Таёжный вояж

Глава 1

1.

Изредка приходя в себя, я с трудом приоткрывал свои веки, нашаривал на стоящем рядом столе какой-то бумажный пакетик с белым порошком непонятного назначения, запихивал его себе в рот, и какое-то время, старался двигать челюстями, чтобы разжевать его. Разорвать клочок бумаги и высыпать его содержимое, как это обычно принято делать, просто не было сил. Если получалось, делал глоток воды, из стоящего рядом чайника, или забрасывал в рот пригоршню ягод из туеска, и не разбирая при этом не вкуса ни запаха, вновь проваливался в беспамятство, чтобы очнувшись, повторить все сначала. Сколько времени все это продолжалось, день, неделю, месяц – кто знает? В какой-то момент, я вдруг понял, что вполне сознательно смотрю на нависающий надо мной довольно низкий потолок, набранный из грубых деревянных плах. Слегка повернув голову, увидел находящийся рядом со мной сбитый из горбыля стол и находящиеся на нем некоторые предметы. Среди них был довольно большой медный чайник, возле него лежал на боку берестяной туесок, с остатками увядших ягод, часть которых была рассыпана по столу, и с пяток пакетиков с каким-то порошком, непонятного назначения. Порошки были завернуты в плоские бумажные пакетики, совсем по-аптекарски. Во всяком случае, в голове сразу же возникло воспоминание, как когда-то, в конце шестидесятых, в местной аптеке выдавали нечто подобное по рецепту из поликлиники. Некоторое время я лежал, пытаясь понять, где я, и как здесь оказался. Чуть позже попытался приподняться со своего ложа и это, с довольно большим трудом, но все же получилось сесть. Подомной находился точно такой же грубый, как и стол, топчан сколоченный из слегка оструганных деревянных плах, укрытый толстым слоем отлично выделанных шкур, правда сейчас слегка влажных и со стойким запахом пота и мочи. Похоже, что я, находясь здесь в беспамятстве ходил под себя, что в общем-то немудрено, учитывая, что никого кроме меня здесь не наблюдалось. Посидев некоторое время, и чувствуя слабость во всем организме, я дрожащими руками подтянул туесок с ягодами себе поближе, и где по одной, а где пригоршней, в течении некоторого времени, поглощал все это богатство, почти не чувствуя никакого вкуса. Запив все это водой, из чайника, на всякий случай, добавил к этому еще один порошок. Правда, на этот раз, развернув бумажку и высыпав содержимое себе на язык. Горечь с некоторой кислинкой, неизвестного лекарства растеклась по полости рта. Чтобы, как-то сбить ее сделал еще несколько глотков воды, которая показалась мне слаще меда. Что это был за порошок не знаю, но учитывая то, что он находился под рукой, наверное, все же в какой-то степени оказался полезным, и выпив его, я решил, что хуже от этого точно не должно быть. Слегка нагнувшись вперед, обнаружил стоящие возле топчана довольно приличные сапоги, с наброшенными на них портянками, а чуть поодаль чувяки, сделанные из валенок с обрезанными голенищами. Учитывая мое состояние, вряд ли смог бы надеть сапоги и потому сунув ноги в чувяки, опираясь руками о стол, попытался приподняться. Головокружение, возникшее сразу же после того, как я поднялся на ноги, заставило меня вновь присесть на край моей лежанки. Чуть погодя со второго раза, но у меня получилось встать на ноги. Не отрывая рук от стола, сделал пару шагов вдоль него и перенеся правую руку на ближайшую стену, попытался выпрямиться. Голова тут же вновь закружилась, и я, напрягаясь изо всех сил, некоторое время стоял, стараясь удержать себя в таком положении и не грохнуться на пол, понимая, что если упаду, вставать будет еще тяжелее. Спустя, наверное, пару минут головокружение прошло и я, сделав пару шагов, оказался возле двери, ведущей из дома. Откинув крючок, толкнул дверь, которая тут же открылась нараспашку без какого-то скрипа, и я увидел перед собою большой двор, огороженный высоким частоколом, составленным из вертикально стоящих не очень толстых бревен, заостренных по верху. Бревна были составлены хотя и часто, но служили охраной, скорее всего от зверя, так как между бревнами виднелись частые просветы толщиной в кулак взрослого человека, а за ними в просветах, угадывался лес. То есть сквозь них можно было рассмотреть, что творится снаружи, но тот же медведь, или рысь сквозь них не пролезет. К тому же учитывая, что они были заострены то и через верх, перелезть тоже было бы проблематично. Забор окружал весь двор вкруговую, а прямо напротив дома высились большие капитальные ворота из толстых оструганных плах с железным засовом, сейчас наброшенным на петли и небольшой, так же в данный момент прикрытой калитки. Слева, чуть в стороне стоял капитальный деревянный дом, сложенный из толстенных стволов дерева. Я насчитал всего пять венцов, сложенного в лапу сруба, и несмотря на казалось бы малое их количество, сам дом выглядел огромным. Его скорее можно было назвать полутораэтажным, потому что высокая крыша, была снабжена парой окон, и скорее всего та часть тоже была жилой. Двор был достаточно обширным, справа находился большой сарай, открытый с одной стороны, в котором было видно сложенное в нем сено. За ним, у самого забора в дальней части двора, угадывалась уборная – крохотный домик из деревянных плах с небольшой островерхой крышей и дверью с любовно вырезанным на ней сердечком. Чуть в стороне стояла телега с деревянными колесами, а прямо напротив дома был виден сруб колодца с длинной слегой возле него. Похоже, что воду доставали с помощью, так называемого журавля, когда короткая часть слеги была утяжелена, каким-то грузом, а к другому концу прикреплена длинная цепь или веревка, на которой ведро опускалось в колодец. Весь двор был утоптан до каменного состояния, а в некоторых местах, видимо для прочности, вдобавок выложен плоскими известковыми плитами. Домик, возле которого я сейчас находился, скорее всего, служил в качестве бани. Почему я оказался в нем, а не жилом доме было не слишком понятно, но, впрочем, никто не мешал мне в этом разобраться.

Несколько придя в себя, и поняв, что достаточно твердо стою на ногах, решил дойти до дома. На глаза попались деревянные грабли и точно такие же вилы, сделанные из разветвленной ветви какого-то дерева, с тремя заостренными кончиками, прислонённые к стене домика, возле которого я находился. Последние я решил взять с собой, скорее в качестве дополнительной опоры, нежели средства обороны. Вряд ли после болезни, я мог бы отбиться от кого-то, когда еле стою на ногах. Останавливаясь после нескольких шагов и отдыхая, я добрел до резного крыльца дома, и после пары попыток, сумел подняться на довольно широкую деревянную террасу, огороженную перилами и резными балясинами и накрытую сверху легким навесом. Все было выполнено с таким мастерством и любовью, что я не переставал удивляться тому, кто все это сотворил. Дверь в дом, к моему удивлению, оказалась приоткрыта, и я, отворив ее по шире вошел в него, настолько громко обозначив свое присутствие, насколько это вообще было возможным в моем теперешнем состоянии. Вот только все это оказалось излишним. Дом был абсолютно пуст, если не считать мышей, которые попались мне на глаза, стоило мне переступить его порог. Здесь царил некоторый беспорядок, вызванный, скорее всего тем, что хозяев не было довольно давно, о чем говорил и толстый слой пыли, и приоткрытая дверь, благодаря чему, в доме побывали и другие звери, несколько крупнее домашних мышей. Кое-где были сброшены на пол тряпки, разворочена постель, имелся кое-какой другой беспорядок, который обычно возникает, если в доме держат собаку, позволяя ей слишком многое, или же оставляют без присмотра детей. Детей здесь не было, а вот мелкое зверье, похоже, побывало. Впрочем, судя по всему, это случилось достаточно давно, а сейчас от них оставались только многочисленные следы на пыльном полу. Пройдя по нескольким комнатам, их оказалось три, и заглянув наверх, куда вела широкая лестница, я вернулся к большой русской печи, стоящий в самой большой комнате, служащей, скорее всего и столовой, и кухней, и местом сбора всей семьи, которая обитала здесь до моего появления. Честно говоря, меня больше всего сейчас интересовала еда. В надежде найти чего-то съестное, я прошелся по всем полочкам, шкафчикам, чугункам и даже приоткрыл большой сундук, стоящий возле печи. Увы, ничего подобного я не нашел. Правда в прикрытом деревянной крышкой чугуне, стоящем на выгороженной плите, нашлось какое-то месиво, но последнее было настолько старым и заплесневевшим, что я не рискнул даже принюхаться к тому, чем же это являлось, когда было только что приготовлено. Чуть в стороне заметил, довольно большую крышку люка, ведущую, скорее всего в подпол, где обычно хранились запасы. Поняв, что ничего другого мне просто не светит, кое-как оторвал ее от пола, и откинул в сторону, что откликнулось во мне очередным головокружением. На мое счастье, обнаружилось, что вниз вела довольно широкая стационарная лестница, благодаря чему, я спокойно смог спуститься вниз. Здесь было темно, но у самого края лестницы, на небольшой полочке, выступающей из стены, обнаружил толстую оплывшую свечу, установленную на глиняном блюдце, и коробочку со спичками. Последние, правда, были несколько странного вида. Сами они были гораздо длиннее тех, к которым я привык, их головки были черного цвета, а на поверхности коробка были изображены какие-то иероглифы. Кроме того, я так нигде на коробочке и не нашел терки, о которую чиркают спичку, чтобы ее зажечь. Впрочем, оказалось достаточным провести ею по шероховатой поверхности коробки в первом попавшемся месте, как спичка загорелась, при этом светя несколько голубоватым пламенем и раскидывая вокруг себя мелкие искорки. Не став долго любоваться этим, я поднес пламя к фитилю огарка и зажег свечу. Спичку удалось потушить только после того, как я ее затоптал, бросив на землю. Как оказалось, дуть на нее было бесполезно.

Подвал был огромен. Раскинувшийся, как мне показалось на всю площадь дома, он вмещал в себе запасы, пожалуй, лет на десять безбедной жизни. Стоявшие в несколько рядов стеллажи, и лари, сделанные из дерева, хранили на своих полках всевозможную снедь. Здесь имелась мука, зерно, большое количество запечатанных глиняных кринок, больше десятка бочек и бочонков. Снизки чеснока, лука, сушеных грибов нескольких видов. В бочках лежали соленые огурцы, квашеная капуста, огромная бочка со свиным салом. В дальнем углу, находилась небольшая дверца, за которой имелся пологий спуск вниз, откуда ощутимо несло холодом. Похоже, здесь был устроен ледник, и наверняка там имелись запасы мяса.

В самом подвале было хоть и довольно холодно, но не настолько, чтобы замерзнуть, и к тому же, что особенно удивительно было совершенно сухо. Сырости не чувствовалось совсем, разве что присутствовал стойкий запах съестного. Достав из бочки огурчик, с удовольствием захрустел его, и попытался сообразить, что же именно стоит отсюда взять, чтобы хотя бы утолить свой первый голод. В этот момент, мне на глаза попались висящие чуть в стороне, колбасы. Последних было не так уж и много, но даже одно кольцо, было за радость. Уж теперь я точно не помру с голода, пока окончательно не пришел в себя и не в силах заниматься готовкой. Все же, если сало без хлеба есть не особенно удобно, то колбаса лишена этого недостатка. Сняв одно из колец, накинул его себе на шею и подхватив из бочки еще пару огурчиков, осторожно поднялся вверх по лестнице, не забыв затушить свечу, и оставить ее на том же месте, где и взял. Устроившись за столом, я не торопясь сгрыз взятую из погреба колбасу, вместе с огурчиками с каждым новым кусом, все больше приходя в себя, после долгого воздержания. Доев колбасу, поднялся на мансарду. Последняя была представлена одной огромной, достаточно светлой комнатой. С обеих сторон, на скат крыши, выходили пусть и не слишком большие окна, сквозь которые проникало достаточное количество света, и можно было разглядеть окрестности.

Вообще-то я сугубо городской житель, за всю свою жизнь если и выбирался на природу, то это происходило в довольно обжитых местах. С другой стороны, а где сейчас в Европейской части России остались нетронутые цивилизацией просторы, возможно, такие места и имеются, но я в них ни разу не был. Здесь же, судя по тому, что я увидел дом стоял в лесу. Пусть последний и не выглядел дремучем буреломом, но тем не менее был достаточно густым и могучим. Во всяком случае, прямо за забором, метрах в двадцати от него я разглядел огромное дерево, как бы ни в несколько обхватов толщиной. Да и окружающий лес говорил о том, что дом находится далеко не в Европейской части, а скорее где-то в Сибирских лесах.

В этот день, я уснул в доме, в мягкой и относительно чистой постели. Относительно потому, что в доме все же пахло мышами, и зверьем, которые за время отсутствия хозяев наводили здесь собственные порядки. Но зато перед сном, мне удалось растопить печь, и согреть целый чугун воды, которую я натаскал из колодца. После того, как она согрелась, я вынеся ее на крыльцо, разделся донага и с удовольствием помылся. Разумеется это была не полноценная баня, но я все равно почувствовал себя чистым.

На следующее утро, я проснулся более свежим, чем вчера. К тому же в доме обнаружился сундук, в котором оказались вещи, оказавшиеся как раз мне впору, и потому я сразу же после вчерашней помывки, переоделся в них. Теперь предстояло разобраться с тем, кто я есть и как здесь оказался. Найденное в одном из сундуков небольшое с ладонь зеркало, позволило в какой-то степени разглядеть свою физиономию. Сегодняшнее отражение сильно отличалось от того, к которому я привык, за последние почти семьдесят лет своей жизни. Все это, и дом, и окружающий его лес, и даже мое новое лицо наводило на определенные мысли, в которые хотелось бы верить. Но, с другой стороны, это могло быть и нечто иное. Как говорится: «Сон разума, порождает чудовищ». И кто знает, вполне возможет тот факт, что я сейчас нахожусь в коме, а все что меня окружает всего лишь игра помутненной фантазии. И даже щипки, которыми я попытался вызвать боль, тоже не являются доказательством. Уж если мозг способен создать такие живые картины, то и боль может восприниматься созданной им же. В общем, матрица, во всей ее красе. Впрочем, заниматься самокопанием совсем не хотелось, поэтому решив для себя, что мне выпал второй шанс, в виде переселения души в другое тело, решил остановиться на этой версии и не заниматься чепухой, а попытаться как-то свыкнуться с этим положением. Тем более, что вместе со всем этим, мне добавился огромный плюс. Судя по отражению, мне сейчас было никак не больше восемнадцати, ну пусть двадцати лет. И то я беру такую разницу только из-за того, что после перенесенной болезни выгляжу сейчас довольно уныло. С другой стороны, сегодня я чувствовал себя, гораздо лучше, и поэтому, позавтракав остатками колбасы, решил выйти за ворота, в надежде увидеть что-то и там, что могло бы навести меня на верную мысль о том, как я здесь оказался.

За воротами, шагах в пятидесяти ниже по склону, дом стоял на небольшом холме, оказалось небольшое поле, используемое в качестве огорода. Здесь я заметил, ботву репы, грядку огурцов и основательно поеденные грядки с капустой. Тут же выделялись попорченные морковные ряды, по краю росли кусты красной и черной смородины, а ниже, у ручья, протекающего у подножия холма, заметил заросли малины. На другой стороне от накатанной дороги, у самого леса, увидел ряд могил с восьмиконечными крестами прикрытыми голбцами - двускатными стоками. Из восьми могил, находящихся там, только четыре были опрятны и ухожены. Причем было сильно заметно, что эти четыре довольно старые. Хотя кресты имелись и на остальных, но было заметно, что другие четыре, были сделаны либо в спешке, либо из-за того, что на правильное захоронение, не хватило сил или времени. То есть отсыпка была не слишком аккуратной, кресты были вкопаны, не слишком ровно и не сориентированы согласно канонам. Последняя же могила, оказалась вообще не засыпанной, хотя на ее дне и находилась домовина, землей она была присыпана лишь настолько, чтобы ее не было слишком заметно. А видимо прошедший недавно дождь размыл землю, и гроб сейчас наполовину выступал из-под земли. Тут же у могилы, я увидел оставленную деревянную лопату, и что-то сидящее во мне заставило меня, засыпать могилу полностью, установить приготовленный крест, и даже прочесть молитву. Последнее удивило меня больше всего, потому что ни единой молитвы я никогда не учил и не знал. Тут же, слова сами лились из меня, взявшись непонятно откуда. Но зато, прочтя молитву и перекрестившись, я вдруг почувствовал такое облегчение, что нельзя выразить и словами. Чуть позже я поправил кресты и на остальных надгробиях, заодно коротко помолясь за упокой каждого погребенного здесь. Причем, каждый раз, читая молитву, я точно знал за кого говорятся эти слова, и до сих пор молчавшая во мне память, с каждым новым произнесенным словом, вспыхивала во мне ярким пламенем, рисуя лица, черты характеры и называя имена.

Уже возвращаясь обратно в дом, я вспомнил все. Понял, куда я попал, в чьем теле нахожусь, и что здесь произошло.

Глава 2

2.

Дом, стоящий на невысоком холме, начал строить мой еще прадед со своим старшим сыном, в 1837 году. Именно эта дата, оказалась вырезана на нижнем венце сруба, у самого входа в дом. В чем-то не сошелся он взглядами на жизнь с остальными мирянами, живущими в поселке верстах в двадцати от этого места, из-за чего, собрав свой нехитрый скарб, и семью погрузил все это в телегу и отправился искать лучшей доли. Место было выбрано с умыслом. Возвышающийся в лесу холм, с журчащим у его подножия ручейком понравился ему с первого взгляда. Колодец пришлось копать глубокий, зато каменное основание холма, давало возможность обойтись без фундамента, что сразу сокращало время работ почти вдвое. Правда после, все это встало в лишние проблемы, когда понадобился погреб, но и здесь был найден выход. Каменное основание оказалось известняком, который легко вырубался в плитняк, позже пошедший на подворье. Работы, конечно, оказалось много, но зато потом, во дворе никогда не было грязи. А лиственница, растущая по склонам холма, дала возможность хоть и с немалым трудом, но все же возвести отличный и крепкий дом, который должен был защитить от непогоды и всего остального большую и дружную семью. Все это заняло столько времени, что приходилось работать от темна, до темна, прерываясь только на сон и еду, но за лето основной сруб был возведен, и было где перезимовать. Остальное же делалось по возможности.

Что именно стало причиной переселения, сейчас, после долгих лет было не слишком ясно, но скорее всего прадед не сошелся в вопросах веры. Уже много позже я сам, вернее сказать, бывший владелец этого тела, посещал расположенный примерно в двадцати верстах от дома поселок староверов. Разница укладов была огромной. Если в нашей семье в первую очередь обращали внимание на благосостояние семьи, на то, чтобы хватало еды, все были обуты, одеты, чтобы в доме все было хорошо и в семье все были здоровы и радостны, то здесь, в поселке, в первую очередь молились господу. Нужно тебе сделать какое-то дело выдели время на молитву, а уж после принимайся за работу. Закончил, вновь помолись. Вот и получалось, что в то время, как у меня в семье работали на благо семьи, здесь заботились в первую очередь, как считалось, о собственной душе, а все остальное было второстепенным, и как бы не особенно важным. С одной стороны, видимо это и стало причиной, как я понимаю изгнания деда из поселка, с другой мы на нашем хуторе жили гораздо лучше и обеспеченнее любого жителя этой деревни. Что, несомненно, радовало, и в тоже время, вызывало некоторую зависть со стороны ближних родственников. Ведь, несмотря на то, что дед покинул общину, родственные связи остались на месте. И если мы старались посещать покинутую дедом деревню, только по необходимости, то родня приезжала к нам в любое время, и никогда не получала отказа от нашей семьи. Мужчины занимались охотой, женщины скотиной, огородом и повседневными делами, работа находилась всем. Раз или два в году запрягали лошадку, и отвозили добытые и выделанные шкурки зверей в ближайшее большое село, до которого было где-то около шестидесяти верст. Там сдав добычу, меняли ее на муку, соль, кое-какие другие продукты, патроны для ружья, порох, свинец, и одежду. Что интересно, в семье все были грамотны, умели читать, считать, писать. Правда все эти умения ограничивались Часословом, Евангелием и Каноном. С другой стороны работы было предостаточно, и потому убивать время за чтением было просто невместно. Разве что зимой, во время метелей, когда вся семья собиралась в комнате, дед доставал из сундука Часослов, и аккуратно смахнув с него несуществующую пылинку, укладывал книжицу на стол. После чего подзывался кто-то из детей, и начинались чтения. Все остальные усаживались вокруг стола и с удовольствием слушали истории, рассказывающие о житии святых, угодников и прочих ревнителей веры. В остальное время, дел хватало на всех, и потому было, в общем, не до этого. Дед хотя и отказался соблюдать все каноны веры, но все же продолжал следовать ее заветам, хотя и в несколько урезанном виде. Поэтому, молитва все же была обязательна. И хоть не по каждому чиху, но утром перед завтраком, и вечером перед сном, от нее не отказывались.

Беда пришла, откуда не ждали. Отец вернулся из последней поездки в село уже больным. Правда, перед отъездом домой, сельский фельдшер загрузил его порошками, которые, как он успел рассказать, следовало принимать несколько раз в день. Увы, если это, кому-то помогло, то только мне и то далеко не факт. Отца, похоронили на третий день после возвращения, следом за ним ушла из жизни младшая сестренка, а последней мать. Причем, при первых признаках болезни, каждый заболевший переходил жить в баню, которая использовалась в качестве изолятора. Что впрочем, не слишком помогло, а возможно даже и усугубило. Но подобный порядок был принят еще при жизни прадеда, и потому исполнялся неукоснительно. Именно поэтому, я и очнулся там, а не в доме. Я к тому времени, когда умерла мать, находился уже в полубреду, именно поэтому, хоть и смог опустить в могилу последний гроб, но засыпать его сил просто не оставалось.

Когда я очнулся от болезни, самым большим удивлением, помимо пустого дома, и, казалось бы, огромного хозяйства стало отсутствие любой скотинки. То есть, во дворе имелся сарай с сеном, за которым обнаружился загон для скота, у ворот находилась собачья будка, та же телега, говорила о том, что должна присутствовать лошадь, однако ничего этого здесь не имелось. И все это вызывало немалые вопросы. Но, тем не менее, ничего подобного не имелось, а моя память молчала обо всем этом, хотя что-то и говорило о том, что скотины в доме всегда было много. В той же конюшне еще оставаллись ароматы конского пота, в свинарнике царил некоторый беспорядок. Из-за того, что семья была больна с ежедневной уборкой всего этого были некоторые проблемы. Даже в курятнике по гнездам мне удалось разыскать несколько яиц, в то время, как в нем не оказалось ни единой курицы. Все это было несколько странным, но как такое произшло, я не мог вспомнить.

Сейчас, когда память более или менее вернулась ко мне, нужно было решить, что делать дальше. С одной стороны, даже если не заниматься хозяйством, имеющихся в доме запасов должно хватить очень надолго. Но жить отшельником, и заниматься обжираловкой, может кому-то и интересно, но точно не мне. Кстати, судя по вернувшейся ко мне памяти, мне на сегодняшний день исполнилось семнадцать лет. Видимо жизнь, и работа на свежем воздухе закалила это тело, и потому оно мне показалось несколько старше.

Кем я был в прошлой жизни? Обычным городским жителем, большую часть своей жизни, проработав шофером. Учитывая, что основные годы пришлись на СССР, следовательно, пришлось не только крутить баранку, но и заниматься ремонтом грузовика, освоить многие смежные специальности. В то время когда я только получил права, к людям относились благожелательно. И потому устроившись на работу механиком-водителем, человек прекрасно знал, что помимо вождения автомобиля, ему придется заниматься и ремонтом техники, который также будет оплачен. Со временем многое изненилось. Вначале сократили расценки и хотя должность осталась прежней, но зарплата значительно упала. А затем и вообще, в трудовой книжке появилась запись "шофер" но обязанностей по ремонту с тебя никто не снимал. Вот и получалось, что ремонт техники проходил за твой счет. В какой-то степени простой оплачивался, но по самым минимальным тарифам. Вот и выходило, что за то что раньше платило государство, теперь платил сам шофер.

В 1980 году, меня призвали в армию и после недолгой учебки переправили в Афганистан, все тем же водилой. Здесь пришлось и немного повоевать, и даже поваляться в госпитале с ранением предплечья и ожогами после того, как наш конвой был обстрелян на переходе в Кандагар. Правда, мне повезло, что все это произошло перед самым дембелем. Поэтому вначале меня отправили в госпиталь в Кабуле, а затем переправили в Термез, откуда и демобилизовали после лечения, вручив напоследок медаль «За боевые заслуги».

В чем они выражались, убей не знаю. С другой стороны подобную медаль вручали всем, кто прошел Афганистан, без особых залетов, но и ничего героического не совершил. Вроде, как и был на войне, но зацепил я ее самым краешком, о чем, в общем-то, и не жалею. Гораздо хуже было бы там и остаться. После демобилизации пытался встроиться в мирную жизнь. Хоть война и задела меня самым краем, можно сказать, похлопала по плечу, но там остались друзья, знакомые, сослуживцы, с которыми я провел почти два года своей молодости, и все это давило на меня тяжким грузом. В какой-то момент я сорвался, и влетел по драке за хулиганку. В итоге пришлось «отдать Родине» еще три года, отсидев в колонии общего режима по статье 206 УК УзССР За «Злостное хулиганство», то есть за то, что набил морду одному мужику, который домогался до моей подруги. Как оказалось, парень которому я разбил морду, оказался лейтенантом милиции, и в итоге виноватым оказался именно я, что, впрочем, немудрено в нашей стране, которая больше защищает насильников от тех, кто им противостоит. Особенно, если насильники носят погоны.

Дальше все было как обычно, отсидел, вернулся к мирной жизни, устроился шофёром, хотя и пришлось побегать, потому что после зоны не особенно горели желанием взять меня на работу, но знакомство в нашей стране решает любые вопросы, и вскоре я уже развозил по магазинам хлеб, работая в третьем автокомбинате.

Как оказалось начальник автокомбината лучший друг моего отца. Вообще-то работа в этом месте считалась очень выгодной, что в общем то и правильно, все-таки продукты хоть и были в свободной продаже, но многое приходилось именно доставать, поэтому со стороны устроиться в эту контору, было практически не реально, тем более имея за плечами статью. Пусть просто за хулиганство, но все же. Но здесь сыграло роль именно знакомство. И потому на многое закрыли глаза, но тут же предупредили о том, что малейшее нарушение с моей стороны, и я окажусь за воротами, и никакая «волосатая рука» мне не поможет. Впрочем, я ничего нарушать не собирался, более того уже через год вышел в передовики производства. В чем это выражалось, сказать трудно, с другой стороны, не отказывался ни от какой работы, задерживался допоздна, чтобы сделать какой-то ремонт на своем грузовике, посещал все субботники, и старался выполнять план. Кстати, вспомнилось, как меня принимали на работу. Виктор Степаныч начальник комбината и лучший друг отца, задал всего один вопрос:

- Ты как хочешь, чтобы заработать, или чтобы не было особых проблем?

- Разумеется, заработать – ответил я.

- Тогда, вот тебе газон – он хлопнул рукой по капоту ГАЗ-51 фургону с надписью «Хлеб» - ремонтируй и владей. Чтоб через три дня вышел в рейс.

- А если «без проблем»?

- Тогда вон «КрАЗ-самосвал» Машина почти новая, всего-то три года, как выпустили, но на ней только песок, щебень, ну и так по мелочи. То есть сто двадцать рублей в месяц, плюс квартальная премия и на этом все.

Я все же выбрал хлебовозку, хотя хлебный фургон, даже на первый взгляд представлял собой удручающее зрелище. Как оказалось, мало того, что автомобиль нуждался в ремонте, так еще и оказался частично разукомплектован, а любая запчасть, хоть и получаемая у кладовщика, требовала денег. То есть помимо того, что я ее официально выписал через контору, чтобы получить ее на складе, требовалось заплатить кладовщику, в противном случае очередь на получение могла затянуться на долгие месяцы. В итоге, я не вылезал из-под грузовика пять дней вместо трех, порой задерживаясь до темноты, и прихватив два выходных дня, но зато уже с понедельника я вышел в рейс. Конечно, это не значило, что я отремонтировал его идеально, но он хотя бы ездил. Поэтому приходилось каждый день задерживаться после работы, чтобы то что-то подрегулировать, то что-то поправить. Зато уже через месяц я себя чувствовал если не королем, то очень близким к этому. Казалось бы, в чем выгода от перевозки хлеба? Скажем с того же молока при долгой поездке сбивалось масло, и те, кто работал на молоковозах имели за смену, какое-то количество сливочного масла, помимо того, что из цистерны, никогда не сливали все молоко, и как минимум литров двадцать а то и больше оставалось водителю.

«Спиртовозы» вообще считались самыми высокооплачиваемыми водителями. Только за счет нормы боя, они получали столько, что можно было забыть об официальной зарплате. А что может дать обычный хлеб, который поштучно отгружают, и точно так же поштучно могут вернуть обратно, если вдруг окажется брак, или возврат по истечению срока годности. Ан нет, те же крошки, что скапливались на дне фургона, легко находили своего покупателя, просроченный хлеб, частенько отдавали мне без каких-либо накладных только для того, чтобы я избавился от него самостоятельно. Как оказалось магазину выгоднее отдать его мне, чем отвечать на вопросы, зачем было заказано такое количество хлеба, если не было возможности его продать. В итоге, как минимум три, а чаще пять рублей в день у меня появлялось.

Правда из того же трояка полтинник, приходилось отдавать завгару, столько же мастеру, в противном случае, тебе могли дать такое место для стоянки, что наутро ты бы не досчитался пары свеч в двигателе, или чего-то еще. В конце месяца, нужно был занести благодарность начальнику автокомбината, кладовщику, начальнику охраны и еще паре руководителей. Да те же сторожа на воротах и то требовали своей доли. Правда она ограничивалась свежтим батоном, или парой лепешек, но тем не менее отдавать их приходилось.

И это не считая того, что почти каждый встреченный тобой мент, старался найти причину тебя оштрафовать, или просто поиметь с тебя малую денежку. И вроде бы всем понемногу, но в итоге складывалась неплохая сумма. Но, несмотря на все эти подношения, работа здесь была выгодной, и за нее держались всеми конечностями и вдобавок вцепившись зубами. Почему? Да все просто. Обычно по итогам месяца, после всех подношений, даже на перевозке хлеба, что считалось самым низким заработком, лично тебе оставалось от пятидесяти рублей и более. Учитывая, что средняя зарплата была в три раза большей, согласитесь, это было очень выгодно. Во-вторых, с того момента, как я сел за руль, я ни разу не покупал хлеб. Просто брал то, что мне было нужно, выбирая самый свежий и абсолютно бесплатно. А, в-третьих, я мог купить в магазине любой продуктовый дефицит, который в нем имелся. Причем не только в тех магазинах, в которые я привозил хлеб, но и в любом другом. Каким образом становилось известно о том, что я свой, до сих пор не могу понять, но стоило мне зайти в магазин, как со мной тут же здоровались и спрашивали нужно ли мне то или другое. Правда, при этом частенько предлагали зайти с другой стороны гастронома, потому что порой отдавать, что-то в торговом зале было не слишком удобно, но зато такая возможность имелась, а в те годы это было очень большим подспорьем. Потому, что с каждым годом прилавки все больше и больше пустели, что в итоге привело к тому, что на витринах, где раньше выстраивали горы из банок сгущенного молока и садин, в холодильниках лежало несколько сортов колбасы и сыра, ближе к моей пенсии скромненько стояли банки с морской капустой, и килькой в томатном соусе. Все остальное если и имелось, то чаще распределялось между своими, из под прилавка.

Года через три я женился. Моей суженой оказалась девушка по имени Аня, работающая на хлебозаводе пекарем. От этого брака у меня родилось две дочери, старшую назвали Татьяной, в честь моей бабушки, а младшую Светланой, уж очень она была светлая, солнечная, вся в маму. Дочери выросли, обзавелись собственными семьями и, успели подарить нам внуков, в общем, все сложилось как нельзя лучше. Хотелось бы добавить к сказанному еще кое-что. Моя супруга оказалась из этнических немцев, которых во время войны эвакуировали с Поволжья в Узбекистан. Немецкий язык, она знала в совершенстве, поэтому с рождения старшей дочери, мы решили, что знание второго языка для наших детей не станет лишним. Тем более, что в школах этого времени преподавали не только английский язык, но можно было попасть и в группу с французским или немецким языками. И при желании вполне можно было договориться о том, в какой группе будет обучаться твоя дочь. И в семье, старались говорить, на обоих языках. В итоге помимо дочерей, к немецкому приобщился и я, и пусть на бытовом уровне, но тем не менее свободно понимал все что говорили на нем и сам мог вставить что-нибудь умное.

Каким образом я попал сюда, мне совершенно не известно. А главное я вроде бы и помню свою прошлую жизнь, но сказать конкретно какой день этой жизни был моим последним, не могу. Может это и к лучшему, все же, как мне кажется сохранять в памяти то, как ты умер, не слишком приятное воспоминание. Зато здесь впечатлений море, с того самого момента, как осознал себя здесь, так и впечатляюсь, по самое не могу. Вдобавок ко всем впечатлениям, оказалось, что сейчас в стране хоть и советская власть, но самое ее начало – 1925 год. Что это значит для меня лично? Насколько я помню историю, это разгар НЭПа, бандитизм, коллективизация еще не началась, но на зажиточных уже поглядывают с подозрением, называя их кулаками и предвкушая скорую расправу. Уголовники считаются пока еще чем-то схожими с революционерами, и к ним относятся более лояльно, нежели к бывшим дворянам, но тем не менее расселяют по лагерям и тюрьмам с большим удовольствием. Любое противодействие, или хотя бы подозрение в том, что ты против советской власти, считается проявлением контрреволюции, и карается незамедлительно. В лучшем случае отправкой в дом заключения - Домзак, так сейчас называется тюрьма, в худшем, расстрелом без суда и следствия. Последнее случается гораздо чаще.

Улицы городов и больших сел наводнены беспризорниками. Крестьян разоряют продразверсткой, хотя скоро ее должны заменить, на продналог. Но как я помню из истории, хрен редьки не слаще, и порой случались такие «перегибы», которые проще было назвать преступлениями, в результате которых крестьян раздевали буквально до нитки, только из-за того, что у кого-то вдруг обнаруживалась лишняя хрюшка, или лошадь. Правда, здесь в Сибири, вроде бы с этим попроще, посытнее. Но зато действует множество банд, и порой совсем непонятно, кто в данный момент находится у власти. Бывает так, что власть меняется несколько раз за сутки.

С деньгами, тоже не все хорошо. Хождение имеют и Совзнаки - выпушенные вместо царских рублей, и не вызывающие почти никакого доверия у населения. Одновременно с ними встречаются Керенки, Думские долговые билеты, и даже Царские рубли. Правда здесь больше расчитывают на деревенских лохов, стараясь вручить им подобную макулатуру, но тем не менее, кое-где ее еще принимают. Не так давно появились Червонцы. Данные банкноты вроде бы даже обеспечивались золотом, но как там происходит на самом деле, не совсем понятно. Да и особенного доверия Советская власть пока не заработала.

В общем, веселое время, и идти в народ, значит подвергать себя лишнему риску. С другой стороны и оставаться здесь риск ничуть не меньший, любая случайно заглянувшая на огонек банда, оставит после себя одни головешки, или же наоборот устроит здесь свое лежбище, что более вероятно. А почему бы и нет? Дом стоит на холме, окружён высоким частоколом, следовательно, любой посторонний будет заметен издалека. Поставь пару вышек, на них часовых, и покой обеспечен, да и лес кругом, всегда можно найти лазейку и смыться от греха подальше, если силы окажутся неравными. Зато, если застанут меня одного, наверняка или припашут, как мальчика на побегушках, а после еще и прибьют, просто на всякий пожарный. Так что сидеть здесь дальше нет никакого резона и надо уходить. Опять же куда идти? Если в то село, куда обычно ездили за покупками, то есть вероятность подхватить какую-нибудь болячку. Кто знает, что это было с отцом и всеми остальными. По всем признакам похоже на Испанку. Я ни разу не врач, и даже не проходил мимо, но когда-то читал об этой болезни. То, что я каким-то чудом выздоровел, еще ничего не значит. Вполне возможно, я занял это тело именно потому, что предыдущий владелец оказался обречен. А, следовательно, иммунитета, к этой заразе у меня может не оказаться. Да и вообще, я не уверен, что на Испанку вырабатывался иммунитет. Значит, идти в то село, не стоит. Другое село, или деревня, которую я знаю, это та, где живут староверы, откуда в свое время уехал мой прадед. Так-то отношения у нас были неплохими, но кто его знает, как все это обстоит сейчас. Тем более, что дядька, с которым отец ездил в то село, где подхватил свою болячку, как раз оттуда. Так что вполне возможно эпидемия добралась и туда. Поэтому меня вполне могут объявить сподвижником сатаны, только за то, что я выздоровел, особенно учитывая набожность тех селян. Самым же паршивым оказывается то, что в доме, кроме нескольких книг по вере, ничего нет. Даже самой завалящей карты, и то не наблюдается, хотя насколько я помню из рассказов отца и деда примерно в ста двадцати или чуть больше верстах от нас на юг должен находиться большой город, вот только его название чудесным образом вылетело у меня из головы. Толи я его напрочь забыл, толи его просто не называли, обозначая то место словом – Город, и этим ограничиваясь. Хотя и оставаться в том городе, тоже нет особенного резона. Мой сегодняшний возраст вполне позволит новой власти забрить меня в ряды «непобедимой и легендарной» и пустить на «пушечное мясо» в борьбе с инакомыслящими. Относясь сам в какой-то степени к ним, нет совершенно никакого желания сражаться непонятно за что. Поэтому наилучшим выбором будет, наверное, все же уход за пределы страны. Не думаю, что там лучше, да и никто не ждет меня там с распростертыми объятиями, но надеюсь все же поспокойнее, чем здесь. Хорошо бы еще найти место, где говорят по-русски. Ближайшее, насколько я помню должно находиться в Харбине. Русском островке на окраине Китая. Последний правда должен просуществовать очень недолго, но хотя бы лет на десять я смог бы найти там приют, а дальше будет видно. И потому уже со следующего дня, начал собираться в дорогу.

Глава 3

3.

Плохо было то, что, живя здесь на хуторе, никто из родителей не обеспокоился никакими документами. Здесь-то понятно, они не особенно нужны, а вот там, в селе, а тем более в городе, наверняка могут понадобиться. Разумеется, я перерыл все сундуки, отодвинул все образа, постарался добраться везде, куда обычно кладут подобные вещи, но увы, единственный документ, который я смог разыскать, говорил о том, что последний выдан Пантелею Сидоровичу Волкову, уроженцу села Нижний Вилюй 1793 года рождения. Принадлежащий, судя по всему, моему прадеду. Даже если взять его с собою, вряд ли кто-то поверит, что я так хорошо сохранился. Больше никаких бумаг не нашлось. То есть абсолютно никаких, за исключением небольшого карманного Евангелия, и тех книг, что стояли на одной из полок, под образами, по которым я учился читать. Правда нашлись советские деньги в количестве пяти тысяч совзнаков, и пяти червонцев. С одной стороны, вроде бы и немного, но где-то я читал, что средняя зарплата в это время как раз укладывалась в эти суммы, поэтому, решил взять их с собой.

Плохо, что не было хлеба. Мука, разумеется, присутствовала, но мне хоть и досталась память предшественника, как делать из нее хлеб он просто не знал, да и учитывая его возраст на сегодняшний день это было нормальным. Я, конечно, попытался, что-то сообразить, намешал часть муки с водой, добавил туда чуточку соли, пару найденных в курятнике яиц, раскатал в лепешки и попытался запечь. Ну, что-то напоминающее толстый лаваш, местами не пропеченный у меня в итоге, получился. Мне даже понравилось. В прошлой жизни я этим просто не занимался никогда. Да и имея жену пекаря, даже не задумывался об этом. Но, так или иначе, что-то похожее на хлеб у меня получилось. Во всяком случае, большого отторжения эти лепешки не вызывали. В нижнем погребе, который действительно оказался ледником, нашел висящую на крюке тушу коровы. Именно тогда я и вспомнил, что ее зарезали как раз перед поездкой отца на рынок. Буренка была уже старой, и молока у нее не было, поэтому и было решено зарезать ее на мясо, а отец должен был купить и привести молодую, по возможности нетель. Но как видно не срослось.

В тот же момент вспомнилось и о том, что в закуте, в дальнем конце двора жила пара свиней, там же обитали куры в количестве двадцати штук, а у отца имелся молодой мерин, приобретенный в позапрошлом году. Единственное о чем не помнилось совершенно, так это о собаке, зато вспомнилась недовольная рожа дядьки Прохора, и его злое ворчание:

- Они тут захворали, мать их, а мне на два дома разорваться? Вот уж, хер тебе Марфуша, теперь ты за мной побегаешь, ежели доживешь. Но хоть скотину сохраню, все польза от тебя…

И картинка показывающая, как чем-то недовольный двоюродный дядька закидывает на свою телегу мешки с кудахтающими в них курами, что-то еще выносит из дома, а двое его сыновей, помахивая прутиками гонят наших свиней за ворота. Я в то время уже находился в полубреду. И потому воспринимал все это с некоторой отстраненностью. Зато сейчас картинка всплыла во всей своей красе, ясно показывая, кто свел со двора всю скотину, и вынес из дома что-то еще, видимо особенно ценное.

Отрезав у висящей на крюке туши с задней ноги мяса, порезал его мелкими кусочками и зажарил на свежем свином сале, получилось своего рода рагу, которое можно было взять с собою в дорогу, и которое должно неплохо храниться как минимум с неделю. Сложил его в небольшую крынку и прикрыв деревянной крышечкой сунул в заплечный мешок, туда же пошла небольшая железная кружка, приготовленные мною лепешки, несколько луковиц, три варёных яйца, из найденых в курятнике, небольшой мешочек соли, мешочек чая, спички, полотенце, пара исподнего и новые портянки. Снаружи привязал небольшой котелок, годный и для приготовления пищи и просто вскипятить воду на чай. На отцовской половине нашелся удобный кожаный пояс с патронташем, на два десятка зарядов, притороченный к нему охотничий нож, годный на все случаи жизни, берданка, оставшаяся еще от деда, и кожушок из овечьей шкуры мехом внутрь. Толстые ватные штаны, и почти новенькие яловые сапоги, оставшиеся от отца. Тот хоть и был много старше меня, но размеры обуви были одинаковы. На голову пошел треух. Хотя на дворе и была середина лета, но ночами было прохладно, а идти предстояло долго. Последний раз перекрестился на образа, прочел молитву, и плотно прикрыв за собой двери, вышел на крыльцо. Спустившись на землю двора, дошел до сарая, в котором отец хранил инструмент, взял небольшой походный топорик, который сунул себе за пояс, испил на прощание водицы из нашего колодца и вышел за ворота. Вновь перекрестившись, спустился до погоста, где постоял возле могилок, мысленно прощаясь со всеми, кто нашел здесь свой последний приют и выйдя на тропу, пошел навстречу новой жизни.

Как оказалось, "новая жизнь" тоже не сидела на месте и встретила меня, буквально через десяток шагов. Причем в таком месте, откуда я сбежать не мог при любом раскладе. Слева от меня находился семейный огород, где было просто негде укрыться, справа небольшой пустырь, за которым находился погост, а дальше лес. Конечно, если бы отряд, встретившийся мне, шел пешком, я бы не раздумывая бросился к лесу, и возможно даже сумел бы убежать, но «новая жизнь» в лице отряда красноармейцев, как оказалось, была на лошадях, и едва заметив меня, двое тут же пустились вскачь, и через мгновение, уже находились подле меня.

В итоге, оказалось, что я первейший враг народа, кулак, недобитая контра, и что-то там еще. Так или иначе, мне не дали сказать даже слова, а просто сняли с меня всю амуницию, отобрали ружье, раздели почти до исподнего и связали руки. Я, конечно, пытался, что-то возразить, хотел сказать, что направлялся именно в село, но меня просто никто не слушал, и вообще складывалось впечатление, что отряд сюда ехал целенаправленно. Все говорило о том, что его командование знало и об этом доме, и о болезни отца, и о том, что здесь еще оставался я, а сам дом содержал в себе много «вкусного и полезного». Во всяком случае, после того, как меня закрыли в бане, из которой правда предварительно выгребли все шкуры, которые там находились, отряд вольготно расположился на подворье, и принялся обжираться моими припасами, предварительно отправив куда-то пару человек. Обжираловка вскоре плавно перешла в повальную пьянку. И уже к вечеру, находящиеся на подворье люди больше напоминали какую-то банду, отмечающую удачный налет, и вовсю горланящую песни. Песни, правда были все же революционные, этого было не отнять.

Ближе к темноте, один из красноармейцев, принес мне четвертинку черного хлеба и какую-то баланду в глиняной миске. Единственное достоинство этого варева состояло в том, что оно было горячее. Впрочем, выбирать не приходилось, а само варево было зачерпнуто из общего котла, поэтому я съел все что дали. Правда, удивился про себя, почему приготовили подобное месиво, в то время как погреб был забит качественными продуктами. Впрочем, последнее уже меня не касалось, а нарываться просто не хотелось. Хотя мои руки и были развязаны, выбраться из бани не было возможности. Это только в кино «неуловимые мстители» могли протиснуться через трубу с помощью колодезного журавля, а на самом деле, трубы в бане делают довольно узкими, чтобы сквозь них не уходило тепло, окошечко тоже было довольно маленьким и к тому же находилось возле двери. А вот дверь, мало того, что была плотно прикрыта и подперта поленом, так возле нее вдобавок постоянно находился кто-то из красноармейцев. И даже на просьбу вывести меня, чтобы оправиться, ответ был отрицательный.

- Оправляйся прямо там, все равно сюда уже не вернёшься, - было сказано мне, и на том разговор завершился.

Впрочем, это было и так ясно, не понятно было только что ждет меня дальше. А дальше было все интереснее и интереснее. К вечеру следующего дня, на подворье заехало десяток телег, и солдатики принялись опустошать дом, вынося из него все, до чего могли дотянуться. Первым делом были загружены продукты из подвала, причем, почему-то никого не волновало то, что за время пути туша коровы может банально протухнуть, и было бы гораздо умнее и правильнее съесть ее прямо сейчас, нежели тащить в село. Так нет же, ее закинули на телегу, прикрыли рогожей, а сверху навалили еще всякого барахла и отволокли телегу в сторону, видимо решив переночевать здесь. За всем этим я наблюдал через окошко и дивился человеческой тупости. Дом очистили до последней нитки, забрав из него все, даже выгребли из сарая прошлогоднее, и местами подопревшее сено. После того, как все телеги выехали за ворота, меня вновь связали и посадили в одну из телег, а дом, который исправно служил моей семье почти сотню лет, просто подпалили. И еще некоторое время стояли под бугром, наблюдая за тем, как он разгорается. И лишь убедившись в том, что пламя сожрет его до основания, был отдан приказ, и кавалькада телег, выехав на тропку, ведущую в сторону села, покинула это место.

Последнее, что мне запомнилось перед самым отъездом, так это бегающий от телеги к телеги дядька Прохор хватающий за рукав командира отряда и причитающий:

- Да как же так-то… Ведь мы же, вы же. Да что же тепереча-то… Ведь я же всей душой…

Тут же пришли на ум распеваемые вчера песни, особенно строки Интернационала говорящие: "...Весь мир насилья мы разрушим, до основанья, а затем...". Что ж, разрушать уже научились, ломать, как говорится не строить. Заодно обломали "лучшие чувства" дядьки Прохора, который судя по всему и привел сюда отряд, расчитывая, что дом, пусть и без запасов достанется ему.

…Как там высказался Вицин в «Кавказской пленнице»: - "Да здравствует советский суд - самый гуманный суд в мире!". Примерно это же хотелось сказать и мне. Вы не поверите, но меня оправдали. Там была достаточно сложная формулировка, судьи, как и адвокаты, могут завернуть такое, что после приходится продираться сквозь сказанное, не в силах уловить суть произнесенного. Но вроде бы, за недостаточностью улик, и молодого возраста я был признан невиновным в укрытии от Советской власти продуктов питания и средств сельскохозяйственного производства. Какие средства они там умудрились найти не знаю, разве что отнесли к ним нашу древнюю берданку, и деревянные вилы. Кстати об одежде, мебели и тех же пяти тысячах рублях и нескольких червонцах, суд благоразумно смолчал, правда при этом сам судья красовался в меховой жилетке, которую совсем недавно носил мой отец, и в которой я сам собирался идти в село, но тут уж ничего не поделаешь. Итак, я оправдан, хоть и остался практически голым. Правда перед судом мне дали кое-какие обноски, и сейчас я выглядел, как настоящий крестьянин, в домотканых портках, рубахе навыпуск подпоясанный веревкой и грубых лыковых лаптях с обмотками, но хоть что-то, иначе остался бы босиком. Конечно, уважения к новой власти все это не прибавило, зато в памяти отложилось. Как оказалось, этим приговором суд закончен не был, судья же между тем продолжал:

- …Но ввиду того, что подсудимый Михайло Федорович Волков, все же является родным сыном умершего ныне Федора Волкова, который и был признан судом противником советской власти, и который поддерживал своими деяниями контрреволюционную деятельность в виде снабжения товарами и продуктами действующие в округе банды, согласно статье № 13 «Основных начал уголовного законодательства СССР и союзных республик» в редакции 1924 года, он признается социально опасным элементом, и подлежит высылке из пределов села Хитрые Караси входящего в состав Еловской волости Красноярского уезда. Без права возвращения в течении пяти лет. В связи с этим местному органу милиции предлагается посадить подсудимого на первый, проходящий через станцию села Хитрые Караси поезд и отправить за пределы губернии. Суд объявляю закрытым.

Кулак, грохнувшийся о стол, заменил судье молоток.

В итоге, хоть я как бы и оказался свободным, но пока еще находился под стражей, которая, недолго думая сопроводила меня до местной станции железной дороги и просто засунула в первую, попавшуюся свободную «теплушку» закрыв входные двери снаружи, и даже не вспомнив о том, что я голоден. Хорошо хоть по пути попался колодец, и мне позволили утолить жажду. Осталось только надеяться на то, что на ближайшей станции все же проверят этот вагон, и я не успею помереть здесь от голода.

Чуть раньше, в этом вагоне, видимо перевозили лошадей, потому что весь пол был устлан соломой с вкраплениями в виде лошадиного навоза. Выбрав местечко по чище, сгреб туда соломы, и устроился в уголке, поджидая, когда состав тронется, что вскоре и произошло. При этом состав, как оказалось, пошел на восток, что было мне только на руку. Осталось только как-то дотянуться до окошка, находящегося под самой крышей вагона, и покинуть столь уютное место, выделенное мне доблестной милицией. В этом мне помогла небольшая слега, сохранившаяся в вагоне, и служащая в качестве ограждения. После нескольких попыток, зацепиться за край оконного проема мне все-таки удалось, остальное оказалось довольно простым. И вот уже вскоре, я оказался на крыше вагона, с которой довольно просто получилось спуститься вниз на тормозную площадку. Зачем? Да все просто, вдруг вспомнилось о том, что где-то неподалеку отсюда, имеется охотничья избушка, принадлежащая нашей семье, где я вполне смогу на некоторое время остановиться, запастись пусть не совсем новыми, но необходимыми вещами и продуктами, да и вообще оставлять все это кому-то было бы в корне неправильным. И не надо смеяться над моими словами. Память бывшего владельца этого тела всплывает фрагментами. Многое из того, что он знал, для меня все еще скрыто. И то, что в памяти всплыло воспоминание о том, что неподалеку отсюда имеется охотничья заимка, для меня оказалось очередным откровением. Вот и сейчас, я находился на площадке движущегося вагона, вглядываясь в проплывающий мимо меня лес, в поиске приметы, известной мне исходя из нарисовавшейся в сознании картинки, с причудливым куском скалы, и растущей возле него кривой березы. Даже если последняя окажется по какой-то причине срубленной, имеются еще пара примет, в общем, надеюсь, это место не будет мною пропущено. Так оно и оказалось, к тому же состав слегка замедлился, делая поворот, и я вполне благополучно спрыгнул с подножки. Пройдя по лесу около версты, уже собирался выйти на полянку, как заметил дымок, поднимающийся из печной трубы. В принципе ничего особенного в том не было. Избушка и предназначалась для того, чтобы забредший сюда охотник, или какой другой человек, мог отдохнуть, подкрепиться оставленными в доме продуктами, ну и при необходимости поправить свою одежку. Все это, разумеется, так, вот только соваться в дом, не зная, кто там сейчас находится, могло быль опрометчивым поступком. Там мог оказаться и простой охотник, или, например тот же беглый каторжник. И если с первым можно было вполне разойтись краями, то последствия встречи со вторым были непредсказуемы. К тому же оружия в данный момент у меня не имелось, и нечем было даже защититься. Впрочем, с последним вопрос решился достаточно быстро. Увесистая палка, подобранная неподалеку, вполне могла заменить дубинку. Против огнестрела, конечно, это не пляшет, но как оружие ближнего боя, вполне подходит. Во всяком случае, хочется на это надеяться.

Затаившись на краю поляны, я попытался по оставленным возле домика следам понять, кто именно сейчас там находится. Разваленный штабель дров, какой-то мусор у входа, говорили скорее о том, что тот, кто находился внутри, более похож на какого-то бродягу, или скорее беглого каторжника. Если бы это был охотник, ничего подобного бы я не увидел. Не принято здесь такое поведение. Поэтому обойдя по краю полянки вокруг домика, я осторожно вышел из леса и подкрался к стене избушки. Здесь под самой крышей имелся небольшой продух. Вроде, как и окошко, но совсем небольшое, вылезти из него невозможно, разве что ребенку, но с другой стороны, оно выходит на юг, что обеспечивает в комнатке какое-то освещение днем, и позволяет поступать внутрь свежему воздуху. Зимой или в отсутствие постояльцев, оно просто затыкается специально вырезанным бревнышком, а щели забиваются мхом или ветошью. Сейчас, оно было открыто, и это позволило мне услышать, что происходит внутри дома. Кто-то находящийся там, шлепал босыми ногами по половицам, и что-то бурчал вполголоса, разговаривая толи сам с собою, толи с кем-то еще, хотя второго голоса слышно не было. Голос был довольно грубым и хриплым, кроме того, находящийся там мужик, время от времени тяжело кашлял, порой заходясь в нем почти на минуту. Из продуха, доносились не слишком приятные запахи грязного тела, давно не стираных портянок, и какого-то варева. Похоже, находящийся там мужик, что-то готовил на печи, воспользовавшись имеющимися там продуктами. Нужно было решать, как поступить дальше, и в этот момент я вполне разобрал его слова. Судя по ним, в домике он был не один, и это все усложняло. Впрочем, судя по ответу, второй или был ранен, или болен, потому как после того, как первый сказал, что выйдет из комнаты, чтобы облегчиться, второй голос, с трудом произнес:

- Иди уже. – И зашелся в долгом кашле.

Все это время, во мне, как бы боролись два человека. Один во весь голос кричал о том, что это подстава, указывая на беспорядок возле избушки, вьющийся из трубы дымок, и просто плохое предчувствие. Другой, как бы пожимал плечами и не находил во всем этом, ничего особенного. Мол, бывает, зашли двое бродяг, один из которых тяжело болен. А то, что разбросали поленницу и наследили, так ведь каторжники, да и живут по своим понятиям. С одной стороны, я прожил достаточно долгую жизнь и приобрел кое-какой опыт, но с другой стороны мое второе «я», тоже имело опыт таежника, и вполне возможно в данный момент это было важнее. И я решил довериться именно ему. И поэтому, как только я услышал скрип прикрытой двери, означающий, что один из мужиков покинул избушку, я тут же вытянувшись во весь рост, попытался заглянуть в комнатку, чтобы посмотреть, что там происходит, и оценить обстановку.

Дальнейшие события развились столь резко, что я просто не успел, что-либо предпринять.

Стоило мне заглянуть в проем, как я уткнулся в наведенные на меня стволы охотничьего ружья, при этом, я лишь успел заметить взведенные курки, как сзади раздался какой-то звук, и меня тотчас схватили за руки и повалили на землю. И как бы я не дергался, ничего из этого не вышло.

Уже через минуту, я увидел, как из избушки выходит один из командиров того отряда, что пленил меня с неделю назад, а чуть в стороне заметил лицо двоюродного брата отца промелькнувшее за небольшой пристройкой, куда обычно привязывали лошадь. Все, сразу же встало на место. Стало понятно, кто именно навел отряд на наше родовое гнездо, и кто показал расположение охотничьей заимки в лесу. Единственное, что никак не укладывалось в сознании, так это причина, из-за чего он, оказался так зол на мою семью, что решился на подобный поступок.

Зато я выслушал много лестного в отношении себя самого, правда, уже от одного из командиров отряда. По его словам, он ничуточки не сомневался в том, что я обязательно наведаюсь именно сюда. И его слова якобы подтверждала находка в виде мешочка с золотым песком, который сейчас стоял на столе. Где именно он его нашел, я так и не понял. Насколько я знал, отец хоть и занимался иногда золотодобычей, но это было достаточно редко, и о месте, где он хранил добытый песок, я не знал. Впрочем, мои знания не были никому интересны. Меня просто связали, бросили поперек седла и вскоре я вновь оказался в местном зале суда, где мне, на этот раз выписали пять лет лишения свободы с пребыванием в одном из исправительно-трудовых лагерей.

Еще следуя обратно в Хитрые Караси, удалось узнать причину, по которой родной вроде бы человек, принес столько бед на мою голову. Дядька, в общем-то, и не скрывал этого, более того, просто мечтая донести до меня сведения о том, как долго он терпел все это время, копил свою месть, не только в отношении отца, но и меня с сестрой. Как оказалось, причина, довольно банальна. Просто моя здешняя мать, Марфа Ильинична, будучи практически сиротой, при живой бабушке, в свое время, отдала предпочтение моему отцу, а не ему. Именно это и породило его злобу, и желание отомстить. Похоже, он был просто помешан на своей мести, потому что все это время, находился рядом с нами, считаясь чуть ли не лучшим другом отца.

Состоявшийся вскоре суд, в лице местного судьи, на этот раз чуть ли не с порога объявил приговор о том, что из-за моего нарушения, вынесенного им приговора, согласно какой-то там статьи, или уложения, мне объявляется наказание, в виде пяти лет лагерей. А имя ввиду ранее вынесенное постановление, отбывать наказание мне придется в Иркутской губернии. На этом все и завершилось. Правда перед этим, наверное, чтобы показать некоторое соблюдение законности, судья некоторое время допрашивал меня, интересуясь тем, где именно отец мыл золото, и почему я не рассказал об этом на предыдущем заседании. Тогда-то в моей голове и возникла идея, хоть как-то отомстить дядьке. Ведь фактически благодаря ему все это и произошло. Именно он, увидев, что отец чем-то заразился, постарался свести со двора всю скотину, основательно покопался в вещах, выбирая из них что-то ценное, в то время, когда в живых оставалась только моя мать, а сам я уже находился в полубреду. И похоже, мечтал стать собственником нашего дома, после того, как отряд вынес из него все , что было ценного в нем. Именно поэтому он и суетился бегая между комиссарами, и пытаясь донести свою мысль о том, что дом сжигать не нужно, и что он так рассчитывал получить его для себя. Похоже, никто его слушать просто не захотел. Наверное, именно поэтому, его злоба переполнила чашу его мести и он сдал и нашу охотничью избушку. Все по русской поговорке: «Сгорел сарай, гори и хата!»

И вот здесь-то я и вставил свои пять копеек. Не знаю, услышали ли меня, или все это осталось очередным сотрясением воздуха, но на вопрос судьи, на каком именно ручье отец мыл обнаруженное в избушке золото? Я постарался правдиво ответить, что был совершенно не курсе этого, потому что отец доверял только своему двоюродному брату Прохору Любашину, а меня считал еще слишком молодым для этого. Поэтому, я хоть и знал, что иногда это происходит, но о конкретном месте добычи золотого песка, знали только отец и дядя.

Глава 4

4.

Продуваемый всеми ветрами деревянный барак, сбитый из неошкуренного горбыля, грубые занозистые нары, постелью на которых служила охапка соломы, при условии, что ты успел ее урвать, и то, что было надето на тебе в момент ареста. Ни о какой робе, или теплой одежде, речи и не шло. Точнее говоря, что-то такое обещалось с приходом зимы, но обещанного как говорят, ждут три года, а после забывают. Тем более, если это касается зэка, а в качестве руководства выступает советская власть. В будущем разумеется все иначе, но и произойдет все это скорее из-за влияния западкых крикунов, вещающих на весь мир о том, какие ужасы творятся в советских тюрьмах.

Зато почти каждое утро начиналось с митинга, на котором один из комиссаров, возглавляющих это учреждение, напутствовал нас на ударный труд, рассказывая, как страдает наша любимая Родина, и что именно мы должны изо всех сил стараться и своим ударным трудом доказать, что встали на путь исправления. И какие усилия прилагает наше начальство, чтобы добыть таким дармоедам, как мы дополнительные продукты питания и все остальное. В чем заключалось «все остальное» наверное, знало только начальство, а дополнительные продукты, приходилось добывать самому, и это чаще всего были лесные ягоды. Зато уже через неделю, я выучил все лозунги произносимые тем или иным комиссаром, и даже наверное готов был поработать предсказателем, заранее зная, какими будут следующие слова. Хотя похоже не я один. Довольно часто замечал стоящего подле меня доходягу, постоянно шевелящего губами в момет произнесения речей комиссаром. Однажды попробовал понять что-же такого он шепчет, и с удивлением понял, что тот посвторяет слова выступающего, да еще и материт его иногда, когда тот забывает сказать что-то важное.

Кормили, нас примерно, так же как и одевали. То есть давали дважды в день, утром и вечером, некое месиво, в виде разваренной до полужидкого состояния смеси, состоящей из неочищенного картофеля, бурака, капусты, и еще каких-то овощей, разлитое по железным мискам. О том, что в природе существует мясо, как-то не вспоминалось. Наверное считалось, что последнее является непозволительной роскошью для таких как я. В придачу, утором полагалась краюха ржаного хлеба, испеченного пополам с отрубями и лебедой, грамм на четыреста, которую предлагалось или съесть сразу, запив оный поданным варевом, или можно было оставить на потом, и сжевать ближе к полудню, когда, давали какое-то время на обед, или скорее перекур, потому что обеда не полагалось. Песочек или легкий привкус землицы, шел в качестве специй. Впрочем, перебирать было себе дороже, поэтому приходилось, есть и радоваться тому, что дают хотя бы это. Хлебушек, тут же заворачивался в относительно чистую тряпицу, и укладывался запазуху, чтобы потом, во время обеденного перекура, быть съеденным, в прикуску с тем, что удалось собрать во время работы. Работали-то в тайге, а здесь и ягодок можно подсобрать, и грибочков. В общем с голоду не умрешь, хотя с каждым разом добывать дополнительное пропитание становилось все труднее. Работать приходилось много, чего совсем не хотели делать представители воровской шоблы, которые в первую очеред по приходу на делянку, разбегались в поисках тех же ягод или грибов. Из-за этого даже пару раз происходили драки. Стоило кому-то не из их компании найти что-то вкусное, как его сразу же оттесняли от этого места, а если тот сопротивлялся, то и избивали. Я пока как-то оказывался вне, подобных разборок, но чувствовал, что скоро, подобное коснется и меня.

Вечером выдавали вновь то же самое варево, что и утром, возможно даже с утра и оставшееся, но слегка разогретое. И если кто-то думает что, простой советский зэка прохлаждался в бараке, то жестоко ошибается. Большую часть светового дня, приходилось валить лес, обрубать сучки и стаскивать бревна к реке Иркут, по которой он и будет сплавляться вниз. Да, и лагерь располагался примерно в двухстах верстах от Иркутска, и до ближайшего места, где можно было встретить свободного человека, было примерно такое же расстояние, только в другую сторону. Если, разумеется не считать поселка, в котором были расквартированы красноармейцы, охраняющие нас и само начальство. Лагерь, находился на его окраине и был огражден высоким частоколом, совсем как когда-то вотчина моих родителей, но в отлиции от нее поверх заостренных бревен была проложена еще и колючая проволока, в несколько рядов. Кто-то из комиссаров, называл ее проволокой "Константина" ссылаясь на то, что подобное изделие было изобретено в период правления одного из императоров. Когда-то в будущем видел, на каком-то видео, как извивался попавший в нее человек, путаясь выбраться из нее. Даже если в итоге тебе помогут это сделать, ощущения будут непередаваемые. Поэтому рисковать перебираясь через нее для побега, я бы уж точно не стал.

Может я в чем-то, и ошибаюсь, но несколько мужиков, оказавшись местными жителями, попавшими сюда, за какие-то провинности, утверждали что до ближайшей деревни отсюда, как минимум сорок верст по тайге. В принципе я в это верю, потому что нас доставили сюда на барже по Иркуту, а плыли мы три дня. Учитывая невысокую скорость баржи идущей вверх по течению, получается даже несколько больше. Вдобавок ко всему, ни единого поселка по берегам реки за время плавания я так и не заметил.

Работать начинали с рассвета, получая утреннюю пайку с первыми лучами солнца, а возвращались в бараки затемно. И сил оставалось только на то, чтобы рухнуть на шконку и тут же уснуть мертвым сном.

Все указывало на то, что задерживаться здесь, нет никакого смысла, и чем быстрее я сделаю ноги, тем лучше будет в первую очередь именно для меня. Тем более, что лето подходило к концу, вскоре начнутся дожди, затем выпадет снег, и рассказ на этом можно будет завершить. Тайга, разумеется, сможет прокормить и зимой, но сейчас это сделать гораздо легче. И потому, я тихо, стараясь особенно не афишировать свои действия, готовился к побегу.

Из "боевого оружия", которое мне досталось по распределению работ, был именно топор. Можно сказать повезло, а уж когда я показал мастер класс, по освобождению бревен от сучков, никаких возражений у начальства не осталось. Правда, к концу рабочего дня, руки отваливались от монотонной и тяжелой работы, топор приходилось вечерами сдавать в начальству, а поутру получать обратно, но это было не самым худшим требованием. В казарме, довольно часто случались драки, а при наличии топора, последние грозились перейти во что-то более кровавое, хотя хватало и обычных заточек. Последние могли делаться из чего угодно, начиная от какой-либо щепки с острым концом, и заканчивая ржавым гвоздем, вытащенным из стены барака, и превращенным в колющее оружие. И поверьте, они не оставались без дела. Как минимум раз в неделю, а то и чаще, очередного бедолагу, раздетого до последней нитки выволакивали из барака, скидывая его бездыханное тело в выгребную яму на окраине лагеря. Причиной последнего могло стать что угодно, начиная от косого взгляда, и заканчивая завистью по поводу того, что у последнего оказалась одёжка получше твоей. Конечно же после подобного происшествия устраивались повльные обыски и допросы, но большой пользы они не приносили. Та же острая щепка в глазах начальства никак не могла служить оружием убийства, а ржавый гвоздь просто вбивался в землю, и если не знаешь о том, найти его было невозможно. Конечно первое время находились "особо честные" указывающие на тех кто прибил очередного беднягу, и тогда кого-то наказывали. Но как правило уже на следующее утро "честный" просто не просыпался "умирая во сне".

Меня не трогали, скорее всего из-за того, что уголовники тоже не собирались оставаться здесь на зиму. Несколько раз, ко мне уже с предложением совершить побег в их компании. Но я всячески отказывался, сетуя на то, что слишком молод, совсем не знаю тайгу, и боюсь в ней пропасть. Впрочем, было и так понятно, что все подобные предложения были рассчитаны на то, что взять с собой барашка, который пойдет своими ногами, и которого по нужде, можно просто съесть. При этом никто особенно не заморачивался на грех связанный с каннибализмом, главное было выжить, а все остальное со временем забудется.

Побег удалось совершить совершенно случайно. Просто из леса вдруг вышел огромный медведь, и недолго думая напал на красноармейцев, которые, обычно сбивались в кучку, и сидели у костра, травя байки. Вполне возможно, что именно они его и спровоцировали на нападление. А тут получилось все очень неожиданно, и предпринять что-то радикальное, не удалось. Просто в какой-то момент я оглянулся на шум, творящийся позади меня, и увидел, как на охрану прет вставший на дыбы «тезка». При этом один из красноармейцев, уже лежал бездыханный в луже крови, а другой упорно колол медведя штыком винтовки, вместо того, чтобы расстрелять бедного Михайлу Потапыча из нее. Причем колол как-то неуверенно, больше разъяряя зверя, чем нанося тому какие-то раны. Скорее из-за того, что опасался подойти к зверю поближе. Зэка находящиеся неподалеку просто разбежались и попрятались кто куда, не остался равнодушным и я, тут же юркнув в кустарник, змейкой просочившись возле его корней, и выскочив на берег речушки, возле которой складывали в штабеля бревна. Увидев часового, чтобы отвести от себя подозрения, я тут же отправил на делянку криком, что там медведь напал на его однополчан. Тот услышав мой возглас, и раздающиеся из леса крики, недолго думая сорвался с места и побежал на помощь. Похоже о том, что чаовой не имеет права покидать свыой пост здесь пока не знают.

Решив для себя, что лучшего момента не будет, я пересек речку по сваленным в нее бревнам готовящегося к отправке плота, и углубился в лес на другом берегу. Протока была не слишком широкой, да и бревен было навалено предостаточно, так что я пересек реку, даже не замочив ног. Время, судя по солнцу, приближалось к полудню. Это было только плюсом, из-за того, что до вечерней проверки, которую проводили перед отправкой в лагерь, имелось как минимум четыре-пять часов. Хотя из-за суматохи, возникшей на вырубке ее могут провести и раньше, но с другой стороны, я точно видел, как один из солдатиков лежал раненым. Как мне кажется, в первую очередь займутся именно им, а уж после будут разбираться с разбежавшимися зэка. Впрочем, сейчас главное удалиться от лагеря, как можно дальше. А уж после можно будет подумать и об этом.

Сунув за веревочный пояс, сохраненный во время побега топор, я несся, почти не разбирая дороги на юг, с каждым шагом уходя все дальше, от лагеря. Бежалось вполне легко. Хотя на скудной лагерной пайке я и успел слегка подрастерять свои силы, но пока находился еще в пределах нормы. К тому же, работа на свежем воздухе, только укрепила меня, а воздух свободы и удачи, добавил мне адреналина, и я несся как тот олень, во время гшона. Отмахав, по своим прикидкам около пары верст, я перешел на быстрый шаг, и стал оглядываться на ходу, ища глазами что-то съедобное, чем можно было бы подкрепиться.

Зная тайгу, просто невозможно умереть с голоду. И потому, наверное, впервые, со дня попадания за решетку я наелся. Места здесь были нехоженые и потому ягод и грибов было вдосталь. Вдобавок ко всему, память подсказала, что где-то неподалеку обязательно должна стоять охотничья заимка. Чужой в тайге человек, разумеется просто не обратит внимания на случайные зарубки на деревьях, а тот кто здесь вырос, сразу поймет куда ему лучше всего направиться. Я еще не до конца освоился со своим вторым «я», и порой замечал, что-то особенное, если отрешался от самого себя. Такой вот выверт сознания. Получалось, что когда я пытался понять происходящее вокруг от лица себя городского, то не замечал многих вполне очевидных для таежника примет. Когда же отдавался во власть инстинктов, все происходило с точностью наоборот. А вот как соединить эти сознания в одно я пока не знал. Но даже то, что получалось спонтанно, уже позволяло мне выживать в этих условиях.

Если бы не мое второе – я, то просто бы не заметил эту землянку. Здесь в качестве охотничьей избушки выступала именно она. Вырытая на отвесном склоне ручья землянка, оказалась вполне уютной. Похоже, когда-то на этом месте росло дерево упавшее либо от ветра, либо от старости, и оставившее после себя довольно глубокую и большую яму. Яму облагородили вертикальными тонкими жердинами, сделали сверху два наката из стволов лиственницы, забив промежутки мхом и засыпав землей в торцевой части врезали мощную дверь, открыть которую снаружи мог только человек, и сделали небольшое оконце рядом с входом. Внутри сложили из камня небольшую печь с плоской поверхностью, для приготовления пищи, установили довольно широкий топчан, где без особой тесноты, можно было заночевать, двум взрослым мужикам. Топчан был застелен старой, слегка облезлой, но тем не менее еще вполне приличной медвежьей шкурой, на которой вполне удобно было находиться сейчас, и которая вполне окажется годной зимой в качестве одеяла. Возле топчана поставили грубый стол. На полочке под самой крышей нашлась кое-какая крупа, чай и немного муки. Все это было сложено в жестяных коробочках от китайского чая. Кроме того рядом находился мешочек с солью и спички. На самой плите оказались изрядно закопчённые чайник и чугунок, прикрытый деревянной крышкой, внутри которого я обнаружил железную миску, кружку, деревянную ложку и небольшой нож. Чуть в сторонке на вбитых в стену гвоздиках, обнаружилас старая, но вполне приличная ватная куртка и длинный плащ, а под самой крышей висели валенки голенищами вниз, скорее для того, чтобы в них не облюбовали себе места мыши. Все пространство под топчаном, занимали напиленные и нарубленные точно под размер топки печи, дрова. Все это располагало к тому, что лучшего места, для ночлега мне не найти. Поэтому, подхватив чайник, я спустился к ручью, и набрав в него воды, а заодно и умывшись сам, вернулся в землянку, где растопив печь залил воду в чугунок, и решил сотворить себе кое-какую похлебку, из имеющихся продуктов. Для разнообразия, в чугунок были добавлены перья дикого лука и чеснока, собранные по дороге, Туда же после небольшой доработки пошли и собранные в округе грибы. И уже через каких-то час-полтора, я с удобством устроившись на топчане, наворачивал грибную похлебку с рисом, заедая тонкими лепешками и запивая пахучим китайским чаем. Последний, из-за относительно близкой границы, был отнюдь не дефицитным товаром, как в остальной части России, потому использовался повсеместно.

Хорошо поев, я помыл освободившуюся посуду, спустившись к ручью, ополоснулся сам, и со спокойной душой вернувшись назад, устроился на топчане, где и уснул покойным сном до самого утра. Отлично выспавшись, поднялся, едва рассвело, привык к такому распорядку в лагере, и плотненько перекусив остатками вчерашней похлебки, начал наводить порядок в избушке, и готовиться к выходу. Оставаться здесь не было никакого смысла. О том, что по моим следам пустят погоню, я просто не верил. При побеге пересек реку, что вряд ли бросилось кому-то в глаза, но даже если так, за всё время пребывания в лагере, я не услышал ни единого «гавка», другими словами собак у охраны не имелось, и я очень сомневаюсь, что среди них найдется достаточно опытный охотник, способный пойти по моим следам. Но даже если и найдется, вряд ли погоня будет организована. Что-то мне подсказывало, что никто заниматься этим не станет. Да и потом, последнее время было много намеков на то, что как минимум еще одна группа собиралась в побег. И если под шумок скроются и они, то погоня, скорее всего, пойдет именно в том направлении, хотя бы потому, что там будет больше следов, и искать их будет гораздо легче.

Наведя порядок в избушке, я остановился перед дилеммой. Дорога мне предстояла дальняя, и кто знает, как все сложится дальше, а моя одежка оставляла желать лучшего. Лапти, в которых я оказался на момент ареста, давно уже трещали по швам, и держались чисто на честном слове. Не отказывался я от них только потому, что альтернативы просто не имелось. Рубашка была чуть получше, но если придется ночевать в лесу, а это скорее всего произойдет в ближайшее время, то я просто рискую околеть от холода. Тем более, что кое-где уже начали появляться заморозки, пусть не каждый день, но с каждым новым днем, становилось все холоднее. Немного подумав, я вышел в лес, и сняв с ближайшей березы кусок коры, нацарапал на нем извинения, по поводу того, что мне пришлось опустошить заимку, взяв с собою продукты и одежду. Можно было, разумеется, обойтись и без этого, но хотелось бы, чтобы хозяин пришедший сюда, понял, что все это взято именно из-за нужды, а не для того, чтобы просто ограбить его избушку.

Написав записку, я натянул на себя валенки, обернув ноги в качестве портянок, кусками ткани отрезанными от имеющегося здесь плаща. Пусть материал и был несколько грубоват, зато благодаря ему, ноги плотно вошли в валенки, и я не разобью свои ноги. Поверх своей рубашки, я надел имеющуюся здесь ватную куртку, у которой к моей радости внутри оказались, нашиты довольно вместительные карманы. В один из них, я положил мешочек с частью соли, отсыпанной из имеющейся в наличии. А в другой карман, завернутые в кусочек ткани, найденный в землянке камешек кремня и обломок напильника, служащие в качестве огнива. Спички разумеется, были гораздо удобнее да и, как я уже убедился во второй раз, зажигались они о любую чуть шероховатую поверхность. Но кто знает, что меня ждет впереди, поэтому огниво более универсально в этом отношении. Во всяком случае, не боится сырости. Крупы, как и посуду, решил не трогать, правда, перед уходом, все же решил взять с собою кружку. Она, вполне удобно заняла место на веревке, служащей мне вместо пояса, будучи продетой через дужку. Туда же, за поясную веревку, пристроился и топор. Оглядевшись вокруг, и решив, что оставленная мною записка, будет принята вполне благосклонно, а порядок в землянке я навел, покинул гостеприимное жилище, плотно притворив за собой дверь, и двинулся дальше на юг, несколько забирая к востоку.

Где-то там, должно было располагаться большое озеро Байкал, а чуть ниже и Иркутск. Сам Иркутск мне было без надобности, больше всего, мне хотелось выйти к железной дороге. Где по возможности было бы неплохо пристроиться на какой-нибудь поезд, движущийся на восток. Почему именно туда? Не знаю, но мне казалось, что в этом случае возникнет гораздо меньше подозрений в отношении меня, ежели я попаду кому-то на глаза. К тому же двигаясь на запад, я в любом случае окажусь в Красноярске, или Хитрых Карасях, где вполне могу попасть под раздачу, встретив какое-то знакомое лицо. Поэтому восточное направление было для меня предпочтительнее. Смогу ли я добраться до Харбина, выбранного мною ранее, я пока не загадывал. Для начала нужно было уехать как можно дальше от этих краев, и не попасть на глаза бдительным стражам порядка, набирающим «добровольцев» на лесоповал, для молодой советской республики.

Следующую ночевку я устроил на развилке огромного тополя, на высоте около десятка метров над уровнем земли. Чуть ниже, примерно на половине расстояния до земли, у дерева имелось дупло, в котором с удобствами обосновался большой рой диких пчел, уже готовящийся к зимовке, и потому практически закрывший вход в свой естественный улей. Мед, разумеется, совсем не помешал бы мне, но я решил, что ночевка с удобствами гораздо предпочтительнее злых насекомых. А изображать из себя тучку, исполняя песенку Винни-пуха, не очень-то хотелось, тем более, что воздушного шарика у меня не имелось. Зато я прекрасно знал, что ни единая рысь, или любой другой зверь, может за исключением разве что медведя, не полезет на то дерево, где находится пчелиное гнездо. И поэтому, осторожно обойдя пчелиное семейство стороной, нашел чуть выше развилку поудобнее, и прекрасно устроился на ней на ночлег, лишь слегка для страховки обвязавшись веревкой. Выспался я просто прекрасно, чувствуя себя на утро если и не Маугли, то скорее Тарзаном. И все же спускаясь вниз, не удержался и сунул руку в пчелиное гнездо. Медовые соты, оказались совсем рядом, и потому я не слишком нарушил пчелиный покой, отломив кусочек, и сунув наполненные медовые соты, в свою кружку, после чего, постарался, как можно быстрее ретироваться подальше от этого места. И только убедившись, что пчелы благополучно забыли о моей наглости, и отстали, собрал немного сушняка и развел небольшой костерок. Медовые соты были переложены на лист лопуха, кружка заполнена водой и согрета на костре. В итоге у меня получился очень недурственный сладкий завтрак, который и утолил мой утренний голод, и влил достаточно энергии для дальнейшего перехода. Немного жаль было того, что не догадался сотворить себе заплечный мешок из оставшейся ткани плаща. И потому, весь добытый утром мед пришлось полностью съесть. Его просто не в чем было нести дальше. Но с другой стороны и так взял в той землянке достаточно много всего, так что чрезмерно наглеть не стоило.

К этому времени я уже достаточно успокомлся, и решил что отдалился на достаточно большое расстояние от лагеря. Наверняка погоня, если и была организована уйдет в сторону уголовников. Учитывая, что они собирались бежать минимум вчетвером, наверняка следов там будет больше. И потому, пока догонят ту группу, если разумеется пойдут вдогонку, пока разберутся с нею, идти по моим следам, будет уже поздно.

Успокаивая себя подобным образом, я спокойно шагал по лесу, полпутно собирая ягоды и грибы, когда на гране слышимости, до меня донесся собачий лай.

Глава 5

* * *

Объяснительная записка краскома Точилина Ильи Николаевича, о произошедшем 27 октября 1925 года, происшествии спровоцировавшим побег заключенного проходящего в документах строгой отчетности за № 31415 Волкова Михаила Федоровича. Уроженца села Хитрые Караси входяжего в Еловскую волость, Красноярского уезда. Осужденного на пять лет лишения свободы и отбывающего наказание в Специальном Исправительно Трудовом Лагере .

По сути произошедшего события могу соробщить следующеее. В принципе то, что один из молодых красноармейцев, решив показать свою удаль, раздразнил медведя, подняв его на дыбы, случай не особенно и примечательный. Подобное случается довольно часто, пусть и не в таких декорациях, но тем не менее. Тем более, что этим проступком молодой солдат, во-первых, наказал сам себя, а во-вторых, создал яркий пример того, чего не стоит делать, ни при каких обстоятельствах. И хотя бы ценой своей глупой жизни, послужил воспитанию молодого поколения, недавно призванного на службу. И все бы ничего. Ну списали паренька на боевые потери, отправили соболезнование родителям, и пожурили бы остальных красноармейцев, на предмет недостойного поведения, позорящего гордое звание молодых строителей коммунизма. На этом все бы и завершилось. Да неприятно, но такова жизнь. Но вот то, что некоторые несознательные товарищи покинули свой пост, из-за чего допустили произошедший во время происшествия побег, это действительно Чрезвычайное Происшествие, за которое можно лишиться не только должности, но и головы. И, что самое интересное в побег ушли не матерые зэка, а одиночка, но судя по тому, как он уверенно запутал следы, явно человек, прекрасно знающий тайгу, и все местные обычаи. А такой, хотя и не представляет особой опасности для общества, но зато своим проступком даёт пример того, чего ни в коем случае нельзя оставлять безнаказанным. Этак махнешь на него рукой, и другие решат, что можно плюнуть на все и сорваться с места.

Увы, о его исчезновении узнали слишком поздно. Вначале, разбирались с гибелью красноармейца, затем собирали разбежавшихся по делянке зэка и конвоировали их до бараков, невольно устроив им выходной день, из-за произошедшего, и только потом уже на месте провели перекличку. И хотя по уставу внутренней службы, последнюю должны были провести на месте сбора, до отправки в лагерь, но увы, сделали, как сделали. Хорошо хоть вообще вспомнили о ней, когда добрались до расположения.

А вот когда обнаружилось, что одного из зэка недостает, тут и поднялась тревога. Одновременно с нею, выявились, и существенные недостатки организации преследования. Вдруг выяснилось, что единственный следопыт, имеющийся в нашем распоряжении, болен, и не имеет возможности возглавить поиск. Правда, он все же оказался не бесполезен, предоставив руководству, двух поисковых собак. Вдобавок предупредив о том, что они не достаточно хорошо обучены, поэтому вести их следует в поводке, иначе могут увлечься погоней и оставить своего поводыря далеко позади. К тому же они совершенно не походили на охотничьих псов, оглашая весь лес своим непрерывным лаем, обозначая свое присутствие загодя, и как бы предупреждая беглеца о том, что за ним ведется охота, но след держали вполне уверенно, поэтому приходилось мириться с шумом поднимаемым ими. Очень помог один из плотогонов, указав верное направление преследования. По его словам, его очень удивило то обстоятельство, что какой-то мужик, ничуть не опасаясь травмы, пересек заводь по еще не связанным плотам, и углубился в подлесок на другой стороне Иркута. Тем более, что именно там и не было ни единого поселка на ближайшие сотню верст. Сразу стало понятно, что это один из беглых преступников, о чем и было доложено руководству лагеря, как только стало понятно то, что произошел побег. Чуть позже удалось все же найти и таежника, согласившегося провести партию преследователей через тайгу. В принципе, вначале казалось, зачем он вообще нужен, если преследователей ведут псы идущие по следу? Но затем вдруг появился вопрос, а кто даст гарантии того, что те же самые собаки найдут обратную дорогу, а самое главное, как им объяснить, что нужно ее найти. Вот и получалось, что беглеца-то мы поймаем, а вот куда следовать потом, чтобы вернуться в лагерь не совсем ясно.

Поэтому без охотника знающего здешние леса, было не обойтись. И все это заняло еще несколько часов. Да и таежник, согласившийся идти в поиск, оказался довольно пожилым человеком, не способным в силу своего возраста, держать необходимый темп преследования. В итоге получилось так, что он и вел в поводке собак, сдерживая их, а все остальные ориентировались в своей скорости движения, по нему. В итоге в поиск смогли отправиться, только ближе к утру, следующего дня, дав тем самым большую фору сбежавшему, да и скорость передвижения была прямо сказать низкой.

С одной стороны, подобная задержка несколько расслабила беглеца. По словам опытного таежника сопровождающего отряд, беглец до того осмелел, что совершенно спокойно переночевал в обнаруженной им землянке, принадлежащей местному охотнику, и даже оставил записку с объяснениями почему он забрал из заимки, некоторые вещи. Именно это и удивило его, потому что некоторый запас продуктов и вещей и оставляется как раз для подобных случаев. Не именно для сбежавшего зэка, а скорее для случайного охотника, у которого зверь мог повредить предмет одежды. В этом случае тот, кому она понадобилась, просто берет то, что ему нужно. Если есть возможность, оставляет, что-то взамен. Нет, значит, такой возможности не было, и это никого не удивляет. Записка же, оставленная беглецом, указывает скорее на то, что он ни разу не таежник, и землянку обнаружил совершенно случайно. Хотя надо признать, его действия все же указывают на то, что он имеет кое-какие понятия и следует им.

Чуть позже было обнаружено и второе место ночевки беглеца, которое прямо указало на то, что последний действительно знает тайгу, и выбирает для остановок такие места, где ему никто не сможет помешать отдохнуть. И это вкупе с происшествием в землянке, породило новые вопросы, на которые не нашлось ответа, не у меня, ни у человека, который сопровождал наш отряд в тайге. В итоге получался нонсенс. С одной стороны все говорило о том, что преследуемый прекрасно знает и ориентируется в тайге, как человек долгое время живший здесь, а сдругой делает такие промашки, буд-то знает о тайге понаслышке, например из книг и рассказов.

Здесь, на месте очередной ночевки беглеца, опять, чуть было не произошел очередной казус, и пришлось применять крутые меры, что остановить очередного дурошлепа, решившего показать свою удаль. Ему, видите ли, захотелось полакомиться медом, хорошо хоть это было вовремя замечено и пресечено. Пусть не самыми гуманными методами, но тем не менее внесшими ясность глупые умы, молодых красноармейцев. Представляю, что было бы не заметь я это вовремя. Особенно учитывая тот факт, что под осень пчелы особенно злы.

Следующий день сблизил нас еще больше, и будь псы, хоть немного потише, а наш проводник, чуточку побыстрее, мы бы взяли беглеца уже через пару часов. Но, увы, их оглашенный лай, разбудил всю округу. И похоже предупредил беглого зэка, не хуже колокольного набата, а иначе зачем он выбрал себе путь по руслу ручья. Собаки, тут же потеряли след, и хотелось уже дать команду разделиться, чтобы обследовать русло ручья в обе стороны, но присутствующий среди нас охотник, прямо указал направление движения, довольствуясь, какими-то своими приметами. И уже спустя, какой-то час мы увидели беглеца примерно в полуверсте от себя, бредущего по пояс в воде среди камышей какого-то озера. Бойцы тут же показали себя во всей своей красе, стреляя в белый свет, как в копеечку, хотя, как я заметил, кое-кто целил вполне уверенно. Во всяком случае именно его пули падали в воду неподалеку от беглого заключенного. Нужно будет присмотреться к нему, по возвращению. Возможно из него можно будет вылепить неплохого стрелка.

Я уже собирался отдать команду на взятие преступника, что такое, какие-то пятьсот-шестьсот шагов, разделяющих нас, когда услышал слова охотника, предостерегающие меня, от неверного шага. Как оказалось, мы находились на краю, знаменитых на всю округу, Гиблых Бочагов – болота, простирающегося на многие версты вокруг. Одно неверное движение, и тебя не найдут и через сотню лет. Болото, легко принимает гостей, только мало кого отпускает восвояси. И то, что беглому удалось пройти без особых проблем эти пять сотен шагов, еще ничего не значит. Один неосторожный шаг и трясина примет его в свои объятия, из которых ему не выбраться. Поэтому, охотник не советовал продолжать преследование идущего на гибель человека. Проще было бы подождать, пока он сделает неосторожный шаг, или оказать ему милость, пристрелить, чтобы не мучился. Последний совет был правильным. И не в плане милосердия, а скорее в плане воспитания. Было необходимо показать, что любое деяние, совершаемое наперекор советской власти, не остается безнаказанным. Поэтому расстрел был единственно правильным итогом. Красноармейцы по прибытию в расположение, разумеется, тут же поделятся своими впечатлениями о преследовании, и весть о том, что беглого зэка застрелили, тут же распространится по всему лагерю. Соответственно ни у кого из заключенных, не останется сомнений в том, что и его ждет та же участь, если он решится на побег. Если же просто дождаться того момента, когда беглец попадет в трясину и утонет, воспитательный момент утратит всю свою силу, и очередной сиделец решит, что парню просто не повезло, а вот ему обязательно повезет, и в итоге произойдет очередной побег. Поэтому выстрел, единственно верное решение в этом случае.

Подняв свою винтовку, я тщательно прицелился и произвел выстрел. Похоже, свои навыки меткого стрелка, полученные во время Гражданской войны, я еще не растерял, потому, как ясно почувствовал, что моя пуля достигла цели, правда несколько ниже чем предполагалось. Скорее всего, я не учел того, что пуле придется лететь над водой, что тоже сильно изменяет траекторию полета. Впрочем то, что беглец одновременно с ее попаданием упал, тут же погрузившись в воду болота, говорит о том, что я все же не промазал.

Отряд еще некоторое время находился на своем месте, внимательно вглядываясь туда, где совсем недавно находился беглец, но так и не дождавшись никакого шевеления, было решено, что зэка действительно был убит. К сожалению, большое расстояние и отсутствие бинокля, не дало возможности, как следует разглядеть место падения зэка, поэтому пришлось некоторое время оставаться на месте, чтобы убедиться в том, что тот действительно убит. После чего, мною был отдан приказ о возвращении обратно в лагерь.

* * *

Как оказалось, я рано расслабился, решив, что никто не станет устраивать за мной погони. Получилось несколько иначе. При этом, как ни странно нашлись и следопыты, и даже поисковые псы, в количестве пары штук. Так, что легкой прогулки не получилось. Вначале, я услышал собачий лай, довольно далеко, но это показалось мне подозрительным, и я прибавил ходу. Охотничьи псы, обычно тявкают только тогда, когда обнаружат добычу, призывая хозяина. Здесь же слышался постоянный лай указывающий совсем на иное. Примерно через полчаса бега, перейдя на шаг, чтобы отдышаться, надеялся, что все это мне просто послышалось, но спустя минуту, лай был услышан вновь и на этот раз слышался гораздо более отчетливо, чем в первый раз. Это придало мне если не силы, то ускорение. К счастью я набрел на небольшой ручеек, и чтобы сбить собак со следа некоторое время передвигался строго по его руслу, стараясь не оставлять случайных следов по его берегам. Валенки, в которые я был обут, моментально пропитались водой, и стали неподъемными, замедляя мой бег. И в тоже время снимать их было нельзя, прыгая, как олень по мутной воде, я даже сейчас временами отмечал попавшие под мои ноги острые камешки, а будь я разутым, уже наверняка сидел бы на берегу, баюкая поврежденную ногу. Постепенно русло ручья раздалось в ширину, и вскоре я уже бежал по мокрой траве, прекрасно понимая, что вляпался в болото. Правда последнее представляло собой, нечто напоминающее пойменный луг с заболоченными низинами, но тем не менее, с каждым новым шагом, я уходил все глубже и глубже, в совершенно неизвестную для себя местность. И если раньше, я просто хлюпал по воде, погружаясь в нее не глубже щиколотки, вскоре брел уже по колено, прекрасно понимая, что и это тоже не предел. Да и колышущееся под ногами дно явно говорило о том, что один неверный шаг, и я останусь здесь навсегда. С другой стороны и возвращаться обратно не было никакого желания. Хотя и не вызывало сомнений то, что встретят меня с «распростертыми объятиями». Последнему, нашлось подтверждение, после того, когда я находясь в воде уже по пояс, услышал совсем близкий собачий лай, и несколько выстрелов. Причем, судя по паре всплесков, неподалеку от меня, стреляли именно в мою сторону. Обернувшись назад, я увидел около десятка человек, сгрудившихся на краю болота, почему то, не решающихся войти в него, чтобы продолжить преследование. Потом, обратил внимание, на одного из них, почему-то показавшегося мне чем-то знакомым, хотя лица с такого расстояния, увидеть было невозможно. Этот мужчина, поднял винтовку и долгое время целился в мою сторону, я же находясь в некотором оцепенении, просто стоял, не в силах, не то, что продолжить свой бег, а даже просто пошевелиться, наблюдая за происходящем в полуверсте от меня. В этот момент прозвучал выстрел, и мгновением позже, что-то сильно ударило меня, в районе живота. Удар был настолько силен, что я не удержался на ногах, и упал, погрузившись в воду с головой.

Еще находясь под водой, дотянулся рукой до места попадания пули, и не обнаружил там никакой раны, зато нащупал топор, каким-то образом, вдруг оказавшийся передвинутым из-за спины, на живот. Похоже, именно это меня и спасло, когда пуля попала вместо груди в лезвие топора. Конечно, от удара меня это не уберегло, он оказался достаточно сильным, таким, что меня сбило с ног, но зато я остался жив. В голову, тут же пришла мысль, что подниматься на ноги будет не слишком правильным решением. Поэтому осторожно перебравшись под водой к скоплению камыша, я осторожно приподнял голову над водой, чтобы только обеспечить себе дыхание, но ни в коем случае, не показать то, что я остался жив. И наверное именно это меня и спасло. Потому что сквозь редкие стебли болотных растений, я прекрасно видел, как отряд находящийся полуверсте от меня, внимательно разглядывает поверхность болота, видимо пытаясь, отыскать мое тело.

Сидеть почти без движения, пришлось около получаса, во всяком случае, мне показалось именно так. Честно говоря, я едва выдержал эту пытку, потому что вода была практически ледяная, а я промокший насквозь, уже почти не чувствовал своего тела. Но, в конце концов, отряд видимо решил, что я убит, и потому начал собираться и потихоньку покинул свое место. Отсидев на месте еще около пяти минут, я наконец поднялся и с трудом, едва ощущая собственное тело, двинулся дальше, к ближайшему островку, находящемуся шагах в тридцати от меня. Первые шаги, от того места, где я только что находился, дались мне очень нелегко. Все тело, все конечности, казались замороженными, и совершенно не желали двигаться. Через силу, через боль, пронизывающую каждую клеточку, я старался привести все это в норму, размахивая руками, приседая, и поднимая ноги как можно выше. Постоянно сжимал и разжимал пальцы, сгибал руки и вращал головой. Со стороны все это могло показаться смешным, но мне приходилось делать все это, чтобы хоть как-то прийти в себя и расшевелить свои смерзшиеся суставы. Я уже совершенно не обращал внимание на то обстоятельство, что дно подо мной, далеко не твердое, и очередной шаг может стать последним. Он и так мог стать последним, только из-за того, что я бы околел от холода, не разминая свои скованные ледяной водой конечности. Добравшись до берега, я тут же принялся разоблачаться, и довольно скоро остался совершенно голым. Мне некого было стесняться, а легкий ветерок, хотя слегка и охладил мое тело, но зато быстро избавил его от лишней влаги. В нескольких шагах от берега, за кустарником, обнаружилось поваленное засохшее дерево, которое довольно скоро распалось на отдельные чурки, в результате чего, уже спустя четверть часа, возле меня, горел костерок, быстро согревая меня и приводя в тонус. Хотя и пришлось основательно потрудиться, выбивая из камня, с помощью обломка напильника редкие искры, и пытаясь поджечь найденный мох с берестой, снятой с засохшего ствола березы. Кое-как, выжав свою пропитавшуюся водой одежду, я развесил ее по кустам вокруг костерка, а сам, как был голым, прошелся по островку, в поисках чего-нибудь съестного.

Мне повезло в очередной раз, когда, я среагировав на какой-то шорох, броском топора, который нес в руках, сумел, на какие-то мгновения оглушить довольно крупную утку, устроившую себе временное гнездышко у корней какого-то куста. Бросившись вслед за летящим топором, уже через пару мгновений, отрубил утиную голову, и вспоров ей брюхо, распотрошил птицу, избавляясь от кишечника и селезенки. После чего, не особенно заморачиваясь обмазал тушку глиной, и вернувшись к костру, уложил ее в ямку, выкопанную подле него. Присыпав утку землей, передвинул костерок на закопанную тушку, и добавил чурок, чтобы создать больше жара, для моей импровизированной духовки. Найденные неподалеку ягодки клюквы, послужили неплохим дополнением к моему рациону, и вскоре, я уже расположившись на нарубленном лапнике, возле костерка с удовольствием попивал горячий, клюквенный напиток, в ожидании, когда моя добыча, тушащаяся под костерком, дойдет до кондиции. Чуть позже, плотненько поужинав, я облачился в успевшее высохнуть и даже согреться белье, следом за ним верхнюю одежду, за исключением, пожалуй, ватной куртки, которая никак не желала сохнуть. И по удобнее устроившись возле костерка, со спокойной душой заснул не заморачиваясь над тем, что меня ждет завтра, и как мне придется отсюда выбираться.

Утро отметило мое пробуждение легким морозцем, и выпавшим кое, где на траве, инеем. Все говорило о том, что лето закончилось, и даже теплые осенние деньки, тоже на исходе. Разведя на остатках тлеющих угольков новый костер, я позавтракал остатками вчерашней трапезы, выпил кружку клюквенного чая, и стал думать что делать дальше.

Приходило на ум два варианта дальнейшего пути. Либо возвращаться по проторенной дорожке обратно, и двигаясь по краю болота постараться обойти его, либо, попробовать идти дальше вглубь, перемещаясь от островка до островка. В принципе последнее мне казалось более предпочтительным. Во всяком случае, потому, что еще вчера, я обнаружил на дальнем берегу моего островка, притопленные в воде нетолстые стволы деревьев и камыша, говорящие о том, что в этом месте, когда-то и кем-то была проложена гать, ведущая в глубину болота. Рассчитывая либо найти проход, через болото, либо добраться до чего-то еще, возможно даже где-то там, в глубине, вполне могла оказаться очередная избушка охотника, который специализировался на отстреле уток, гусей, а возможно и добычи бобров. И где, скорее всего можно было разжиться более приличной одежкой и обувью. В конце концов, если там действительно имеется заимка, то как мне кажется, вполне можно будет пересидеть там до холодов, чтобы после того, как встанет лед, продолжить свое дальнейшее путешествие.

Учитывая, что большую часть пути, все равно придется идти по воде, я решил проделать этот путь не облачаясь в верхнюю одежду. Оставшись в кальсонах, и нательной рубашке, и обув валенки, так хорошо показавшие себя при беге по ручью, все остальное связал в один узел и пристроив его у себя на закорках, взял в руки вырубленную достаточно длинную слегу, и отправился в путь ступив, на кажущуюся довольно прочной, проложенную кем-то гать.

Идти пришлось довольно долго. То буквально по щиколотку, то погружаясь до колена, я постоянно прощупывая перед собою искусственную дорожку, проложенную по болоту, передвигался от островка, до островка. На некоторых из них, замечал следы от кострищ, на краю одного из них увидел старую покинутую бобровую плотину. Все это говорило о том, что я выбрал правильное направление, и наверняка найду в конце пути именно то, что и ожидал ранее.

Пройдя очередную протоку, между двумя островками, я выбрался на довольно крутой склон очередного острова, слегка поросшего кустарником, и вдруг понял, что дальнейший путь мне предстоит посуху. Во всяком случае, поросшая кустами, редкими деревцами и травой суша, простиралась довольно далеко. Время, судя по солнцу, приближалось к полудню, и потому я не стал останавливаться на отдых, а просто, скинув свой баул, надел имеющуюся там одежку на себя, и продолжил свой путь посуху, изображая из себя туриста-экстремала, вышедшего на прогулку по гиблому болоту.

Глава 6

6

На железнодорожную ветку, проложенную неизвестно откуда и куда, я наткнулся совершенно случайно. Просто на мгновение отвлекся, на какой-то звук, и почти тут же споткнувшись, вдруг обнаружил, что у моих ног находятся рельсы. Правда, судя по их виду этой веткой не пользовались, по меньшей мере, лет десять, если не больше. Обычно раскатанная до блеска поверхность рельсов была откровенно ржавой, а сам путь основательно порос травой и мелким кустарником, но мне это было даже на руку. На полноценную железнодорожную линию эта ветка не тянула, а вот на второстепенную, проложенную к какой-нибудь шахте пусть даже в данный момент неработающей, вполне, подумалось мне. Но с другой стороны ветка, скорее всего, брала свое начало от основных железнодорожных путей, и идя вдоль нее, я рано или поздно выберусь как раз туда, куда и хотел попасть. Так что решение, о смене направления, пришло практически сразу. Осталось только выбрать, куда именно двигаться. Сама ветка располагалась так, что одной стороной уходила на восток, другой на запад, забирая к северу, может позже она и сменит направление, но это нужно было еще угадать. Решив довериться мужским инстинктам, я свернул налево, то есть на восток, пошел вдоль рельсов именно туда. К тому же идти к северу, совершенно не хотелось, потому что это направление, как бы возвращало меня в обратную сторону.

Идти пришлось довольно долго. Причем с каждым новым часом мне все больше казалось, что я выбрал не совсем то направление, которое было нужно. Кто прокладывал эту ветку, отрубить бы ему руки. Неужели та шахта приносила столь большой доход, что проложенная линия петляла как заяц, убегающий от лисы. Ладно бы это произошло в девяностых годах. Я бы вполне обоснованно решил, что линию прокладывали к какой-нибудь секретной шахте или лаборатории. В советское время встречалось и не такое, но сейчас, это было что-то нереальное.

Вскоре по обеим сторонам железнодорожного пути, появились промоины заполненные водой, множество мошек, взявшихся неизвестно откуда, говорило о том, что вокруг меня простирается огромное болото, то самое, из которого я совсем недавно с таким трудом выбрался. И место, по которому были проложены рельсы, является, скорее всего, единственным островком относительно твердой земли. Вполне возможно, что даже искусственно созданной, только для того, чтобы появилась возможность прокладки рельсового пути. Похоже, где-то дальше, действительно имелось, нечто вроде шахты, иначе, зачем было создавать эту ветку, тянущуюся посреди болота, на такое большое расстояние. Вполне возможно, что когда-то здесь добывали железную руду. Просто по обрывочным воспоминаниям, из когда-то прочтенных книг, у меня была некоторая уверенность в том, что на болотах, обязательно должна иметься железная руда. Причем довольно высокого качества, потому что во всех подобных историях, у каждого уважающего себя кузнеца, обязательно имелась заначка где-то на болоте, из которого он добывал руду, которую впоследствии перековывал на мечи или орала.

Лес, тоже основательно поредел, и из когда-то довольно густой тайги, превратился некоторое подобие гротескного постапокалипсиса. По обе стороны от железнодорожного полотна простиралось бескрайнее болото поросшее временами мелким кустарником, и редкими островками, больше напоминающими кочки, с растущими на них, изрядно искривленными и покореженными и перекрученными стволами деревьев. Линия полотна шла от одного островка к другому, порой пересекая водные и заболоченные участки по чахлым подгнившим деревянным мосткам, а порой просто вися в воздухе, только за счет достаточно длинных рельсов с остатками укрепленных на них шпал. Правда, внизу все же угадывались останки некогда возведенных быков из дерева или камня, редко металла. Все это навевало тихую грусть и беспросветную тоску. С каждым новым шагом все больше поднималось желание развернуться и направиться в иную сторону, но что-то внутри меня, неумолимо тянуло именно вперед, как бы подталкивая, и говоря о том, что именно это направление, самое верное. К тому же солнце клонилось к закату, и просто не было смысла менять направление движения. Здесь, хотя бы была надежда на то, что я наконец доберусь до той самой шахты, куда была проложена эта ветка, и найду, пусть полуразрушенное, но хотя бы какое-то строение, которое даст мне крышу над головой, на сегодняшнюю ночь. В итоге, после нескольких часов ходьбы, перейдя на очередной островок, на этот раз основательно поросший, вполне приличным лесом, я уперся в завал из бревен, перегораживающий железнодорожные пути, заросший какой-то ползучей травой похожей на дикий виноград или хмель.

Почему-то мне показалось, что я достиг места к которому так стремился, и за завалом меня ждут развалины каких-то строений, либо бывшие шахтой, либо что-то еще. Решив это для себя, я постарался обойти завал, но очень скоро понял, что гораздо проще будет через него перелезть. С одной стороны завала был такой бурелом, что продираться сквозь него, значило бы только зря терять время. А другая оказалась почти вертикальным метровым обрывом, уходящим в воду. Причем, судя по всему, этот обрыв тянулся достаточно далеко, так что придется брести по воде не один десяток шагов, чтобы отыскать достаточно пологий подъем. Принимать ледяные ванны мне точно не хотелось, и потому я вернулся назад.

Переход через завал, тоже оказался нелегким, но спустя четверть часа я уже оказался на другой стороне завала и был буквально в шоке, когда увидел, что никакой шахты здесь не имеется. Зато имеется железнодорожный тупик, с установленным ограждением в виде П-образного сооружения из пары бревнышек некогда окрашенных в черно-белый цвет. Довольно большая поляна, окаймлённая по периметру старым лесом, основательно заросшая каким-то кустарником, отчего выход с этой полянки скорее возможен только в обратную сторону, то есть через завал. И какое-то нагромождение камней и скорее всего бывшее когда-то очень давно каким-то строением. Но самым удивительным было далеко не это. Прямо передо мною, на железнодорожных путях стояли два неизвестно как попавших сюда вагона.

Один из вагонов представлял собой теплушку, похожую на ту, в которой еще совсем недавно меня отправляли прочь из села Хитрые Караси. А второй когда-то был окрашен в синий цвет, что говорило о том, что он является вагоном первого класса. Правда сейчас краска изрядно облупилась, окна его были какими-то блеклыми из-за осевшей на них пыли, а порой и плесени, и сам он выглядел несколько потрёпанным. К тому же та трава, что облепила завал, дотянулась и сюда, основательно постаравшись взобраться на остов вагона, по его стенам. Все это чем-то напоминало мне картинки, когда-то виденные в интернете показывающие последствия апокалипсиса и дикую природу. Теплушка же, стоящая впереди тоже была изрядно пошарпана, заросшая диким виноградом, но самое главное, что бросилось мне в глаза, она была загружена чем-то очень тяжелым, причем загружена так, что ее рессоры чуть ли не изгибались в обратные стороны, а колеса, почти касались конструкций вагона.

Оба вагона, находились в тупичке, закрытым со всех сторон так, что обнаружить его можно было лишь совершенно случайно. Похоже, эти два вагона были специально загнаны сюда, чтобы укрыть в них что-то особенно ценное, и были давно забыты, возможно ввиду смерти знающих это место заинтересованных лиц, либо эти лица утратили доступ к этому месту. Мыслей было довольно много, но я все же надеялся, что мне хоть немного повезет и владельцы этих вагонов, не появятся здесь именно сегодня. И я смогу хотя бы переночевать в одном из них.

Синий вагон, который я выбрал для сегодняшнего ночлега, был закрыт наглухо на врезной замок, и мне пришлось изрядно повозиться, прежде чем удалось отжать дверь своим топором. При этом мне не хотелось вскрывать ее грубо, ломая стекло на входной двери. Даже сквозь него, изрядно замызганное, было заметно, что внутри вагона меня ждет небывалая роскошь, которую я не видел не в этой, ни в прошлой жизни. И пачкать это, оставляя за собой грязные следы, мне очень не хотелось.

Убранство вагона поразило меня с первых шагов. Если в тамбуре, и небольшом отсеке сразу у входа, скорее всего исполняющим роль купе проводника, или истопника, было довольно бедновато, то сразу же за следующей дверью, ведущей в основную часть вагона, меня встретила настоящая роскошь. Причем эта роскошь не выражалась в аляповатых золотых завитушках на потолке, или безвкусной драпировке стен в купеческом стиле. Нет, это была строгая, но не становящаяся от этого менее ценной, или менее удобной, сугубо деловая обстановка. И в тоже время все здесь указывало на то, что человек когда-то обитающий здесь вполне был вполне привычен к такой обстановке и воспринимал ее как должное.

Едва сделав первый шаг в это царство роскоши и удобства, мне сразу подумалось. Куда же это я попал: «Со свиным рылом, да в калашный ряд», и это полностью отражало мое сегодняшнее состояние при виде того, что находилось передо мной.

Разумеется, все что я видел, было основательно запущено и покрыто тонким слоем пыли, а порой и плесени, судя по которой этот вагон не посещали как минимум несколько лет, тем не менее, все просто кричало громким голосом о том, что если меня здесь внезапно застанут, простой смертью я не отделаюсь. Захотелось развернуться и бежать отсюда сломя голову, пока это не произошло. Но с другой стороны учитывая некоторое запустение, мне подумалось, что я вполне смогу хотя бы переночевать здесь, не рискуя нарваться на кого-то еще. Поэтому, пересилив себя, прошел внутрь вагона.

По сути, когда-то, это была шикарная квартира на одного человека, расположенная в железнодорожном вагоне. Здесь имелось буквально все для того, чтобы находящийся здесь человек, чувствовал себя, как дома, и в тоже время, не отвлекаясь на бытовые хлопоты, мог заниматься какими-то делами. И хотя многое находящееся здесь пришло в негодность из-за местами лопнувших труб отопления, и случившихся из-за этого протечек воды, но тем не менее, былое великолепие этого места, все еще говорило само за себя.

Отсек представляющий жилую часть состоял из роскошной ванной комнаты с умывальником и небольшими полочками, с находящимися там же туалетными принадлежностями. С момента попадания в это время, я не видел ничего подобного. Здесь же присутствовали несколько видов пузырьков с находящимися внутри разноцветными жидкостями, слегка подсохшее мыло и даже – о, чудо! Зубная паста «Colgate», может в несколько другой упаковке, но явно точно такая же, как и в далеком будущем. Не сдержавшись я, взял в руки баночку и слегка надавил на нее, чтобы ее содержимое оказалось на подставленном пальце. Да это именно она, с точно тем же запахом мяты. Правда слегка сероватого цвета, но кто знает, может в это время именно этот цвет и был принят при производстве. Захотелось сразу же попробовать почистить зубы, которые до сих пор приходилось чистить подручными средствами, а о зубной щетке я забыл, как только попал сюда.

Далее была выгорожена часть с удобной, довольно широкой деревянной кроватью снабженной тонкими, похожими на тюль занавесями, служащими, скорее всего для защиты от комаров. Рядом с кроватью располагалась прикроватная тумбочка со стоящей на ней электрической настольной лампой с зеленым абажуром. Примерно такой же, как любили изображать лампу, стоящую в кабинете Ильича, и которая даже в какой-то степени стала культовым предметом. Сейчас она, разумеется, не работала, но я все же пощелкал выключателем. Чуть в стороне находился большой платяной шкаф для одежды. Соседнее помещение, представляло собой столовую, или комнату отдыха. Здесь находился небольшой круглый стол на изогнутых ножках, вокруг него стояли четыре задвинутых под стол стула. Чуть в стороне имелось широкое и даже на вид очень удобное кожаное кресло, расположенное возле поднимающихся до самого потолка, полок уставленных книгами. Причем большая часть этих книг, судя по кожаным переплетам и бронзовым застежкам, представляли собой такие раритетные издания, что захватывало дух. Правда, сейчас многие из них сейчас отдавали сыростью, а местами были покрыты чем-то напоминающим плесень, но все равно вызывали некоторую оторопь при взгляде на них. В самом углу за креслом находился, довольно громоздкий радиоприемник. Вначале, я даже не обратил на него внимания, приняв за очередную тумбочку, но замеченное небольшое отградуированное окошко, несколько клавиш и толстая круглая ручка верньера, служащая для поиска радиостанций, ясно показали принадлежность этой конструкции. Полы в обеих комнатах были устланы толстыми персидскими коврами и длинным ворсом и растительным орнаментом.

Следующий отсек был гораздо большим по размеру. Здесь находился большой письменный стол, с находящимися на нем бумагами, которые я пока не разглядывал, и задвинутым под него высоким полумягким креслом. Чуть в стороне имелся еще один стол, на котором были разложены развернутые географические карты, с какими-то разноцветными пометками на них. Тут же стояла раскрытая коробка Кубинских сигар. Чуть в стороне, небольшая позолоченная гильотинка, для обрезки кончиков и изящная зажигалка в виде слона с погонщиком на спине. Сам слон был выполнен из чуть голубоватого мрамора, на розовой подставке, а корзина погонщика, из позолоченного металла. Сейчас она была откинута на петлях, а на ее месте торчал фитиль на небольшом штырьке. Ради интереса я вернул башенку назад, а затем снова откинул на бок. И к моему удивлению появившаяся искра подожгла фитиль. Впрочем, несколько желтоватое пламя, облизав фитиль, тут же угасло и тот, поплевавшись мгновение искорками и тут же потух, выпустив тонкую струйку дыма. Сами сигары в коробке, вообще представляли собой нечто отвратительное. Вначале отсыревшие, они покрылись какой-то отвратительно пахнувшей плесенью, и похоже просто разложились от сырости и еще непонятно чего. Поэтому, недолго думая, я захлопнул крышку коробки, и брезгливо подняв ее двумя пальцами, быстрым шагом, дошел до входа в вагон и выбросил ее наружу.

Чуть в стороне имелся застекленный шкаф с какими-то бумагами внутри, а вдоль борта вагона стояло примерно с десяток стульев. С помощью следующей двери я попал из этого зала в небольшой коридорчик, проложенный вдоль правого борта вагона. Открыв имеющуюся на перегородке слева дверь, я попал в кухонное царство, где имелась дровяная печь, большая мойка стеллаж для посуды, множество кастрюль, сковород, поварешек, лопаточек, шумовок и еще каких-то приспособлений для приготовления пищи. Комнатка хоть и была относительно небольшой, но устроена была таким образом, что все необходимое находилось под рукой, и работать в ней, готовя пищу, мне казалось вполне удобным. Следующая дверь вела в тамбур, который был разгорожен на две части, одна, из которых имела выход из вагона, а вторая была заставлена от пола до потолка какими-то коробками в своем большинстве с иностранными надписями. На одной из них была картинка, изображающая консервную банку с нарисованной на ней рыбешкой и надписью на немецком языке: «Atlantische Sardine in n Olivenöl hergestellt in Deutschland 1919 jahre». Что в переводе означало: «Атлантические сардины в масле» выпущенные в 1919 году. Удивленный, я вскрыл острием своего топора боковую стенку картонной коробки и достал из нее слегка вытянутую жестяную банку с закругленными уголками и тем же рисунком, что находился и на самой коробке. Удивленный, я какое-то время разглядывал эту банку, но не найдя на ней никаких порочных изменений, решил открыть ее и попробовать содержимое. Банка выглядела почти как новая, без каких либо вздутостей. Вначале потянулся было за топором, но вспомнив о находящемся неподалеку кухонном отсеке, кинулся туда. И через какую-то минуту, вскрыв консервную банку настоящим консервным ножом, поедал за обе щеки ее содержимое, доставая рыбные кусочки с помощью серебряной вилки с вензелем, когда-то правящего дома, Российской Империи. Одной баночки мне показалось мало, и вернувшись в тамбур я вскрыл еще пару ящиков, в результате чего стал обладателем говяжьей тушенки от «Братьев Свешниковых» произведенной в том же девятнадцатом году, и банки килек с несколько смешной для меня надписью: «Настоящiя ревельскiя кильки. Федоръ Малаховъ. Ревель, Рыбн.ряд». И к моему огромному удивлению обнаружилась коробка заполненная четырьмя литровыми толстостенными стеклянными банками, с плотно притертой пробковой крышкой иэтикетка прикленная на которых, сообщала что в них находится: "Малина и другие лесные ягоды настоенные на меду диких пчел". В этот день у меня случился праздник живота. Чем я расплачивался за свое несдержанность не стану и говорить. Думаю все понятно и так.

На кухне имелся небольшой запас дров, и потому, я решил хотя бы вскипятить чайник, чтобы было чем все это запивать. Увы, вода хоть и текла из крана, но была откровенно затхлая. Ей еще можно было как-то умыться, с некоторыми оговорками, но пить ее, точно не хотелось. Правда я вспомнил о довольно большом ручейке, журчащем неподалеку от завала, через который я перелазил, прежде чем обнаружить вагоны, и потому вооружившись парой оцинкованных ведер, решился на поход за водой. И хотя время потихоньку двигалось к вечеру, успел принести пару ведер воды. Правда, для этого пришлось копать довольно глубокую яму, потому что ручеек, оказался довольно мелким. Для помывки вполне можно было использовать и ту, что находилась в баках вагона, а вот для приготовления пищи, ту, что я набрал из ручейка.

Тот бак, что снабжал ванную комнату, тоже оказался заполнен больше чем наполовину. Во всяком случае, мерное стекло указывало именно на это. Видимо морозы, хотя и частично повредили систему, но часть ее все же сохранилась, и что-то осталось нетронутым. Дрова для подогрева воды имелись. Хотя их и было немного, но зато присутствовала ручная пила и топор. Поэтому спустившись на землю, я быстренько отпилил пару чурбаков от торчащего из завала ствола, закинул их в тамбур, где и развалил на чурки. После чего разжег водогрейный котел питающий ванную комнату. Как оказалось чуть позже, от него запитывалось и отопление вагона. Впрочем, последнее было мне только на руку. После того, как вода прогрелась, я раздевшись до исподнего, решил посмотреть, что находится в платяном шкафу, стоящем в спальне. К моей радости, я обнаружил в нем стопки чистого исподнего белья, вполне подходящего мне по размерам, а так же вполне приличную одежду нескольких видов. Причем, что бросилось сразу в глаза, так это военный мундир с погонами, на которых были изображены три орла с распростертыми крыльями. Задумавшись на мгновение, вспомнил, когда-то увиденную фотографию человека в этой форме. Соотнеся воспоминание с вагоном, найденной формой и сегодняшней датой, сделал вывод, что все это, скорее всего, принадлежало, как говорилось в статье - Верховному правителю России и Верховному главнокомандующему Русской армией адмиралу Александру Васильевичу Колчаку. А то место, в котором я сейчас нахожусь, не что иное, как его штабной вагон, в котором адмирал провел последние годы своей жизни. Тут же вспомнилась статья вроде бы из Вики или Дзена, прочтенная мною в прошлой жизни. В статье говорилось о том, что после того, как в конце января 1920 года Александр Васильевич Колчак был арестован, со станции Иркутск исчезли два вагона. Один из вагонов являлся личной штаб-квартирой адмирала, а во втором находились остатки казны, принадлежавшей его армии. Позже, были найдены два человека, не помню сейчас их фамилий, которые якобы были замешаны в угоне этих вагонов. Но оба они смогли доказать, что ничего об этом не знают, и не причастны к их исчезновению. Чуть позже один из них скончался из-за какой-то болезни, а второй эмигрировал за границу. После войны, он якобы вернулся обратно, в качестве туриста. Как говорилось в статье, в те годы туристы хоть и появлялись в Советской республике, но находились под плотным надзором соответствующих органов. И чаще всего их перемещения ограничивались Москвой и Ленинградом. Здесь же, заподозрив в вернувшемся эмигранте вражеского шпиона, ему дали несколько большую свободу действий, и как оказалось, только выиграли от этого. Вернувшийся эмигрант не был шпионом, но он был точно уверен, что угнанный в 1920 году вагон, до сих пор был никем не найден, и потому прямым ходом поехал именно в сторону Байкала, чтобы отыскать когда-то угнанный вагон, и по возможности воспользоваться его содержимым. Увы, находясь под достаточно плотной опекой НКВД, он привел своих опекунов прямо к вагону, где его и арестовали. Правда, через некоторое время все же отпустили на волю, выдворив за границу. О том, что ему досталась хоть какая-то часть клада, ничего не говорилось, и скорее всего, все содержимое обоих вагонов ушло государству.

Все это сейчас возникло в моей памяти, и я точно понял куда попал, а самое главное, я был на сто процентов уверен, что если даже останусь тут на всю зиму, меня никто не найдет, потому что судя по статье, обнаружен этот клад будет только после Великой Отечественной Войны. А до этого времени еще как минимум двадцать лет. И, конечно же сразу стало понятно, что именно находится во втором, товарном вагоне. Конечно же полковая казна украденная в день ареста командующего. А по когда-то объявленным данным, там может находиться до девяноста восьми миллионов рублей золотом и ценными бумагами.

Решив не заморачиваться на этом, ведь все равно второй вагон не убежит, а вывезти отсюда все это нет никакой возможности, я залез в ванну, и впервые за много дней, наконец, привел себя в полный порядок. Конечно, вода несколько отдавала затхлостью, но с другой стороны нагретая до приемлемой температуры, прекрасно смыла с меня, всю въевшуюся за это время грязь, и я почувствовал себя, заново родившимся. После, купания, меня ждал горячий кофе, сваренный из настоящих кофейных зерен, вскрытая баночка заморской тушенки и даже малина на меду. Не хватало только хлеба. Зато питался я не деревянной ложкой, из железной миски, а из самого настоящего императорского фарфора, серебряными приборами снабженными вензелями императорской семьи.

Похоже все это время я держался чисто на адреналине и собственном упрямстве. Стоило мне, лишь чуть расслабиться и организм сразу же напомнил мне и о долгом забеге по лесу, и о получасовой ванне в ледяной воде болота, и обо всем остальном. В итоге, утром, я проснулся в бреду и с температурой. В голову лезли нехорошие мысли о том, что преследование продолжается, а тот красный командир, который стрелял в меня из своей винтовки, подкрадывается все ближе и ближе, и в итоге, хватает меня за шиворот, подвешивает как барана за ноги на каком-то суку, и ухмыляясь окровавленными губами начинает с помощью огромного ножа вначале сдирать с меня всю одежду, а затем и кожу, распевая при этом Интернационал:

Это будет последний И решительный бой. С Интернационалом Воспрянет род людской...

Это стало последней каплей, и услышав эти строки, я тут же придя в себя с трудом поднялся с постели, по стене доковылял до кухонного отсека, где достав из столешницы столовую ложку, подхватил с собою начатую банку варенья, обнаруженную вчера бутылку Шустовского коньяка и перенес все это к своему ложу. Там я понимая, что заболел, сделал себе компрес, промочив кусок какой-то ткани коньяком и обматав вокруг собственной шеи. Затем принял полстакана коньяка внутрь, закусив его несколькими ложками варения, и упав на кровать отрубился заснув мертвецким сном.

Ближе к пробуждению, с меня опять попытались снять шкуру, дополнительно к этому нагревая на огне какие-то металлические полосы, и прикладывая к моей шее, под исполнение очередного куплета все того же Интернационала. Чтобы, как-то заглушить бредовые ведения, я выпивал полстакана коньяка, закусывал малиновым варением, и вновь проваливался в беспамятство.

Сколько времени, все это продолжалось, сказать не могу. В одно прекрасное утро я почувствовал себя относительно хорошо. Во всяком случае у меня хватило сил добрести до тамбура, находящегося за штабным отсеком, взять из какого-то ящика несколько банок консервов, и впервые за прошедшее время затопить плиту на кухне, чтобы согреться, разогреть себе чай, и наконец съесть что-нибудь существенное. От малины, которой я питался все это время, меня уже воротило. До этого времени, сил на разжигание плиты, просто не находилось и я довольствовался теплым одеялом и коньяком, которым и согревал себя.

С этого дня пошло все на поправку, и уже на третий день я чувствовал себя вполне прилично. Самым большим изумлением для меня оказалось то, что возле моего ложа обнаружились три совершенно пустые бутылки из-под коньяка, и две вылизанные до дна банки из-под варенья.

Глава 7

7

Нельзя сказать, что я полностью выздоровел, но чувствовал себя значительно лучше, что позволило мне заняться другими делами. Свою старую одежду, я пока сложил в тамбуре вагона, решив, что она мне больше не понадобится, но с другой стороны и выбрасывать ее пока не решился. В адмиральском шкафу, нашлось достаточное количество одежды для меня. Похоже, мы с адмиралом были одинакового роста и телосложения. Разумеется, мундир я не примерял, но вот найденная гражданская одежда, пришлась как нельзя кстати. Особенно понравился мне кожаный комплект, состоящий из брюк галифе, гимнастерки, утепленной мехом куртки и шлема. Все это было черного цвета и пошито из тонкой мягкой кожи, снабженной для удобства шелковой подкладкой. А куртка и шлем, имели меховую подстежку из овчины. Это, наверное, был тот самый комплект, в котором адмирал Колчак летал на собственном самолете, с инспекцией вверенных ему войск. И вообще, от этого комплекта, одетого на меня, вдруг повеяло чем-то очень знакомым. Нечто подобное я встречал в старых фильмах. Среди шоферов, показанных в них, как раз была мода на нечто подобное. Не хватало разве что круглых чуть выступающих очков, предохраняющих глаза от пыли и перчаток с большими крагами. Впрочем, стоило внимательно присмотреться, как было найдено и то и другое. Теперь, наряженный в полный комплект, с новенькими яловыми сапогами, я почувствовал себя настоящим Адамом Козлевичем, осталось только, где-то найти «Антилопу-гну».

В том же шкафу в самом углу за мундиром, обнаружилась винтовка Winchester Model 1892 года с десяти зарядным магазином, что я выяснил, решив поиграться с затвором. Уж очень захотелось почувствовать себя ковбоем, вспомнив фильмы с главным американским индейцем югославского происхождения, Гойко Митичем. Как раз десяток патрон и выпало из карабина. Рядом в шкафу, находился охотничий пояс с портупеей, на котором имелся патронташ, с запасом патронов, охотничий кинжал и даже знаменитый комиссарский Маузер С96. Находка оказалась выше всяких похвал, и давала надежду, относительно спокойно преодолеть бескрайние просторы тайги от Иркутска до Харбина. И только недавнее происшествие с моим расстрелом на краю болота, сдержало меня от того, чтобы не попытаться выстрелить из этого знаменитого пистолета. Все же побоялся, что звуки стрельбы, могут привлечь ко мне чьё-то внимание. Кроме того на дне шкафа обнаружился небольшой ящик, в котором находились патроны для винтовки, и пистолета. В общем, я оказался достаточно хорошо вооружен для этого времени.

Ночи были уже достаточно холодными, и потому последнюю ночь, в шикарной адмиральской кровати, основательно окоченел. Во время болезни я этого не замечал, видимпо из-за высокой температуры, зато после выздоровления было очень холодно. Поэтому едва проснувшись, решил заняться ремонтом отопления. Никуда особенно я не спешил, еды в вагоне, оказалось более, чем достаточно, с водой, тоже вопрос был улажен, и потому я решил, на какое-то время задержаться здесь. Тем более, что продолжать путешествие, когда на носу зима, и уже начались первые морозы, не было никакого желания. Зато, была возможность хорошо устроиться на месте, и перезимовать, можно сказать со всеми удобствами.

К сожалению, лопнувших труб, оказалось довольно много, в результате чего, пришлось разбирать отопление в большой комнате, где некогда был штаб, и перераспределять их, чтобы ограничиться отоплением непосредственно адмиральской квартиры. Хорошо, что в каморке истопника, или денщика, не знаю, как правильно определить должность этого человека, нашлось достаточное количество самого разного инструмента, и кое каких материалов, которые помогли мне восстановить отопление в жилой части вагона, и заглушить его в остальных помещениях. В итоге, у меня вышло даже лучше, чем я ожидал. Теперь я мог особенно не задумываться о том, что замерзну, потому что после растопки котла, в жилой части вагона, стало заметно теплее. Градусник, установленный на окно, почему-то оказался градуирован в единицах Фаренгейта и не разобравшись, меня вначале удивило то, что в вагоне было не особенно жарко, а температура на градуснике перевалила за шесть десятков градусов. Впрочем, я достаточно быстро в этом разобрался. Оказалось, что термоментр имел и другую градуировку, нужно было его просто развернуть вокруг своей оси.

Как оказалось, можно было одновременно с отоплением и согревать воду для ванны. Там просто нужно было открыть пару кранов, и закрыть два других. Схема отопления и согрева воды оказалась в купе проводника. В нем вообще было очень много интересного. Похоже, этот человек, собирал у себя все, что только попадалось ему под руку. Одних путевых гаечных ключей, 41х42 длиной около метра, нашлось шесть штук. О списанной, но заботливо отстиранной, выглаженной и сложенной офицерской военной форме и говорить нечего. Ею был почти полностью забито все пространство, под потолком предназначенное для багажа. Различного инструмента, и непонятно для чего предназначенных запасных частей, было еще больше. Рундук под его лежанкой был заполнен так, что крышка находилась в слегка приподнятом состоянии. То есть он уже не мог закрыться. Но среди прочего, было и много полезных вещей. Например, я без особых проблем отремонтировал отопление в вагоне, где то заменив, а где-то залатав трубы с помощью резиновых латок и хомутов. Кроме того нашлась даже ручная водяная помпа, вполне позволившая качать воду из ручья. Правда пришлось углублять яму возле родника, более чем на метр, и очень долго дергать за рычаг помпы, но это было все же лучше, чем попытаться таскать воду на крышу вагона ведрами. Лестница прикрученная к стенке вагона хоть и была в наличии, но учитывая скользкую от измолрози крышу, это было еще тем испытанием, на гране риска. Единственное, что меня немного смущало, так это то, как поведет себя вода в баке зимой. Хотя учитывая, что температуру, так или иначе, придется поддерживать, думаю, что и там она не замерзнет. Ведь подобные вагоны эксплуатируют в любое время года, и как-то сохраняют воду в жидком состоянии, не боясь разморозить бак.

Закончив с отоплением, решил заняться заготовкой дров, благо, что здесь росло достаточное количество деревьев, да с инструментом, тоже не было особенных проблем. Вся последующая неделя, ушла именно на это, и вскоре весь тамбур, за исключением узенького прохода, был под самую крышу, забит напиленными и наколотыми дровами. Если бы мне, кто-то предложил нечто подобное провернуть в прошлой жизни, я наверное ни за что бы не взялся за это. А сейчас, занимался этим совершенно без принуждения, и даже с какой-то радостью, превратив заготовку дров, в своеобразное спортивное мероприятие. И даже после того, как тамбур был забит до отказа, продолжал пилить бревна на чурбаки и складывать их возле вагона, заранее представляя, что зима будет долгой, снежной и морозной. И потому лучше сделать это сейчас, очень уж не хотелось бы замерзнуть в самый неподходящий момент, или пилить их при тридцатиградусном морозе. Поэтому, как только появлялось относительно свободное время, я занимался заготовкой дров.

Помимо заготовки, мне приходилось подтапливать котел, а ближе к вечеру, готовить себе ужин. Заниматься этим весь день не было никакого желания, поэтому готовил еду ближе к вечеру, перед сном, на весь следующий день. Это давало сразу несколько преимуществ. Во-первых, не нужно было тратить времени на следующий день, занимаясь чем-то иным, а при необходимости просто разогревая еду. А, во-вторых, готовя себе ужин, я заодно и протапливал печь, обеспечивая себе комфортную температуру, на всю ночь. И можно было спокойно ложиться спать не боясь замерзнуть к утру, и не прерывать сон, чтобы подбросить дров для поднятия температуры в комнате.

В каморке денщика тоже обнаружилась небольшая плита, вернее сказать место, где можно было поставить и согреть чайник, или вместо него кастрюлю и я подумал, что готовить еду будет здесь гораздо проще, тем более, что основная кухня, оказалась в зоне, где не было отопления. Да и растапливать дополнительную печь, в то время, когда одна из них постоянно находится в работе, я посчитал излишней роскошью. Дрова приходится заготавливать именно мне, поэтому и хотелось хоть немного сэкономить. Был бы в наличии уголь, возможно я бы поступал иначе, но его увы, не было.

Что интересно, наружные двери товарного вагона, мне так и не удалось приоткрыть, хотя они разумеется находились на месте, но зато в него нашелся проход ведущий, через специально сделанную дверь, пройдя через тамбур-шлюз из штабного вагона, над сцепным устройством, непосредственно в товарный вагон. Сам товарный вагон оказался разделен на две части перегородкой. Кроме того, похоже, в то время, когда вагон еще служил его хозяину, здесь перед нею находился постоянный пост, потому что стоял небольшой стол, с лежащим на нем журналом посещений, и стул возле него. В этой же части товарного вагона находились и дополнительные запасы продуктов. Можно сказать целый склад провизии, видимо предназначавшийся именно, для адмирала, и его окружения. Здесь имелись несколько мешков с мукой, мешок с пиленым сахаром-рафинадом, пара ящиков с оливковым маслом, несколько ящиков со спиртными напитками, пара коробок с сигаретами и табаком, и несколько мешков с крупами и множеством каких-то других продуктов питания. Правда, последние вызывали некоторые опасения, ввиду того, что в той же муке и рисе, обнаружились какие-то насекомые. Но помня, что нечто подобное можно было встретить и в советские времена, и мать просто просеивала туже муку через мелкое сито, а рис вообще перед варкой всегда перебирала на предмет выявления мелких камешков и мусора, не особенно растроился по этому поводу. Во всяком случае, была возможность перебрать тот же рис или горох, а после термической обработки, то есть варки они должны сойти за милую душу. А если и попадется какой жучок, вполне можно отнести его тушку к мясу. Кроме всего вышесказанного, обнаружилось два больших ящика заполненых толстыми свечами. Я не могу сказать точно из какого именно материала они были отлиты, но по большому счету, мне было все равно. Главное, что они имелись в наличии, и это позволяло мне существенно увеличить мой световой день. До этого момента, приходилось сильно экономить, зажигая всего одну свечу, и перенося ее с места на место, и соответственно ложась спать гораздо раньше, только потому, что в потемках нечем было заняться. Сейчас же появилась возможность исправить это, и заняться самообразованием. У адмирала была неплохая библиотека, и я совсем не желал упускать возможность узнать что-то новенькое.

Та часть вагона которая предназначалась для хранения армейской казны, оказалась заперта на довольно прочную, но хотя бы деревянную дверь, которая после долгих уговоров все же уступила моей настойчивости и поддалась на уговоры моего ломика снятого с пожарного щита, в каморке истопника, и топора. Отсек действительно оказался заполнен драгоценным металлом, в виде серебряных, золотых и платиновых слитков. Вначале, я просто не поверил своим глазам, увидев подобное богатство, в некотором беспорядке находящееся в товарном вагоне.

Здесь моему взгляду предстали большие дубовые сундуки, стоящие вдоль одной из стен. Стоило приподнять крышку одного из них, как мне в глаза бросился целый штабель золотых слитков заполнявших его до самого верха. Рядом, на полу, находились кожаные мешки, перевязанные шнурами и запечатанные сургучом с круглой печатью, в виде двуглавого орла. На самих мешках была указана масса, обозначенная почему-то в пудах. Один из мешков оказался вскрытым, и запустив в него руку я мгновением позже, с удивлением разглядывал золотые монеты, не слишком правильной формы, с изображением Екатерины II. Судя по их виду, они представляли немалую ценность не только из-за материала, из которого были отлиты, но и из-за их исторической ценности. В других мешках, нашлись монеты с профилями большинства царей, когда-либо находящихся во главе Российской империи, сундуки со слитками и ювелирными изделиями, посудой, усыпанной драгоценными камнями и наверное с десяток мешков с ценными бумагами. Окинув взглядом вагон с некоторой усмешкой понял, что теоретически, я несметно богат, а практически остался тем же беглым зэка без определенного места жительства, что и был до этого дня. И потому не особенно пытаясь рассмотреть, что же из ценностей досталось мне, кроме уже увиденного обратил свое внимание на то, что находилось в другой части вагона.

Вначале, чтобы не заниматься всем этим зимой, я собирался было перенести большую часть продуктов в неотапливаемую часть вагона именно сейчас. К тому же, заметил, что крыша грузового вагона, в одном месте слегка протекает. Правда, это относилось скорее к той части, где лежали драгоценности. Поэтому решил оставить все как есть. Тем более, что сюда можно было добраться, не спускаясь из вагонов на землю.

Пока к счастью протечка не добралась до продуктов, но это вполне может произойти в скором времени. Впрочем, учитывая то,что я не собираюсь задерживаться здесь дольше, чем на несколько месяцев, это было не критично. Очень обрадовало наличие табака. Причем, как оказалось, здесь большей частью находились сигареты «Лаки Страйк», именно те, что я курил в прошлой жизни. Правда дизайн пачки несколько отличался от более поздней, да и на вкус они тоже были существенно приятнее, но это только обрадовало меня. Что интересно дым был воспринят моим организмом, без какого либо отторжения, и в последующие дни, я с удовольствием сопровождал минуты отдыха, курением. Показался несколько странным тот факт, что многое из того, что встречалось мне внутри вагона, было американским. Тот же термометр на окне, радиоприемник, большая часть продуктов тоже была запакована в мешки и коробки с отметками «made in USA».Те же сигареты, да и некоторые карты, лежащие на столе, тоже имели масштабы в милях и футах, а обозначения на латинице.

Поэтому, решив, что продукты, неплохо сохранятся и на своем месте, перенес в штабную часть вагона бумаги, которые интересовали меня больше всего. Я прекрасно понимал, что если и смогу, что-то отсюда вывезти, то масса изделий вряд ли превысит пять - десять килограмм. Хотя и считается, что нормальная масса заплечного туристического рюкзака взрослого человека может составлять порядка тридцати килограмм, но ведь помимо золота я буду вынужден нести на себе и запас еды, и что-то еще. К тому же подобная масса рассчитывалась скорее для мирного времени, а сейчас все несколько иначе. И вроде бы войны, как таковой нет, но нарваться на банду, проще простого. Поэтому бумаги, или бумажные деньги явно предпочтительнее тяжелого металла. Разумеется, я понимал, что большинство из бумаг, уже потеряли большую часть своей ценности, только из-за того, что Российской Империи больше не существует. И все эти акции предприятий, долговые займы и прочие бумаги, стоят не дороже самой бумаги, на которой были отпечатаны. С другой стороны, у меня была надежда, что я смогу среди этого вороха макулатуры обнаружить действительно что-то ценное. Например, номера счетов каких-то иностранных банков и коды доступа к ним, акции иностранных предприятий, которые можно было бы просто продать, или воспользоваться ими как-то иначе. Конечно, я был не великим специалистом в этом, и рассчитывал больше на удачу, откладывая в сторону те бумаги, которые, на мой взгляд, могли оказаться ценными для меня. Хотя, вполне допускал и то обстоятельство, что отложенное мной в итоге окажется пустышкой. Но все же занявшись разбором бумаг, не терял надежды, и продолжал перелопачивать груды макулатуры изо дня в день. В конце концов до меня стало доходить, что все чем я занимался до этого дня, было пустой тратой времени. Возможно специалист и понял бы ценность имеющегося, но я совершенно не понимал в чем именно заключается ценность большинства прочтенных документов. Я скорее искал нечто напоминающее деньги, облигации займов, банковские чеки, или векселя на предъявителя. Но увы ничего подобного так и не обнаружил. Вернее даже будет сказать, что что-то подобное и прошло через мои руки, но учитывая совершенное не знание как должен выглядеть предмет поиска, скорее всего он не привлек моего внимания.

Вскоре, один из углов вагона в штабной комнате, оказался забит до такой степени, что я начал подумывать о том, что было бы неплохо заняться уборкой. Пока же я топтал груды бумаг с нарисованными на них цифрами, превышающими многие миллионы рублей и иностранных валют. В какой-то момент мне захотелось сжечь всю ту макулатуру, просто потому, что все эти цифры и слова, начертанные на них, стали сниться мне по ночам, и я порой вскакивал посреди ночи, путаясь успокоиться и отрешиться от того, что недавно видел во сне. И наверное, я бы поступил именно так, но в какой-то момент вспомнил ту статью, прочитанную когда-то в прошлой жизни, и хотя до сих пор был зал на действия красной армии, на ее командование, на то, как несправедливо поступили со мной, и не только со мной, но в какой-то момент, та прочтенная статья заставила поступить меня иначе. Мне вдруг подумалось о том, что после той войны унесшей с собой миллионы жизней и разрушившей мою страну, эти бумаги, изученные специалистами, возможно, смогут принести хоть какую-то пользу моей Родине. И хотя сейчас я был в какой-то степени зол на ее представителей, все же решил сохранить все эти документы. Поэтому, наводя порядок в штабном отсеке, я решил сложить их обратно в кожаные мешки, в которых они хранились до сего дня, и оставил их в штабной части своего вагона, решив, что здесь они сохранятся гораздо надежнее.

Зима постепенно вступала в свои права, а я радовался тому, что мне досталось такое восхитительное жилище. Разумеется, оставаться в нем для постоянного пребывания я не собирался, но вот перезимовать было вполне удобно. А почему бы и нет? Продуктов имеющихся здесь мне хватит на всю зиму, еще и наверняка останется, с дровами для отопления тоже нет особых проблем. К тому же никому до 1945 года, этот вагон будет неинтересен. Другими словами можно не опасаться посторонних глаз, и спокойно жить, не оглядываясь назад.

Единственное неудобство это скука. Разумеется, здесь имеется неплохая библиотека, которую я уже начал потихоньку осваивать. Есть даже книги на немецком языке и несколько словарей, имеются и другое издания. Похоже, адмирал был очень разносторонней личностью, если в его библиотеке мне встретились книги по навигации, астрономии, географии, физике, радиоделу, математике. Когда все это он успевал читать, было совершенно, не понятно, учитывая неспокойные времена послереволюционных лет. Тем не менее, все это имелось в наличии, и я волей неволей вчитывался во все это, вначале просто от скуки, а затем и с большим интересом, решив, что все это может пригодиться. Немного удручало то, что не задумываясь об этом вначале своего пути, позже, я вообще потерялся во времени. То есть я примерно знал, что попал сюда в середине лета. В первых числах августа меня осудили по доносу двоюродного брата отца, и отправили в лагеря, где я пробыл больше двух месяцев, заготавливая древесину, для нужд молодой республики советов, после бежал, и приблизительно через неделю или чуть дольше оказался здесь на острове.

Это место действительно оказалось островом, и здесь когда-то и правда, что-то добывали. Во всяком случае, чуть позже в одном из выходов на прогулку, я обнаружил несколько затопленных ям, пару разрушенных до основания строений, и нечто напоминающее подъёмное устройство, В качестве привода на него служила скорее всего паровая машина, во всяком случае, мне показалось, что некоторое сооружение, с топкой и трубой, находящееся возле подъемного устроства это именно она. Причем и машина и сам подъемник, были до того ржавыми, что казалось, последний раз этой установкой пользовались лет пятьдесят, если не больше назад. Никаких следов, того, что именно здесь добывали, я так и не нашел. А возможно и видел, но не придал увиденному должного значения. В конце концов, я не специалист в этом деле.

Здесь в вагоне, из-за скуки, время тянется нестерпимо медленно. Я разумеется стараюсь как-то отмечать дни, и по моим прикидкам я нахожусь здесь около двух месяцев, поэтому время приближается к новому году. С одной стороны, незнание даты, не особенно меня напрягает, с другой, все же хотелось бы с нею определиться. Как это сделать было не слишком понятно. Разумеется, отправляться в путь до ближайшего поселка, только для того, чтобы узнать сегодняшнюю дату, я не собирался. В столовой адмирала, где я проводил большую часть своего свободного времени, имелся отрывной календарь, зависший на дате 19 января 1920 года, который тоже не вносил никакой ясности в этом вопросе. Оставался только радиоприемник, но увы, электричества в вагоне, не наблюдалось уже больше четырех лет и потому, он был практически бесполезным. Хотя, в одной из книг, имеющихся в моем распоряжении, я видел довольно занимательную схему, детекторного приемника. Тогда, листая книгу, я не обратил на нее особенного внимания, просто отметив в сознании, увиденное. Сейчас же, я вдруг загорелся идеей собрать подобную схему, и постараться поймать какую-нибудь радиостанцию, чтобы хотя бы определиться с текущей датой, а возможно узнать и какие-то другие новости.

Найдя среди книг необходимую мне литературу, первым делом углубился в изучение необходимого материала. Все оказалось не так уж и сложно. Учитывая то, что все необходимые для детекторного приемника детали легко должны были найтись в радиоприемнике адмирала, самым большим вопросом, стало то, как спаять их в одно целое, согласно схеме обнаруженной в книге. Разумеется, можно было не заморачиваться и собрать схему на скрутках, но мне подумалось, раз уж схема будет работать без питания, то нужно, чтобы хотя бы контакты были качественными, иначе я вообще ничего не услышу.

Пришлось среди инструментов истопника выбирать длинный медный гвоздь, раскалять его в топке печи, а затем молотком постараться придать необходимую форму его кончику. В принципе всего этого можно было и не делать, но времени было хоть отбавляй, да и к делу я привык подходить основательно. Позже, соединив полученное жало с куском дерева, в качестве рукоятки, я получил нечто напоминающее отвертку с прямой оконцовкой. Олово, я просто ипереносил из приемника на новое место, а в качестве канифоли использовал использовал аспирин, обнаруженый мною в аптечке в штабной части вагона. Жаль, что не нашел эту аптечку раньше, думаю моя простуда гораздо быстрее исчезла, случись это в перый день моего здесь пребывания.

В качестве платы для схемы, послужила обычная дощечка найденная в каморке денщика. Этот мужик, похоже, был тем еще Плюшкиным, и если бы не довольно небольшой объем его жилища, то барахла в нем было бы в разы больше. Честно говоря, когда я впервые увидел все собранные им вещи, то сразу же захотел избавиться от большей их части. Здесь имелись образцы всех мундиров, когда-либо попавших в его загребущие ручонки, при этом, все эти кители, шаровары, брюки, гимнастерки, были далеко не новыми, хотя большая их часть и была пошита из качественного сукна. Но стоило приподнять на уровень глаз первые же галифе, как тут же понял, что им самое место где-то на помойке, потому как последние были истерты до такой степени, что светились насквозь, в районе седалища. Кители, находились в более приемлемом состоянии, но тем не менее, тоже были основательно поношены и потерты на изгибах. И единственное их достоинство состояло в том, что все они были абсолютно чистыми. И потому, позже, когда я проводил ремонт отопления в вагоне, все это использовалось мною в качестве рабочей одежды, которую не жалко испачкать или разорвать. А после работы, безжалостно отправлялись в топку.

С разборкой и перепайкой деталей на новое место я провозился около трех дней. В качестве антенны для своего приемника, я использовал уже имеющуюся и подключенную к радиоприемнику адмирала, которая как оказалась, была растянута на фарфоровых изоляторах вдоль всей крыши вагона и спускалась через специальное отверстие в салон. С заземлением было несколько сложнее, но покопавшись в запасниках денщика, я обнаружил метров десять тонкой медной проволоки, которая как нельзя лучше подходила для меня. Вначале хотел вывести ее наружу, а после сообразил подключить ее к трубам отопления, решив, что последние соединены с котлом, который находится на металлическом основании, и следовательно так или иначе входит в общую стальную оснастку вагона. А уж лежащие под вагоном рельсы, соединенные посредством таких же колес, лучшее заземление, которое только можно придумать. И первое же включение собранного мною приемника оправдало все затраты труда на сто процентов. Достаточно было поднести к уху телефонную трубку, которую я использовал вместо наушников, как лишь слегка поправив положение переменного конденсатора, тут же услышал сквозь небольшие помехи вещающую в эфир радиостанцию, расположенную как оказалось примерно в семистах верстах от меня, в городе Чите. Разумеется, полноценной передачи мне услышать не удалось, потому что расстояние и помехи забивали эфир настолько, что чаще приходилось угадывать, чем действительно слышать то, о чем говорили. Но зато я узнал самое главное, ради чего все это и затевалось – дату и время. Как оказалось, до нового 1926 года осталось всего три дня, и пора было готовиться к его встрече. В момент прослушивания радиоэфира, было объявлено, что сегодня 27 декабря 1925 года, и шесть часов пополудни ровно. Я не знаю, есть ли разница во времени, между Читой и Иркутском, неподалеку от которого, как мне кажется, я находился, но зато теперь я знал относительно точное время для данной местности. Поэтому, услышав эти слова, тут же прошелся по салону, заново заводя, и устанавливая все имеющиеся здесь часы на более точное время. А заодно и отметив сегодняшнюю дату в какой-то из тетрадей лежащей на столе, и пообещав себе не забывать делать это ежедневно.

Глава 8

Ничего ценного для себя, во всех этих бумагах, я так и не обнаружил. Изредка попадались на глаза, номера счетов, открытые в различных банках разных стран мира. Я, конечно, отложил в сторону, пару таких бумаг с номерными счетами и паролями доступа, но что-то очень сомневаюсь в том, что получу доступ, даже если сообщу все, что требуется для этого. Наверняка потребуют какие-то еще документы или сведения, которых у меня не окажется. Банкиры с большим удовольствием примут у тебя любые деньги на сохранение, ровно до того дня, когда придется их возвращать. И вот тут появится столько подводных камней, о которых ты не смел и думать, в результате чего, ты не только не заберешь вклада, но еще и останешься должным банку, за хранение твоих же средств. А тут вообще, беспроигрышная ситуация. Все прекрасно знают о том, что уже нет не только вкладчика, но и страны, от имени которой эти вклады создавались. Это только мы можем признавать долги государств, когда-то царствующих на нашей территории. Любой банкир укажет тебе на то, что вернет деньги только тому, кто их положил. Следовательно, его долги будь добр гаси, а его деньги это только его деньги и немножко деньги банка. Но никак не твои.

Вот и получается, что я, найдя этот вагон с несколькими десятками миллионов золотом, как бы миллионер, но так как вывезти эти деньги мне не под силу, следовательно, все это только теоретически. А на практике получается все тот же человек без определенного мета жительства, где-то раздобывший приличную одежду и оружие, и вдруг решивший, что все найденное принадлежит именно ему. Разумеется, пустым отсюда я не уйду, но и миллионером, мне тоже не стать. Был бы у меня танк с собою, или что-то способное передвигаться по болоту и одновременно с этим обороняться, дело другое. Шансы бы приподнялись, а так, можно только надеяться на лучшее.

После того, как все бумаги были перелопачены и я не нашел в них ничего полезного для себя, встал вопрос, как жить дальше. Как говорится извечная русская проблема: Кто виноват, и что делать? Виновные могут разобраться со мной, в любое удобное для них время. А вот что делать мне? Разумеется, продуктов имеющихся в вагоне, мне хватит очень надолго. Можно с уверенностью утверждать, что я вполне сносно перезимую. А вот после начнутся проблемы. И основная из них состоит в том, что у меня с собой нет ни единой бумажки, где было бы указано мое имя. То есть фактически, я, человек без паспорта, как тот Паниковский, и ограбить меня могут только из-за его отсутствия. А учитывая то, что пустым я отсюда не пойду, будет жалко терять то, что я понесу с собою. И чем больше я понесу, тем большая вероятность того, что останусь в итоге пустым. Замкнутый круг, какой-то. Может вообще, стоит забыть обо всех этих миллионах, взять пару банок консервов, столовый нож, одеть свою бомжовку, валенки, и отправиться дальше. Думаю в этом случае от меня станут шарахаться даже случайно встреченные медведи.

Проблема оказалась неожиданно решаемой. Завершив перелопачивать груды «ценных» бумаг, Оглядев штабную комнату, в которой я сейчас находился, вдруг отметил для себя большой письменный стол. То есть я видел его разумеется и раньше, и даже изучал найденные бумаги сидя за ним, но вот заглянуть внутрь почему-то не догадался.

Сев в кресло командующего, я решил исправить это упущение и выдвинул на себя столешницу. Скрепки, стянутые резинкой штук двадцать простых и цветных карандашей, стопка писчей бумаги, связка ключей, предназначенная непонятно для каких замков, хотя предполагаю, что один из них открывал замок в товарном вагоне. Если бы я догадался осмотреть стол пораньше, не пришлось бы мучиться вскрывая дверь ломом. Тут же находилась коробочка с перьями для письма и небольшой пузырек с чернилами. Пожалуй, это все, что было обнаружено мною там, может за исключением какой-то мелочи, на которую я не обратил внимания. Задвинув столешницу, обратно обратил свое внимание к левой тумбе стола. Там в выдвижных ящичках лежали какие-то папки с приказами, распоряжениями, отчетами и тому подобной беллетристикой. Возможно, все это и будет интересно для историков, но совсем не привлекло моего внимания. Разумеется я не оставил безо внимания и ее, достав пару папок, и пролистав их содержимое, но, как уже сказал ранее, ничего интересного для себя, там не нашел. Вернув папки на место, перенес внимание на правую тумбу.

В правой тумбе оказался вделанный в нее металлический ящик. Это было гораздо интереснее, осталось только понять подойдет ли один из ключей для него, или придется его открывать более варварскими методами. О том, что его секреты останутся для меня не раскрытыми, не шло и речи. Кто знает, вдруг там находится именно то, что-то как раз очень мне необходимое.

Перебрав два или три ключа находящихся в связке, мне все же удалось открыть дверцу, и я изумлением начал выкладывать на стол находящиеся там вещи.

Первое, что попалось мне под руку, был тот самый, знаменитый Кольт M1911 выпуска 1912 г. Пистолет был выполнен в подарочном исполнении, в черном воронении с накладками из красного дерева и дарственной надписью, на позолоченной пластинке, вделанной в рукоять. Судя по надписи подарок, был от полковника Каппеля, с уверениями дружбы и признательности. Именно генерал Каппель во главе ещё сохранивших боеспособность остатков частей Восточного фронта поспешил ему на выручку — несмотря на лютую стужу и глубокие снега. В результате при переправе через реку Кан Каппель провалился с конём под лёд, обморозил ноги, и уже 26 января скончался от воспаления лёгких.

Далее пошли такие находки, что с каждой новой из них, мой азарт поднимался все выше и выше. Для начала, я достал оттуда стопку бланков «Нансеновских паспортов». Все они были абсолютно новыми, снабжены необходимыми печатями и подписями. Единственное что в них отсутствовало, так это сведения о тех людях кому они были выданы. Другими словами, реши я сейчас обзавестись подобным документом, все решилось бы в пять минут. Достаточно было бы вписать в любой из этих бланков мое имя, особые приметы, возраст, профессию и можно считать, что у меня появился паспорт, с которым я могу выехать за границу. Не знаю правда, как этот документ воспримут на территории советской республики, но если удастся уйти в тот же Китай, проблем с дальнейшим передвижением уже не будет.

Оказалось, что возможные документы, которые я могу заполучить на свое имя, этим не ограничиваются. Здесь же имелись три бланка паспортов Германии, в которых точно так же как в Нансеновских паспортах имелись все подписи и печати. И единственное, что оставалось незаполненным, так это имя, приметы и место для фотографии. Здесь в отличие от предыдущего документа, она была обязательна. Самое же интересное состояло в том, что по правилам эта фотография, после вклейки в документ, должна была быть приклепана специальной заклепкой. Об этом говорила вложенная в один из бланков паспорта инструкция, рассказывающая о том, где именно, должна располагаться заклепка, с точным указанием ее расположения в миллиметрах. И эти заклёпки вместе с небольшим пробойником, с помощью которого их можно было правильно установить на паспорт, тоже имелись в наличии. Те же три штуки заклепки и пробойник висели на веревочке, которая связывала бланки паспортов между собой. Немцы вообще очень педантичные и пунктуальные во всех отношениях люди, и потому я возблагодарил господа за то, что он надоумил кого-то добавить инструкцию к бланкам паспортов. И свою любимую жену, оставшуюся в далеком будущем за то, что именно она, предложила ввести в нашу семью второй язык – немецкий, который был ее родным. Благодаря этому, я сейчас совершенно свободно разобрался во всем, что было написано здесь. И думаю, знание языка еще ни раз поможет мне в будущем.

Увидев все это, я некоторое время, просто находился в ступоре, не зная как быть дальше. Точнее говоря, это был такой «рояль в кустах», который решал сразу множество проблем. По большому счету, я мог просто прилично одеться и появиться с немецким паспортом на вокзале Иркутска. Свободно купить билет на поезд и поехать, куда мне вздумается, не особенно заморачиваясь на всех встречных милиционеров и армейцев. Учитывая то, что в данный момент на территории СССР работало немало приглашенных специалистов из Германии, поднимающий отечественное производство, подобная выходка с моей стороны была бы вполне обоснованной и можно сказать безопасной. Язык я знал в достаточном объеме, чтобы объясниться на нем, да и не думаю, что здесь и сейчас в Сибири, нашелся бы специалист который бы смог отличить мой «рязанский», как не однажды насмехалась надо мною жена, акцент от баварского. И единственное, что этому препятствовало, так это фотография в паспорте. Кстати, что интересно, в это время не было каких-то определенных правил для фотографии. Это могло быть и художественное фото, и вполоборота, и с чашечкой кофе в руках, и в веселенькой портретной рамке. Главное условие было в том, что сличив фото в паспорте с моим, можно было определить, что и тут и там изображен один и тот же человек. Про чашечку кофе, разумеется, некоторое преувеличение, но даже в инструкции не оговаривалось то, что фотография должна быть в профиль. Просто было сказано, что при сравнении с реальным лицом должна быть уверенность в идентичности. Наверное, поэтому, помимо фотографии указывались еще и приметы владельца паспорта.

Увы, никаких фотографий у меня не имелось. Поэтому вариант с этим паспортом временно отпадал. Хотя и не отметался безоговорочно. Просто откладывался до того момента, когда я смогу такой фотографией обзавестись. Наверное, лучше всего это будет сделать в Харбине, куда я наметил свое дальнейшее путешествие. Пожалуй, это единственное место, находящееся относительно недалеко отсюда, где я смог бы почувствовать себя в относительной безопасности, и откуда я смог бы беспрепятственно выехать в любую другую страну. Правда, до него больше двух тысяч верст, но зато все поезда, отправляющиеся во Владивосток, проходят именно через этот город по линии Китайско-Восточной Железной Дороги.

Отвлекшись на размышления после находки, я вновь вернулся к содержимому железного ящика, и тот заставил меня вновь немало удивиться найденному там. При этом, то что я там обнаружил, было гораздо лучше и удобнее, чем весь вагон с золотом, стоящий неподалеку. В сейфе обнаружилось три пачки долларовых банкнот, разного номинала. Одна из них имела номинал купюр в пятьсот долларов с изображением какого-то Маршала, другая в пять тысяч долларов с изображением Мэддисона, обе пачки были выпущены в 1918 году. Последняя была упакована десятидолларовыми купюрами, 1901 года выпуска с изображением бизона и двух мужиков по обеим сторонам от него. И если пятьсот пятьдесят тысяч долларов вполне могли обеспечить мне достаточно уверенный старт на территории США, то та что с изображением зеленого быка, наверняка поможет добраться до этой страны. К тому же одно дело тащить на себе килограммы золота, и совсем другое три пачки денег, которые легче и спрятать и сохранить в дороге. Да и вести расчеты деньгами в любом случае проще и привлечет меньше внимания, чем желтый металл. Да и что говорить о старте, если такая сумма в долларах на сегодняшний день, по покупательской способности равна почти десяти миллионам в конце двадцатого века. Увидев это богатство, я долгое время сидел за столом, выкуривая одну сигарету за другой, тупо уставивший в найденные банкноты. Целый вагон драгоценностей, находящийся в двух шагах от меня, имел гораздо меньшую ценность, чем то, что находилось передо мною. Максимум, что я реально мог взять с собой, это пять, пусть десять килограмм золота, с очень сомнительным результатом его реализации. Здесь же, перед моими глазами лежало целое состояние, которое на сегодняшний день, ставило меня на один уровень с достаточно состоятельными людьми. Оставалось совсем немногое. Вывезти эти деньги за границу и при этом сохранить не только их, но и свою жизнь. И это было пожалуй самой большой проблемой на сегодняшний день.

Придя в себя после того, как в отсеке стало нечем дышать, я поднявшись открыл форточки для проветривания и вернулся к сейфу. То, что еще оставалось в нем меня не очень заинтересовало. Это были печати уже несуществующей Освободительной Армии, какая-то записная книжка с повседневными записями, несколько коробочек с наградами в виде крестов, и письмо. Последнее датировалось серединой января 1920 года, и было адресовано Софье Федоровне Омировой – законной жене А. В. Колчака. Почему, я упоминаю законность брака? Все просто, именно как раз незадолго до своей гибели, у Александра Васильевича Колчака, появилась любимая женщтна. Все как в поговорке о том, что каждый уважающий себя мужчина, обязан иметь любимую женщину. Главное, чтобы об этом не знала жена. Здесь получилось несколько иначе. Жена прекрасно знала наличие любовницы, и даже в какой-то мере, была не против ее существования. Учитывая то, что все это время она проживала в Париже, прекрасно понимала, что мужчине необходима женщина, и потому зная о том, что ее муж любвеобилен, была не против именно этого его выбора. Когда-то я читал о том, что получился своего рода любовный треугольник, когда все трое, прекрасно ладили друг с другом, и даже общались в письмах, без каких либо обид. Анна Тимирёва, довольно известная русская, а позже советская художница и поэтесса, покинувшая Омск вместе с Колчаком, попыталась успокоить адмирала и решила пойти под арест вместе с ним. Увы, этому не суждено было сбыться и хотя Анна Васильевна оставалась неподалеку от того места где содержался А.В. Колчак, до его расстрела им так и не суждено было встретиться.

На простом почтовом конверте значился адрес его жены, в Париже. То, почему оно не было отправлено в свое время, было вполне понятным, потому как судя по дате указанном в письме, Колчака арестовали буквально через два дня. Разумеется, можно было не обратить на него внимания, но я все-таки отложил его в сторону, решив, что если будет такая возможность отправить его когда буду находиться уже за рубежом. Конверт был не запечатан, поэтому я вполне смогу сделать небольшую приписку о том, где именно обнаружил это письмо, при каких обстоятельствах, и почему, не смог переслать его раньше.

Все складывалось, как нельзя лучше, и потому, я решил, что не стоит дальше тянуть время, а лучше подготовиться к выходу и покинуть столь гостеприимную штаб-квартиру, и едва только установится приличная погода отправиться в путь.

В ожидании дня, когда можно будет отправиться дальше, решил заняться подготовкой к путешествию. Деньги, деньгами, а хотелось взять еще и пару так сказать «сувениров» на память. Да и нужно было соорудить что-то, в чем все это придется нести. Поэтому пришлось вновь освобождать один из кожаных мешков, в котором хранились документы, и найдя в комнатке истопника, шило и дратву, перешивать этот мешек в нечто напоминающее туристический рюкзак. В той же комнатке, среди собранных денщиком «сокровищ» отыскалось несколько тонкостенных медных трубочек, скорее всего приготовленных запасливым мужичком, для будущего самогонного аппарата, которые идеально подошли мне для специального каркаса который ставился на туристических рюкзаках будущего, для снятия нагрузки с плеч путешественника. Получилось довольно удобно. Подобное приспособление, я подглядел у своего двоюродного брата, который со школы увлекался альпинизмом, и был просто помешан на всяких приспособлениях для рюкзака. Тогда я как-то не особенно обращал на это внимания, а сейчас вдруг вспомнилось. Тем более, что мне предстояла дальняя дорога, и достаточно тяжелый груз за плечами. Поэтому любое облегчение для моих плеч и спины, было в тему. Кроме того я не удержался и вшил достаточно широкие лямки своего заплечного мешка с десяток золотых монет выпущенных при Екатерине II. Чтобы там не говорили, а золото всегда в цене, думаю лишние пара килограмм, когда-нибудь поможет мне выжить. Тоже самое, проделал с кожаным ремнем, из охотничьей коллекции адмирала, И еще часть монет зашил под прокладку кожаной куртки. Кстати оказалось, что у этого охотничьего костюма есть еще и меховые подштанники, ну или, как еще можно назвать поддевку, которая вкладывается в кожаные брюки галифе, для их утепления. В итоге, одев на себя полный комплект этого костюма, и пройдясь по свежему воздуху, решил, что лучшей одежки трудно себе представить. Она прекрасно согревала, за счет меховой подкладки, хорошо удерживала тепло, а самое главное нигде не поддувало, и в тоже время, я в ней совершенно не испытывал неудобства и не потел. Все было сделано по уму и очень надежно. Немного напрягала сумма денег, которую придется тащить с собой. Не то чтобы напрягала, а скорее вызывал беспокойство тот факт, что их нужно было куда-то спрятать, а вот куда? Рюкзак отпадал сразу, мало ли у нас ловкачей, способных подрезать его и лишить меня чего-нибудь необходимого. Карманы, были неудобны исходя из этих же опасений. Оставалось только нательное белье, и потому после некоторых раздумий я сотворил еще один карман, в портках нижнего белья. Вот только не надо смеяться. Просто вспомнив свою юность, решил повторить тогдашний опыт. Когда мама провожала меня в пионерский лагерь, или в гости к бабуле, которая жила в сутках езды от нас на поезде, она зашивала основную сумму в мои трусы. Оставляя в карманах, только то, что требовалось на мелкие расходы. Однажды это даже спасло мои сбережения, когда, какой-то карманник вытащил у меня всю мелочь. Правда, похоже, эта мелочь его не впечатлила, и он догнав меня, вернул все обратно, посоветовав не ловить ворон, а приглядывать за своими карманами.

Кстати по этому поводу, вспомнился один интересный случай, рассказанный мне дружком под пиво. Не знаю, правда, это или нет, но по его словам все произошло именно так. На заводе, где он работал, как-то под Новый год, был собран весь коллектив завода на торжественное собрание, посвященное подведениям итогов года. В те советские времена, подобные собрания проводились чуть ли не на каждый праздник, и потому, никакого удивления не вызывали. Но кое-что все-таки удивило народ. Как оказалось начальство решило поощрить своих работников премией за перевыполнение плана, и выдать эту премию в торжественной обстановке. Ну и как водится, после собрания состоялся небольшой банкет, все-таки накануне новогодних праздников подобные празднования происходили довольно часто. Короче домой расходились уже затемно. Завод располагался в промышленной зоне на окраине города. Кто-то уехал на заводском автобусе, а пара женщин, живущих неподалеку, решили дойти до дома пешком. Куда женщина как бы, не предполагающая получение премии, могла сунуть внезапно полученные деньги. В карман? А после идти и дрожать на каждом шагу, боясь ограбления, все же промышленная зона это не жилая часть города Даже до ближайших жилых домов еще надо добраться. В общем, недолго думая завернула полученную премию в носовой платок и сунула в трусы. А по дороге домой, как раз и случилось то, чего она так опасалась. При этом нападавший, откуда-то знал, что полученная премия лежит именно там, куда ее положила женщина. В итоге пригрозив ей ножом, сам сунул руку, вытащил сверток и сбежал. Женщина, конечно расплакалась, добралась до дома, рассказала все мужу, и продолжая рыдать пошла в туалет. Муж как мог ее, конечно, попытался успокоить, но пока ничего не вышло. Вдруг слышит, из туалета доносится счастливый хохот. Что мог подумать мужчина, после резкой смены настроения у той? Конечно же, что у жены, поехала крыша, ведь повода для радости в связи с потерянной премией, как бы не ожидается. Вот он взволнованныйвыламывает дверь туалета, чтобы спасать съехавшую с катушек жену, врывается внутрь и видит сидящую на унитазе жену заливающуюся счастливым смехом, и протягивающую ему платок с завернутыми в нем деньгами и слышит заикающийся от смеха и радости возглас жены:

- Он, прокладку забрал!

Оказалось, вор впопыхах, да и попробуй разобраться, что-там в трусах понапихано? Сунул руку, нащупал, что-то плотное выхватил и убежал. Оказалось, выхватил пропитанную тряпочку с ваткой.

Впрочем, вернемся к нашим баранам. Выкроив по размерам денежных купюр два лоскутка ткани, я нашил их на внутреннюю часть кальсон. Причем один карман, тот в который пошла упаковка с пятисот долларовыми купюрами был зашит со всех сторон. Десятидолларовый номинал было решено положить во внутренний карман куртки, снабдив последний несколькими пуговицами для надежности.

Единственное неудобство, которое я так и не смог преодолеть было в том, что теперь, до относительно цивилизованных мест, мне придется ходить в одном и том же нижнем белье. Представляю, как от меня будет нести уже через неделю. Но ничего не поделаешь, придется терпеть. Оставалась еще одна самая дорогая пачка долларовых купюр, и я надолго задумался, куда же припрятать ее? Нужно было подыскать место, где до нее было относительно тяжело добраться. и в тоже время, это место не должно было бы привлекать внимание воров, если такие встретятся на моем пути. После долгих раздумий было решено воспользоваться своим оружием. Когда-то давно в будущем, читал книгу одного известного писателя о том, как он нашел закладку, сделанную в прикладе охотничьего ружья. Времени, до весны, было еще предостаточно, столярные инструменты, у «Плюшкина» имелись, почему бе было не заняться задуманным?

Вначале, хотел было разобрать карабин, чтобы отделить от него приклад. Ведь, чтобы создать новый нужно знать какие пазухи, отверстия в нем находятся, чтобы повторить все это в новом изделии. Учитывая то, что механизм перезаряжания связан с прикладом, я попросту начал сомневаться в том, что смогу все точно подогнать. Долго раздумывал на всем этим, прикидывал возможные тайники в ремнях, под стелькой сапог, каблуке и прочих местах. Все они вызывали некоторые сомнения. Скажем под стелькой сапог, всю пачку не уместить, а с десяток листов, вполне могут смяться, изорваться промокнуть в конце концов. И что в итоге останется от пятисотдоллоровой купюры после этого? Допустим в каблук я еще как-то смогу уложить по три-четыре золотые десятки, и если он не оторвется в дороге, вполне довезти до места, но с бумажными деньгами, такое точно не прокатит.

Опять вернувшись в винтовке, обратил внимание на то, что приклад укреплен металлической накладкой служащей одновременно плечевым упором. Накладка держалась на двух винтах. После ееснятия открылась сплошная древесина, без каких либо проемов или отверстий. Прикинув размер пачки, убедился, что последняя вполне может поместиться сюда без каких либо проблем. И приступил к вырубке. Вначале, с момощью сверл и коловорота, другого ничего для этого не нашлось, болго высверливал несколлько отверстий расположенных вплотную друг к другу, после чего с помощью стамески, а затем и напильника, вначале стесывал оставшиеся уголки, а затем и как можно лучше выравнивал внутреннюю поверхность. Работать, учитывая то, что приклад был изготовлен из ореха, было достаточно легко. Но повозиться все же пришлось. Зато в итоге, после примерки, оказалось, что я слегка ошибся в размерах, и кроме основной денежной упаковки, для которой все это предназначалось, туда свободно залегли еще и несколько золтых цепочек. Причем выбирал я не по весу, а по плетению, и старался брать самые тонкие. В итоге получилось очень неплохо. Вначале уложил золота, которого поместилось около сотни грамм или чуть больше, затем пачку купюр номиналом в пять тысяч долларов. Сверху прикрыл тонкой деревянной планочкой вырезаной точно по размеру отверстия, посадив ее на какой-то клей найденный в столе, а затем привернул на место металлическую накладку. Вес если и прибавился, то не на много, а скоррее остался предним. Зато в процессе работы, я настолько поисцарапал приклад, что сейчас он казался древним до невозможности. И скорее отталкивал взгляд, чем привлекал к себе внимание.

Глава 9

9

В один из дней, я решил, что дрова заполняющие тамбур моего вагона, подходят к концу, и надо бы пополнить их содержимое. Заготовки чурбаков, находились у подножия вагона, и в принципе нужно было только поднять их в тамбур, и порубить на дрова. Вот только стоило мне открыть дверь ведущую наружу и попытаться спуститься на ступеньку ниже, как я заметил, какое-то шевеление неподалеку. Еще не успев понять, что же это такое, сразу же отпрыгнул на всякий случай назад, и захлопнув дверь, вгляделся в застекленное окно пытаясь понять, что именно заставило меня так скоро ретироваться?

Говорят, что волки, даже оголодав, ни за что не подойдут к жилищу. Возможно это и так, а возможно вагон, в котором я сейчас нахожусь, был принят ими за что угодно, но только не за жилое помещение. Проверять было поздно, зато сразу же стало понятно, что я едва не угодил в засаду, устроенную ими. И только случайность, вызванная чьим-то нетерпением, спасла меня от смерти. Зато сейчас, я с некоторым интересом разглядывал своих противников, удобно устроившихся на полянке возле вагона, и спокойно ожидающих, когда я наконец не выдержу противостояния, и покину свое убежище. Судя по их мордам, они уже предвкушали сытный завтрак в моем лице, и совершенно не собирались покидать это место. В принципе, мне было на это наплевать. Запаса уже имеющихся дров, должно было хватить на несколько дней, а уж за это время, волки в любом случае, покинут это место, понимая, что здесь им ничего не обломится. Но мне вдруг подумалось, что лучших мишеней, для испытания моей винтовки, труднее придумать. Тем более, что попасть на мою полянку им было не так-то просто. Наверняка перебирались через тот же завал что и я, почувствовав знакомый запах. Ведь от жилища, каким бы оно ни было всегда исходит какой-то особый аромат. ( И тот аромат о котором многие подумали, тоже. Я все-таки человек, а вагон стоит на месте. Хорошо хоть все это скидывается на противоположную от выхода сторону.) Зато сейчас, вздумай они покинуть ставшее таким негостеприимным место, спасаться придется, выбираясь через очень непростой завал в обратную сторону, в то время, как вся площадка находится перед моими глазами, стоит мне выглянуть из любого окна. Разумеется, до высоты завала любому волку будет добраться значительно труднее, чем до уровня тамбура, поэтому окно и было выбрано. Перейдя в штабной отсек, я приоткрыл одно из окон, смотрящее на площадку перед вагоном и тщательно прицелившись, выстрелил в самого крупного зверя. Все остальное чем-то напоминало бойню, или тир с живыми мишенями. Выбрав очередную жертву, я тщательно выцеливал ее, и даже если она пропадала из поля моего зрения, то количество зверей из стаи компенсировало мне любой промах. Так или иначе, я кого-то задевал своими выстрелами. И уже через пять минут, мне даже не дано было успеть перезарядить винчестер, а маузер, я почему-то взять не догадался, полянка перед вагоном стремительно опустела. Из стаи, насчитывающей, по меньшей мере, полтора десятка голов, на полянке, возле вагона остались лежать пять тушек. Причем мертвыми были всего два волка. Первый, которого я застрелил, пока он находился на одном месте, то есть выступал неподвижной мишенью, и еще одна волчица, подстреленная совершенно случайно в свалке, когда звери бросились обратно через завал. Еще трое находились с разными ранениями, и даже сейчас, рыча и скалясь, отпихивая сородичей, пытались покинуть это место. Последних я выцеливал гораздо дольше, перезарядив свое ружье и стараясь попасть в голову, чтобы прекратить их мучения. Они и так уже были основательно изранены, получив чуть раньше по паре попаданий из-за отсутствия у меня опыта стрельбы, и потому лишний раз мучить их не было никакого желания.

Как оказалось, это только для меня бурелом был не проходим, именно поэтому я перебирался сюда через завал. Волки похоже были более приспособлены к этому, и разбегались буквально в разные стороны просто игнорируя эту баррикаду из наваленных стволов, закрывающую доступ в тупик. Это и моя "меткость" в стрельбе из карабина и стали причиной того, что из стаи в полтора-два десятка голов, мне удалось пристрелить всего пятерых. Похоже я могу сильно опростоволосится если вдруг кто-то попытается устроить мне экзамен на меткость. А самое интересное состоит в том, что с момента моей последней простуды, бывший хозяин этого тела, практически ни разу, не проявлял себя. В принципе большой необходимости в этом не было, но так или иначе, раньше я ощущал его присутствие где-то на заднем плане, а сейчас создается впечатление, что он просто куда-то ушел. И это немного пугает. Если вдруг придется пробираться через тайгу, боюсь мне придется тяжко.

Вышел из вагона, я только на следующий день, когда убедился, что стая действительно покинула это место, и не стала возвращаться после данного им отпора. Застреленные тушки зверей, я перетащил подальше от вагона, и бросил за деревья, растущие по периметру. Земля пропитанная водой заледенела, и копать яму для их захоронения, не было никакого смысла, Да и учитывая, что к весне я в любом случае покину это место, по большому счету, нахождение здесь трупов волков, меня не слишком волновало. Зато запах разложения, после моего ухода, возможно, отпугнет от этого места, кого-то еще, и кто знает, вдруг, когда-нибудь мне придется сюда вернуться.

Честно говоря, бросать здесь целый вагон золота и драгоценностей совершенно не хотелось. Разумеется, каую-то часть я смогу забрать с собой, но это будет такой мизер, по сравнению с тем, что останется, что даже не хочется об этом говорить. Все эти дни, меня просто душила жаба, но придумать что-то более или менее приемлемое так и не получилось. Все сводилось к тому, что если мне и удастся вернуться сюда, то это произойдет очень не скоро. А за это время, все здесь может сильно измениться. Поэтому, как бы не было жаль, а придется довольствоваться лишь тем, что я смогу унести с собой. Поэтому большую часть времени, я пытался подобрать наиболее весомые на мой взгляд драгоценности, и старался, как можно глубже их припрятать на себе. Например, в каблуках моих сапог я вырезал небольшие полости, куда засыпал, с десяток камней разного цвета, извлеченных из найденной бижутерии. Были приготовлены несколько цуепочек, которые я собирался повесить себе на шею. Нашел с десяток, довольно приличных перстней, пока не придумав, где именно их схоронить, но и оставлять их здесь, тоже не было большого желания.

Я честно досидел здесь до начала февраля, когда, вконец заевшая меня скука, заставила плюнуть на это гостеприимное место и начать сборы в дорогу. В рюкзак были уложены несколько банок мясных и рыбных консервов, ближайшее время придется питаться в основном ими. Пара чистого белья, свежее полотенце, мыло, зубная щетка с пастой «Colgate», две пары портянок – ноги нужно беречь. На верхнюю часть рюкзака привязан парусиновый мешок со скатанным шерстяным одеялом, а в нашитые на бока карманы запас патронов для винчестера, с маузером, а во второй карман, найденная на кухне солдатская походная кастрюлька с жестяной кружкой внутри. Туда же влезла небольшая трехгранная бутылочка, похожая на те, в которых когда-то продавалась уксусная эссенция, только на этот раз она была заполнена керосином, взятым на случай разжигания костра. На поясе находился охотничий ремень с патронташем и дополнительными ремнями, идущими к плечам, для разгрузки пояса. На нем имелся так же охотничий нож, фляжка заполненная водкой, и кобура с маузером. Кольт, у которого я обнаружил всего одну обойму с шестью патронами в ней, я положил за пазуху, укрепив его на пришитых изнутри петлях. Надеюсь, он там и останется до конца путешествия. А если нет, его достаточно легко будет оттуда выдернуть. Винчестер занял свое место на левом плече, и в итоге, я был готов к выходу. Забыл сказать, что уже заполненный «Нансеновский паспорт» лежал в кармане куртки, а пара, взятых на всякий случай, немецких паспортов на самом дне рюкзака. Топор я решил оставить в вагоне. Охотничий нож, находящийся на поясе оказался достаточно тяжелым и длинным, чтобы он мог заменить мне топорик. Во всяком случае, ветви деревьев он рубил запросто, а тащить лишнюю тяжесть мне не хотелось.

Хоть я и не старался сэкономить в массе груза, но общий вес рюкзака и всего остального все-таки не превысил двадцать килограмм. И поэтому, вспомнив о максимальной туристической массе в тридцать килограмм, я все-таки не удержавшись, еще раз заглянул в товарный вагон, и повесил себе на шею три золотые довольно толстые цепочки.

Одна из них заканчивалась массивной многолучевой звездой, украшенной огромным чуть голубоватым камнем в центре композиции. По краям имелись более мелкие лучи, на каждом из которых если внимательно приглядеться, можно было заметить какую-то гравировку, больше похожую на скандинавские руны, или чем-то похожие на них каббалистические знаки. Цепь, поддерживающая эту конструкцию, крепилась с двух сторон ка небольшим боковым выступам, а внизу этой звезды виднелись несколько крохотных подвесок из какого-то серовато-желтого металла. Весь вид этого кулона указывал на его невообразимую древность и не меньшую стоимость, если когда-то я вдруг пожелаю от него избавиться

На этом я посчитал себя готовым к дальнейшему путешествию. И ранним утром третьего февраля 1926 года я оделся в приготовленные для дальнейшего путешествия вещи, накинул на себя пояс с патронташем и портупеей, проверил готовность оружия, подхватил винчестер и решив, что готов к походу, двинулся на выход из вагона. Напоследок глянул в ростовое зеркало, находящееся в столовой адмирала и…

…- Идиот! Дорвался до халявы? Напялил на себя дорогие цацки и думаешь, что это поможет тебе скрыться с бдительных глаз местных бандитов и красных комиссаров? Да первый же красный командир увидев у тебя на боку легендарный революционный маузер, тут же объявит тебя врагом народа и отберет не только его но и твою прелесть – кожаную куртку с лисьим воротником и подстежкой из овчины, мехом внутрь! Да что говорить о комиссарах, первый же бандит, заметивший тебя в таком богатом прикиде, тихо тюкнет тебя по темечку, оттащит куда-нибудь в подворотню и разденет до исподнего, а когда нащупает, что и в исподнем есть чем поживиться то останешься голым, на морозе. Но тебе к тому времени будет уже все равно! Богатенький Буратино-блин! Хорошо дошло вовремя, а что бы ты делал, если бы добрался до «цивилизации»? И тебе бы очень повезло, если бы первым встречным, оказался комиссар. Там была бы хоть какая-то надежда в том, что ты останешься жить. Да, кушал бы сейчас все ту же баланду из разваренной мерзлой картошки пополам с репкой, и радовался бы жизни, кантуя бревна, на лесоповале. И как же тебя, такого идиота, земля-то носит?

Все это и еще много другое, подчас совсем не цензурными словами, которые не хочется приводить здесь, дабы не смущать читателя, я высказывал сам себе, попутно сдернув с себя, с такой любовью пошитый рюкзак, и вываливая на пол его содержимое. Сдергивая с себя куртку, стаскивая брюки галифе и бросая все это на кресло. В итоге, раздевшись до исподнего, прошел в штабную комнату, достал сигарету, и прикурил от стоящей на столе зажигалки со слоником, которую я как то ради интереса заправил, и каждый раз зажигал с ее помощью свечи вечерами, пока находился здесь. После этого дошел до стенной ниши, давно обнаруженной, но практически не использующейся мною, и достав оттуда бутылку «Смирновки», налил полный стакан опрокинув его в себя, совсем не почувствовав не вкуса, ни крепости.

Я просто испугался, мысленно представив себя появившегося в таком виде на улицах Иркутска. В голову, тут же пришла мысль о том, как среагирует на мое появление первый же увдевший меня комиссар. Бандит ладно, тот вполне может отнести меня к одному из представителей новой власти. В конце концов, моду на кожанку и маузер никто не отменял. А вот любой краском, сразу же заинтересуется, кто же это такой появился здесь, да еще такой модный. И пусть ненавязчиво, но попытается, хотя бы проверить документы. О дальнейшем можно уже не говорить и так все понятно.

Мне, хоть и удалось слегка отметиться в Афганской войне, но скорее мимоходом. И вообще, я ни разу не спецназ. Я водила. Проехать, отремонтировать, или просто завести любую технику, это ко мне. И я не хвастаю, возможно, в том будущем, из которого я прибыл сюда подобное высказывание несколько опрометчиво, но для сегодняшнего дня, более чем приемлемо. Уж сегодняшнюю технику, я и отремонтирую, и заведу, только дай на нее глянуть. Поэтому, учитывая, что я не десантник, не спецназовец, и даже не охотник, что прекрасно показали недавние стрельбы по волкам, лишний раз нарываться на грубость нет никакого желания. Поэтому, наилучшим выходом для меня будет не «показательное выступление», а максимально возможная маскировка. Например под не слишком удачливого охотника, что меня вполне устроит. И пусть вслед мне тычут пальцем, и насмехаются над моим нарядом, зато ни у кого не возникнет желания поживиться тем, что у меня есть. Да, все это, как-то не пришло в голову сразу, но с другой стороны, главное что пришло, и пришло вовремя. До весны, время есть и торопиться особенно некуда.

Затушив сигарету в пепельнице, я еще некоторое время сидел приходя в себя и успокаиваясь, а после принялся за переделку всего своего имущества. Нужно было сделать так, чтобы все оно по возможности совсем не бросалось в глаза. Чтобы любой встретивший меня человек, еще бы усмехнулся, а возможно и пожалел беднюжку меня, одетого в такое тряпьё, что страшно на него глянуть. Вот тогда и появится хоть какая-то гарантия того, что я смогу добраться до намеченного мною места, а не сейчас, когда я на всеобщее обозрение выставил свое богатство, которому будет завидовать каждый встречный, а каждый второй будет мечтать о том, чтобы все это досталось именно ему. Что в итоге и произойдет.

Первым делом в переделку пошел рюкзак. Я просто освободив его от вещей отбросил в сторону, а трубочки использованные в нем в качестве станка, выдернул и закинул в каморку истопника. Вместо рюкзака теперь использовался парусиновый мешок, который ранее предполагался в качестве спальника. Я его слегка укоротил, а на самое видное место поставил заплатку, пришитую хоть и грубыми, но прочными стежками. Заплатка была из ткани другого цвета, и скорее изображала закрытую дыру, чем действительно чего-то прикрывала. Зато для антуража смотрелась как раз к месту.

В каморке истопника, еще раньше я видел старенькое галифе необъятных размеров. Денщик был тем еще собирателем сокровищ. Я представляю, как он горевал, когда у него из под носа угнали штабной вагон, оставив его ни с чем. Сейчас эти штаны, брюками назвать это убожество не поворачивается язык, как нельзя лучше подходили для того, чтобы послужить внешним чехлом, для моего кожаного одеяния. Надев их поверх кожаных галифе и стянув у пояса веревкой, оставшейся от моей прошлой одежды, которая до сих пор лежала в тамбуре, я сморщился от презрения к самому себе. Чтобы усилить психологический портрет, на седалище тоже была пришита латка, несколько другого цвета, но зато убравшая «просвет» истершихся почти до дыр штанов, а заодно сделавшая их чуть покрепче.

Сейчас, если не обращать внимания на все остальное, я чем-то напоминал бомжа, нашедшего на ближайшей помойке чьи-то штаны, и напялившего их на себя от безысходности. И хотя, я все же укрепил это галифе, дополнительной латкой, потому как с тыла сквозь них можно было увидеть, что угодно, потому как протерты они были почти до предела, но этот вид мне понравился гораздо больше предыдущего. Большой переделке подверглась и старая ватная куртка, когда-то взятая мною из охотничьей заимки в лесу. Я срезал с нее все внутренности и подкладку с ватным наполнителем, оставив только ее верхнюю часть. Немного добавил антуража в виде слегка разорванной ткани и торчащего из нее клочка грязной ваты. В общем, получилось довольно сносно. Да и кожаную куртку она прикрывала полностью. Правда, все же пришлось отпарывать лисий воротник, но ничего не поделаешь, уж он-то точно был не к месту. Правда, выбрасывать его я не стал, уложив на самое дно вещмешка, в надежде, когда-то вернуть его назад, но пока об этом было рано думать. Сейчас же, я постарался сделать так, чтобы нижняя поддевка ни высовывалась наружу, и потому пришлось слегка подпортить наряд, местами подшив его к внешней оболочке, но оно того, по моему мнению, стоило. Таким образом, я сохранял свою настоящую одежду, замаскировав ее старыми бросовыми вещами. А то, что теперь надетые на меня вещи выглядели так, что на мне находится не одна, а несколько разных рубах и курток, увеличив мой визуальный объем, говорило скорее о том, что я напялил на себя все, до чего только смог добраться, чтобы не замерзнуть. И это тоже шло в плюс. Вряд ли какой бандит, позарится на это тряпье. В приличное общество разумеется в таких обносках выйти будет неприемлемо, но до этого общества нужно еще добраться. Пока же я думаю, это будет наилучшим выбором.

Завершив все приготовления с одеждой и рюкзаком, который сейчас можно было назвать скорее заплечным мешком, я принялся за оружие. Решив особенно не светить свой карабин, сшил грубый чехол и найденного куска парусины. Маузер, как бы ни было его жаль, я решил оставить на месте. Кольт был более компактным, и следовательно удобным. Плохо, что для него имелось всего шесть патронов, но я решил более внимательно покопаться в вещах, возможно, отыщутся еще. Если нет, тоже не страшно, главное добраться до Харбина, а там думаю можно и прикупить запас, не думаю, что это большой дефицит. Зато я, таким образом, не привлеку к себе лишнее внимание, да и ноша будет полегче. Патронов для кольта так и не нашлось, хотя и обнаружилась запасная обойма, завалявшаяся в самом углу сейфа, которую я ранее не заметил. Зато очень кстати нашел связку универсальных железнодорожных ключей. Оказывается такие, уже появились, когда на одной заклёпанной с обеих сторон оси находится универсальный ключ, подходящий ко всем дверям вагона, плоская отвертка и накидной ключ с трехгранной головкой. Все это тут же оказалось у меня. И наверняка пригодится где-то в пути.

На все, про все, ушла оставшаяся часть месяца, зато теперь у меня появилась надежда все же добраться до места назначения, не привлекая к себе излишнего внимания.