни слова, протянул мне распечатанный конверт. Вот оно, это письмо, вернее, его электронная копия. Только оригинал был написан очень странным — аккуратным, но с наклоном влево! — почерком.

Дорогая редакция!

Пишу вам в надежде, что заинтересуетесь и откликнетесь. В старые времена я бы и писать не стал, зная, что всё равно никто не поверит. А то ещё и выдумщиком, фантазёром ославят. А дело вот в чём: есть у нас в посёлке мужичок один — Василий Митрофанов, да только никто его уже так не зовёт, а всё больше Васькой кличут. В прежние года был он мастером на все руки: начал с самого простого – картину повесить одинокой женщине, дверцу шкафа починить, потом водопровод, то-сё, потом за электричество взялся, а там и до холодильников-телевизоров дело дошло! Весь посёлок в очередь к нему выстроился, народ им нахвалиться не мог. Но вы ведь знаете, как у нас принято: нет чтоб просто взять и заплатить, что положено, — достанут бутылку водки из холодильника и наливают стакан. Вот он и начал попивать. А когда жена его, Глафира, померла, совсем по-чёрному запил — очень уж любил её. Спросите, что же тут необычного? А вы погодите.

Прохожу я однажды вечером мимо его дома: стемнело, у всех уже включён свет и занавески задёрнуты — от этого окна приобрели уютный жёлтый цвет. К слову, у Василия окна низкие. И что я вижу: в комнате (слева у него кухня, а справа — комната), за занавесками — какие-то тени! Я никогда не отличался нездоровым любопытством и не заглядывал в чужие окна, но подумалось: «Уж не связался ли он с какими-то тёмными личностями? Или, того хуже, не пробрался ли кто к нему в дом, пользуясь тем, что хозяин пьян? Не задумал ли злодейство какое?!» Я подошёл ближе, заглянул в щёлку между занавесками — и обомлел: за столом сидела вся семейка в сборе — хозяин, хозяйка и даже их кот Васька! Ошибки быть не может: мы соседствуем много лет, не раз бывал у них в гостях, только в последние годы отдалились — не по моей вине. Я человек непьющий, не фантазёр — это вам всякий скажет. И даже справки могу представить от нарколога и психиатра: как раз незадолго до этого ездил в райцентр за ними — хочу новое ружьё себе купить.

С уважением, Фролов Семён Иванович.

Чуть не забыл: коль поедете на машине, сразу после моста сворачивайте направо и продолжайте путь, пока не упрётесь в лесопилку, а там спросите: хоть наш посёлок и не велик, но застраивался он беспорядочно, так что почтальон, бывало, по три раза ходил с одним и тем же письмом, не в силах найти адресата. А потом почта и вовсе отказалась нас обслуживать — ни один почтальон не желает брать нас под своё крыло. Так что теперь мы сами ходим на почту, по очереди. А лучше - поезжайте на автобусе; конечная остановка — как раз напротив моего дома. Будем рады с женой увидеть вас у себя в гостях.

Когда, прочитав письмо, я повернулся к главреду, наверно, на моём лице всё было написано огромными буквами, потому что он снисходительно улыбнулся.

— Ну что, берёшься?

— Конечно!

— Вот и ладушки! Дуй в бухгалтерию! — сказал он и протянул уже заполненное и подписанное командировочное удостоверение.

— Так вы заранее знали, что я соглашусь!

— Плохим бы я был главредом, не зная своих людей! — усмехнулся он.

— Да, ещё: кажется, Шерлок Холмс говорил, что нельзя, не располагая фактами, строить гипотезу, иначе потом будешь факты подбирать и подгонять под неё. Соглашусь, но с оговоркой: надо быть готовым ко всему. В данном случае не исключён какой-то криминал. Так что, будь осторожен. Свои донесения будешь отправлять через почту, собственноручно. Не доверяй никому.

— Ладно.

— Счастливо!

Глава вторая

Утро мальчика по имени Рэй

Как хорошо просыпаться летом под чириканье первых пташек, когда солнце во все стороны рассылает свои лучи: «Вставайте, просыпайтесь, люди! И все-все-все!» Вот один из них прокрадывается сквозь неплотно задёрнутую занавеску, устраивается уютно на чьём-то носу и… Мальчик сморщил нос, чихнул и открыл глаза: в узкой полоске воздуха, доступной солнцу, танцевали мириады пылинок. «Это же золотая пыльца! Как у фей. А если проглотить эту пыльцу, я взлечу?» — подумал он. И засмеялся над собственной выдумкой. Сладко потянувшись, он снова нырнул под одеяло и пролежал так несколько минут, раздираемый противоположными желаниями: поваляться ещё часок, или вскочить — и на речку? Сама возможность — вот так лежать и никуда не торопиться — наполняла его сердце радостью. А ведь впереди — бесконечный летний день, и таких дней ещё — целая сотня!

— Да ну его, душно! — мальчик откинул одеяло и встал с постели.

— Сколько времени? — и посмотрел на ходики в виде забавной кошачьей головы, глаза которой ходили туда-сюда.

— Ещё шести нет! — произнёс он неожиданно громко и испуганно зажал ладошкой рот: мама же спит! Прислушался: тихо. Плотно задёрнув занавеску, он подошёл к зеркальному шкафу. Если б кто-то из ребят увидел, что он смотрится в зеркало, как девчонка, беда — задразнили б, хоть на улицу не выходи! В комнате стало темнее, и даже отражение в зеркале как-то изменилось. Там, за зеркалом, в таинственной его глубине перед ним стоял мальчик одного с ним роста, смутно кого–то напоминавший Человек Из Другого Мира!

— Привет! — прошептал мальчик. Мальчик напротив него беззвучно шевельнул губами.

— Да ты не говори вместе со мной, а то ничего не слышно! — Его визави опять в унисон беззвучно пошевелил губами.

— Вот, бестолочь! — мальчик начинал не на шутку сердиться. Но и у того, другого, похоже, настроение испортилось. Мальчик показал ему язык — и тот тоже. Показал кулак — но и тот не задержался с ответом! Наконец, не выдержав, мальчик тихонько захихикал. «Пришелец» в зеркале как будто тоже повеселел.

— То-то же, — мальчик-оригинал попытался покровительственно похлопать вновь обретённого друга по плечу, но, наткнувшись на холодную поверхность зеркала, и сам вдруг охладел к своей игре и зашлёпал босыми ногами на кухню.

Воровато оглянувшись на спальню матери, он подошёл к холодильнику, достал крынку молока, налил в кружку и, отрезав вторую горбушку от купленной им вчера булки хлеба, сел за стол. Правду сказать, он чувствовал себя неуютно: если вчерашняя «корочка», как он называл горбушки, была вполне законной, то в отношении этой он был совсем не уверен. «Ох, и попадёт мне! Ну почему мама не понимает, что это самое вкусное место в хлебе?!» — думал он. И произнёс вслух:

— Корочки и купанье в речке — вот те камни преткновения, о которые спотыкаются наши отношения! — и сам удивился:

— Это я так сказал? — и даже оглянулся, не стоит ли кто за ним. Но никого, кроме него, на кухне не было. Изумлённо помотав головой, как будто отгоняя комаров, он принялся за еду.

Он уже допивал молоко, когда вдруг натужно захрипел механизм старых часов, висевших на стене кухни, открылась дверца, и кукушка радостно сообщила о том, что уже шесть часов. Мальчик…, впрочем, пора его уже представить читателю по всем правилам, знакомьтесь: Ренат, 12 лет, перешёл в шестой класс; любит читать, особенно фантастику, купаться, гулять по лесу, играть с ребятами в войну и… много чего ещё. Всем представляется Рэем. Почему — чуть позже.

Рэй заторопился: как бы мама не проснулась! В душе он давно уже лелеял одну мечту, но, чтобы она сбылась, надо было найти кое–что в лесу. И то, что он сегодня проснулся так рано, было очень кстати. Натянув старые штаны и футболку, надев на ноги кеды, он уже направился к дверям, но с порога вернулся к столу: надо написать записку маме, а то потеряет. «Мама, я пошёл в лес собирать листья для гербария. Я покушал. Вернусь к обеду», — вывел он и придавил записку кружкой, чтобы не сдуло сквозняком. И вдруг, в порыве раскаяния, дописал наискосок: «Прости за корочку».

Облегчённо вздохнув, он снова направился к дверям, как вдруг подумал: «А что если до вечера не вернусь?» Отец говорил: «Идёшь в лес на день — бери продуктов на три дня». Открыв дверцу холодильника, он ещё раз обследовал его содержимое, но ничего нового, кроме знакомой нам уже крынки молока, там не обнаружил: вчера мать пришла с работы поздно, когда он уже спал, и, конечно, ей было не до готовки. Вздохнув и почесав в затылке, он отрезал от буханки ломоть хлеба потолще, намазал масла, насыпал сверху сахарного песку и, завернув получившийся бутерброд в целлофан, положил его в свою походную сумку. Затем налил в бутылку воды, заткнул её потуже пробкой и тоже положил в сумку. Чуть подумав, сходил ещё на огород, нарвал зелёного лука, несколько морковок и принёс всё это на кухню. Вымыв овощи, большую часть убрал в холодильник, а остальное, завернув в бумагу, сложил всё в ту же сумку. Выйдя на веранду, он снял с гвоздика своё верное оружие — лук и колчан со стрелами, а в сумке уже лежал перочинный нож: теперь он был готов к любым неожиданностям. Он хотел ещё взять с собой бинокль, оставшийся от отца, но в последний момент передумал: была «отличная от нуля вероятность встречи с противником». Он любил иногда ввернуть в разговоре что-нибудь подобное — вовсе не для того, чтобы поразить чьё-то воображение или казаться лучше, умнее других — и выписывал такие выражения в отдельную тетрадочку.

— Зачем? — спросите вы.

— А зачем женщины сажают цветы в палисаднике? — ответил бы он. Ребята его иногда полунасмешливо-полууважительно именовали Профессором.

Выйдя на улицу, он всей грудью вдохнул прохладный утренний воздух. На улице было пустынно и тихо: воскресенье, и все отсыпаются после длинной трудовой недели. Только одинокая кошка с независимым видом шествовала вдоль соседского забора. Это была Мадам Баттерфляй — кошка Иваныча, как все его звали — того самого лесника, с домика которого и начался посёлок. К нему даже корреспондент приезжал с района, но лесник только отмахнулся: «Ой, сынок, совсем памяти не стало, скоро забуду, с какой стороны портки надевают!» Так ни с чем бедняга и уехал. «Кис-кис!» — позвал её Рэй. Неодобрительно посмотрев на него, она юркнула под забор — и была такова. Рэй рассмеялся и тут же забыл о необщительной кошке. Путь до леса был неблизким и, что важнее, не совсем безопасным: за мостом через речку, которая делит посёлок на две неравные части — «лесовиков» и «комбинатских», начинались владения «комбинатских». Вот это и внушало некоторые опасения Рэю. Конечно, в лес можно было пройти и огородами, но за ними тянулся глубокий овраг, за которым шли сплошные вырубки, перемежаемые лесопосадками. Рэй сомневался, что найдет там нужное.

Странное дело, сегодня он будто впервые шёл по миллион раз исхоженной улице. Быть может, потому что вечно торопился: то в школу, то из школы, то в магазин, то в библиотеку, а сегодня ему никуда не надо было бежать. Идя неспешно между двух рядов домов, он, как на экскурсии, крутил головой влево — вправо. И было на что посмотреть. С обеих сторон дороги тянулись деревянные дома, окрашенные в яркие весёлые цвета. И каждый дом был весь, сверху донизу, от конька на крыше до наличников на окнах и от ворот до каждой планки палисадника, изукрашен деревянной резьбой, в меру умения и фантазии хозяев, и был не похож на другие. И разве можно было сравнивать серые невзрачные дома «за рекой» с этими?! Нет, Рэй ни на что на свете не променяет свою родную улицу.

Но вот и мост. Подходя к нему, Рэй нырнул в кусты: не то чтобы он так уж боялся, но разведка — дело нужное. Приставив к глазам, за неимением бинокля, ладони трубочкой, он внимательно оглядел окрестности: кажется, чисто. Пригибаясь, короткими перебежками преодолел мост и снова нырнул в кусты, уже на стороне «неприятеля». И опять осмотрелся — никого. Он вышел из кустов и, уже не таясь, пошёл по улице: всё равно прятаться было негде — с двух сторон тянулись бараки ДОК**. И ни одного деревца. На улице было пустынно. Ещё два дома — и он в безопасности: на площади не тронут, побоятся — там милиция! Он вздохнул с облегчением: «Кажется, пронесло!» И тут из промежутка между двумя бараками вышла целая компания. Отец всегда в таких случаях говорил: «Не говори „гоп“, пока не перепрыгнешь!» Ну почему он всегда оказывается прав?!

Если бы Рэя при жизни отца спросили, любит ли он его, он бы затруднился с ответом. Иногда любил. Но чаще ненавидел. За эти бесконечные пословицы, которыми, как надгробным камнем, отец придавливал любую мысль и любую инициативу Рэя, губя их в зародыше. За то, что абсолютно всё у него получалось лучше и не было никакой надежды хоть когда-нибудь, хоть чуточку приблизиться к нему. Вот и плавать Рэй так и не научился, хотя отец и бился с ним недели две. Наблюдая за тем, как Рэй беспомощно бултыхается в воде, беспорядочно размахивая руками, и каждый раз с неумолимостью закона природы идёт на дно, отец только тихо вздыхал. И вот за это Рэй тоже ненавидел его: уж лучше бы он накричал! А теперь, когда отца не было, он тосковал по нему, вспоминая те редкие и потому бесценные дни, когда они понимали друг друга. Как они однажды рыбачили под мостом и чуть не поймали здоровенную щуку, которая, едва не опрокинув лодку, сумела-таки оборвать лесу и уйти от них. Мать тогда смеялась над ними: «Ага, рассказывайте, у рыбаков всегда самая большая рыба — та, что ушла!» А они переглядывались: «Да что женщины понимают в рыбалке!» Или, когда они с отцом ходили в лес и он научил его разбираться в грибах. А в другой раз — за кедровыми шишками. Тогда отец показал, как можно взобраться на самую высокую сосну с помощью брючного ремня, правда, строго-настрого запретив это делать без него. Он вдруг вспомнил, как отец однажды сказал ему вроде бы совершенно некстати: «Хоть бы ты подрался что ли с кем-нибудь…» Тогда Рэй только изумлённо взглянул на него: «Зачем?!» Он ненавидел драки. Он ненавидел драчунов и не собирался становиться таким же. А вот теперь, кажется, он понял, что тогда отец имел в виду. Он приготовился к самому худшему.

Вперёд выступил Ванька Косой. Он уже закончил с грехом пополам 8 классов и теперь слонялся по посёлку без дела: на работу его не брали, даже учеником, зная о его дурных наклонностях, а до армии ещё три года. Рэй не знал, почему ему дали такое прозвище — оба глаза у него были в наличии и не косили. Возможно, из-за его привычки, разговаривая с недругами, прищуривать левый глаз. Вот и сейчас он с прищуром смотрел на Рэя, будто оценивая, стоит ли тратить на него время, и залихватски перебрасывая из угла в угол рта изжёванную папиросу — умение, которым он втайне очень гордился.

— Посмотрите-ка, ребята, — наконец заговорил он, — Красная Шапочка бабушке пирожки понесла! Компания угодливо захихикала.

— А кто накормит нас, голодных и несчастных?! — вдруг ненатурально взвыл он, кулаком вытирая глаза. Нельзя было отрицать некоторого присущего ему артистизма. Компания подхватила его завывания.

— Чему вас только в школе учат? — продолжал Ванька. — Разве тебе не говорили, что голодных надо кормить и всем, что у тебя есть, делиться с другими?! - И вдруг уже обычным голосом произнёс:

— Налетай, ребята! — Шпана набросилась на Рэя: кто снимал сумку с плеча, кто — лук со стрелами. Вытряхнув содержимое сумки прямо на траву, они недовольно заворчали:

— И это всё?!

— Чем человек богат, тем и делится, правда? — подмигнул он Рэю, будто становясь на его сторону. Взяв бутерброд с маслом, он разрезал его перочинным ножом Рэя пополам, отдав одну половину Рэю, а вторую оставив себе.

— А нам? — заныли остальные.

— Шиш вам! Масло нужно, чтобы мозги хорошо работали, а у вас их всё равно нет, — отвечал им Ванька.

— Что тут у нас ещё? А-а, лук, морковка, — и разделил всем поровну.

— А ты знаешь, кстати, что детям нельзя с оружием по улицам ходить?! — и перочинный нож Рэя перекочевал в его карман. А затем взял в руки лук и хотел его сломать. Вот этого Рэй уже никак не мог допустить: отступив на два шага, он вдруг бросился на Ваньку и изо всех сил боднул его головой в живот. Ванька охнул, глаза его вылезли из орбит, он согнулся пополам и рухнул на землю. Вся компания набросилась на Рэя.

Худо бы ему пришлось, если бы в этот момент не раздался строгий голос:

— Та-ак, что здесь происходит?!

Это был участковый Дядя Стёпа, как все его звали. И не зря: ростом он был под два метра и легко мог согнуть и разогнуть кочергу. Бросив вожака, его подручные разбежались в разные стороны. Взяв Ваньку за шкирку, дядя Стёпа, казалось, без малейшего усилия поднял и поставил его на ноги.

— Ну что, молодые люди, пройдёмте в отделение!

— Я больше не буду-у! — заныл Ванька, растирая кулаками сухие глаза.

Рэю совсем не улыбалось, что весь посёлок будет судачить о том, что из-за него Ваньку заперли в «холодную». А дойдёт до мамы, так она вообразит себе невесть что и вообще перестанет выпускать его из дома. Да и время не хотелось терять, он и так задержался

— Не надо в отделение! — сказал он. — Пусть только он вернёт, что у меня забрал. – Ванька поспешно вынул из кармана перочинный нож Рэя и буркнув: «Извини», протянул его Рэю.

— Что ж, повезло тебе сегодня, нарвался на доброго человека. Но учти, что следующий раз будет последним, давно ты у меня на примете! — сказал напоследок Дядя Стёпа Ваньке и, отдав честь Рэю, повернулся и направился в отделение.

Понурившись, шаркая разбитыми туфлями, Ванька поплёлся домой, а Рэй, подобрав лук и сумку, потоптался на месте в нерешительности и вдруг понял, что ему никуда уже не хочется: настроение испорчено, да и запасы в дорогу слопала шайка Ваньки Косого. Неужели придётся ни с чем домой возвращаться? Ну уж нет. По крайней мере, не сейчас, когда дома его ждёт скандал и мама, чего доброго, пожалуй, из дома потом не выпустит. Значит, маршрут ясен — в библиотеку.

Глава третья

Библиотека — его путеводная звезда, его прибежище, здесь он отдыхает душой и телом. Чем больше он погружается в мир книг, тем труднее становится ему с каждым разом покидать этот мир. Тем более серой, скучной и однообразной кажется ему окружающая действительность. Надо сказать, что почти все достижения цивилизации, представленные в посёлке, собраны в одном месте — на площади Труда: здесь поссовет (поселковый совет — местная власть), почта, библиотека, отделение милиции и Дом культуры, куда раз в неделю привозят кинофильмы. Фильмы, надо сказать, в основном донельзя скучные, потрёпанные, плёнка часто рвётся, и тогда местные пацаны с большим удовольствием, долго и оглушительно свистят — был бы повод! Едва выйдя из зала, об этих фильмах забывают. Лишь один фильм долгое время обсуждал весь посёлок, и общее чувство, испытанное зрителями после его просмотра, можно выразить одним словом — восторг. Так было, когда привезли фильм «Человек-амфибия». У девушек и женщин горели глаза: так вот она какая — настоящая-то любовь! Парни, конечно, поголовно влюбились в Гуттиэре, но, не признаваясь в этом, обсуждали преимущество жабр перед аквалангами (которые, впрочем, видели только в кино). А в конце фильма все, даже взрослые мужчины, плакали (выходя из зала с красными глазами, они не очень убедительно объясняли это тем, что «в глаза что-то попало»).

Пока мы рассуждали о волшебном искусстве под названием «кино», Рэй уже подошёл к дверям библиотеки. Вообще-то воскресенье в библиотеке — выходной, но для самых активных читателей библиотекарь делает исключение. Можно сказать, что она нисходит к ним, поскольку проживает тут же, на втором этаже. Теперь становится понятным, почему Рэй с уверенностью направился туда.

Глава четвёртая

Арсений Пулькин по прозвищу «Пулька»

Рано или поздно — у кого-то раньше, у кого-то позже, у девочек, в среднем, раньше, чем у мальчиков — но наступает такой момент, когда он или она подходит к зеркалу и начинает с пристрастием изучать свою внешность. Наступил однажды такой день и у Арсения Пулькина. Впрочем, Арсением его никто не называет, разве что учителя, и то, когда ругают его. А все остальные — и ребята, и взрослые — кто Сенькой, а кто и Пулькой. Подойдя к зеркалу и обнаружив в нём круглолицее рыжеволосое веснушчатое существо с глазами неопределённого цвета, бесцветными бровями и ресницами, и носом пуговкой, он только вздохнул: ну почему одним людям достаётся всё — и рост, и внешность, и ум — а другим ничего?! Говоря об «одних», он, сам не отдавая себе в этом отчёта, имел в виду лучшего ученика класса — Валеру Чистова, который был ещё и лучшим футболистом школы, и шахматистом. Неудивительно, что половина девочек школы — кто тайно, а кто и явно — вздыхала по нему.

А внешность Сени, да ещё и в сочетании с маленьким ростом, не оставляла ему никаких шансов на успех на этом фронте. Девушки вообще его не замечали, как будто его и не было. Да что девушки — его вообще никто не замечал! Доходило до смешного: если он вместе с классом ездил на экскурсию или просто компанией гуляли по лесу, никто потом не мог вспомнить, был ли он с ними.

— Чудак! — увещевал его приятель Петька. — Да это же здорово! Представь, что ты где-то набедокурил, никто и не вспомнит, что ты там был

— Ага, а если наоборот — ничего плохого не делал и даже близко там не был, а подумают на меня?

— И правда, — нахмурился Петька.

— Придумал, тебе надо в сыщики! Или в шпионы — им как раз незапоминающаяся внешность нужна! — вскричал Петька, обожавший детективы и истории о шпионах. – Видимо, Сенька так красноречиво посмотрел на него, что Петька разозлился и на себя, и на него:

— Ну что ты смотришь на меня, как больная лошадь! Нашёл, из-за чего страдать — из-за роста! Люди без рук — без ног остаются на лесопилке, а ты… И, между прочим, все великие люди были небольшого роста – Пушкин, например.

Поняв, что никогда ему не стать Принцем, Сенька твёрдо решил для себя, что обязательно добьётся чего-то в жизни, а для этого нужно учиться. Но вот беда — и здесь у него ничего не получалось! Как он ни старался, сколько ни сидел за уроками, по основным предметам в его тетрадях прописались одни лишь «тройки». И мать, поднимавшая его одна, лишь тихим печальным вздохом встречала очередную порцию «троек» в его дневнике. И Сеня чувствовал себя виноватым перед ней. Но в чём, в чём он был виноват?! Ну не давались ему ни правила русского языка, ни формулы математики и физики, которые к тому же становились с каждым годом всё сложнее. И у него опускались руки.

И оценки за седьмой класс не порадовали его: почти во всех графах красовались, как капуста на грядке, «тройки». Чудом затесавшиеся сюда «пятёрки» по труду и поведению, казалось, чувствовали себя здесь чужими и сиротливо жались в сторонке. По поводу чего завуч, ведший у них русский и литературу, съязвил: «Ах, Пулькин — Пулькин, этими пятёрками ты только подпортил свой имидж. Уж если выбрал направление и стиль жизни, придерживайся его! Глядишь, вошёл бы в историю школы как самый стабильный троечник, может, со временем и бюст во дворе школы поставили бы!» — несколько человек из учителей и учеников-подпевал хихикнули, но большинство промолчало и лишь с сочувствием посмотрело на него: в этом возрасте людей оценивают уже не по отметкам в дневнике. Сеня уже решил было уйти из школы, еле-еле его отговорили учитель труда и «физик», несмотря ни на что, верившие в его будущее: ты что, с ума сошёл, закончи хотя бы 8-летку! Мать тоже выступила против, и он был вынужден уступить. Но случившееся с ним вскоре, в разгар лета, происшествие навсегда изменило его жизненные ориентиры и приоритеты.

Сеня никогда не был любителем чтения: мать, сама не читавшая ничего, даже газет, при всём уважении к «грамотным», то есть, образованным людям, не могла привить ему любовь к чтению. А уроки литературы с их бесконечными «типичными представителями», разбором далёких от современности проблем, понятных далеко не каждому взрослому перипетий взаимоотношений людей прошлых веков (что уж говорить о детях и подростках), скорее, прививали ненависть к литературе, чем любовь, заодно приучая детей к лицемерию и двоемыслию.

Странным образом, приохотил его к чтению самый, казалось бы, далёкий от литературы предмет — труд. Учитель труда, кроме уроков, вёл кружок, где ребята учились делать модели лодок, катеров и парусных кораблей. Поскольку последние, учитывая некоторую удалённость посёлка от морей и океанов, были в дефиците на местных водоёмах, однажды учитель попросил его подобрать в библиотеке картинки парусных кораблей, желательно, вместе с чертежами. Придя в библиотеку, Сеня транслировал пожелания учителя библиотекарю — маленькой седенькой старушке, работавшей здесь, по слухам, чуть ли не с дореволюционных времён. На секунду задумавшись, она повернулась и скрылась в катакомбах самых дальних стеллажей с книгами. Через несколько минут она вернулась с огромной кипой журналов, присовокупив к ним несколько книг и положив их сверху. На самом верху лежала книга, на обложке которой было изображение корабля. Парусного корабля. Сеня впился в него взглядом. Он не мог отвести от него глаз. Ничего прекраснее за всю свою недолгую и не очень счастливую жизнь он не видел. Очнувшись, он облизнул пересохшие губы и произнёс еле слышно, почти шёпотом:

— Давайте, я помогу.

— Да вы, оказывается, джентльмен, молодой человек! — воскликнула библиотекарь и, как дрова, перевалила на вытянутые вперёд Сенины руки всю пачку журналов и книг. – Он дрогнул, но выдержал. Сложив их на стол библиотекаря, он начал перекладывать журналы в свою сумку.

— Что это вы делаете? — удивлённо вопросила библиотекарь.

— Складываю, — не менее удивлённо ответил подросток.

— Зачем?

— Так ведь в руках неудобно нести. А если уроню — что тогда? Ведь запачкаются, — рассудительно ответил он. Старушка снисходительно улыбнулась:

— Не запачкаются. В читальном зале достаточно чисто, чтобы этого не произошло. А дальше читального зала они не уйдут.

— Почему? — всё ещё не понимал Сеня.

— Хотя бы потому, что вы не записаны, не так ли? А потом, литература из этого отдела вообще не выдаётся на руки.

— Но почему?! — уже почти кричал Пулька.

— «Дефицит» — знаешь такое слово? Если не знаешь, спроси у родителей, что оно означает.

Сеня знал, но никак не думал, что такая вещь, как книги, может быть дефицитной — ведь без них вполне можно обойтись! Старушка с иронией смотрела на него.

— Представьте себе, есть люди, которые и без хороших книг или журналов не могут обойтись! — произнесла она, будто прочитав его мысли. — Вот, ваш учитель, к примеру.

— Ладно. В виде исключения, оформлю тебя без паспорта, но завтра принеси паспорт одного из родителей. Или справку из школы, — и записала пока его данные карандашом на листочке. А потом сказала:

— Давай договоримся так: сегодня ты наскоро просмотришь все журналы и отберёшь три — четыре из них, которые тебя больше других заинтересуют. А потом можешь спокойно заниматься, недельку я могу тебе выделить.

— Ой, тогда мне надо позвонить маме, — сказал Арсений, — а то она меня потеряет. Можно, я от вас позвоню?

— Звони. Номер-то помнишь?

— Помню, — ответил Арсений и набрал номер кладовой ДОК, где работала его мать: гудок, другой, третий — никто не подходит. Неужели уже ушла?

— Ой, сегодня же суббота, сокращённый день! — произнёс он вслух.

— У кого сокращённый, а у кого и наоборот, — проворчала библиотекарь. Поняв намёк, Сеня заторопился, сгрёб все книги и журналы со стола библиотекаря и унёс их в читальный зал.

Он рассчитывал быстро разделаться с заданием, но его взгляд опять зацепился за изображение корабля на обложке верхней книжки. Не в силах побороть искушение, он протянул руку к книге: Роберт Льюис Стивенсон, «Остров сокровищ» — значилось на обложке. Как заворожённый, он смотрел на корабль, будто летящий куда-то. Иллюзию усиливало то, что неизвестный художник не стал изображать воду под кораблём. Казалось, ещё мгновение — и он сойдёт с обложки и вырастет до размеров комнаты, и выплывет величественно из библиотеки. А потом взлетит — и полетит над посёлком, вызывая страшный переполох. А может, никто и не заметит.

Он не разбирался, конечно, в кораблях. Но, любуясь линиями обводов, громадой белоснежных парусов, гордо устремлённым вперёд носом корабля, увенчанным бушпритом, как будто предназначенным для прорывания ткани пространства, безошибочным чутьём угадал, что вот это и есть красота. Будь он постарше, он сказал бы, что красота — это соразмерность и целесообразность. Вздохнув, он усилием воли заставил себя отвести взгляд от книги: надо работать! Так, значит, ищем модель парусного корабля с двумя мачтами… Хм, вот двухмачтовый, и ещё один, и ещё — но все они выглядят по-разному! А, вот чем они отличаются — парусами! И, перелистывая журналы, стал подыскивать картинку с изображением модели двухмачтового парусника, в точности такого же, как на обложке книги.

Он почти уже отчаялся, когда в самом конце самого последнего журнала нашёл искомое. Боясь ошибиться, он переводил взгляд с журнала на книгу и назад — да, всё совпадает. Юный неофит ещё не знал, что такой тип парусного вооружения судов именуется шхуной.*** И что у каждого судна, как и у людей, есть своё имя, а то, что так поразило его воображение, носит гордое и звучное имя «Испаньола».

Прихватив и журнал, и книгу, он подбежал к библиотекарю:

— Нашёл, смотрите — то что надо! — Библиотекарь невольно улыбнулась: что-то всё-таки в этом мальчике есть, несмотря на всю его неказистость. Или это просто обаяние детства?

— Рада за тебя. Можешь взять журнал домой. Дня на три.

— А книгу? — в ожидании ответа Сеня замер, почти не дыша.

— Ладно. На день.

— Но я же не успею прочесть её за день!

— А ты знаешь, сколько человек стоит в очереди на неё?! — и как отрезала. — Жду тебя с книгой завтра, в 8 часов утра. А журналы — во вторник. Опоздаешь — пеняй на себя! — Вразрез со своими словами она немного печально улыбнулась.

— Спасибо! До свидания! — он уже открывал дверь и вдруг вспомнил. — Ой, я же журналы не убрал на место!

— Иди уже, сама уберу, тебя и так, наверно, дома потеряли… — школьник ушёл, а она, вздохнув, направилась в читальный зал. Торопиться было некуда, дома её никто не ждал.

Его действительно «потеряли». Мать уже два раза подогревала ужин. Она сидела, уставясь на дверь, и постепенно закипала, как чайник, поставленный на плиту: где его черти носят?! Но сына всё не было, и в душу закралось опасение: «А что, если?..» Страх за сына уже почти полностью овладел ею, когда она услышала его шаги. Тут же забыв о своих страхах, мать встала, приготовившись, как грозный Зевс, обрушить на него все молнии и громы, что были в её арсенале, — и остановилась, увидев в его руках какие-то книги.

— Что это? — спросила она.

— Как что — книги, — удивлённо ответил он.

— Знаю, что книги, — раздражённо сказала она. — Чьи они?

— Как чьи — мои… то есть, библиотечные.

— Это что, по литературе прочитать велели?

— Нет, я сам выбрал.

— Сам?! — почему-то шёпотом повторила она и, присев на стул, вдруг залилась слезами.

Бросив сумку с книгами на пол, он подбежал к матери и, прижав её к себе, гладил её по голове, шепча:

— Ну, что ты, мама, не плачь, пожалуйста, всё будет хорошо.

По-солдатски, в два счёта поужинав, он поблагодарил мать, взял сумку с книгами, сказал:

— Мама, мне до утра эту книгу обязательно надо прочесть. Так что, не ругайся, если немного засижусь, — и ушёл в свою комнату.

Утром, сияя от радости, он подошёл к матери:

— Мама, такая классная книжка! Если б ты знала! Я просто всю ночь оторваться от неё не мог!

— Сынок я очень рада, что книжка понравилась тебе, и вообще — что полюбил чтение. Но обещай мне, что больше не будешь читать по ночам. Посмотри на себя в зеркало — у тебя глаза, как у кролика! Хочешь зрение испортить, в очках ходить?!

— Нет, конечно, мам. А сейчас мне нужно бежать в библиотеку, — ответил он и выскочил за дверь, пока мама не нашла повод его задержать.

Донесение первое

Прошлой ночью я почти не спал. Встав ни свет ни заря, я первым же автобусом выехал в посёлок Лесоруб, как он официально именуется. Он оказался дальше, чем я думал: видать, к моменту постройки все ближние леса уже повырубили, за дальние принялись. Поэтому и жильё понадобилось: из райцентра-то не наездишься. Эти мысли текли по привычному руслу, но под их слоем, как рыбки, сновали другие: что же всё-таки видел лесник? Что там было? С досады я стукнул кулаком по спинке переднего сиденья, да так сильно, что пассажир, сидевший там, обернулся и с укором посмотрел на меня

— Простите, — пробормотал я. Внезапно на меня нашло вдохновение, и я спросил:

— Вы, конечно, тоже едете в Лесоруб?

— А как же.

— Случаем, Фролова С. И. не знаете?

— Как не знать, его весь посёлок знает.

Странно, но подтверждение слов С. И. меня почему-то не обрадовало: а вдруг они заранее договорились, вдруг этот тип выследил меня! Так, спокойно!.. Похоже, ещё не доехав до посёлка, я начинаю становиться параноиком.

— Так он нужен вам? — спросил попутчик.

Отступать было некуда: если скажешь, что просто хотел узнать кое-что о нём, можешь у хорошего человека репутацию подпортить. А если они в сговоре — отпугнуть. А то и спровоцировать нападение. Джеймс Бонд так всегда и действовал, но я-то не Бонд! Значит, надо срочно придумать какую-нибудь безобидную причину своего любопытства.

Пока я лихорадочно соображал, молчание угрожающе затягивалось, казалось, в нём уже появилась какая-то звенящая нота. Я несмело поднял глаза на собеседника: кажется мне, или правда его улыбка стала какой-то уж слишком… понимающей и даже насмешливой, а в глазах появилось какое-то жёсткое выражение?

Всё-таки образование — вещь полезная. На одной из лекций нам рассказывали, что человек в условиях стресса не в состоянии придумать полностью самостоятельную и логичную историю, поэтому он будет выдумывать, опираясь на реальные факты. Правда, там шла речь о том, как правильно брать интервью, как вычленить правду и отделить от выдумки в тексте интервью. Но какая разница, это как формулы математики, ограниченное количество которых применяется в неограниченном количестве случаев. И я решился:

— Я из редакции (ведь он мог видеть, откуда я вышел). Ребята командировали: хотим летом всей кодлой**** махнуть в ближний лес, на охоту… и вообще… — я гаденько усмехнулся, про себя облегчённо вздохнув: кажется, выбираюсь из мышеловки. — Ну, а С. И., как мы знаем, лесник и сам охотник, ему и карты в руки.

— А как вы с ним познакомились? — спросил он.

— Через больницу. Там наш главред добыл нам справки, через главврача, — я заговорщицки понизил голос и даже подмигнул ему — мол, мы тоже не лыком шиты, знаем, что к чему! — ну и спросил его заодно, к кому лучше обратиться, чтобы без хлопот ребятам охоту организовал, а тот и направил его к Семёну Ивановичу.

«Фу-у!» — я как можно незаметнее выдохнул. Семь потов сошло, будто кирпичи таскал! Но что это он — опять с какими-то вопросами?

— Задумались? — он открыто улыбнулся. — Я говорю, наша остановка, ведь и я здесь живу.

Я впервые встретился с ним взглядом: его лицо — изрезанное глубокими морщинами, испещрённое склеротическими жилками лицо рано состарившегося, злоупотребляющего спиртным человека — мало кто назвал бы симпатичным. Да и волосы — редкие, неопределённого цвета — не добавляли ему привлекательности. И только глаза его, — чистые голубые глаза невинного младенца, — резко контрастировали со всем его нынешним обликом. Он встал с места первым, я — следом за ним, и выяснилось, что он невысок ростом. «Ну и что?!» — осадил я сам себя.

— Пойдёмте, я вас провожу.

— А мне сказали, что остановка прямо возле дома. Разве не так? — недоумённо спросил я.

— Ну-у, в наших краях «рядом» может означать и километр, и десять… Шучу-шучу! — рассмеялся он. — Вот он, дом лесничего!

Мы стояли напротив небольшого бревенчатого дома с наличниками на окнах. Он был сложен из почерневших от времени брёвен, но ворота, палисадник и наличники на окнах выглядели значительно моложе самого дома. И наличники на окнах, и ворота, и даже каждая штакетина палисадника — всё было любовно изукрашено резьбой.

— Красиво! — воскликнул я.

— Ага. А чем ему ещё заняться! — с непонятной интонацией то ли осуждения, то ли простой констатации факта произнёс он. — А моя халупа во-он там, в конце улицы, видите? Заходите на огонёк, посидим за чаркой, обсудим столичные новости.

— Да какая у нас столица…

— А кто про вас говорит?! — неожиданно зло парировал он. — А, чёрт, сегодня я буду занят, а в другие дни — милости просим!

«После дождичка в четверг!» — мысленно ответил я. И что за чудо: у меня появилось отчётливое ощущение, что он не то что угадал — нет, услышал мои слова! Обернувшись, он усмехнулся, подмигнул мне и, сказав:

— Да в любой день! — и враскачку, походкой бывалого моряка пошёл в сторону своего дома.

«Наверно, плавал когда-то», — с невольным уважением подумал я. С древнейших времён, с тех ещё пор, когда мореплаватели на утлых посудинах пересекали моря и открывали новые земли, сохранилось в нас особое отношение к морякам. В нём и уважение, и чуть-чуть зависти и тоски по несбывшемуся: вот по-настоящему свободный человек, сумевший вырваться из заколдованного круга повседневности и добившийся исполнения своей мечты! Ладно. Мне ещё предстоит тщательно проанализировать всё сказанное моим случайным (?) спутником. Теперь я знаю, где живут те, у кого я должен «взять интервью». А сейчас пора отправить первое донесение. Придётся подождать автобус, благо остановка в двух шагах, и возле почты тоже есть остановка, а то я точно заплутаю. А потом вернусь, чтобы навестить нашего «внештатного корреспондента».

PS Вот я и на почте. Сижу, корплю, и знаете, чем я пишу это донесение — ручкой с ржавым пером (моя авторучка потекла)! И это во второй половине XX века, когда уже «космические корабли бороздят просторы Вселенной»! Хорошо хоть — не гусиным. Каждый раз, макая перо в чернильницу, я ощущаю на себе укоризненный взгляд симпатичной девушки за прилавком. Ладно, в следующий раз принесу целую бутылочку чернил, где-то же местные школьники покупают их. Да вот же они — на полке (оказывается, тут же и маленький магазин канцтоваров). Когда я спрашиваю, есть ли у них авторучки, на меня смотрят непонимающим взглядом. Купив чернила, а заодно и новое перо №11, демонстративно вставляю его в ручку, а бутылочку с чернилами с грохотом ставлю на стол. Брови девушки полуудивлённо-полувозмущённо взлетают вверх, но затем губы её расползаются в улыбке. Эх, познакомиться бы с ней поближе… Нельзя! Умоляю, пришлите диктофон! Хотя бы за мой счёт.

Конец донесения №1. Дата. Подпись.

Донесение № 2

У лесника

Вернувшись с почты, я направился к дому лесника. И нос к носу столкнулся с бородатым мужчиной огромного роста в овчинном полушубке, с карабином за плечом. Я удивился: по рассказам ему должно было быть лет восемьдесят, не меньше, ведь с него начинался посёлок, ещё до революции. Но глаза его молодо блестели. И если бы не борода…

— Ах, лихоманка меня побери! — воскликнул он, по-бабьи всплеснув руками и хлопнув себя по бокам. — Ведь чуточку не подоспел к автобусу!

— Да ничего страшного! — успокоил я его. — Тут два шага, да и сосед ваш подсказал. Вы ведь Семён Иванович?

— Я. А то, кто ж. А что за сосед-то?

— Да вон из того дома, — я описал своего недавнего попутчика.

— Пойдёмте-ка в дом, — произнёс, посуровев лицом, лесник. — Там поговорим. – Я удивился такой резкой и вроде бы ничем не оправданной перемене настроения — чем я её заслужил?! Или я ни при чём, и между двумя соседями царит вражда? Надо обязательно выяснить это.

Открыв калитку ключом и пропустив меня вперёд, хозяин захлопнул её, догнал меня и заговорщицки приложил палец к губам:

— Ни слова в доме о моём письме! Если что, вы приехали поохотиться.

— Без ружья?! — усмехнулся я.

— Мы с вами познакомились в больнице. И вы загорелись, захотели полюбоваться нашими… - как это называется? — достав из кармана полушубка записную книжку и пролистав её, он нашёл нужное слово и прочёл по слогам… «достопримечательностями». Но в глазах и в бороде его притаилась усмешка: нет, не так он был прост, не так малообразован, как хотел представить.

Дом его, в отличие от большинства других домов этой части посёлка, был сложен не из бруса, а из цельных, неошкуренных и почерневших от времени брёвен. Предугадывая мой вопрос, он сказал:

— Я ведь самым первым здесь поселился. Когда ещё ни лесопилки, ни… да ничего не было. Эх, какие были вокруг леса, какая охота, а теперь… — он безнадёжно махнул рукой и тут же спохватился:

— Но ведь и без дерева не обойдёшься: дома-то из чего строить. Да и без мебели никуда, — сказано было это без убеждённости, скорее, для заезжего какого ни на есть начальника, кем, в понимании простого человека, является корреспондент районной газеты. Я решил не разубеждать его и других, легче будет выполнить своё задание. Мы поднялись по высокому крыльцу и вошли в просторные сени.

— При хозяйке моей — ни слова, — повторил Семён Иванович и, видимо, уловив недоумение в моих глазах, пояснил. — С сердцем у неё… И вообще…

В просторных сенях (как и во всём доме, как я впоследствии убедился) было чисто, приятно пахло деревом и какими-то травами. На пол были постелены домотканые половики, создавая уют. Дверь из сеней в комнату была внушающей удивление и уважение толщины и притом окована по периметру железом. Отметив в памяти сей факт, я вслед за хозяином подошёл к ней, потоптался на тряпке, постеленной у входа, и вошёл в комнату. Прямо у дверей нас встретила хозяйка.

— Что же ты, Сёма, не сказал, что гостя ждёшь! — с искренним огорчением упрекнула она мужа. — Побегу-ка я к Макаровне, мучки у неё займу, блинцов хоть напеку.

— Что вы, не надо никаких лишних хлопот, я ведь так, по делу зашёл, — смущённо ответил я.

— Как это — «не надо»! — казалось, искренно возмутилась хозяйка, улыбкой смягчая деланную строгость своего тона.

— Да вы не смущайтесь, так и так надо было что-то на ужин сообразить, — сказано это было так просто, тепло и искренно, что я сразу почувствовал себя, как у мамы в гостях.

— Денис, — представился я. — Из района. В командировку послали, на мебельный. А там посоветовали сначала к Семёну Ивановичу обратиться, мол, он всё на свете знает.

— А меня можете звать Марфой Кузьминичной, — ответила она. — Так я побегу, нельзя же гостя разговорами кормить.

Когда она вышла, лесник, усмехнувшись, сказал:

— Грубо льстите.

— Кашу маслом не испортишь! — ответствовал я, и он улыбнулся. Кажется, контакт налаживается.

С завидной ловкостью обращаясь с лопаточкой для блинов, хозяйка на удивление быстро нажарила на двух сковородках целую гору блинов. В избе так вкусно запахло, что я глотал слюни задолго до того, как нас пригласили к столу. Вот они, на блюде — поджаристые, тоненькие, с кружевцами по краю; именно такие, какие я люблю. М-м-м… Хозяйка растопила на сковородке масло, налила каждому из нас на блюдечко, и мы приступили к пиршеству. Блин за блином отправляется в рот и проскальзывает в пищевод. Увидев, что я уже доедаю свою порцию, хозяйка хотела подложить добавки, но я, поблагодарив, отказался, хоть и с большим трудом. Вскоре меня стало неудержимо клонить ко сну. Ещё бы: ранний подъём, долгий путь по разбитой дороге, нервное напряжение, не отпускавшее меня вплоть до встречи со старым лесником, не могли пройти бесследно. А сытный ужин доконал. Заметив, что я борюсь со сном, хозяйка сказала:

— Сынок, да ты не стесняйся, мы люди простые: хотим есть — едим, хотим спать — спать ложимся. Давай-ка, дружок, раздевайся, можешь и ноги помыть в тазу тёплой водичкой — гудят уже, небось, от усталости. А я пока постельку налажу. Ничего, если в комнате сына постелю? А на веранде-то, боюсь, холодно будет, да и комары могли налететь. Наш-то сынок… — она не закончила, будто поперхнувшись, и как-то странно, со всхлипом вздохнула.

— Ну будет тебе, будет… — ласково погладил её по плечу Семён Иванович. Она на мгновение положила свою ладонь на его, отвечая на ласку, а потом мягко сняла его руку с плеча и направилась в комнату сына.

Семён Иванович налил тёплой воды в медный таз, и я, сидя на стуле, помыл ноги. И правда — они будто стали легче. Вытерев их предложенным полотенцем, я встал и подошёл к заинтересовавшему меня большому портрету на стене. На пожелтевшей от времени старинной фотографии — красивая счастливая молодая пара: мужчина и женщина, одетые по моде 19-ого века. Они удивительно похожи на приютивших меня хозяев дома, если сделать поправку на возраст и изменившуюся моду. Вот только в глазах хозяйки — неизбывная грусть, которой нет у женщины на портрете.

— Предки? — спросил я, повернувшись к леснику.

— Пожалуй. В каком-то смысле. — Я удивлённо посмотрел на него, но переспрашивать не стал: захочет, сам объяснит.

— Готово, — послышался голос хозяйки. — Отдыхай, сынок. — В её голосе было столько неподдельной ласки и заботы, что у меня навернулись на глаза слёзы: ведь эти ласка и забота — из запаса, предназначавшегося её сыну. Пожелав хозяевам спокойной ночи, я направился в комнату их сына.

Она оказалась значительно меньше гостиной, что неудивительно. Странным было другое: в деревенском доме — роскошная кровать с балдахином! Справа от неё, на стене чей-то портрет. Я подошёл ближе — это был портрет темноволосого юноши — так вот каким был их сын: тонкие аристократические черты удлинённого лица, прямой «римский» нос, губы — не толстые и не тонкие — изогнуты в чуть презрительной полуусмешке, которая однако его не портит. Тёмные густые волосы, тёмные же глаза, цвет которых по фото, конечно, с точностью не определишь, скорей всего, — тёмно-синие, как у матери — в целом, юноша бесспорно был красив. Но была какая-то червоточинка в его облике, что-то настораживающее. Я ещё раз заглянул в его глаза: чудится мне, или вправду в них застыло выражение то ли угрозы, то ли предостережения? Несколько минут я всматривался в них… и вдруг почувствовал, что не могу, никогда не смогу отвести от них взгляд, эти тёмные глаза будто вбирали меня в себя, становясь всё больше и больше. Ещё минута — и они полностью поглотят меня, и я уже никогда не выберусь из этой бездны.

Огромным усилием воли я отвёл глаза, и какое-то время (мне показалось — целую вечность!) стоял спиной к портрету, всем телом, всей кожей ощущая его взгляд. И когда стоять спиной к портрету (с растущей каждый миг уверенностью, что Нечто уже вышло из портрета, уже протягивает ко мне руки и вот-вот схватит меня) стало ещё страшнее, чем лицом к нему, я обернулся — наваждение исчезло: портрет как портрет, ничего сверхъестественного, лишь в улыбке его мне почудилась насмешка. Я перевёл дух. Сердце билось как бешеное, по лицу и спине струями стекал холодный пот. «Надо же, как нервы расшалились! — произнёс я вслух. — И это в первый же день!» Злой на самого себя и к тому же усталый донельзя, я прошаркал к постели, скинул одежду на пол и рухнул прямо на одеяло, но что-то не давало мне уснуть — ах, да, я же сетку не опустил, гнус живьём съест! — опустив полог балдахина, я с чистой совестью лёг на кровать и вскоре уснул.

Всю ночь мне снились орды кровососов с человеческими лицами, вылетавшие изо рта портрета юноши. При ближайшем рассмотрении все они оказывались его копиями; они бились и бились о сетку балдахина, пытаясь пробраться внутрь и обещая: «Разберём-с-с-ся… проберём-с-с-ся… на-с-с-с-осёмся!» Но даже во сне я понимал, что их не следует бояться. А потом будто внутренний часовой снова разбудил меня: по комнате метались сполохи света. Спросонок я вообразил, что это зарницы далёкой грозы, и лишь позднее понял, что кто-то фонариком освещает то один, то другой угол комнаты.

— Тихо ты! — прошипел женский голос. — Разбудишь!

— Да я ж не на него свечу, — шёпотом оправдывался хозяин, — да и сетка у него. Ничего, у молодых сон крепкий.

— Как думаешь, подойдёт он нам?

— Почему нет. А если что, жандарм ещё в запасе.

— Так ты и в райотдел написал?

— Ага. Так что, не тот, так другой. Но где же она запропастилась?.. - он подошёл к самодельному шкафу и потянул дверцу за ручку. Проржавевшая петля громко и противно заскрипела. Он замер. Я пробурчал что-то неразборчивое, будто сквозь сон, и перевернулся на другой бок.

— Тсс. Всё. Хватит! — прошипела хозяйка. — Утром посмотришь.

Разведя руками, хозяин вышел из комнаты, а следом за ним и хозяйка.

«Что это было? — спрашивал я сам себя. — Неужели они задумали какую-то пакость?! Неужели меня и какого-то милиционера обманом заманили в это странное место? Проанализировав заново всё, что они говорили, я не нашёл в их словах никакой крамолы: просто люди беспокоятся, справлюсь ли я. Но почему егерь назвал милиционера «жандармом»? И ещё одно: из их голосов бесследно пропали сердечность и доброта! Неужели днём они притворялись? И вообще, что происходит в этом доме?!»

Утром я, соскочив с постели, первым делом подошёл к портрету. Портрет как портрет. Может, мне всё почудилось? Письмо лесника, разбудившее фантазию, дорожная усталость, странный собеседник — и вот вам результат. Но эти «ночные фантазии» встают в один ряд с остальными «странностями», поэтому я не счёл возможным умолчать о них. Выйдя из комнаты, я увидел, что хозяева завтракают, и поздоровался с ними. Они снова были ласковы и приветливы, ну а я, конечно, не подал виду, что был свидетелем их ночного разговора. После завтрака, поблагодарив их за хлеб-соль и гостеприимство, я собрался уходить.

— Куда же ты, сынок, погости ещё, — попросила Марфа Кузьминична.

— Простите, пообещал вашему соседу, Василию Митрофанову, навестить его сегодня, а, сами знаете, дал слово — держись… – Семён Иванович делал страшные глаза, крутил пальцем у виска — ты что, с ума сошёл! — но я сделал вид, что не понял его знаков, и направился к дому Митрофанова. Однако, как только Фроловы зашли в дом, я повернул к остановке: пора отправить в редакцию второе донесение, а топать далековато.

PS Где диктофон?! Хоть бы пару шариковых ручек прислали! Быть может, от результатов моего расследования зависит судьба человечества, а вы…

Конец донесения №2. Дата. Подпись.

Глава пятая

Рэй и Арсений Пулькин

У самого входа в библиотеку Рэй столкнулся с парнем из 8-ого класса — Сеней Пулькиным, которого все звали Сенька — золотая ручка, или просто — Пулька. Почему «золотая»? — спросите вы. Потому что однажды учитель русского языка, прочтя его сочинение, вздохнул и сказал: «Вот был такой царь Мидас, который всё, к чему прикоснётся, превращал в золото. А ты, Арсений, всё превращаешь в нечто прямо противоположное. Ученики не очень поняли смысл сказанного им, но насмешливый тон его понять было несложно. Когда какой-то остряк произнёс вполголоса: «Сенька — золотая ручка», класс грохнул. С тех пор иначе его почти никто и не называл, и даже малыши, встретив его на улице, кричали: «Сенька-ручка»! Но Рэй не из тех, кто травит кого-то, поэтому первым поздоровался:

— Привет!

— Здорово! — ответил Сеня. — Ты чего это с луком?

— В лес собирался, да не вышло. Ванька Косой со своей шайкой напал, припасы все забрал, лук хотел сломать — ну тут уж я не выдержал, пришлось дать ему взбучку, — заметив на лице Сеньки недоверчивую улыбку, он добавил:

— Встретишь его, спроси, как его животик себя чувствует. Только держись от него на расстоянии.

— Ладно. А куда это ты направлялся — с луком да припасами? В лес, птичек убивать?

— Ты что, я никого не убиваю, даже пауков: они живые существа и имеют такое же право на жизнь, как и мы, — он пытливо посмотрел на Сеньку. — Если я тебе скажу, ты никому не проговоришься? Поклянись!

— Клянусь! Да меня и спрашивать никто не будет, — с горечью добавил он. И Рэй решился и всё рассказал — человеку, над которым потешалась вся школа, да, пожалуй, и весь посёлок!

— Ерунда всё это! Бабушкины сказки! — воскликнул Сенька, но глаза его горели восторгом. Ах, если б это было правдой! Ведь наверно, папоротник можно попросить о чём угодно…

— Ладно, что-то мы заболтались, — вдруг спохватился он. — Чего доброго, Прасковье Семёновне надоест нас ждать: закроет избушку на клюшку — и к себе наверх. И фиг тогда до неё достучишься. – Потянув на себя скрипучую дверь, он проскользнул внутрь, а следом за ним — и Рэй.

Библиотекарь сидела за своим столом:

— А, вот и самые верные из моих рыцарей ордена Чернильницы и Пера! Но в моём замке полагается складывать оружие при входе. Или… что-то случилось? Мой замок под осадой, готовится штурм, и вы пришли чтоб защитить его? Или - во мне родилось страшное подозрение - это измена, и вы пришли с оружием в руках, чтобы захватить его?!

Ребята слушали старого библиотекаря с открытым ртом. Наконец Рэй, спохватившись, положил лук в угол, и библиотекарь обратилась к Пулькину:

— Ну, что, Арсений, не пожалел о ночи без сна? Понравилась книга?

— Ещё как! — восторженно выдохнул Сенька, передавая книгу библиотекарю.

— Очень рада. Значит, в полку моих читателей стало на одного человека больше. Имейте в виду, Арсений — так, кажется, вас зовут, я не ошибаюсь? — у меня много книг на полюбившуюся вам тематику. Это романы Жюля Верна, Джека Лондона, наши Станюкович и Новиков-Прибой тоже ничем им не уступают.

— … Майн Рид ещё, — подсказал Рэй.

— Да-да. А вот тебя сегодня мне нечем порадовать: вся современная фантастика на руках. Разве что могу предложить Герберта Уэллса. И того же Жюля Верна.

— Я их ещё в первом классе прочёл, — отмахнулся Рэй и перешёл к делу. — Вы знаете что-нибудь о папоротниках?

Брови библиотекаря изумлённо взлетели вверх:

— Вот не думала, что тебя интересуют растения. А, наверно, для школы, какой-нибудь доклад готовить?

— Нет. Для себя лично, — ответил Рэй и отвёл взгляд.

— Кажется, я догадываюсь, что тебя интересует. Так знай, по народным приметам, папоротник цветёт в ночь с 6-ого на 7-ое июля. Но, ребята, не тратьте понапрасну время и силы. Да и небезопасно одним по лесу шляться. Поверьте, это всего лишь красивая сказка.

— Взрослые никогда ни во что не верят. И вы такая же. Откуда вы знаете, что это неправда, вы же не проверяли! — воскликнул Рэй.

— А откуда ты знаешь, что я не проверяла? — в тон ему ответила она. — Дружок, я ведь тоже когда-то была молодой, хоть в это и трудно сейчас поверить. Я была чуть постарше вас, когда… В общем, мне хотелось, чтобы один парень в нашей деревне обратил на меня внимание. Дождавшись нужного дня, я отправилась в лес — где растёт много папоротников, я уже знала. И провела там всю ночь. Ах, как мне было страшно: то заухает сова, то где-то вдалеке завоют волки, то пролетит какая-то птица, а то стая нетопырей; я даже костёр не разжигала, боясь привлечь зверей.

— Что вы, — удивился Пулька, — звери, наоборот, боятся огня.

— Если бы ты читал Джека Лондона, то знал бы, что оголодавшие волки и огня перестают бояться. Не перебивайте меня. В общем, провела я там всю ночь, дрожа от холода и страха, но ни один папоротник так и не зацвёл. А в подарок получила воспаление лёгких и чуть не умерла — тогда ведь не было нынешних лекарств, — она обвела взглядом явно погрустневших ребят: не ошибается ли она, отбирая у ребят мечту? Но ведь разбитая мечта — это ещё больнее. Кому об этом знать, как не ей. Подойдя к дверям, ребята обернулись.

— А мы всё равно пойдём! — дерзко заявил Сенька. –Библиотекарь удивилась: да Пулькин ли это, как подменили парня!

— Вам не повезло, потому что вы боялись всего, а мы ничего не будем бояться! — отчеканил Рэй, и друзья вышли, забыв попрощаться.

Библиотекарь смотрела им вслед, улыбаясь доброй и немного грустной улыбкой: а ведь и в самом

деле пойдут, несмотря ни на что: когда это дети слушали взрослых! «И правильно делают, иначе мы все до сих пор прыгали бы по веткам и питались бананами!» — вдруг произнесла она вслух и тихонько засмеялась собственной шутке. Впрочем, от бананов она и сейчас бы не отказалась. Вернув душевное спокойствие, утраченное на время под натиском нахлынувших воспоминаний, и будто завершая разговор, она произнесла негромко: «Эх, ребята, вам предстоит испытать ещё множество разочарований, так пусть это будет самым большим в вашей жизни и скоро забудется», — и приступила к работе.

Выйдя из библиотеки, Пулькин направился было в сторону своего дома, но Ренат остановил его:

— Пойдём ко мне, а? Я тебе книги свои покажу, бинокль настоящий. – Арсений радостно встрепенулся, глаза его загорелись, — и тут же поник:

— Так меня же потеряют…

— Скажешь, что вместе ходили в библиотеку, а потом зашли ко мне.

— Ну-у… ладно.

Вот и дом Рэя. Как хорошо вернуться домой! Они вошли в сени. Перед входной дверью он задержался ненадолго, не решаясь войти, — и вдруг дверь сама перед ним распахнулась. Мама! Увидев сына, она замерла на мгновение, а потом крепко обняла его — и вдруг слёзы брызнули из её глаз, и она с трудом выговорила:

— У тебя совесть есть? Где ты пропадал целый день?! Я просыпаюсь — а тебя нет!

— Мам, я же записку оставил, ты не читала, что ли?!

— Читала! А что, в огороде нельзя его собрать, этот твой, как его?..

— Гербарий. Нет, мам: в огороде одни растения, в лесу — другие. Но, сказать по правде, я так и не добрался до леса: проходя мимо дома Сени Пулькина, я увидел, что он рыбачит, и он отговорил меня, предложил пойти вместе, веселее будет. Вот. А потом мы вместе ходили в библиотеку. Вот он, познакомься с ним, мама, мы теперь с ним друзья. «Нашёл с кем подружиться — с Сенькой Пулькиным!» — подумала мать, но, к её чести, ничего нелестного о нём не сказала и даже не подала виду, что не очень довольна выбором сына:

— Здравствуй, Сеня! Приятно познакомиться, наслышана о тебе! — прозвучало, конечно, это двусмысленно, но она не диктор радио: как умеет, так и говорит!

— Здравствуйте, и мне очень приятно.

— А где же ваша рыба и ваши книги?

— Да я только пескарика одного и смог поймать — на что он нам? Отдал Сене. И с книгами сегодня не повезло: Сеня сдал свою, а взамен ничего не было, правда, Сеня? — повернулся он к свежеобретённому другу.

— Ага.

— Мам, невежливо гостей на пороге держать, мы пройдём ко мне в комнату, ладно?

— Да-да, конечно, — поспешно ответила она и слегка покраснела: ай, как нехорошо получилось!

Излишне говорить, какой восторг вызвал у Пулькина полевой бинокль:

— Давай возьмём его с собой! — прошептал он. – Рэй прикинул: «Васька Косой теперь вряд ли осмелится на кого-то напасть, к тому же нас будет двое», — и согласно кивнул.

— А у меня есть палатка с антимоскитной сеткой, — похвастался Сеня.

— Здорово! Вот это то, что нам точно пригодится!

— Ещё бы! Без палатки мы бы просто не дожили до полуночи, нас бы комары съели! — хихикнул он, и оба залились смехом.

— Как же ты собирался провести ночь в тайге без палатки? — задыхаясь от смеха, с трудом выдавил из себя Сенька.

— Чудак, это же была чисто разведывательная вылазка, я хотел найти поляну вдали от дороги и охотничьих троп, но не слишком далеко от посёлка. И вовсе не собирался ночевать в лесу.

Внимание Сеньки переключилось на книжную полку Рэя.

— Ух, ты-ы, сколько книг! — восхищённо воскликнул он. — А почему одни книги старые, а другие новые? А, наверно, старые остались от… — он хотел сказать «от отца», но, сообразив, что может этими словами причинить боль вновь приобретённому другу, на ходу поправился — …кого-то.

— Да не «от кого-то», — слегка раздражённо возразил Рэй, — а из библиотеки. Когда проходит сколько-то лет, старые книги списывают и раздают всем желающим. Там, конечно, в основном барахло всякое, но мне как самому активному читателю Прасковья Семёновна сообщает первому об этом и разрешает покопаться и выбрать лучшее.

— Классно! — выдохнул Пулькин. Как и всякий неофит, он был максималистом и горел желанием как можно скорее собрать у себя и прочесть всё лучшее из того, что было создано человечеством с помощью гусиного пера, авторучки и пишущей машинки.

— А новые ты где покупаешь?

— Да где их купишь... У нас и книжного-то нет, –безнадёжно махнул рукой Рэй. – Изредка на почте продают. Если кто из знакомых едет на Большую землю, делаю ему заказ. Они вроде и не отказываются, но редко привозят что-то путное. Да я и не в обиде, понимаю, что у них и без меня хлопот полон рот. Вот, кстати, что привезли в прошлый раз, — встав на цыпочки, он достал с верхней полки книгу с яркой цветной обложкой.

На обложке её были изображены девочка с забавной маленькой собачкой, пугало в огромной шляпе, с весёлым и добрым выражением лица, железный человек, на голову которого почему-то была надета огромная маслёнка и наконец… лев! Но и он казался совсем не страшным, а добрым. Сеня с первого взгляда влюбился в эту книгу, а полистав её и увидев, что почти на каждой странице Девочку сопровождает кто-нибудь из тех героев, что нарисованы на обложке, понял, что ему нужна эта книга. Так нужна, что без неё он теперь не мыслил своей жизни. Он, конечно, понял, что это сказка, но уж больно необычными были герои. Боясь ошибиться, хриплым от волнения голосом он спросил:

— Рэй, это фантастика? Или сказка?

— Вот, чудак! — рассмеялся Рэй. — Конечно, это сказка. Но сказка современная, со сложным и очень интересным сюжетом — это тебе не «Колобок» и не «Репка». Уж на что я придирчивый читатель и то с удовольствием её прочёл.

«Да ты и так ещё ребёнок — 12 лет!» — подумал Пулькин, но озвучить свою мысль не решился.

— Бери, дарю! — сказал Рэй. – Сеня подумал, что ослышался: не может быть!

— Бери-бери, мне она не нужна, а у тебя будет первая книга — для почина.

— Спасибо, возьму, пожалуй, — для соседского пацанёнка, он ещё маленький.

Отвернувшись, Рэй улыбнулся, а потом, чтобы поставить точку в конце порядком затянувшегося монолога, повернулся к Сене и сказал:

— А чаще всего я покупаю через Посылторг. На почте тебе объяснят, как действовать, если соберёшься с духом.

За этот бесконечный день с Рэем произошло много всякого — и хорошего, и плохого, он очень устал — и морально, и физически — и хотел спать. Прикрыв рот ладошкой, Рэй зевнул, и Пулька, поняв это как намёк, заторопился:

— Ну, что — пятого утром, значит, выступаем? А во сколько и где встретимся?

— Давай в полдень, у библиотеки. Как одеться, что взять с собой, тебя не надо учить, лучше меня знаешь. Не забудь только палатку – кто знает, а вдруг от света цветов папоротника можно ослепнуть. Вдруг именно поэтому люди до сих пор ничего не знают об этом чуде.

— Или те, кому повезло, решили, что лучше помалкивать, — усмехнулся Сеня. — Слушай, я сейчас только сообразил: а что если папоротник выполняет только те желания, в которых человек просит что-то лично для себя?!

— Ты на Прасковью Семёновну намекаешь? — мгновенно ухватил суть дела Рэй. — А ведь верно: она хотела, чтобы парень, который ей нравился, в неё влюбился, то есть воздействовать на другого человека, без его ведома и согласия! Тогда получается, что они могут читать мысли людей: если всё нормально — загораются и выполняют желание, если нет — молчат как рыбы.

— Тогда, значит, так, — перехватил инициативу

Арсений, — до пятого июля придумываем такие желания, которые не затрагивают других людей. Пятого утром встречаемся, обсуждаем, отбрасываем те, которые хоть один из нас забраковал. А из оставшихся отбираем по одному лучшему: вдруг, когда они читают сразу несколько желаний, они тоже не выполняют — из вредности, или просто потому что не знают, что выполнять. Согласен?

— Ага, — второе «а» превратилось в зевок, и Сеня, улыбнувшись, пошёл к двери. — Пока. И спокойной ночи!

— Пока! — закрыв входную дверь на засов, Рэй не раздеваясь упал на постель и через минуту уже пребывал в объятиях Морфея.