Константин Костин

Табельный наган с серебряными пулями

Дело номер 1: Приворотное зелье

Это история о событиях, начавшихся в апреле 1923 года, в городе Москве, в Московском уголовном розыске. Героем этой истории стал молодой агент угрозыска Степан Кречетов, именно тридцатого апреля поступивший на службу в органы милиции и попавший по распределению в ОБН.

Отдел по борьбе с нечистью.

Москва 1923 года... Веселая капель с крыш,бегущие куда-то деловитые прохожие, обшарпанные дребезжащие трамваи, проползавшие изредка по рельсам, гораздо более многочисленные извозчики - "Вас возил, гражданин!" продавцы Моссельпрома первого советского треста - торгующие с лотков папиросами и спичками. Вокзалы, с которых вытекает в город людская масса со всех концов новорожденного Союза ССР. Переполненные общежития, квартиры с вечными "уплотнениями". Афиши немых фильмов и театральных премьер.

Странный город, город противоречий и контрастов. Здесь сосуществовали рядом, буквально бок о бок, лари, палатки, магазинчики Сухаревского рынка и рабфаковские аудитории, где грызли гранит науки бывшие солдаты, рабочие, матросы; клуб анархистов на Тверской и кафе "Стойло Пегаса", где обосновались поэты; комсомольские клубы, в которых учили эсперанто и горячо спорили, обсуждая проект перевода русского языка на латиницу и соборы с облупившимися стенами и золотыми куполами, под которыми пели певчие.

Появились первые иностранные концессии лесные, трикотажные, карандашные. Концессионеры - американцы, англичане - плотно обосновались в Москве, на словах поддерживая все начинания Советского правительства, а в тихих компаниях вздыхали о "бедном русском народе, обманутом этими ужасными коммунистами...", и печально скупали золотые червонцы и соболиный мех, рублевские иконы и вологодские кружева, спасая все это от "разбушевавшегося хама".

Каждое утро в Москве появлялись и каждый вечер исчезали мошеннические "акционерные общества" и "компании", успевая заключить с государственными трестами договора на поставки и подряды и получить кругленькие суммы, молниеносно исчезавшие в ворохе поддельных бумаг.

Это все кипело, бурлило и сверкало днем, а ночью всплывала на поверхность нэповская пена - картежные шулера и дорогие проститутки, разъевшиеся спекулянты и ухоженные сутенеры, бандиты с манерами аристократов и аристократы с манерами бандитов, бородатые колдуны и бледные гадалки, и просто преступники всех оттенков, масштабов и разновидностей.

Боролся с этой пеной, не давая ей выплеснуться на поверхность, МУР.

Московский уголовный розыск.

Место моей будущей службы.

Мой путь прошел по узким коридорам двухэтажного здания на Петровке, 38, до революции принадлежавшего управлению корпуса инквизиторов, а сейчас занятый угрозыском, и уперся в окрашенную свежей синей краской дверь с бумажной запиской, прибитой большой канцелярской кнопкой.

Надпись на бумажке гласила "Начальник ОБН И.Н.Чеглок"

Звонкая фамилия, похожая по звучанию на лязг винтовочного затвора, заставила мою фантазию представить кого-то, похожего на книжного сыщика Ван Тассела, ловко боровшегося с колдунами, упырями и вурдалаками. Этакого высокого человека, с узким бледным лицом и острыми глазами "цвета кладбищенской ночи".

- Входи! - весело выкрикнули из-за двери на мой робкий стук.

Первое, что я увидел, входя - сапожные подошвы, с яркими точками гвоздей и похожими на улыбки полукругами подковок на каблуках.

Хозяин подошв, а также и самих сапог сидел, забросив ноги на стол, и разговаривал по телефону.

- Да! ... Да! ... Да!

Он кивнул мне на стоявший напротив стул, одновременно переворачивая вниз лицом толстую замусоленную папку с бумагами. Я всегда читал очень быстро, даже и вверх ногами, но и то успел заметить только выведенную аккуратным почерком надпись "Двойной Нельсон".

- Да! ... А теперь берите бумагу и записывайте. Взяли? Пишите. Отдел. По. Борьбе. С нечистью. Поджогами. Не. Занимается. Записали? До свидания.

Он бросил черную эбонитовую трубку и одним движением, удивительно ловким и плавным, снял ноги со стола, встал и шагнул ко мне.

- Надоели, сил нет, - пожаловался он мне, кивая на телефон, - Звонят со всякими глупостями. Ну отчего же еще мог загореться склад с хлопком, да еще перед самой ревизией? Конечно же, во всем виновата огнептица, случайно, ночью, залетевшая в город и попавшая именно в этот склад! А то, что огнептицы живут только в глухих лесах и темноты боятся - так это пустяки...

Я подумал, что начальник отдела немного неосторожен - говорит такие вещи первому встречному.

- Ну ладно, новичок, будем знакомы. Чеглок Иван Николаевич.

Я пожал сильную широкую, ладонь.

Товарищ Чеглок не походил на своего тезку-сокола: был он невысок, ростом даже пониже меня самого, да и возрастом немногим старше меня, лет двадцати пяти, зато крайне широкоплеч, так что походил на квадрат в облике человека. Большие сильные руки, короткая стрижка, круглое улыбчивое лицо с легким загаром, нос картошкой и светло-серые глаза, в которых искрилась затаенная усмешка.

Любопытно, как он догадался, что я - новичок, а не, скажем, посетитель с заявлением или вовсе вызванный на допрос свидетель?

- Красноармеец Степан Кречетов. Бывший... красноармеец.

- Ты, Степан, не удивляйся, - на мгновенье мне показалось, что начальник ОБН нахватался телепатических навыков от своих "клиентов", - и не думай, что я твои мысли читаю. Просто душа у тебя широкая, а лицо - открытое, вот не нем все твои мысли и читаются, как по книге. А что ты - пополнение, тоже догадаться нетрудно. Сказали мне, что придет новичок - красноармеец, после ранения демобилизованный. Шинель на тебе красноармейская, после ранения ты не хромаешь, но ногу все равно аккуратно держишь, а за отворотом рукава у тебя - бумага-направление.

Я смущенно вытащил бумажный листок и протянул своему будущему - вернее, уже настоящему - начальнику. Ну и глаз!

- Где тебя басмачи ранили?

- Под Асхабадом. Караван из Афганистана... - пролепетал я.

- Что ты все удивляешься? - Чеглок быстро просмотрел мою бумагу и вернул обратно, - Где еще сейчас война идет, откуда человек даже после госпиталя такой загар имеет? Почему ко мне? Опыт с нечистью есть?

- Есть, - я уже успокоился, - Оборотень...

Неприятные, доложу я вам, воспоминания. Лунная ночь и пленный петлюровец, с рыком рвущий веревки и поднимающийся во весь свой немалый рост, на глазах обрастая густой черной шерстью... Лохмотья одежды и только папаха повисла на острых ушах... Валерка, с криком всаживающий в нечисть пулю за пулей, безрезультатно - серебром в этих пулях и не пахло... Желтые острые клыки и вонь из разинутой пасти... Винтовка с примкнутым штыком, который я отчаянно втыкал в волосатый живот...

Винтовка меня и спасла: убить оборотня не убила, но продержала его на расстоянии, не дав вцепиться мне в горло. А там истекающий кровью Валерка сумел доползти до вещмешка и найти там заветный винтовочный патрон с серебряной пулей. Жалко парня, оборотня он тогда прикончил, но до утра не дожил...

- Ага... - задумчиво протянул Чеглок, - опыт, значит, столкновения с нечистью у тебя есть... Но в нашем деле это не пригодится. Оборотня прихлопнуть - дело нехитрое. Ты его сначала выследи, да среди людей обнаружь, да потом еще и докажи, что это именно он третьего дня в Кривоколенном переулке девчонку-школьницу порвал...

- Так, это...

Оборотня от нормального человека отличить легко: у нормального человека обычно нет волчьих клыков и шерсти, не говоря уж о хвосте и острых ушах. А оборотня в облике человека тоже можно определить, по приметам... Брови там сросшиеся или вот еще...

- Что "это"? - оборвал мои размышления Чеглок, - Оборотня найти можно, да быть оборотнем в Советской России законом не запрещено. Если ты лечишься или же себя контролируешь - так и живи на здоровье. А вот если на преступление пойдешь... Тут уж извини.

Дверь распахнулась без стука и в кабинет ввалились два человека: молодой рыжеволосый парнишка с длинным хрящеватым носом на круглом лице, удивительно похожий на упитанного лиса и мужичок в возрасте с обширной круглой лысиной, как у товарища Ленина, только лицо у мужичка было гладко бритое, да и написано на нем было, что человек этот - любитель посидеть в хорошей компании, да поболтать всласть.

- Товарищ Чеглок! - сразу же зашумел мужичок, с сильным украинским акцентом, - Опять вы на собрание опаздываете! Хорошо еще, мы сразу к вам зашли...

- Не колыхайте попусту воздух, товарищ Хороненко. Все я помню, вот, с пополнением беседую.

- Николай Балаболкин, - протянул мне руку парнишка

- Степан Кречетов, - я пожал узкую ладонь.

- Тарас Хороненко.

- Степан Кречетов.

- Так... - протянул Чеглок, - Коля... Хотя, нет. Степан, ты в партии?

- Кандидат.

- Не журись, по лету примем. Значит, сиди здесь, - Чеглок перетек к столу и, подхватив папку, спрятал ее в огромный сейф, стоявший в углу. Стукнула тяжелая железная дверь, из-за которой Чеглок извлек тонкую брошюрку.

- Вот, пока посиди здесь, почитай. Придут ко мне - говори, что скоро вернусь, придут с сообщением о преступлении...

Опять распахнулась дверь сейфа и оттуда легли на стол несколько чистых бланков.

- ...все внимательно запиши. Главное - не забудь имя и адрес взять, а то...

- Иван Николевич! - возопил Коля со смешной фамилией, - да один раз такое было!

- ...а то, - не обратил на его стенания никакого внимания Чеглок, - сообщение о преступлении есть, а с кем оно произошло - неизвестно. И главное: даже спросить некого.

- Иван Николаевич!

- Товарищи! - не выдержал Хороненко, - Опаздываем же!

- Степан, сиди и жди!

Троица агентов угрозыска - на мой ошарашенный взгляд, больше похожая на каких-то циркачей - скрылась, смеясь и о чем-то переговариваясь.

Я взглянул на брошюру.

"Сверхъестественное и его использование в преступной деятельности. Способы выявлении и расследования". Издательство НКВД РСФСР, 1921 год.

"...в июле 1919 года в Петрограде бандой Якова Сумкина по прозвищу "Неуязвимый" был ограблен фургон, перевозивший золото в слитках общим весом три фунта, а также две с половиной тысячи царских червонцев. Во время ограбления по Сумкину охранниками фургона было сделано порядка трех десятков винтовочных и револьверных выстрелов, однако тот сумел подойти вплотную к стрелявшим и обезоружить их, после чего остальными членами банды охрана была связана и оставлена в фургоне..."

Страница на этом кончилась, я потянулся перевернуть ее.

В дверь постучали. Тихо и как-то робко.

Я откашлялся, одернул рубаху, сделал серьезное лицо:

- Войдите.

Дверь приоткрылась, совсем немного. В узенькую щелку бесшумно просочилась маленькая старушка, в черном пальто. Седые волосы скручены на макушке в пучок.

- Здравствуйте, - тихо произнесла она, комкая в руках серый пуховый платок, - Товарищ Чеглок?

- Нет. Вы к нему?

Старушка подошла к столу и несколько испуганно посмотрела на меня:

- Мне нужен товарищ Чеглок. Меня к нему направили.

Я посмотрел на нее, гадая, что же мне с ней делать. Старушка стояла и смотрела на меня.

- Присаживайтесь, - спохватился я, указывая на стул, - Вы хотите сообщить о преступлении?

- Да, - старушка села, - Мой сын женится.

- Простите?

- Это вы меня простите. Я нервничаю, поэтому непонятно объясняю. Мой сын женится и я уверена, что эта... девушка... опоила его приворотным зельем.

В этот момент я почувствовал злость.

Многим кажется, что приворотное зелье - это такая безобидная шутка. Мол, что страшного в том, что бедная девушка - или бедный юноша получит то, о чем мечтает: настоящую любовь того, кого любит сам? Беда даже не в том, что такие сиропные романтики даже не думают, насколько это правильно - ломать волю человека. Беда в другом. Приворотное зелье - это колдовство. И как любое колдовство, оно питается жизненной силой людей. В данном случае - силой того, кого приворожили. Три месяца, самое большее - год, и привороженный начинает чахнуть. Ладно, если вовремя сообразить, что это - приворот и отвести к священнику (по нынешнему - пресвитеру), тот снимет. Только кто же добровольно признается: мол, люди добрые это я приворожил девчонку, от этого она чахнет, спасайте ее. Приворот - дело уголовное, никто добровольно на себя хомут одевать не станет.

У меня так до войны приятель умер... Девчонка до последнего молчала, пока уже отходить не начал, тогда прибежала в слезах... д-дура... Не успели до священника довезти, умер в дороге. Деревенька маленькая, своей церкви не было. Да и денег - тоже.

Я пододвинул к себе чистый бланк и окунул ручку в чернильницу...

В кабинет заглянул человек в кожаной кепке:

- Чеглок где? - требовательно спросил он.

- На собрании.

Человек исчез. С кончика стального пера прямо на бланк упала капля чернил и растеклась жирной кляксой.

Я тихо прошипел - те слова, что рвались с языка, позволительны в пехоте, но никак не в МУРе - и взял новый бланк:

- Рассказывайте.

Звали старушку Колыванова Маргарита Федоровна, до революции - мещанка, жена инженера Путиловского завода в Петрограде. Сам господин Колыванов пропал куда-то еще в семнадцатом, то ли за границу сбежал от революции, то ли пристукнул его кто-то в февральской завирухе. Остался матери только сынок, Петенька, последняя материнская надежда и отрада.

- Он у меня умный, - приговаривала старушка, отхлебывая воду из стакана, - весь в отца. Изобретатель, сейчас он на свое изобретение патент берет, когда оформит - откроет свою мастерскую, продавать трудовому народу будет...

Неплохой, судя по всему, парнишка...

Дверь в кабинет раскрылась:

- Где Иван Николаевич? - спросил солидный человек, в тяжелом бархатном пальто, в круглых очках с бородкой клинышком. Настоящий дореволюционный доктор.

- На собрании.

- Прошу прощения.

"Доктор" вежливо наклонил голову и вышел.

- И вот, месяца три назад, - начала тихонько всхлипывать Маргарита Федоровна, - изменился мой Петенька, задумчивый стал, про свое изобретение не рассказывает, все что-то думает, думает... Ну, сердце материнское не обманешь, почувствовала я тогда неладное. Говорю, Петенька, что случилось, сыночек. А он ходил, ходил, а потом признался: влюбился я, мама, говорит, люблю безумно, жить без нее не могу. Любит так любит, он у меня уже взрослый... Только что это за любовь, если свою невесту матери показывать не хочет? Я окольными путями вызнала, кто она такая. Провинциалка, из Рязани, бухгалтером в тресте служит. Сходила я в тот трест тихонечко, посмотрела на нее. Некрасивая, ни лица, ни фигуры, сидит серой мышкой. Разве же мой сынок на такую сам бы посмотрел? Он у меня красавец. Опоила она его, точно, опоила...

Я старательно записал все, что она мне сказала, записал ее имя, имя сына, имя девушки. Пообещал, что МУР непременно примет меры и накажет виновную. Кажется, старушка успокоилась...

В моих мечтах коварная девица - вопреки рассказу Маргариты Федоровны, черноволосая и черноокая - грустно понурив голову под грузом улик, добытых, ясное дело, мною, уходила из зала суда, Петя Колыванов горячо благодарил и знакомил со своей настоящей невестой, которую он забыл под воздействием зелья, плакала от радости старушка-мать...

Хлопнула дверь и в кабинет ввалилась все та же лихая троица муровцев.

- Кто приходил? - Чеглок одним тигрячьим прыжком уселся на столе и выхватил заявление Колывановой прямо у меня из-под пальцев, - Так-так-так...

- Приходила гражданка с заявлением, - поторопился объяснить я, - Еще два человека: в кожаной кепке и такой... в очках и пальто...

- Курьер и Иван Христофорович, - кивнул Чеглок, - они меня нашли... Ага... Приворотное зелье?

Я осторожно кивнул: что-то мне не понравилось выражение лица Чеглока.

- Мать пострадавшего приходила?

- Ну да.

Хороненко и Коля Балаболкин дружно рассмеялись.

- Если бы все хлопчики, - проговорил сквозь смех Хороненко, - по которым их матери приходят да жалуются, были приворожены, то Москва бы давно обезлюдела. Оно как бывает: решил сын жениться, а матери избранница не по нраву. Она сына клюет, чтобы тот бросал девушку, а какой же парень любимую бросит? Он с матерью ссорится, а та и в слезы: опоила разлучница сыночка! Соберется и бегом к нам, на Петровку. Редкий день проходит, чтобы хоть одна да не пришла...

- Отставить смех! - рыкнул Чеглок, внимательно изучавший заявление, - Десять пустую панику наводят, да одиннадцатая права окажется. А приворотное зелье - это вам не детские шутки...

- Статья 306, - затараторил Коля - УК РСФСР. Воздействие на волю человека колдовскими средствами. Часть прим - с корыстными или иными неправомерными целями, наказание - до шести месяцев исправработ, часть бис - с целью совершения иного преступления...

- ...в случае смерти пострадавшего - до высшей меры социальной защиты, - закончил за него Чеглок, - ну что, Степан, сам взялся, сам и раскручивай... В наставники тебе, пока опыта не наберешься...

Он оглядел своих подчиненных.

- Ладно, так и быть. Сам за тебя возьмусь.

Выдали мне вместе с направлением на службу ордер на заселение в общежитии рабмила. Небольшая комнатка, с двумя железными кроватями и одной тумбочкой. Для бывшего рабочего, привыкшего к тесноте барака - просто райское место. А уж если вспомнить о том, в каких условиях приходилось ночевать на войне...

Сосед, огромный детина, лежал на кровати, отвернувшись к стене и оглушительно храпел. Я бросил свой сидор на подоконник и рухнул на кровать, с наслаждением вытянувшись. Эх, такую бы царскую кровать, да в девятнадцатом годике...

Протянув руку, я достал из мешка темно-синюю книгу в коленкоровом переплете. Раскрыл на первой странице с размазанным синим штампом "Библиотека МУР. Инв.№__"

"Подавление воли человека колдовскими методами. Под ред. профессора Лауди. Том III. Издательство Министерства Внутренних Дел. 1911 год"

Пожелтевшие страницы прошелестели под моими пальцами.

"Глава XXVI. Любовный приворот".

Читал я всегда очень быстро, схватывая взглядом даже не слово целиком, а полностью фразы, поэтому, в отличие от многих, с трудом складывавших буквы в слоги, получал от чтения истинное удовольствие.

Мой взгляд летел по строчкам, напечатанным в дореволюционной орфографии, с ятями и ерами. "...признаками любовного приворота являются...".

"...внезапное, нехарактерное изменение поведения, например..."

"...привороженный выполняет любые команды суггестора..."

"...критика в адрес суггестора не воспринимается, возможна реакция агрессии..."

"...легко определить, при условии, что опытный суггестор путем различных команд не привел реакции привороженного к состоянию обычного поведения..."

"...основной целью любовного приворота является кратковременное достижение близости суггестора с привороженным, так как, в случае отсутствия нейтрализующего воздействия, приворот приводит к смерти привороженного в течение..."

"...священник может нейтрализовать приворот, однако определить его не сможет в силу...".

Легко шелестели страницы.

Петр Колыванов оказался не таким уж и мальчиком, каким можно было представить его. Было ему уже ближе к тридцати, что для бурных двадцатых почиталось чуть ли не старостью. Дорогой костюм, набриолиненые волосы, гладко выбритое лицо... Этакий красавчик с киноафиши. Фербенкс Дуглас местного разлива. Впечатление портил разве что длинный острый подбородок, чуть выступавший вперед.

- Мур? - улыбнулся он на представление нас с Чеглоком, - Как будто кошка мурлычет.

- МУР, - не принял шутливого тона Чеглок, - это вам не кошка мурлычет. Товарищ Колыванов?

- Совершенно верно. Колыванов Петр Трофимович, из служащих, 1895-ого года рождения...

- Расскажите-ка мне, товарищ Колыванов, что это за изобретение такое вы внедрять собираетесь.

- А вот смотрите, - Колыванов как будто загорелся изнутри, - Вот смотрите...

Он подвел нас к шкафу, стоявшему в кабинете, раскрыл дверцы и достал обычную, ничем не примечательную лампочку накаливания.

- Вот оно! - гордо заявил он.

- Вы знаете... - проговорил Чеглок, - мне отчего-то казалось, что такие лампы изобретены уже давно, инженером Лодыгиным...

- Такие, да не такие! Мои лампы, лампы Колыванова, светят месяцами! Не перегорая!

Неперегорающие лампы? Действительно, полезная штука... Одного керосина сколько можно сэкономить... Я незаметно присматривался к Колыванову, разливающемуся соловьем, пытаясь углядеть признаки любовного приворота.

- ...так что, когда придут деньги, вот-вот, со дня на день, я организую производство...

- Простите, - перебил Колыванова Чеглок - вы патент взяли?

- Совершенно верно!

- Небось и прибыль хорошая ожидается?

- Ну... - Колыванов чуть сбился, - Советская власть ведь не запрещает каждому человеку организовывать свое маленькое дело? Ведь все на пользу стране. Кому станет хуже, если мои лампочки загорятся во всех учреждениях и квартирах? В подъездах станет светлее и чище! Вы же видели нынешние подъезды! Эта вечная темнота, кошачий запах...

- Побелка осыпается... - в тон ему проговорил Чеглок, коротким движением смахнув с рукава Колыванова крошечное меловое пятно, - Жена за вами не следит?

- Ну какая жена? - рассмеялся изобретатель-нэпман, - У меня только невеста...

- Значит, - заулыбался Чеглок, - невеста не следит. Вы смотрите, товарищ Колыванов, может она вас и не любит вовсе? Хочет вкрасться к вам в семью, а затем украсть серебряные ложки и убежать?

Ого! Лицо Колыванова явственно изменилось. Легкая тень какого-то чувства пробежала по нему.

- Она у меня не такая... - несколько принужденно рассмеялся он, - мы любим друг друга...

Явно! Явно такая мысль ему неприятна! Хотя Чеглок явно дает понять, что шутит.

"...критика в адрес суггестора не воспринимается..."

- Ну смотрите, товарищ Колыванов. Она как у вас выглядит?

- А вы почему интересуетесь?

- Так мы к вам зачем пришли-то... Мошенница объявилась в Москве, Верка Черный глаз. Втирается в доверие к денежным людям, и потом - хлоп! Обирает до нитки. Говорят, даже обои со стен снимает. То ли колдунья, то ли телепатка, пока не узнали. Тринадцать жертв!

- Что вы говорите? И как выглядит?

- Высокая, темноволосая, лицо бледное, глаза черные...

Колыванов рассмеялся:

- Ну нет. Моя Маруся не такая, она низенькая, толстая, разве что тоже бледная, ну так это и понятно - в помещении днями сидит, на воздухе не появляется...

- Ну что ж, - Чеглок хлопнул себя по коленям и поднялся, - Хорошо у вас тут, интересно, но нам с помощником еще десять человек надо сегодня обойти. Если женщина с похожим описанием начнет интересоваться вами - не сочтите за труд, сообщите в МУР. Начальник отдела Чеглок, меня все знают.

Чеглок надел пальто и накинул на голову черную кепку, я влез в старую шинель, и мы попрощались с изобретателем.

- Ты чего на него так пялился? - спросил меня Чеглок на улице.

- Хотел высмотреть признаки отличия от обычного поведения, - обиженно буркнул я. Вообще-то мне казалось, что я смотрю очень осторожно и незаметно.

- Из книжки Лауди?

- Вы сами мне посоветовали ее читать...

- Правильно. Книга толковая, по ней еще царские инквизиторы работали. Вот только какие признаки отличия от обычного поведения ты увидишь, если ты не знаешь, как он обычно себя ведет?

Мы зашагали по улице. Снежная подтаявшая каша чавкала под ногами.

- И как? - спросил я, наконец, так ничего и не придумав.

- Нужно поговорить с теми, кто его хорошо знает. Для чего мы и идем в то место, где нам расскажут про товарища Колыванова все, что нас заинтересует.

- Это куда?

- А ты угадай загадку: испачкан мелом, живет с сукна, но не портной?

В помещении бильярдной было сумрачно и пахло табачным дымом. Над ярко-зелеными столами склонялись люди с длинными палками, тщательно целившиеся, а потом резко ударявшие по желтым шарам. Слышался треск ударов, легкий гул катящихся шаров и непонятные слова: "кикс", "массэ", "контртуш", а также понятные, но странно звучащие: "дуплет", "зайцы" и "дурак".

- Как вы поняли, что он бильярдист, товарищ Чеглок? По мелу?

- По мелу, по мелу... - начальник водил глазами, кого-то высматривая, - По рукам, по рукаву... Ага, вот он.

Чеглок ухитрялся двигаться сквозь толпу, как капля ртути. Казалось, как только ему было нужно, среди человеческих спин тут же возникал проход.

- Алексей, - раздельно проговорил Чеглок, роняя руку на плечо наклонившегося над столом. Одетый в клетчатый костюм молодой человек вскинулся было, но тут же расплылся в непритворной улыбке.

- Иван Николаевич, какими судьбами?

- Да так, шел мимо, дай, думаю, зайду, поболтаю с крестником.

- С вами - всегда рад.

Парень всунул мне палку и отошел вместе с Чеглоком. Я покрутил дубину в руках. Игравший вместе с Алексеем старик в сером костюме, со снежно белыми усами и острой докторской бородой огорченно вздохнул и подошел ко мне:

- Бильярдом интересуетесь, молодой человек?

- Да нет, просто палку дали подержать.

- Это не палка, молодой человек, это кий. Здесь все, - он обвел рукой помещение - имеет свой особый термин... Бильярд - игра благородная, в нее даже князья и графы играли...

Тут старик взглянул на меня, понял, что такая рекомендация не сделает меня любителем бильярда и, вздохнув, отошел в сторонку. Я поскучал еще немного, но тут Чеглок пожал парню руку и вернулся ко мне.

- Кто это был? - спросил я, когда мы вышли на улицу.

- Алексей? Известная, в своих кругах, личность. Алексей Леман по прозвищу Рука. Прозвание получил за то, что шары в лузу как рукой кладет. Бильярдный мошенник.

- Это как? - "картежный мошенник" это я еще понимал, но бильярдный? Бильярдный шар в рукав не засунешь, не говоря уж об этом... кие.

- Да очень просто. Приходит в бильярдную этакий парнишка, от которого за версту пахнет дремучей провинцией, и гордо заявляет, что у себя в Крыжополе или Конотопе он самый лучший игрок среди всех десяти. Вокруг него собираются жуки, планирующие влегкую обыграть дурака, предлагают сыграть на деньги... Парнишка играет, проигрывает, горячится, повышает и повышает ставки... И вот, когда на кону уже немаленькая сумма, он р-раз! И заканчивает партию. Сгребает банк и быстренько исчезает.

- А как вы с ним познакомились? ОБН ведь поджогами не занимается. Или он колдовством выигрывал?

- Да нет, ловкость рук и никакого колдовства. Просто обвиняли его в колдовстве, мол, взглядом шары двигает, вот он к нам в отдел и попал. Я ему и помог немного. 304 статью с него сняли, так что пошел только за мошенничество, полгода исправработ. А так бы загремел на пятерик...

- Что он вам рассказал?

- Рассказал мне Леша-Рука, что Петя-Механик игрокам в бильярд прекрасно известен. Играет средне, но с большим азартом. Вернее... - Чеглок сделал паузу, - Играл. Где-то месяца четыре назад он играть почти перестал. Если раньше - через день, как на работу, то с тех пор - в неделю раз, и то много.

- Товарищ Чеглок! - вскинулся я, - Так это оно и есть! Внезапное, нехарактерное изменение поведения! Точно как в учебнике!

- Точно, точно... Знаешь, Степан, пойдем-ка мы взглянем на эту невестушку. Кто такая, чем дышит...

В бухгалтерии было шумно. Мне это показалось удивительным: всегда казалось, что в бухгалтерии царит тишина и сидят тихие старички в круглых очках и нарукавниках. Здесь же скрипели перья, щелкали счеты, шуршала бумага, переговаривались между собой девушки. Всего пять человек, а шуму - как от целого эскадрона.

Чеглок, лавируя между заваленными бумагой столами, прошел к высокой женщине с гимнастерке, судя по всему, начальнице этого шумного заведения. Та выслушала его, кивнула и встала:

- Тихо, девочки! - гаркнула она.

Пала тишина. Казалось, даже мухи повисли в воздухе.

- Здравствуйте, товарищи! - тут же обратился сразу ко всем Чеглок, - Мы из МУРа. Агент Чеглок, агент Кречетов.

Девочки в одинаковых мелких кудряшках, похожие на овечек, захлопали ресницами.

- Прошу минуту внимания! Ситуация в стране все еще сложная: бандитизм, терроризм и колдовство все еще процветают. Посему прошу вас сейчас, милые девушки, призадуматься и вспомнить - не знакомились ли вы в течение последней недели с людьми, отвечающими следующему описанию...

Далее Чеглок кратко описал внешность двух "опасных мошенников", в которых я неожиданно узнал Хороненко и Балаболкина. Посмеиваясь про себя, я неторопливо оглядывал девушек, стараясь понять, кто из них приворожила Колыванова.

Маруся, Маруся... Эти девушки все выглядели как типичные маруси.

Пока я гадал, Чеглок танцующим шагом прошел от столика к столику, мимоходом выясняя имя и фамилию девушки, видела ли она, когда-нибудь "мошенников" а также задавая пару-тройку незначащих вопросов.

Вот он скользнул к второй справа девушке: чуть полноватой, в серой вязаной кофте с круглыми очками, как у Надежды Константиновны Крупской на фотографиях. Разве что эта была, если честно, симпатичнее. Глаза такие, ярко-серые... Как будто глупо звучит, но они такие и есть. Брови черные, как в сказках говорят, соболиные...

- А вас как зовут? - обратился к ней Чеглок.

- Маруся, - опустила та глаза.

Маруся?! Маруся... Вся моя симпатия к девушке тут же испарилась. Так вот кто Колыванова опоил...

- А фамилия ваша как, простите?

Колдунья залилась краской как свекла:

- Красная, - прошептала она.

- Вам идет, - белозубо улыбнулся мой начальник.

- Она ее сама себе придумала, - прошипела, захихикав, соседняя девица, - Раньше у нее другая фамилия была...

- Какая? - Чеглок не отрываясь смотрел на Марусю.

Та уже просто побурела:

- Огрызкина...

- Тоже неплохо. Но Красная звучит лучше. Современнее. Другие-то девушки, которым смелости не хватает, замуж выскакивают, да жениха выбирают с фамилией позвучнее... У вас есть жених?

- Есть. Мы познакомились недавно, - Маруся смотрела четко в глаза Чеглоку, - Я люблю его.

Она пару раз хлопнула ресницами и опустила глаза.

- Поверьте, я в этом нимало не сомневаюсь...

Чеглок отступил на шаг от стола Красной, оказавшись на середине комнаты, и выкинул удивительную штуку.

Он положил на стол свою кепку и сделал сальто на месте, мягко приземлившись туда же, куда стоял.

Я отшатнулся. В наступившей тишине было слышно только как катится по столу карандаш, выроненный главным бухгалтером.

Только Маруся Красная даже глазом не повела. Она все так же смотрела на Чеглока, вежливо - хотя и немного натянуто - улыбаясь.

- Прошу прощения, девушки, - не смущаясь, заявил Чеглок, - но вас так много и вы такие красивые, что так и тянет выкинуть какую-нибудь глупость.

Он подошел к следующей девушке и завел с ней очередной разговор.

На улице уже начинало смеркаться, когда мы двинулись обратно на Петровку.

Забавно, наверное, выглядела наша пара со стороны. Невысокий широкоплечий парень, в сером пальто и черной кепке, с лицом человека, получившего весь этот огромный город в подарок. За ним - худой и хмурый - нога разболелась от долгой ходьбы - прихрамывающий красноармеец, в шинели со споротыми петлицами и старой буденовке.

- Товарищ Чеглок, а зачем вы это сделали? - задал я давно мучающий меня вопрос.

- Сделал что? - начальник явно о чем-то сильно задумался.

- Сальто, как в цирке.

- А, это... Потом объясню, обязательно... Лучше скажи мне, Степан, что ты думаешь обо всей этой истории.

Вопрос застал меня врасплох, но я постарался не показать растерянности. Солидно откашлявшись в кулак, я начал:

- По моему разумению, товарищ Чеглок, дело тут ясное. Опоила эта Красная Маруся Колыванова приворотным зельем, месяца три назад. Целится она не на видного жениха, как мне видится, а на его денежки. Помните? Колыванов упомянул, что ждет большую сумму...

- Ну, он не говорил, что она большая.

- Зато говорил, что на нее можно открыть производство этих его лампочек, значит, не такая уж и маленькая.

- Допустим. Давай дальше.

- Признаки приворота у него как по учебнику. Поведение у него поменялось, он и в бильярд перестал играть и мать изменения заметила. Критику в адрес этого... как его, черта... короче, когда при нем ругают невесту, он злится. Вон вы пошутили, что она воровка, а он как задергался.

Я шагнул в сторону, чтобы не попасть под волну грязной воды из лужи, поднятую проезжавшим грузовиком.

- Девка она, - продолжил я, - умная, деловая... На столе, я посмотрел, все бумажки ровными стопочками лежат, все карандашики очинены, все чистенько, аккуратненько. И еще... Собранная она, как охотник в засаде. На чем и прокололась: когда вы перед ней сальто сделали, она даже не дернулась. Постоянно какого-то подвоха ждет. Короче говоря, - я ударил кулаком по ладони, - брать эту ведьму надо, и всего делов.

- А ты заметил, что у нее волосы совсем недавно перекисью покрашены?

Честно, я даже не обратил внимания на то, крашеные они или нет, не говоря уж о том, чтобы определить возраст краски.

- А что это означает?

- Погоди-ка...

Чеглок подошел к женщине в толстом клетчатом пальто и сером вязаном платке, которая шагала чуть впереди нас.

- Прошу прощения, гражданочка...

Женщина отшатнулась к стене и крепче вцепилась в сумку из мешковины.

- Что такое? Я вас не знаю!

- МУР, агент Чеглок. У вас, гражданочка, эфирник на левом плече сидит. Вы бы в молельный дом сходили, сняли, а то мало ли что... Раскормите, просто так не отковыряете.

Женщина смущенно закивала и остановилась, явно задумавшись, идти дальше или сразу зайти в дверь в полуподвальное помещение, над которой висела кумачовый транспарант со словами Карла Маркса "Церемонии без веры - опиум для народа".

Когда в семнадцатом прогнали пинками царя Николашку, а следом за ним - и прочих паразитов, брюхатые попы кричали, что бог не допустит, если их прогонят из церквей и лишат платы за требы, что молодая Республика непременно погрязнет в эфирных паразитах, заполонится упырями и оборотнями, а потом рассядется земля и толпы чертей из пекла рванут сюда... И ничего. У бога было какое-то другое мнение на этот счет. Молитвы пресвитеров, из бывших солдат и рабочих, гнали эфирников не хуже, а зачастую и лучше, вода, освященная в котелке крестом с красной звездой, жгла вурдалаков не хуже, чем вода из золотой купели, а черти если и появлялись, то только вызванные колдунами, часто - теми же бывшими священниками...

Мы как раз прошли мимо двери в молельный дом, возле которой болтался оторванным углом знакомый плакат: панически орущего человечка тащат в разные стороны на толстой веревке, в одну сторону - несколько человек, в другую - узнаваемые таракан, вошь и эфирник. Да... Натерпелись мы на войне от этих тварей...

Над картинкой красовался лозунг "Спаси товарища, в чистоту таща!", а под ней - "Долой паразитов, видимых и невидимых!". Таракан имел залихватски закрученные усы и полицейскую шашку, вошь - круглое брюхо, с золотой цепью, а полупрозрачный эфирник - полупрозрачную же императорскую корону.

- Товарищ Чеглок, - я даже остановился, - а как же вы эфирника рассмотрели? Они же обычным глазом невидимы?

Начальник улыбнулся уголком рта, но не ответил.

- Ты, Степан, все правильно рассуждаешь. Вот только горячку пороть не следует. Завтра вызываем и Колыванова и Красную в МУР повесткой, а там разберемся. И, Степан... Купи ты какую трость. На твои "рупь-двадцать" смотреть больно.

Трамвай "Б", дребезжа звонком и отчаянно воняя свежей краской, катился по московским улицам. За окном прорычал грузовик, везущий доски на строительство сельхозвыставки.

Я сидел на деревянном трамвайном сиденье и задумчиво крутил в руках трость, купленную на Сухаревке. Обычная деревянная палка с выжженным узором, тяжелая и толстая, но мне с ней не по проспекту фистикулировать...

- Пода-айте... Христа ради...

По проходу, корча несчастные лица, шагали двое чумазых мальчишек в страшных лохмотьях. Пассажиры подавали им мелкую монетку, хотя чаще просто отворачивались и делали вид, что не замечают нищих. Я полез в карман за деньгами. Один из мальчишек, увидев это, наклонился ко мне и, дыхнув табачным запахом, прошептал:

- Не надо, солдат, мы нэпманов трясем...

Вот жулье...

Я натянул буденовку и сердито отвернулся к окну.

Сегодня, после обеда, должны придти вызванные повесткой Колыванов с матерью и ведьма Маруся. Первое дело, которое я принял. И пусть в основном все расследование провел Чеглок, но все равно... Мое первое дело.

Расположились мы все не в кабинете Чеглока - там все просто не поместились бы - и не в моем кабинете - у меня его просто не было. В кабинете, в котором обычно сидели Хороненко, Балаболкин и остальные агенты ОБН, которых я пока еще не видел.

Чеглок сидел, свесив ноги, на широком подоконнике, как никогда похожий на огромную птицу и как никогда не похожий на сокола-чеглока. За одним из трех столов сидел я, за другим - незнакомый мне мужчина лет тридцати пяти. Худой, прямо-таки истощенный, с редкими светлыми усами, он зябко ежился и кутался в потертую кожаную куртку. Третий стол был завален бумагами, поверх которых лежал засохший яблочный огрызок, в единственном свободном уголке притулился Коля Балаболкин с протоколом.

Кроме нас четверых, в комнате на трех рядом стоявших стульях сидели Петр Колыванов, нервничающий и постоянно оглядывающийся на стоявшего у стены милиционера с винтовкой, мама Колыванова, победоносно поглядывающая на Марусю Красную, которая была самой спокойной из всех. Ведьма сидела, не нервничая, с любопытством оглядывала помещение, бросая украдкой влюбленные взгляды на Колыванова, в которых даже мне виделась фальшь, и, судя по всему, не подозревала, что через минуту ее преступление раскроется.

- Значит так, граждане, - Чеглок неожиданно хлопнул в ладоши и спрыгнул на пол, - Собрали мы вас здесь не просто так, не для того, чтобы попусту от дел отрывать. Поступило к нам в МУР заявление о том, что совершено преступление, обозначенное статье 306 УК РСФСР, а именно, подавление воли человека колдовскими средствами, то бишь любовным приворотом. И сейчас, чтобы далеко не ходить, приворот этот мы снимем, после чего преступник отправится протирать нары, а пострадавший, соответственно - домой. Пресвитер Цюрупа.

Редкоусый кивнул и начал подниматься, одновременно расстегивая кожанку, под которой блеснул нагрудный крест с эмблемой рабмила.

Надо же, пресвитер... На красноармейского не похож совершенно...

Я отвлекся на секунду, и в этот момент Петр Колыванов начал приподниматься:

- Что такое?... Какой приворот?... Вы путаете... Никто никого не привораживал...

Я встал и шагнул было к нему, чтобы перехватить, если он начнет биться и сопротивляться - не знаю, как ведут себя при снятии приворота, но при изгнании чертей пострадавший в таких судорогах бьется...

- Степан, - перехватил меня Чеглок, - Выйди-ка ты на время с гражданкой Красной в мой кабинет, обождите там минут пяток...

Я кивнул и положил руку на плечо Маруси, круглое и теплое:

- Пройдемте, гражданочка.

Красная все так же спокойно прошла в кабинет начальника и уселась на стуле. Нет, ну надо же, какая выдержка! Интересно, на что она рассчитывает? Что мы не сможем доказать приворот? Так это плевое дело: сейчас пресвитер его снимет, заключение подпишет и все, вперед, на стройки народного хозяйства.

- Что, гражданочка, - не удержался я от чувств, - нет больше у вас жениха?

Маруся посмотрела на меня, хлопнула ресницами:

- Как нет? Есть.

Она что, и вправду думает, что после снятия приворота он с ней останется? Есть такие дурочки, думают - я его приворожу, а потом, когда он ко мне привыкнет, приворот тихонько сниму и будем жить вместе, в любви и согласии. Не подозревают, глупышки, что после снятия приворота вся любовь, колдовством наведенная, всегда в ненависть настоящую превращается. Всегда.

- Вы думаете, после ТАКОГо у вас все еще есть жених? - ядовито спросил я.

- Есть. Мы познакомились недавно, - Маруся посмотрела мне в лицо, прямо и открыто, - Я люблю его.

Она пару раз хлопнула ресницами и опустила глаза.

В моей голове звякнул крошечный колокольчик. Что-то не так...

- У вас ЕСТЬ жених? - еще раз спросил я.

- Есть. Мы познакомились недавно. Я люблю его.

Два хлопка ресницами, опущенные глаза.

- У вас есть жених?

- Есть. Мы познакомились недавно. Я люблю его.

Два хлопка ресницами, опущенные глаза.

- У вас есть жених?

- Есть. Мы познакомились недавно. Я люблю его.

Хлопки ресницами, опущенные глаза.

Маруся повторяла одно и тоже, совершенно одинаково, с одинаковыми словами, одинаковыми интонациями, одинаковыми движениями.

- У вас есть жених?

- Есть. Мы познакомились недавно. Я люблю его.

Ресницы. Глаза.

- У вас есть жених?

- Есть. Мы познакомились...

- СТОП! - рявкнул я, ударяя ладонь о стол, чтобы прекратить эту карусель.

- ...недавно. Я люблю его, - закончила она, как заводная кукла.

Это пугало. Это было неправильно. Это было...

Неестественно.

Я схватил девчонку за плечо и потащил в коридор.

- Товарищ Чеглок! - распахнул я дверь в кабинет, - Мы ошиблись!

И замер.

Мать Колыванова стояла у стены, с ужасом глядя на происходящее в центре помещения. Рядом с ней находился пресвитер, шепчущий что-то утешительное.

Посреди кабинета на стуле рыдал взахлеб мамин сын Петя Колыванов, прижатый к стулу широкой ладонью милиционера на одном плече и такой же широкой ладонью Чеглока - на другом.

- Я... - всхлипывал Петя, - Я не думал... Я не хотел... Деньги... Нужны были... Изобретение... Лампочка Колыванова... Не хотел... Плохого...

- Значит, - добрым голосом спросил, наклоняясь к лицу изобретателя, Чеглок, - чистосердечное признание хотите сделать?

- Хочу... Чисто... Сердечное...

Мать Колыванова лихорадочно переводила взгляд с одного лица на другое, непонимающе, неверяще. Потом, когда Петра подняли со стула, чтобы уводить, она, наконец, поняла, что здесь произошло. Глаза старухи полыхнули такой ненавистью, которой я не видел ни до ни после.

- Будьте вы прокляты!!! - выплюнула она.

Вечером я сидел в комнате Чеглока - он, оказывается, жил в том же общежитии рабмила, только в другом крыле - пил крепкий китайский чай из жестяной кружки и наблюдал за тем, как мой начальник чистит и смазывает свой наган.

- Товарищ Чеглок, - не выдержал я, наконец, - объясните, когда вы догадались, что это не Маруся Колыванова, а он ее приворожил.

Чеглок оторвал небольшой лоскуток тряпицы и принялся протирать детали револьвера:

- Заподозрил я его еще при встрече. Видел, как он дернулся, когда я его невесту в шутку воровкой назвал?

- Видел. Но я думал это как в учебнике - не понравилось, когда его... этого... того, кто его приворожил, ругают. Разозлился он...

- В учебнике правильно написано. Вот только тебе, Степан, нужно учиться не только учебники, но еще и лица человеческие читать. Не злость это была, а страх. А с чего бы честному человеку от того, что милиционеры его невесту упомянули, в панику впадать? Значит, что-то не так... А окончательно понял, кто тут кого ворожит - в бильярдной. Привороженные, Степан, конечно, поведение меняют, но тут вся соль в том, что поведение свое могут неожиданно не только привороженные поменять. От неприятностей, обычных человеческих неприятностей, человек тоже смурной ходить будет, голову опустит. В особенности, если проиграет большие деньги на бильярде. А Колыванов не только проиграл все, что у него было на мастерскую ламповую припасено - он еще и в долги залез, да еще к таким людям, которые свои деньги у самого черта из глотки вырвут. Вот он и засуетился и заметался, играть бросил, все выход искал. И нашел, тварь...

Чеглок посмотрел ствол на просвет.

- Нашел девчонку молодую, приезжую, которая рядом с большими деньгами сидит. Познакомился, заболтал, в ресторанчик пригласил, да и подлил ей в кофе приворотное зелье, которое заранее на Сухаревке купил. Продавца, кстати, нужно будет еще найти, не дело такой дряни по Москве ходить... Подлил, и стал ждать, когда его жертва сможет для него деньги треста украсть. А украла бы, не сомневайся: любовный приворот, он такой, от него спасенья нет, что скажут - то и сделаешь. Она бы и с крыши прыгнула, если бы Колыванов приказал. Хотя он клянется, что убивать не собирался, только сказал бы уехать подальше от Москвы. Ага, как будто это не то же самое: Цюрупа сказал, ей под этим приворотом и так жить чуть больше полугода оставалось.

- А почему она так странно говорила? Как игрушка заведенная?

- Это, Степан, неправильный приворот. Мозгов у Колыванова хватило, чтобы приказать ей вести себя как обычно. А то, что человек не может себя все время вести "как обычно" - это он не подумал. Вот что ты обычно делаешь, если у тебя на глазах милиционер сальто крутит?

- Э...

- Правильно. Необычно это, тут никто заранее сказать не сможет, что он сделает. Простой человек при виде необычного шарахнется, засмеется, испугается... А привороженный - ничего не сделает, никак не отреагирует. Потому что ведет себя ОБЫЧНО, а ситуация - НЕОБЫЧНАЯ. Так привороженных и распознают. И волосы ее... Зачем она их покрасила?

- Чтобы красивой стать...

- Красивой для кого? Для коллег по работе? Для Колыванова? Так зачем ей прихорашиваться для того, кого она приворожила? Он для нее тогда - всего лишь игрушка, инструмент, вроде фомки.

Пальцы Чеглока во время разговора танцевали над разложенными на тряпице деталями револьвера. Наган, казалось, сам собой собирался в единое целое. Семерка патронов из картонной коробки выстроилась в ряд на столе.

- Так что, товарищ Чеглок, - покаянно опустил голову я, - провалил я свое первое дело?

- Отчего это провалил? - начальник удивленно поднял голову, - Наоборот, очень хорошо себя показал. Дело я тебе доверил для того, чтобы на тебя посмотреть, что ты за работник, понять.

- И что я за работник?

- Хороший агент из тебя выйдет. Память у тебя хорошая, взгляд - цепкий, голова - варит, а самое главное - ошибки свои не боишься признавать.

- Так как же иначе?

- Иначе... бывает и иначе. Был у нас случай... в общем, человек предпочел невиновного посадить, чем признаться, что по ложному пути шел.

Чеглок откинулся на спинку стула и посмотрел на меня:

- Наша работа - как вот этот наган с пулями из серебра, - он поднял револьвер вверх стволом, - Его предназначение - нечисть уничтожать, да вот только если стрелять без разбору, то много невиновных людей от него пострадать может. Наша задача не в том, чтобы больше нечисти уничтожить, а том, чтобы ее на воле меньше осталось. Понял?

- Понял.

Я действительно понял слова Чеглока. И помнил их всю жизнь.

Дело номер 3: Смертная кровь

Жизнь в молодой Советской республике - да и во всем мире - шла обычным чередом.

В Москве пили самогон и запрещали курение и прыжки на трамвайные подножки, милиционеры в красно-черных фуражках регулировали дорожное движение, нэпманы всеми силами и возможностями пытались отвертеться от прогрессивного налога.

В далекой Мексике застрелили революционера Панчо Вилью.

Белогвардейцы-эмигранты убили в Лозанне товарища Воровского, выдвинул свой ультиматум Керзон. Шагали многолюдные демонстрации, возмущенные наглостью английского лорда, скандировали: "Пиши, Керзон, но знай ответ - бумага стерпит, а мы нет!". На демонстрациях грохотал стихами Маяковский "...британский лев - вой!", продавались спичечные коробки с этикеткой в виде кукиша и надписью "Наш ответ Керзону".

В Нескучном саду полным ходом, как бронепоезд, шла стройка павильонов первой сельскохозяйственной выставки Союза ССР, несмотря на все шепотки о том, что построить не успеют, а если успеют - то плохо, а если и хорошо - то бухнут такие деньжищи, что лучше бы на что-то другое потратили. Ничего, не обращая внимания на шептунов, строили и строили. Выставка открывается уже через две недели.

А я... Я служил в МУРе. В отделе по борьбе с нечистью.

Мой начальник, Иван Николаевич Чеглок, в первый же мой день вызвался быть моим наставником, но, уже после первого же дела, о приворотном зелье, признал свою ошибку. Должность начальник ОБН требовала слишком много времени, так что на мою учебу его просто не оставалось. Поэтому мне чаще приходилось быть на подхвате у остальных агентов, помогая им в расследовании разнообразных колдовских преступлений.

Кроме меня и Чеглока в отделе было еще пять человек.

Тарас Хороненко, мужичок лет сорока-пятидесяти, с редким венчиком волос вокруг блестящей лысины, шумный и суетливый, поэтому известие о том, что он - чемпион МУРа по стрельбе из револьвера, в первый момент вызывало оторопь.

Коля Балаболкин, бывший беспризорник, подобранный Чеглоком буквально в асфальтовом котле, где Коля ночевал. От его веселых историй о бездомной жизни иногда мороз пробирал по коже.

Пресвитер Цюрупа, молчаливый и болезненный, постоянно пьющий порошки и микстуры.

Их я встретил в первые же дни, а с двумя другими познакомился чуть попозже.

Паша Шаповалов, рыжий как морковка, чем-то похожий на полового из трактира - как я потом узнал, именно половым он и работал до революции - с двумя золотыми зубами на месте верхних резцов. И его друг, Слава Смирнов, невысокий, темноволосый, в круглых роговых очках. В отличие от несколько шебутного Паши, Слава был спокойным и тихим. По слухам он писал стихи о милиции, но никому их не показывал.

Ах да, как я мог забыть... был еще один член нашего отдела. В отличие от всей нашей рабочее-крестьянской компании он единственный мог похвастаться длинной родословной, а его изумрудно-зеленые глаза сводили с ума всех девушек МУРа.

Солидный, дымчато-серый кот, по имени Треф. Сыскной породы, выведенной немцами в начале прошлого века. С ним работал Слава, наш штатный фелинолог, и никто лучше Трефа не мог определить остаточные следы колдовства, увидеть призрака, духа или эфирника, отличить обычного человека от оборотня, одержимого или упыря. Лучший кот-сыскарь всей Москвы.

Вот с этими ребятами я и работал.

Чаще всего мне приходилось быть на подхвате и чаще всего - во время какого-то мелкого расследования. Описанных в приключениях ван Тассела тайных колдовских обществ, упырей-вампиров, завывающих призраков, кошмарных чудовищ и прорыва из пекла - не было. Не было романтики, не было захватывающих приключений...

И это было хорошо.

Романтики и захватывающих приключений мне хватило в Туркестане.

Вместе с Колей Балаболкиным мы выискивали в узких и пахнущих капустой лабиринтах коммунальных квартир следы присутствия домовых духов. В случае обнаружения - вызывали группу очистки, а в случае необнаружения - проводили воспитательные беседы с жильцами о том, что вызывать МУР по разным глупостям, а также сваливать на духов собственные безобразия - не очень хорошо.

Вместе с Хороненко мы лазали под проливным дождем по скользкой траве парка, разыскивая вход в нору "малых людей", проказливых и пакостных созданий, невесть с чего заведшихся в Москве. Так и не нашли, кстати. Только попали под град и Тарас красовался россыпью фиолетовых пятен на лысине.

Вместе с пресвитером ругались, глядя на вмурованные в печную трубу горлышки от бутылок. Это какими же нужно быть сообразительными, чтобы сначала зажать печникам деньги за работу - якобы труба дымит и долго делали - а потом еще принять завывание ветра в горлышках с голосом призрака? Правда, призрак на старом чердаке все же оказался, но, по словам развеявшего его Цюрупы - очень старый, чуть ли не допетровских времен. Он и виден-то был еле-еле, не говоря уж о том, чтобы создавать шум.

Вместе с Пашей Шаповаловым мы расследовали, пожалуй, самое любопытное дело за три месяца, о выигрыше в казино "Монако".

Как по мне, так нет ничего плохого в том, чтобы обыграть буржуйское заведение, в которое ходят разве что нэпманы, не знающие как бы побыстрее потратить украденные деньги. Если бы не способ.

Человек воспользовался заговором на удачу. Многие не видят в этом ничего плохого: мол, что такого, если человеку повезет немного больше, чем остальным? Плохо то, что удачи на всех не хватает.

Если повезло одному - значит, рядом с ним не повезет другому.

В этом мире нельзя получить что-то, не заплатив. И если не заплатил ты - значит, кто-то заплатил за тебя.

Исключений нет.

Был у нас в полку красноармеец, такой... везунчик. Его так Везунчиком и звали, из каких только передряг не выбирался. Всех вокруг убьют, а на нем - ни царапинки. Только начали замечать, что его-то самого пули и осколки как будто стороной обходят, зато тех, кто РЯДОМ - чаще других убивают. Верный признак заговора от пуль, у него условие такое - чтобы человека пули обходили, рядом с ним каждый раз кто-то гибнуть должен.

Колдовство - подлая штука, я разве не говорил?

Впрочем, Везунчик у нас недолго продержался. Пропал один раз ночью без вести, так и не нашли... Что вы на меня смотрите? Пропал. Совсем пропал.

Так что поиски заговоренного игрока были для меня чуть ли не личным делом. Правда, недолгим - нашли его быстро. Трубач из оркестра, женился на стерве, она его каждый день пилила, что живут они не как нэпманы, он и сорвался. Сначала из кассы тянул, а потом решил одним махом большой куш сорвать. Если бы дирекция казино чуть почаще антизаговорные амулеты обновляла - его бы в тот же день взяли.

Не зря Хороненко сказал однажды: "Стерва, Степан, - это всего лишь дохлая скотина. Не надо с ней связываться - меньше вонять будет".

Это он тогда заявил, когда увидел, как я на девчонку из машбюро смотрю. Можно подумать, мне так интересна эта крашенная перекисью Мэри рязанского разлива. Просто она немного напомнила мне Марусю Красную.

После разоблачения Колыванова с нее сняли любовный приворот, и больше я ее не видел. Ну... Почти не видел. Иногда я проходил мимо здания, где размещалась ее бухгалтерия и видел, как она выходит с работы и, цокая каблучками, торопится домой. Нет, я не ходил туда специально, чтобы увидеть ее... Нет... Просто... Иногда... Иногда у меня были дела в том районе...

Маруся оказалась вовсе не ведьмой, как я о ней думал, а тихой трудолюбивой девушкой - это я понял потому, что она очень редко гуляла с подругами и очень часто задерживалась после работы. Приятелей после Колыванова у нее не появлялось, наверное, остатки действия приворота: после снятия он вызывает ненависть к суггестору - так называется поставивший приворот - а у Маруси, похоже, неприязнь возникла ко всем мужчинам. Если бы не это... Я бы наверное, подошел к ней в один из тех вечеров, когда видел ее, идущей домой... А так... Я ей наверняка был бы так же противен, как и другие мужчины...

В общем так и тянулись для меня дождливые и сырые летние месяцы 1923 года.

До самого второго августа.

Моя трость все глубже и глубже погружалась в мягкую землю: раненая нога опять давала о себе знать и я сильнее, чем обычно, опирался на палку. Тем более что постоять мне придется еще долго.

Тело лежало за кустами парка, скорчившись, лицом вниз. Худенький человек, по виду, так и вовсе подросток, если бы не седые нити в черных кучерявых волосах. Хотя седели последние годы и многие молодые... Нет, руки - явно руки человека пожившего, даже пожилого.

Кисти рук покойного были связаны за спиной засаленным обрывком веревки.

Нет, совсем не похоже, что он умер от разрыва сердца...

- Горло перерезано, - уверенно заявил мне агент из отдела убийств, Виктор Крамской. Обычно к нашим ребятам из ОБН чувствуется некоторое уважение, похоже, многие читали приключения ван Тассела, однако от Витьки такого не дождешься. Он - мой сосед по комнате в общежитии, так что знает меня как облупленного и в курсе, что работаю я совсем недавно, и самостоятельно дел почти не вел. Знал бы он, что этот покойник - мое третье дело...

Я старательно описал положение и позу трупа, убрал карандаш и кивнул двум мрачным санитарам. Те перевернули тело.

Да, горло перерезано. Не так, как это делали басмачи в Турменистане - чуть ли не позвоночник виден в огромной ране. Аккуратный чистый разрез, вскрыта правая сонная артерия...

Я шевельнул носом. Почему-то появилось ощущение, что в воздухе чего-то не хватает. Хотя запахов в воздухе хватало: пахло сырой землей, немного грибами, свежей древесной стружкой.

В моей голове тихо динькнул крошечный звоночек, но я не обратил внимания.

Лицо убитого было испачкано в земле, из-под которой выглядывали смуглая кожа и узкий нос с горбинкой. На цыгана похож...

Звоночек динькнул сильнее и я понял, что вызывает у меня беспокойство.

Кровь.

Ее не было.

- Крови нет, - подтвердил мои опасения Витька, - Мы поэтому вас и вызвали.

Точно. Вот чего не хватало в воздухе: запаха крови. В пустыне я привык, что там, где смерть - там и запах крови, терпкий, соленый.

Полное отсутствие крови возле трупа с перерезанным горлом - след упыря.

Упырями занимается ОБН.

Упырь, вампир, ветал, стригой, бхут, ламия, равк...

Ночной кровососущий хищник в облике человека имеет много имен, все народы мира боятся их. Упырь - хищный дух, вселившийся в тело человека, надевший его как одежду и живущий так десятки и сотни лет... Ну, пока не убьют.

Несмотря на то, что упыри сильнее обычного человека, ловчее, умнее и хитрее (правда, это сильно зависит от возраста упыря, как и с любым невидимым существом эфира), убить их можно. Бывали люди, которые проделывали это в одиночку, хотя лично я не стал бы рисковать и взял с собой взвод красноармейцев. Выследить упыря чрезвычайно сложно - я же говорил, что они умны и хитры - к счастью, они обладают своими слабостями.

Голодный упырь не может думать ни о чем, кроме крови, вся его хитрость и весь ум глушатся этой жаждой. А еще упыри - страшные эгоисты. Ни один из них не потерпит на своей территории, которую он почитает охотничьей, второго упыря, выследит и уничтожит. Упыри, действующие сообща, встречаются только на страницах книг о сыщике ван Тасселе.

Если бы не эти слабости - упыри могли бы уничтожить весь человеческий род. После чего сдохли бы с голоду. Потому что, хотя сами они, по слухам, считают себя вершиной эволюции, на деле упыри - не более чем паразиты. Блохи на теле человечества.

И все равно - упырь в Москве... По спине пробежал холодок. Количество жертв, пока мы его выследим, может перевалить за десяток. Лондонского вампира английская инквизиция так и не смогла найти, а Вадима Кровяника царская инквизиция перед войной поймала только после пятой жертвы... Брр.

Я поднял голову и посмотрел сквозь кусты. На золотистые доски свежевыстроенных павильонов. Мы находились в Нескучном саду, в том самом месте, где через две недели откроется первая всесоюзная выставка. А где-то поблизости бродит упырь...

- Это точно упырь? - с надеждой спросил я Виктора, приседая рядом с телом - нога стрельнула острой болью - и рассматривая рану.

- Ты меня спрашиваешь? Кто из нас в ОБН работает?

Да... Это верно... Я осторожно тронул пальцем разрез.

Вообще-то упыри не разрезают горло жертвы. Для высасывания крови у них есть трубчатые клыки, острые как шилья. Ими упыри с легкостью прокалывают кожу и выпивают кровь. Однако твари это хитрые и один из них вполне мог полоснуть ножом по горлу убитого, чтобы скрыть следы клыков.

Упырь в Москве. На выставке. Куда уже приехало множество народу со всех концов страны. Как его искать?

У меня во рту возник противный привкус бессилия. Для меня он ощущался как вкус грязной сыромятной кожи: именно таким ремнем мне завязали рот басмачи, гогоча и весело обсуждая, как они сейчас станут резать на части "уруса". Неприятное ощущение, доложу я вам...

- Так-так-так... - раздался за моей спиной оживленный голос, от которого у меня сразу пропали все неприятные ощущения.

Бесшумно появившийся Чеглок был немного не похож на самого себя: глаза, уткнувшиеся взглядом в мертвое тело, горели яростно-азартным огнем, ноздри раздувались, казалось, мой начальник ожидал встретить здесь своего заклятого врага.

Поодаль стоял спокойный Слава в белой рубахе, с Трефом на руках. Кот приоткрыл левый глаз, зевнул и уснул обратно.

Чеглок уже успел поздороваться и перекинуться парой слов с агентами и склонился над телом. Пальцы осторожно пробежали по краю раны на горле...

Начальник ОБН упруго встал на ноги. Его азартный взгляд потух, мне даже показалось, что Чеглок еле шевеля губами пробормотал "Не он...". Иван Николаевич посмотрел на меня и заявил:

- Это не упырь.

С моей души свалился огромный камень, но вместо него всползло некоторое чувство противоречия. Я осматривал тело полчаса и не увидел признаков того, что это не нечисть убила человека, а Чеглок глянул пару минут и готово: "НЕ упырь".

- Рана нанесена еще живому, в теле осталась кровь, руки упыри не связывают никогда, а крови рядом с телом нет потому, что его убили не здесь, сюда перенесли после смерти, что четко видно по вон тем глубоким следам от сапог, которые находились под телом до того, как его перевернули, по одежде убитого, которая смялась на плечах там, где его держали, а также по каблукам сапог убитого, стертым о землю при перетаскивании, - перечислил Чеглок. Затем глянул на меня и продолжил уже полушепотом, - А тебе, Степан, все-таки лицо контролировать нужно учиться. Твои мысли на нем - как вывеска над "Яром" ночью.

- Значит, не упырь?

- Нет...

Треф мягко спрыгнул в траву с рук Смирнова, подошел к телу и осторожно прикоснулся к нему розовым носом. Сел. Шерсть распушилась, хвост взъерошился бутылочным ершиком, и кот тихо зашипел, глядя на Славу.

- Это не упырь, Степан. Это кое-что похуже...

Убитый в парке оказался на самом деле цыганом. Яков Черняков, 1893 года рождения, из крестьян Витебской губернии. Хотя как цыган стал крестьянином - немного непонятно. С другой стороны - чем цыгане хуже других народов? Воровали и колдовали? Так это при царском режиме, тогда многие честные люди преступниками становились. Сейчас им красть больше незачем, перед ними все дороги открыты. Захотят - и в крестьяне пойдут, свои, цыганские колхозы, открывать. Захотят - на заводы к станкам, захотят - в науку двинутся, к звездам полетят. Наше время.

Вот и товарищ Черняков, он ведь не ночами с уздечкой за пазухой промышлял, трудился, как и все честные люди, ветеринаром в Мясотресте.

- Такой хороший был человек, - рассказывала его соседка по коммунальной квартире, сухонькая маленькая старушка, из "бывших", - Тихий, вежливый, даже не скажешь, что из фараонового племени. Никогда пьяным не появлялся, коллеги со службы, когда к нему в гости приходили, все время его хвалили, мол, замечательный человек, к животным с жалостью относился, если кто из них захворает - хоть ночью сорвется.

- Коней пользовал? - уточнил я, вежливо отпивая бледный чаек из фарфоровой кружки со сложным завитком букв.

- Не только, не только. Как говорили коллеги - на все руки мастер. Всех лечил, от коней до кур... Вы знаете... - старушка наклонилась ко мне и понизила голос до еле слышного шепота, - так как господин Черняков уже мертв, то мои соображения ему уже не повредят. Мне иногда казалось, что он - не цыган. И Черняков - его ненастоящая фамилия. Как мне думается, он против ваших... против Советской власти... воевал, а потом скрывался...

Я кивал, думая про себя, что старушка своего соседа по квартире совсем не знала. В его маленькой комнатке, в дальнем углу пахнущего капустой, стиркой и табаком коридора, на стене висела тусклая фотография, на которой бодро и лихо смотрели в глазок фотоаппарата два красноармейца в буденовках, с шашками на боку. В том, что справа, без труда можно было узнать ныне покойного товарища Чернякова, а розетка ордена Красного Знамени на груди говорила о том, что в своих выводах старушка сильно погорячилась.

Тишина и вежливость ветеринара объяснялась несколько иными причинами. В кармане рубашки покойного лежали круглые очки с окулярами из толстого темно-синего стекла. Такие очки носили люди, страдающие болезнью, научное название которой я не помню, а в народе ее называли "кошкин глаз". Страдающие этой болезнью могли невооруженным глазом видеть колебания эфира, а также рассмотреть следы колдовства и даже видеть эфирных тварей. С одной стороны - из них получались хорошие врачи (и ветеринары), потому что они могли просто увидеть по ауре, в чем состоит болезнь, а с другой стороны - при сильных эмоциях резко меняла цвет и интенсивность свечения аура самого человека, и он просто слеп. Да и постоянно видеть невидимое - самый быстрый способ сойти с ума. Помогали только синие очки.

Вот и гадай теперь, убили его колдуны потому, что он что-то увидел, или просто потому, что он попался при необходимости срочно получить смертную кровь.

Смертная кровь, как рассказал мне Чеглок, используется при самых опасных колдовских ритуалах, чаще всего - при оживлении свежего покойника.

- Есть, - попыхивая папироской рассказывал он мне, пока мы шли по тропинкам парка мимо строящихся павильонов выставки, - живая кровь. Это просто кровь, которую у живого человека взяли. Там дальше от ритуала зависит, от кого ее брать - от мужчины или от женщины или вовсе от девицы, добровольно или по принуждении. Есть мертвая кровь, та, что из мертвого тела выкачали, самая бесполезная, ее почти и не используют. И есть смертная кровь. Самая страшная.

Для получения смертной крови нужен живой человек. Колдун связывает его, вскрывает жилы... И ждет. Ждет, глядя на то, как из человека потихоньку вместе с кровью вытекает жизнь. И вот те капли крови, которые вытекли в тот момент, когда человек умер - это и есть смертная кровь. С ее помощью всякая мерзота творится. Можно в мертвое тело духа вселить и упыря сделать, можно просто мертвеца поднять или вурдалака. Так как уловить момент, когда именно человек умер и какие именно капли крови - смертная кровь, то обычно человека для этого прямо на месте ритуала убивают.

Чеглок бросил папиросный окурок на дорожку и растоптал его так тщательно, как будто он был его личным врагом.

- А самое паскудное, Степан, что ублюдок этот, который кровь из человека выпустил, где-то здесь, рядом с нами.

Я молчал, машинально вороша концом трости песок дорожки. Мой начальник, как всегда, был прав.

Наш сыскной кот прошел по следу остатков колдовского ритуала от мертвого тела до дорожки и даже еще немного по ней. Но потом след потерял: его размыли ауры проходящих людей, затерли освященные кресты и звезды красноармейцев, заглушили амулеты павильонов. След Треф потерял, но Слава клялся, что, судя по поведению кота, от места колдовского ритуала тело ветеринара отнесли не дальше, чем на сто шагов.

Колдовской ритуал - какой, неясно, но хорошего колдовства не бывает - провели прямо на территории выставки. И теперь колдун и убийца ходит среди людей, улыбается, думает, что никто ничего не найдет.

Ничего. МУР и не таких ловил.

Чеглок умчался по своим делам - на каждом из отдела, кроме новичка, то есть меня, висело несколько расследований - оставив меня опрашивать свидетелей.

Почесав затылок - как найти свидетелей, если никто ничего не видел? - я рассудил, что, если бы кто-то видел, как тащили покойника, то он, конечно, давно бы уже сообщил в милицию. Но, возможно, кто-то видел что-то, что ему показалось неважным, зато может помочь в расследовании. Вот, в одном из рассказов о ван Тасселе...

- Доброе утро, граждане! - приложив ладонь козырьком к глазам, поздоровался я с плотниками, стучавшими топорами у золотистого сруба, терпко пахнущего смолой. Этот павильон я выбрал по одной простой причине - он был ближе всего.

- И тебе не хворать, добрый человек, - хмыкнул один из них, - Дело пытаешь али от дела лытаешь?

Тоже мне, баба Яга бородатая...

- МУР, - веско заявил я, - На территории выставки совершено преступление. Вы ничего подозрительного не видели?

- Подозрительного? - разговорчивый плотник вытер пот со лба и присел на обрубок бревна. Я подозрительно посмотрел на возможное сиденье, но предпочел постоять - штанов у меня не вагон, в смоле вывозить их совершенно не хочется.

- Ну, или необычного, - мысленно отвесил я сам себе подзатыльник. Спроси человека о подозрительном - он тебе таких сказок порассказывает, куда там бабушке Настасье...

- Или необычного... Подозрительного мы с утра ничего не видали, а вот необычное было, да. Митрич бревно для сруба запорол.

- Это необычно?

- Для Митрича - да. Он топор с малых лет в руках держит, если надо будет, так он этим топором два одинаковых стола вытешет, ни разу оплошки в руках не давал. А сегодня с утра - как черт под руку пихал...

Один из плотников, наверное, тот самый Митрич, в сердцах выругался, помянув и того самого черта и его бабушку и всю его родню до седьмого колена.

Ой, болван... Я почувствовал, что начинаю краснеть, как девица перед сватами. Ой, дурак... Ведь знал же, и Чеглок об этом говорил и Хороненко рассказывал...

Один из признаков того, что где-то поблизости творится колдовство - неприятные происшествия в окрестностях. Киснет молоко, не поднимается тесто, трещит и гаснет огонь, подгорают блины, дохнут куры... Или опытный плотник портит бревно.

Через час я сидел на лавочке в тени, пил лимонад, купленный неподалеку в киоске - на чистом сахаре, без металлического привкуса сахарина - и рассматривал свое творчество.

На большом листе бумаги я начертил план выставки вокруг найденного мертвого тела. Все павильоны, киоски, дорожки, навесы...

Мысль у меня была такая. Где-то здесь убили цыгана-ветеринара и совершили колдовской ритуал. От проклятого места как круги по воде побежали волны нарушений обычного течения жизни. Если их на плане отметить, то...

То получится круг неприятностей, в центре которого окажется место, в котором убивали ветеринара.

План есть, задача ясна. За работу!

В павильоне свиноводства неприятность была. Заболела их самая лучшая свинья, если верить профессору Низякину - худощавому типу с длинным хрящеватым носом - весом рекордная свинья была в целых сто восемнадцать пудов. В свиней весом в целый грузовик я верил мало, но даже если она была всего в восемнадцать пудов - и на такую было бы интересно взглянуть. Профессор, нервно потирая руки, разрешил мне заглянуть внутрь темного закутка, в котором лежала рекордсменка.

Да-а... Это была Свинья... Если б на павильоне не было написано "Свиноводство", я решил бы, что мне показали бегемота. Огромная, с черной лохматой шкурой, такая толстая, что казалась почти кубической... Было в ней что-то марсианское...

Свинья приподняла здоровенный пятачок - какой пятачок, там целый рубль! - глянула на меня мутным взглядом и сипло хрюкнула.

- Свиньи, - горячился профессор, провожая меня из свинарника (где, кстати, было чище, чем в некоторых квартирах, где мне приходилось бывать) - поразительно умные существа. Фактически, они как люди... Многие считают свинью грубой, глупой и неопрятной. Это несправедливо, товарищ! Отрицательные свиные стороны следует онести за счет обхождения с этим удивительным зверем. Относитесь к свинье хорошо и вы получите возможность ее дрессировать.

Я кивал, мечтая поскорее избавиться от общества свиновода, а также от запаха свинарника, но профессор не унимался:

- Плодовитостью свинья не уступает кролику, да и то с трудом. На десятом году две свиньи могут дать один миллион свиней...

От тоски я подсчитал, что для такого могучего приплода каждой свинье нужно приносить в год четырех поросят, удивился, потом вспомнил, что одни свиньи приплода все ж таки не приносят, удвоил количество... Все равно удивился, что всего от двух свиней при таком небольшом количестве приплода можно получить целый миллион. Потом вспомнил книгу товарища Перельмана о математических диковинах, понял, что это возможно, но на всякий случай все равно пересчитал... А Низякин не унимался:

- Кстати, товарищ агент, пойдемте, я покажу вам нашего призового хряка...

По закону всемирной подлости, стоило мне отойти от павильона на несколько шагов...

- Здравствуйте, Степан Петрович, - раздался за моей спиной такой знакомый голос.

Я замер, застыл, окаменел. Медленно-медленно, осторожно повернулся, остро чувствуя, как от меня разит призовым хряком.

Маруся Красная.

Смущенно улыбающаяся, в белых парусиновых туфлях, и легком ситцевом платьице. На голове - белая панама.

- Вы пришли посмотреть, как выставка строится?

- Да.

"Зачем ты врешь?!"

- Нет.

"Что значит, "нет"?!"

- Я на работе.

"Зачем ты сказал про работу?! Она подумает, что ты ее гонишь!".

Маруся звонко рассмеялась:

- Простите, я вас, наверное, смутила?

- Нет.

- Просто вы такой красный...

- Здесь жарко.

- Очень жарко. Хотите лимонада? Здесь неподалеку продают.

Я, наконец смог взять себя в руки и улыбнуться:

- Конечно, Маруся, пойдемте.

Ей-богу, мне легче двух басмачей поймать, чем с одной девушкой общаться. Трех басмачей.

Маруся оказалась совсем даже не мужененавистницей. Ненавидела она разве что Колыванова, да и того, скорее, просто терпеть не могла. Вообще, девушкой она была доброй, веселой и совсем не нелюдимой.

- С вами, Степан, - отсмеявшись, произнесла она, - очень легко. Как будто я вас всю жизнь знаю.

Мне тоже было с ней удивительно легко. Как будто мы росли вместе.

Ярко светило солнце, но жары особой не чувствовалось и это было хорошо. Мы с Марией, которой я успел рассказать о том, что расследую здесь преступление, пообещав обязательно рассказать о нем, когда расследование закончится.

Наверное, мое хорошее настроение, а может светлый летний день, как-то сказались на окружающих нас людях: они наотрез отказывались признаваться в произошедших с ними неприятностях.

Мы побывали в трехэтажном, уже построенном павильоне Кустсоюза. Золотые деревянные стены, яично-желтый пол, радужно-красочные витрины, стенды, стойки с экспонатами.

Изделия из мамонтовой кости - говорят, поголовье сибирских мамонтов сократилось до такой степени, что охоты на них запретят, и резьба идет по кости, выкопанной из вечной мерзлоты. Статуэтки, фигурки, рукояти ножей, шкатулки, крошечные шахматные фигурки тонкой работы якутских мастеров.

Волны шкур и мехов: огненно-рыжие лисьи, серебристые соболиные, темные куньи, снежно-белые горностаевые... Курчавая овчина, седой песец, легчайшие шкуры лютоволков, из которых шьют куртки для полярников...

Мебель, самая разнообразная из различных пород дерева: от простых табуретов из березы, до огромной кровати темно-вишневого цвета, вычурно вырезанной. Возле кровати стоял бюст товарища Троцкого, из черного дерева (из-за чего товарищ Троцкий смахивал на трубочиста или арапа).

Игрушки, деревянные матрешки, оловянные солдатики, жестяные сабли и тряпочные куклы.

Сверкающая разноцветными искрами витрина самоцветов и не менее сверкающая пирамида легких двадцатиградусных водок: рябиновых, смородиновых, клюквенных, травяных...

В помещении Гострав терпко пахло сушеными травами, отгоняющими болезни, паразитов и эфирников.

В этом месте все были довольны и счастливы, и никто не рассказал мне о том, были ли здесь какие-то происшествия.

Мы с Марусей гуляли по выставке. Мимо пахнущего цветника, посреди которого торчал вертикальный щит. На щите женщины в белых косынках размещали горшки с цветами по сложной схеме. Мимо павильона Нарпита, в который только что привезли оборудование, все бегали и суетились и на мой вопрос о неприятностях злым голосом заявили мне, что единственная их неприятность - назойливые агенты угрозыска.

У туркестанского павильона, выделяющегося восточной раскраской, напомнившей мне Бухару и Самарканд, пахло шашлыками. Так сильно, что мой желудок громко взвыл, напоминая хозяину о том, что обед уже давно прошел, а он и завтрака-то не помнит. Рядом тонко взмяукнул живот Маруси.

Мы прошли под низкий навес, с которого открывался вид на Москва-реку. На волнах покачивался серый алюминиевый гидроплан. Я взял Марусе шашлык и зеленый чай, пообещав потом рассказать, что это такое и какая от него польза, а сам подошел к одному из местных "услужающих". По-турменски я говорил неплохо...

Вот только это, похоже, не туркмен. Яркий чапан, ферганская тюбетейка... Узбек.

- Ассалам алейкум, - прижал я ладонь к сердцу.

- Валейкум ассалам.

Я перешел на русский и коротко спросил о возможных происшествиях. Узбек задумался:

- Погодите, я позову дедушку Мансура. Он все замечает.

Дедушка, старый-престарый, с белой седой бородой, походил если не на ходжу Насреддина, то на его ровесника точно.

- Ассалам алейкум.

- Валейкум ассалам, - скрипнул дедушка. За поясом у него торчал узбекский нож-печак.

- Дедушка Мансур не говорит по русски, - ответил молодой узбек, то ли сын, то ли внук и заговорил, что-то объясняя старику. Тот слушал, мерно кивая головой, потом заговорил сам.

- Дедушка Мансур говорит, что было необычное. У него сегодня утром не получился плов. Дедушка Мансур уже пятьдесят лет делает плов и никогда он не выходил таким плохим, как сегодня утром. Дедушка Мансур говорит, что ночью беспокоились кони. Один даже захворал, к нему лекаря звали. Ахал-теке - кони волшебные, они всегда чувствуют плохое. Дедушка Мансур говорит, что это все - верные приметы. Поблизости творилось черное колдовство.

Наверное, мое лицо показалось узбеку недоверчивым, потому что он добавил от себя:

- Дедушка Мансур знает, что говорит. В молодости дедушка Мансур убил змею-аждаху, которая охраняла оазис Ручох, а потом убил черного колдуна Худайдана...

Я с уважением посмотрел на сухонького старичка. Маленький, худой, казалось, сейчас ветром унесет. Кто бы мог подумать...

Мы во время перехода через Каракумы один раз наткнулись на аждаху, огромную многоголовую змею, от которой отскакивали пули. Нас тогда только полковая трехдюймовка и спасла.

- Ката рахмат, Мансур-бобо.

Потом мы сидели с Марусей под навесом, ели шашлык, пили зеленый чай и болтали обо всем. Я рассказывал ей, почему чай - зеленый и как он полезен в жару, зачем переливать чай из пиалы обратно в чайник и опять в пиалу и почему нам налили меньше половины чашки. Честно слово, мне уже давно не было так хорошо... А потом Маруся ушла. И я вспомнил о расследовании.

На плане, начертить который еще утром казалось отличной идеей, рассыпалась мешанина значков, которыми я отмечал различные происшествия. Площадь, которую занимали эти значки, нисколько не напоминала круг, а больше походила на рыбу. Даже с хвостом. Три жирные точки, которыми я отметил самые серьезные происшествия, больную свинью профессора Низякина, плов дедушки Мансура и бревно Митрича (только по этим случаям люди отмечали явную неестественность произошедшего), выстроились в ровный ряд, хоть линейку прикладывай.

Кажется, свое первое самостоятельное расследование я запорол...

Я сидел в кабинете ОБН, тупо рассматривая свой чертеж. Точки-происшествия уже начинали тихонько вращаться перед моими глазами, но подсказывать, где произошло преступление, отказывались наотрез. Пальцы машинально гуляли по трости, обводя вырезанные на ней узоры: мне так легче думалось. Обычно. Не сейчас.

В кабинет заскочил Балаболкин, хлопнул меня по плечу и ускакал куда-то по своим делам. Приходил Слава, оставивший Трефа. Кот тяжело запрыгнул ко мне на стол, фыркнул "Мря", прошагал по бумагам и устроился на подоконнике, свернувшись клубком. Пришел Хороненко, спросил, чего я такой задумчивый и, не слушая моих слов, углубился в перебирание бумаг из толстой папки.

Я смотрел на чертеж. В глазах рябило.

Хлопнула дверь и в помещение, как жизнерадостный вихрь, ворвался, мой начальник.

Чеглок был доволен жизнью, его лицо светилось, как у обожравшегося сметаной кота. Несмотря на то, что и от пиджака и от галифе и от кепки начальника ОБН отчаянно несло керосином.

- Ну что, Степан, как успехи? - Чеглок одним прыжком уселся на мой стол и выхватил прямо у меня из-под пальцев стопку протоколов опросов свидетелей, - Та-ак... ну и почерк у тебя, Кречетов...

Ну что ж, чего тянуть, нужно признаваться сразу.

- Нет у меня успехов, - выдохнул я.

Хороненко выглянул из-за своих бумаг, хмыкнул и спрятался обратно.

- Как нет успехов? - сделал круглые глаза Чеглок, - Совсем? Прошел целый день, а тебя никаких успехов? Ай-я-яй.

Наверное, лицо у меня было очень потерянное, потому что начальник не стал дальше издеваться.

- Степан, - хлопнул он меня по плечу, - Не бери до головы. Чтобы колдуна за день найти - нужно опыта мешок. А опыта у тебя, извини, конечно... Так что, рой, ищи, набирайся опыта...

Говоря это, Чеглок быстро, острым глазом, просматривал мои записи. Все ж таки смертная кровь - это вам не кокаин, с ее помощью можно таких нехороших дел натворить... Вот только почему тогда начальник это дело самому малоопытному отдал?

В глубине души меня терзала червячком мыслишка, что дело это на самом деле очень простое и Чеглок, возможно, уже точно знает, кто убил цыгана. Просто он хочет натаскать меня, как волк волчонка.

- Так, а это что? - он поднес к глазам мой чертеж с пометками, - Это что за минное поле? Та-ак...

Он требовательно посмотрел на меня. Я замялся. Идея уже начала казаться мне предельно глупой и мальчишеской.

- Это... Происшествия на территории выставки... Я думал... Что они вокруг места колдовства будут... Кругом...

Мои оправдания даже мне самому казались овечьи блеянием, но Чеглок смотрел на меня серьезно и внимательно.

- Правильно думал, - неожиданно сказал он, - Так можно вычислить, где колдовали. Правда, - тут же уронил он меня обратно, - уже давным-давно в каждом колдовском ритуале включаются элементы сокрытия последствий. Так что, вычислить так можно разве что совсем неумелого колдуна...

Неожиданно глаза Чеглока сощурились.

- Как сейчас. Смотри.

Он спрыгнул со стола и прихлопнул мой чертеж к столешнице:

- Видишь? - его палец обвел россыпь моих пометок, - Видишь?

- Вижу.

- Что ты видишь?

- Пометки.

- Что они означают?

- Происшествия какие-нибудь.

- А как отличить обычные происшествия от последствий колдовства?

Я задумался.

- Да никак, - отмахнулся Чеглок, - Как ты поймешь, загнал занозу в палец потому, что колдун рядом или потому, что ты разиня?

- По необычности, - сообразил я.

- Необычных у тебя только три случая. А вот по частоте...

Чеглок достал из кармана тоненький карандаш. Острый грифель нарисовал на моей схеме идеально ровный круг.

- Чтоб мне пусто было! - выругался я.

Нет, ну надо же таким слепым быть. Все утро глядеть на свой же собственный рисунок и ничего не видеть, пока тебя носом не ткнут, как слепого кутенка в сиську.

Точки внутри карандашного круга толпились гуще, чем точки снаружи. Нет, не намного гуще, разница была почти незаметна. Но она была.

Я столько времени смотрел на чертеж и не увидел того самого "ведьмина круга", который искал.

Вот болван!

- Молодец, Степан, - Чеглок хлопнул меня по плечу так, как будто хотел выбить из меня пыль, - Такую работу провернул. Теперь остается только пойти и взять колдунишку. Вот сюда.

Карандаш ткнул в центр круга. Прямо в одну из жирных точек.

Не может быть.

- Ну что, часок свободный у меня есть. Пойдем, Степан, посмотрим на эту свинку.

Огромная черная свинья все так же вяло хрюкала в своей загородке. Чеглок посматривал на нее с нескрываемым любопытством, я же ощущал в глубине души неприятный липкий, смешанный с омерзением, страх.

Мне еще никогда не приходилось видеть свинью-вурдалака.

Чеглок, все с той же довольной улыбкой, наблюдал, чуть прищурясь, за происходящим в павильоне свиноводства.

А здесь кипела работа.

Хлопала, распространяя белый дым, магниевая вспышка фотоаппарата, фиксируя черный колдовской круг, обнаруженный под слоем соломы в свинарнике. Смертная кровь несчастного ветеринара глубоко въелась в желтые струганные доски пола, сжигая их и обугливая.

Цюрупа бормотал молитвы, разбрызгивая освященную воду особой кисточкой. Хорошо, если этим и обойдется и не придется сносить павильон...

Чеглок развернулся на каблуках сапог: мимо нас двое красноармейцев провели профессора Низякина, со скрученными за спиной руками.

- Что же вы, гражданин Низякин, - в голосе начальника уже не чувствовалось ни улыбки ни веселья, - чтобы свинью оживить - человека убили?

Профессор резко вскинул голову и произнес убежденно:

- Я никакого человека не убивал. Я убил цыгана.

От такой убежденности мороз пробирал по коже.

- Товарищ Чеглок, так он что, и вправду Чернякова убил только, чтобы свою свинью оживить?

Начальник поздно вечером вызвал меня к себе в кабинет, чтобы обсудить ход расследования. За кружкой чаю с баранками.

- Да нет, Степан, тут все похуже завязано. Свинья эта - она не из простых свиней. Такую тушу раскормить из обычной свиньи, это, я тебе скажу, проще бегемота завести. Профессор, он давно колдовством баловался, еще с царских времен. Способ гигантских свиней выращивать он тогда же и придумал. Что за способ - он пока не сказал, только чует мое сердце, что без других жертв дело не обошлось. Свинья колдовством прямо пропитана.

- Так что же он, сумасшедший? - я отпил из жестяной кружки и откусил баранку. Вообще-то я любил чай сладкий пить и при этом от кольца колбасы откусывать. Вот только чувствую я, что еще долго мне на колбасу даже смотреть противно будет...

- Сумасшедший. Свихнулся на своих свиньях. Ему даже в голову не приходило, что людей нельзя колдовской свининой кормить. Он вообще, по моему, людей за людей не считал, только о своих свиньях беспокоился. А тут случись оказия...

Чеглок подцепил баранку ногтем большого пальца и щелчком забросил ее в рот.

- Заболела его свинья, - проговорил он, запив баранку чаем, - А все зелья остались под Рязанью. Ну, профессор ничего лучше не придумал, как позвать кого-нибудь из московских ветеринаров, кто жил поблизости от Нескучного. Ему кто-то Якова Чернякова и посоветовал. А цыган наш и вправду животину любил, вот и пошел ночью на больную свинью смотреть. Вот и посмотрел...

Чеглок опять отхлебнул чай. Я покивал головой. Все было понятно.

Обычный человек ничего бы не понял. Вот только цыган обычным не был. Его болезнь - вспомнил я, как она называлась, люцидопия - в конце концов его убила.

Увидев ауру околдованной свиньи - я не знаю, КАК она выглядела и не хочу этого знать, ветеринар как-то отреагировал, может быть, вскрикнул "Боже мой" или просто вздрогнул... Короче говоря, Низякин понял, что его тайна раскрыта. Он скрутил Чернякова - тот ни ростом ни силой не отличался, а все сумасшедшие невероятно сильные - связал и принес его в жертву.

В жертву своей свинье.

По очень простой причине: пока профессор возился с ветеринаром, свинья сдохла. И Низякин не придумал ничего лучшего, как поднять ее труп в виде вурдалака.

- Повезло нам, - побарабанил по столу пальцами Чеглок - очень повезло. Вурдалака, хоть человека, хоть свинью, вареной картошкой и зерном не прокормишь. Не сегодня-завтра она из свинарника бы выбралась и отправилась поискать себе человечинки...

У меня снова поползли по спине мурашки, крупные как моржи и ледяные... как моржи.

- Так что, Кречетов, считай, что если бы не ты - и жертв было бы... Вот капиталисты порадовались бы: в Совдепии хотели похвастаться своими достижениями, да прохлопали вурдалака!

Мурашки на спине начали приплясывать и водить хороводы.

- Да я... - забормотал я. Всегда смущаюсь, когда меня хвалят, краснею, прямо как дурак, - Это вы... И вообще проще можно было...

- Ты на меня свои медали не вешай, - шутливо погрозил пальцем Чеглок, - Проще, сложнее - это ТЫ способ придумал, как место найти, где смертную кровь пролили. Еще бы немного подумал и сам до всего допетрил.

- Да ну. Если бы профессор не забыл следы колдовства замаскировать...

Глаза начальника сощурились в улыбке:

- Так он не забыл. Ритуал проведен четко, как по книге, все маскировочные узлы вычерчены...

Я со стуком захлопнул рот, аж зубы щелкнули.

- Как, не забыл? А как же...

- А просто. Маскировочные узлы работали для ритуала поднятия вурдалака-человека. На вурдалака-свинью они не сработали.

Дело номер 5: Шаболовский упырь

От счастья ль незримого таешь,

Мутит ли бессловесная ложь,

Пока не перестрадаешь,

В любви ничего не поймешь.

Сорвешь ее цветик плакучий...

Бррр. Ну что это за стихи, а?! "Цветики-конфетики, любовь-морковь". Тьфу. Аж во рту приторно. Декаденты дореволюционные, засели в редакциях и размазывают свои стишки, как повидло по тарелке. В наше время стих должен не сюсюкать, а греметь! Звать вперед, на строительство нового мира, а не под сень тенистых струй, лежать пузом кверху и ждать, пока для тебя построят пряничный домик.

Не люблю такую поэзию.

То ли дело - Маяковский! Вот уж тот загремит, как загремит! Был я у него на выступлениях - наш человек, огромный, голова бритая, чисто хулиган. Тоже до революции всякими футуризмами баловался, но сейчас - ша! Как там у него, например...

Комсомолец -

К ноге нога!

Плечо к плечу!

Марш!

Товарищ,

Тверже шагай!

Марш греми наш!

Это вам не "люли-люли, все уснули". И хотя и поэт, а рекламой не гнушается, не цедит через губу "Высокое искусство не для низменных вещей". Сам видел плакаты "Нам оставляются от старого мира только - папиросы "Ира". Или "Сказками не расскажешь, не опишешь пером травы от эфирников "Моссельпром".

На завтрашнее утро я договорился встретиться и погулять по городу с Марусей. Кажется, я ей понравился... Хотя что хорошего можно найти в хромом солдате, а нынче - агенте угрозыска, ловящем домовых и выслеживающем свиней-вурдалаков? Я втайне надеялся найти и прочитать ей какой-нибудь стих, но Маяковский для свидания - это явно не то, а эти слащавые стишки мне самому читать противно. Что же делать?...

Я опять поднял брошенный в раздражении номер "Красной нивы". Утащил его, чтобы не так скучно было на ночном дежурстве по отделу, а там, вместо ожидаемых новостей - дурацкие рассказы, вроде истории про трактирщика и яйцо, и стишки. Хотя на первой странице - про освобожденных из тюрьмы французских товарищей. Я полистал немного. Ну, фотографии есть. Товарищ Калинин на Кавказе, неделя воздушного флота в Петрограде, открытие трамвайной линии в Москве... Вроде и можно почитать...

От последней страницы кто-то оторвал кусок на самокрутку. Вот же дьяволы. И кто бы это мог быть? Тэ-эк, Чеглок всегда говорит: "Развивай наблюдательность, Степан!".

Итак, это не я. Не сам Чеглок, потому что он предпочитает отрезать бумагу ножницами, а если и оторвет - то так аккуратно, как будто теми же ножницами пользовался. Хозяйственный Хороненко унес бы страницу целиком, пресвитер Цюрупа после перенесенной чахотки не курит. Кто остается? Балаболкин. Вот я завтра этой балаболке руки и пообрываю. Чтобы не портил новые журналы!

Дверь в мой кабинет открылась. И закрылась. К моему столу подошли шаги. И никого не видно.

В невидимок я не верю. Товарищ Перельман в своей "Занимательной физике" убедительно доказал, что их не бывает. А призраки в ОБН не сунутся.

- Отдел по борьбе с нечистью? - произнес голосок.

Я опустил "Ниву" и наконец увидел ночного посетителя.

Маленький толстенький человечек, ростом мне по пояс, не выше. Круглое лицо, светлые волосы, светлые глаза, маленький аккуратный носик. Подпоясанная рубашка, расшитая бисером и желто-зелено-красно-синими треугольничками. Мягкие короткие сапожки.

Чакли.

Маленький народец, живущий под землей на севере Мурманской губернии. Маленький в обеих смыслах - и по росту и по численности. Под землей они жили не потому, что это им как-то нравилось - просто людьми они, как и прочие представители Дивного народа не являлись, отчего в Темные века были признаны слугами Дьявола и жестоко преследовались. Удивительно еще, что они не озлобились, как дивы или альвы. Где-то веке в восемнадцатом - или девятнадцатом, не помню - все-таки пришли к выводу, что нечеловеческие народы к Дьяволу имеют отношения не больше, чем черные коты и рыжие девушки, и записали их в инородцы, однако они уже привыкли не ждать от людей ничего хорошего и особо не показывались на глаза.

Впрочем, чакли народом были веселым, жизнерадостным, хотя и, на мой вкус, чересчур шкодным. Недавно мы искали их нору в парке - кому-то показалось, что там видели маленьких человечков и поднял панику, пророча глад, мор и падеж скота. Глад и мор - навряд ли, но что-нибудь вроде мелких краж они могли устроить.

Кстати, кто пустил его в МУР без присмотра?

- Отдел по борьбе с нечистью? - терпеливо повторил чакли.

- Да. ОБН, агент угрозыска Кречетов. Что случилось?

- Случилось что? Равк у вас в городе.

Исчерпывающее объяснение. Кто такой равк? Хотя... Что-то знакомое...

Тут прибежал дежурный, мимо которого просочился чакли - я ж говорю, шпана - и минут десять мы шумно выясняли, кто виноват и что делать. В конце концов выяснилось, что человечек пришел не просто так, а для подачи заявления о совершении преступления по направлению ОБН, а охранник на входе его упустил, потому что чакли неправильно принял широко раскрытые глаза и ошарашенное молчание за разрешение пройти.

Ну, в конце концов все успокоилось и мы с чакли вернулись к тому, с чего начали.

- Что, вы говорите, произошло?

- Произошло? Равк в городе.

- Равк?

- Равк? Да. Кровь сосет.

От неожиданности я выразился обозными словами. Упырь в городе - это серьезно. Очень, мать его, серьезно! В особенности, когда в Москве открывается сельскохозяйственная выставка. Только недавно мы приняли за след упыря убитого цыгана, но потом выяснилось, что виной всему сумасшедший профессор и его свинья-вурдалак и все успокоились. И вот в МУР приходит чакли и уверяет, что в Москве появился упырь!

Может, он так шутит?

Я посмотрел на лицо человечка, непривычно - для их народца - серьезное. Непохоже...

Пропало свидание.

- Почему вы так решили? На кого-то из ваших сородичей совершено нападение?

Чакли покачал головой:

- Нападение совершено? Нет. Мы нору делали. Нам разрешили, есть бумаги от Моссовета, что нам можно сделать себе нору в Замоскворечье. Чтобы в выставке участвовать. Когда копали - колодец нашли заброшенный. В нем - человек. Мертвый. Голый. На шее дырки. Крови нет. Равк, товарищ агент, точно равк. Сытый.

Упыри, когда голодные, одной кровью не ограничиваются, жрут и мясо. А если только кровь выпил - значит, действительно, сытый, отожравшийся. И тело догадался спрятать, значит, старый, умный кровосос.

Молодые, только что поднявшиеся упыри - они глупые, бестолковые. Ведут себя как пьяный человек, причем крепко так пьяный, когда ноги заплетаются, язык не ворочается, и не соображаешь ничего. Такой упырь тело прятать не станет, просто не догадается, хорошо, если кровь с морды вытрет. Потом, если сразу не поймают, где-то литров после трехсот выпитой кровушки, упырь умнеет до более-менее нормального человеческого соображения. Ну а дальше - больше.

Паршивые дела.

- Сейчас бумаги заполним и покажете тело.

Я достал бланк. Честно говоря, первый раз в жизни нечеловека вижу, не говоря уж о том, чтобы беседы с ним вести... А с другой стороны - такой же гражданин РСФСР, как и любой другой. Только маленький и под землей живет.

- Фамилия, имя?

- Имя, фамилия? Сиркэ Зайков.

- Год рождения?

- Рождения год? 1885.

- Происхождение?

- Происхождение? Из крестьян.

- Род занятий?

- Занятий род? В колхозе работаю. Зайцеводческий колхоз "Новая жизнь".

Тут я карандаш все-таки уронил.

Чакли открыли колхоз, ну надо же!

Тело на самом деле было голым. Мужчина, лет сорока-пятидесяти, руки и ноги связаны и притянуты к животу, голова замотана тряпкой, покрытой бурыми пятнами. На шее - две дырки от клыков упыря.

Как на картинке из учебника "Основные виды нечисти", издателя Сытина. Только там крови вокруг побольше и тело в одежде.

- Зачем он его раздел?

- Чтоб опознать не смогли, - качнулся с пятки на носок Чеглок, - Сколько покойнику на вид?

- Недели две лежал, - прикинул я.

- Ну, самое большее - неделю. Все-таки в земле лежал, вот и попахивает. Да даже если и две - не было у нас за последний месяц среди пропавших без вести такого гражданина. Такого возраста всего-то пятеро было, остальные много моложе или старше. Из тех пяти - две женщины, кассир Залогуев, который пропал без вести вместе с деньгами из сейфа, бывший поп Селиверстов, но тот ростом куда как больше, и услужающий из трактира Нечипорук, который по возрасту, росту и бороде как раз подходит, вот только ручки покойного говорят о том, что в трактире он не работал. Мозолистые руки. Крестьянин, судя по всему. Значит, в городе приезжий. Значит, или так уж сильно ему не повезло, что он сразу на упыря наткнулся, или же зверюга нам досталась старая, умная и специально приезжих выслеживавшая. Плюс - тело спрятано. Точно - старый упырюга. Который или в городе недавно, или же тела прячет ловко. Вроде бы... - Чеглок потер пальцем переносицу, - что-то было насчет пропавших крестьян... Гражданин!

Чакли Зайков повернулся к моему начальнику:

- Гражданин? Да, слушаю.

- Почему тело достали?

Труп лежал на небольшой вытоптанной площадке в углу сквера. Неподалеку лежали похожие на здоровенные кротовины кучки земли - следы чаклиных нор.

- Достали тело почему? Так чтобы показать. Колодец глубоко закопан, а нашими ходами вам не пройти.

- Зря. Мы бы уж расстарались, да сверху раскопали. По тому, как тело лежит, да что вместе с ним было сброшено, можно было бы многое узнать...

- Копайте, товарищ агент, - вздохнул чакли, - Там не одно тело лежало.

Из колодца достали четырнадцать мертвых тел. Доктор сказал: самый свежий труп - тот, что чакли достали, самый старый, поднятый уже со дна пересохшего колодца - почти полугодовой давности. То есть, убивали их где-то раз в неделю. Все мертвецы - как из-под штампа. Голые, связаны в кули, голова разбита, на шее - упыриный укус.

Чеглок загнал весь отдел в кабинет и, заложив руки за спину, принялся вышагивать туда-сюда. Мы следили за ним глазами.

- Так, - остановился он, - А чего это вы на меня глазеете?! Я один должен голову ломать?? Балаболкин!

- Я! - подпрыгнул Коля.

- Соображения!

- Ну... упырь, факт.

- Упырь, упырь... Понятно, что не девочка-курсистка. Какой у нас сейчас самый главный вопрос?

- Кто он? - поднял я руку.

- Хороший вопрос. Но не главный. Главное для нас сейчас - понять, по какому принципу он жертв подбирает...

Мне показалось, что Чеглок не столько советуется с нами, сколько рассуждает вслух.

- Жертвы - приезжие. Даже по виду - крестьяне, да и по другим приметам - тоже. Как он их выбирает? По улицам ходит?

- Может, на вокзале встречает? - предположил Хороненко.

- А потом что? Сразу в горло?

- Нет...

- В укромное место заманивает. Как?

- Женщина, - неожиданно сказал Коля. Посмотрел на нас и, оживленно размахивая руками, продолжил развивать тему, - Женщина-упырь. Сил у нее поболе, чем у нормального мужика, подходит к мужичку, подмигивает, мол, пойдем, развлечемся. Уходят куда-нибудь в уголок, а там она его - рраз!

- Что "раз", Коля? - вздохнул Чеглок, - Их всех сначала ударом по затылку глушили. Ты попробуй человека обнять, да по затылку врезать, так чтобы оглоушить. И не кулаком, а чем-то вроде доски. Удар шел плоским предметом, судя по следам.

- Может, это... - потер ладони Хороненко, - Людей поспрошать?

- Поспрошать... Своей головы на плечах уже нет? Думайте, думайте! Кто еще имеет что сказать?

Все задумались, только сам Чеглок мерно ходил из угла в угол. У меня была одна мысль, но, так как пришла она в голову после того, как я вспомнил повесть про Шерлока Холмса "Этюд в багровых тонах", то мысль начала казаться слишком уж книжной и не имеющей отношения к жизни.

- Ну, - остановился возле меня начальник, - Чего молчишь, Степан? По лицу вижу, что-то сказать хочешь?

Эх, была не была...

- Может, упырь - извозчик?

Против моего ожидания, никто не засмеялся. Напротив.

- Точно! - хлопнул себя по коленке Хороненко, - Голова, Степка! Ведь верно - как он мертвых к колодцу тому таскал? Не по улице же. И чужого извозчика нанимать, мол, помоги труп отвезти, тоже не станешь...

Чеглок остановился, призадумавшись:

- Мысль хорошая... Еще какие-нибудь признаки того, что наш упырюга - извозчик, есть?

Я пожал плечами. Тот признак, что был у меня, озвучил Хороненко.

- Есть, - подскочил Коля, - Есть! Увязка тел. Так извозчики багаж пакуют. Грузчики, правда, тоже так делают...

- Грузчики... грузчик по городу куль с телом не понесет, верно... - продолжал размышлять начальник отдела, - А извозчику проще - подъехал, подтащил, скинул, прикопал. Похоже - извозчик... Еще? - требовательно прищелкнул он пальцами.

Глухо кашлянул Цюрупа:

- Овес. Когда мешки с голов снимали, в одном несколько зерен овса лежало.

- Значит, извозчик, - взмахнул руками Хороненко, - Точно, извозчик! На вокзале подъехал, в коляску посадил...

- Крестьянина? - поморщился Чеглок.

- Кре... А, ну да. Крестьянину на извозчике дороговато кататься. Не сядет.

- Сядет-сядет, - Чеглок заухмылялся, судя по всему, у него в голове уже сложилась полная картина, - Зачем крестьянин в Москву приезжает? Ну?

- На работу...

- Еще?

- Купить что-нибудь.

- Например?

- Ну...

- Например, коня! - Чеглок хлопнул в ладоши, - Не на вокзале он жертв подбирает. На конной площади! Трется среди людей, выбирает приезжего, который коня купить хочет, договаривается. Если вдруг окажется, что тот не один приехал - упырь ломит цену, чтоб от продажи отказаться. Если же приезжий - один, едут на квартиру, деньги передать, да покупку обмыть. Пока жертва за столом сидит - упырь сзади подходит, по затылку глушит, связывает и кровь выпивает. Потом тело связывает, рогожей какой накрывает - и к колодцу. Скорее всего, уже ночью. Ночью у упырей и сил побольше и случайных глаз вокруг поменьше. Итак, рабочая версия у нас есть. Проверяем извозчиков.

- Всех?? - охнул Хороненко, - Это сколько ж их в Москве?

- 5798, - тут же ответил Чеглок, - Но всех мы шерстить не будем. Не с Марьиной же рощи он покойников таскает через полгорода. Где-то в Замоскворечье этот гад окопался. А тут извозчиков с полсотни самое большее наберется. А, - перебил он уже раскрывшего рот Хороненко, - чтобы некоторым лентяям проще жилось, я, так и быть, поспрошаю людей. Кречетов, со мной, остальным - собираться. Кресты, кастеты, все как полагается.

Людей, которых предлагал "поспрошать" Тарас, называли "капорниками". Мелкие преступники, чья деятельность не представляет собой особой общественной опасности, но, в силу своего вхождения в преступный мир, знающих о том, что происходит в этой среде. Воришки, хулиганы, скупщики краденого, гадалки, бабки-зельеварки... Кто-то из них "шепнул" Чеглоку, что на Шаболовке живет один странный извозчик: на конных площадях постоянно трется, но с клиентами почти не рядится. С чего-то же он живет? Уж не с тех ли денег, которые снимает с обескровленных тел? Ведь, если человек приехал купить лошадь - значит, деньги у него есть.

С утра пораньше - на рассвете силы упыря поменьше - наш отдел начал обход шаболовских извозчиков. В кепках, пиджаках, на лацканах которых сияет знак Красного креста, прикрывающий привинченный с обратной стороны оперативный значок угрозыска - синий треугольник, с красной каемкой и надписью "Московский уголовный розыск", в центре сияет "всевидящее око". Под рубашками - табельные кресты, освященные в соборе НКВД, в карманах - "наганы" и серебряные кастеты, из того же собора. Пусть сил у упыря и меньше, но все равно, какой-нибудь щуплый мужичонка может с легкостью скрутить здорового амбала и высосать из него кровь, если не сумеешь отбиться. Но это - на крайний случай, если упырь раскроет. Если же нет и ты сумеешь его узнать - прощаешься, выходишь и сообщаешь остальным. Грузовик с красноармейцами стоит неподалеку и подлетит моментом. По какой-то странной и непонятной мне причине Чеглок просил - не приказывал, а именно просил - взять упыря живым. По возможности.

Вот так мы второй день опрашивали извозчиков.

Шаболовка. Дом номер 26. Второй этаж.

Перехватив трость - нога все еще беспокоила - я постучал в дверь. Послышались шаги, из узкой щели пахнуло ядреным запахом перегара:

- Чего надо?

Я показал значок:

- МУР.

- Ну проходи... раз приперси...

Елки зеленые, это как же надо собственное жилище запустить?! Пол аж черный, по углам прячутся тараканы, подоконники желтые от дыма, стекла грязные, аж мутные. Наверняка эфирников вокруг толпиться - не продохнуть. Кто бы тут пресвитеров звал для очищения?

Мы с хозяином свинарника прошли на кухню, где у закопченной плиты мышкой шуршала жена, толстая бабища, замотанная даже не в платок - в какие-то тряпки. В углу блестела батарея пустых водочных бутылок.

Я сел за стол, застеленный газетами, желтыми и засаленными, местами порезанными ножом. Алюминиевая миска, погнутая ложка, залапанный стакан, кусок балыка, покромсанный, как будто его рубили топором.

- Ну, чего надо? - плюхнулся напротив меня хозяин.

- Комаров Василий Иванович?

- Ну?

- Извозчик номер 307?

- Ну? А чо?

- Во время работы не замечали ли вы...

Продолжая озвучивать версию, с которой мы ходили по адресам - якобы в Москве действует банда конокрадов - я присматривался к Комарову, пытаясь высмотреть в нем признаки упыря.

Лицо упыря... Бледное у голодного и красное, одутловатое - у отожравшегося. Хм. Ну да, красное, одутловатое. Или просто опухшее от пьянки. И красное по той же причине. Нет, конечно, вампирская и алкоголическая краснота отличаются друг от друга и, возможно, если я опишу этого типа, Чеглок сумеет понять, что к чему. Но я пока не могу - опыта не хватает.

Губы... Красные, толстые, как будто налитые кровью. Нет. Вполне себе средней толщины, бледные, синеватые.

Зубы упыря... Крупные, белые, просто ослепительно-белые. Вот уж точно нет. Кривые, желтые, пара гнилых.

Рана на шее - след от инициирующего укуса, который вампир не может заживить... Нет. По крайней мере - не видно.

Похоже, промах. Опять.

- Когда вы последнего клиента возили? - задал я один из последних вопросов, уже решив уходить.

- Када, када... На прошлой недели, - Комаров захихикал, как будто вспомнил смешную шутку.

Тоненький звоночек тинькнул у меня в голове. Последняя жертва из колодца была как раз недельной давности.

- Нечасто, я смотрю, - спокойно заметил я, внутренне подбираясь, хотя еще и сам не понимал, что вызвало тревогу, - Как же вы живете-то?

- Как-как... Раз - и квас.

За моей спиной лязгнула сковородка и я, уже понимая, куда попал, и что вообще произошло, упал на бок, выхватывая "наган".

Сковорода, которая должна была разбить мне затылок, грохнула по столу, полетели осколки бутылки, я, в падении, выстрелил два раза, не целясь.

Первая пуля оставила желтую дырку на грязной дверце кухонного шкафа, зато вторая пробила колено упыря.

Упырицы.

- Ну а теперь, - снова собрал нас в кабинете Чеглок, - хвастай, Степан Петрович, как ты сообразил, что упырь - не сам извозчик, а его жена?

Я скромно потупился, ибо хвастать было особо нечем:

- Да никак. Поначалу-то вообще ничего не сообразил, потом как-то сразу все в голове сложилось: жена у плиты возится, посудой лязгает, а ничем вареным-жареным-пареным и не пахнет, водки в доме море, закуска дорогая, а последний клиент - аж неделю назад, а потом, когда она сковороду подняла, тут и осенило - ЧЕМ убитых приголубливали. Успел увернуться... Ну, вот и все.

Вообще-то, на этом "все" не закончилось. Упырица, не обращая особого внимания на дымящуюся рану в колене, упорно лезла ко мне, клацая зубами, я держал ее за горло и бил кастетом по морде. Благо еще сам Комаров не стал вступаться за "супружницу" - выпрыгнул в окно и дал деру. Сейчас его ищут уже за соучастие в убийствах. Как удалось ее скрутить - просто чудо. Скорее всего, если бы не крест - заломала бы. Священные предметы нечисть сильно ослабляют.

- Только вот одно непонятно, Иван Николаевич, - вспомнилась мне одна неясность - В то, что Комаров в подручных упырицы ходил - это и неудивительно, я на войне на какую только мерзость людскую не насмотрелся. А вот сама упырица... Как же она-то могла в одной квартире с человеком жить и не загрызть? Разве бывает такое?

- Это я тебе, Степан, потом объясню...

И вот потом, когда мы остались в кабинете вдвоем, Чеглок мне рассказал одну вещь:

- Правильно ты тогда заметил, Степан. Умный упырь, когда он уже не один десяток сожрал, тот может с человеком сговориться и не трогать его. Да вот настолько умной наша упырица стала совсем недавно, где-то после тридцатой жертвы...

Да, тот колодец оказался не первым местом захоронения жертв проклятой парочки. Почти год они резвились - упырица кровь выпивала, извозчик себе деньги, которые несчастные крестьяне на покупку лошади припасли, забирал.

- Погоди-ка. А как же она раньше с ним жила?

- Воот. Не бывает такого, чтобы молодой упырь человека не трогал, который рядом с ним. Это нескладушка номер раз. А вот тебе и номер два - зачем она так часто жрала?

- От голода?

- Голод у нее через месяц, а то и полтора должен был начинаться. А тут - раз в неделю, как на конвейере. Зачем?

- Ну, чтобы ума быстрее набраться?

- Чтобы сообразить, что тебе нужно побольше ума - уже нужно какой-то ум иметь. Как будто кто-то заставлял ее быстрее до старой умной упырицы дорасти...

- Так может Комаров и заставлял?

- Нет, Степан. Не может простой человек упырями управлять...

- Простой? А непростой?

- А непростой - может. Давненько у меня подозрение, что завелся у нас в Москве такой непростой...

О чем говорил Чеглок, я узнал еще очень нескоро...

Дело номер 7: Финский нож

Сцепились мы как-то с моим соседом по комнаты в общежитии рабмила, Витькой Крамским, из отдела убийств…

Нет, не в смысле – задрались, мы с ним жили душа в душу. Не смотри, что Витка аркантропией страдает. Проще говоря – оборотень. А я, после того случая с петлюровцем, оборотней долго на дух не переносил. Знал бы заранее – может, и отказался бы от такого соседа, да только быть оборотнем в Советской России не запрещено, вот никто и не предупредил. А, может, все уже просто привыкли, вот и не подумали, что надо предупредить. В общем, знай я заранее – отказался бы. А так, когда узнал, мы вроде как и сдружились уже… Помню, перед полнолунием ему еще в аптеку за противоядием бегал как-то.

Так вот – сцепились мы с ним по поводу, не поверите, литературы. Казалось бы – где я, бывший рабочий, и где литература? Ан нет – литература, она ж не только из замудреных романов состоит, в которых одно дерево будут три страницы описывать, а от начала до конца предложения можно на буденовском коне скакать, не доскачешь. Рассказы про Ван Тассела, знаменитого сыщика – тоже ведь литература, пусть высоколобые умники и кривятся, мол, дешевое чтиво.

А поспорили мы вот о чем. В книгах Ван Тассел, как известно, до того, кто здесь скрытый упырь или там колдун, кто порчу наводит да кто тетушку в могилу заклятьем загнал – своим методом доходит. Дедуктивным. Посмотрит в свою лупу на пятна на полу, подумает немного, да и скажет, что, мол, убил графиню сын, натравил на нее, скажем, оборотня, что несомненно следует из… И все по полочкам разложит. Мне, помню, в детстве нравилось рассказы про него читать, все хотелось еще до конца самому допетрить, кто ж это графиню-то ухайдокал. Это потом мне больше рассказы про Пита Даггера нравится стали, который не столько умом действовал, сколько револьвером и кулаками. Зато приключений в его рассказах куда как побольше было.

Заявил мне, значит, Витька, что Ван Тассел – буржуйский прислужник, который только и делал, что всяких аристократов да аристократочек из беды выручал, да еще и за немалую денежку. А его метод хваленый, детективный, в жизни не работает. Если б, говорит, эту самую графиню не оборотнем травили, да так, что весь особняк в отпечатках лап, а, скажем, в подворотне приголубил бы здоровый мужик, нанятый на Хитровке за три копейки – черта б лысого этот Ван Тассел кого нашел. А вот он, Витька, нашел бы, потому как ему в отпечатках оборотневых лап возиться ни к чему, он по своим осведомителям пройдется и те ему вмиг намекнут, кто за это дело взялся, да где сейчас те самые три копейки пропивает.

Видимо, Витька рассказы о Ван Тасселе не все читал, а, может, и вовсе не читал, а так, по рассказам других читак пересказывает. Потому как Ван Тассел, конечно, бывало и на аристократов работал, да и деньги с них брал, жить-то ему на что-то надо, но очень часто и небогатых людей выручал, особенно тех, кого ложно колдуном либо ведьмой назвали. И денег с них не брал. Да, честно говоря, Ван Тассел и не только за убийства брался, за все, что угодно, лишь бы ему интересно было. В одном рассказе и вовсе учителю помогал понять, как же ученики списывать-то ухитряются. А что до осведомителей – так у него они тоже были, частенько в рассказах упоминались. Так что того самого убийцу за три копейки он нашел бы точно также, как и Витька – пройдясь по осведомителям. Просто в рассказах этого не упоминали, потому как – неинтересно. А что до витькиного пренебрежения дедуктивным методом – так наши ж агенты им постоянно пользуются, только умными словами его не называют. Вон, далеко ходить не надо – товарищ Чеглок. Тот только взглядом по человеку скользнет – и уже скажет, кто тот, да откуда, да его ли сапоги отпечатались там, где склады потребкооперации подломили. И это при том, что человек перед ним и вовсе босой мог быть.

В общем, сошлись мы на двух вещах: на том, что жизнь все же бывает похожа на рассказы о Ван Тасселе, и на том, что розыск стоит на двух ногах – ум и осведомители. И без любой из этих ног агент – не агент, а так, хромой инвалид.

Огорчало меня только то, что этот хромой инвалид – это я. Нет, умишком вроде как не обделен, по крайней мере, дураком никто, особенно мой начальник не называл. Отчим покойный, бывало, называл, но у него все дураки, кто на выпивку не дает. Ум, вроде, есть, а осведомителей – нема. Оно ведь как – чтобы хорошего осведомителя завербовать, который не туфту тебе всовывать будет[1], вместо хорошего - дрянь, а ценные сведения рассказывать – тебя преступники уважать должны. А какое ко мне уважение, когда в МУРе меньше года, меня и не знает еще никто? Так, на подхвате у остальных, своих дел раскрыл раз-два и обчелся.

Нет, есть у меня один осведомитель… В смысле, осведомителей у меня – один. Старик-шаман, что на Маросейке живет. И тот, по-моему, чисто из жалости согласился помогать, подкидывать сведения.

То ли дело – товарищ Чеглок. У того, не удивлюсь, если весь преступный мир Москвы в осведомителях ходит. А уж те, что под «трехсотыми»[2] ходят – так и вовсе все, как один. Вот и в этот раз…

- Кречетов? Где остальные?

- На выезде, товарищ Чеглок, - вскочил я из-за стола. Не из дореволюционного чинопочитания, а потому как понятно, что нужно спешить куда-то, Чеглок в наш кабинет не вошел, а буквально влетел.

- Ах ты ж, ёлки зеленые! Бери оружие – и по коням.

- Куда скакать-то, товарищ Чеглок?

- Несгораемый шкаф у Штипельмана на лапу взяли[3]. Золота и украшений на сорок миллиардов совзнаками.

Я присвистнул. Потом спохватился:

- Так, а ОБН тут при чем? Это же отдел…

- Во-первых, - деловито произнес мой начальник, проносясь по коридору бодрым шагом, - не надо участки делить, мол, это мое, таки быть вспашу, а это не мое, хай бурьяном зарастает. Все мы – МУР и у всех у нас одна задача – с преступностью бороться. А во-вторых – так уже получилось, что дело это по самому, что ни на есть нашему профилю. Шкаф у Штипельмана не кто-нибудь, а див вскрывал.

Я присвистнул еще раз. А дело-то все интереснее и интереснее…

Дивы, они, как известно, из Дивного народа – собственно, в честь самих дивов и названного – людьми не являются, хоть и похожи, конечно, и людей ненавидят лютой ненавистью. До такой степени, что в городе ты ни одного из них и не увидишь никогда. Чакли тех же самых, или, скажем, троллей, редко, но увидишь. Див же к человеческому поселению не подойдет и на выстрел из лука. А уж чтобы див ювелиров грабил…

- Вот и Штипельман думал, что его шкаф, на три оборота заговоренный, ни один человек взломать не сможет. Человек и не смог. А див – запросто.

Чеглок на секунду задумался:

- Может, конечно, и не запросто, может, он с этим шкафом долго возился. Но это уже и неважно, золото уже исчезло почти в неизвестном направлении.

- Почему «почти»?

- Потому что мне сказали, где сейчас этот самый див будет золото передавать?

- Сразу и медвежатника и заказчика возьмем… погодите, товарищ Чеглок, не успеваю.

Честно говоря, на хромой ноге успевать за молниеносным начальником ОБН было непросто. Даже с тростью.

- Заказчика мы не возьмем, - «успокоил» меня Чеглок, - уверен, что тварь это хитрая и золото див отдаст не ему в руки, а курьеру-передатчику. Ну, нам сейчас главное – золото не упустить.

- А где передача-то будет?

- В Марьиной Роще.

Кто бы сомневался. После того, как пару лет назад выжгли Хитровку, вся нечисть, как в прямом так и в переносном смысле, туда перебралась. В том лабиринте бараков, складов, полуразвалившихся домов можно не только диву – велету скрыться.

- Опоздали, - констатировал Чеглок, оглядев предполагаемое место встречи вора и курьера, - Див уже ушел.

Я оглядел заулок, в котором мы находились. Узкая щель между кирпичными стенами то ли складов, то ли лавок, даже декабрьский снег сюда почти не задувал. В стенах извивающегося прохода виднелись там и сям разнокалиберные двери, обитые железом, перекрещенные массивными полосами и увесистыми замками, суда по виду, навешанными еще при царе, а то и при его дедушке.

Никаких признаков того, что передача уже состоялась, не было.

- Может, мы просто раньше их пришли?

- Нет, - покачал головой Чеглок, сдвигая на лоб шапку-пирожок из потертого каракуля, - див уже побывал здесь. Запах чувствуешь? Как будто дубовый лист с дерева сорвали и в пальцах размяли.

Я послушно принюхался. Нет, никакого дубового листа среди здешних ароматов не чувствовалось. Подгнившей капустой – пахло, вездесущими котами – несомненно, но ничего иного не ощущалось.

- Ничего не чую.

- Ничего, - Чеглок хлопнул меня по плечу, - опыта наберешься, еще и по следу тебя пускать будем! А пока самому придется.

С этими словами он, чуть пригнувшись, целеустремленно двинулся по заулку, как будто и впрямь принюхиваясь к следу.

- А почему туда? – захромал я за ним, на ходу успевая оббегать взглядом все темные углы и сжимая в кармане шинели рукоять нагана. Марьина Роща же, див с сообщником сильно рискнули, назначив здесь встречу. Тут могли проломить голову за меховую шапку, не то, что за увесистый мешок… или в чем там див золото принес?

- Потому что от того места только два пути. По одному пришли мы, но никто нам навстречу не попался. Значит, курьер ушел сюда.

Я хотел было спросить, куда ж тогда див делся, но в памяти всплыли строчки учебника с описанием различных Дивных народов. Дивы – существа крайне ловкие, предпочитающие перемещаться по деревьям, так что наш, скорее всего, ушел по крышам.

Проход вывел нас в проезд под низким кирпичным сводом. Когда-то здесь, вероятно, были купеческие склады, по этому проходу завозили и вывозили товары, на ночь закрывая решеткой. Вон той, чугунной, что стоит, могу поспорить, лет пять, прислоненная к стене.

- Куда он дальше пошел?

Чеглок не ответил, он шумно втянул ноздрями морозный воздух:

- Кровью пахнет, чувствуешь? Посвети-ка.

Я полез за пазуху и вынул черный кожаный футляр, в котором когда-то носили… что-то. А мы, в ОБН, приспособили для подсветки.

В футляре лежало перо огнептицы. На живой птице оно жгло бы огнем, но сейчас оно, понятное дело, было выдернутым и только светило, похожее на тонкий язык холодного желтоватого пламени. Ну или на светящееся перо из петушиного хвоста.

Затрепетал свет пера – и стало ясно, что курьер, похоже, действительно, зря выбрал для встречи Марьину Рощу.

У стены лежал отброшенный в сторону кирпич измазанный темной кровью, посреди прохода разлилась лужа крови, от которой в сторону выхода тянулась полоса. Оттащили его туда, что ли…? А, нет – судя по следам, курьер, с пробитой головой, нашел в себе силы и пополз к выходу, похоже, рассчитывая найти помощь.

И не дополз.

В неверном свете пера огнептицы стало ясно, что вон та куча под решеткой – не куча, а человеческое тело.

- Это не курьер, - констатировал Чеглок, когда мы перевернули тело.

Да, несмотря на то, что кровавая полоса тянулась поперек проезда точно к покойнику, это был не курьер.

Во-первых, того приголубили кирпичом по голове, а этого истыкали ножом. Пальто было продырявлено минимум в пяти местах, на груди и животе. А во-вторых…

Тело было высушенным, как вобла.

Истончившаяся, пожелтевшая кожа, похожая на страницы старинных книг, туго обтягивала кости лица, делая его похожим на череп, глаза чернели провалами, рот запал внутрь.

- Это не вурдалак, - зачем-то сообщил я, как будто Чеглок сам был не в курсе. Вурдалак высасывает кровь, а не всю жидкость из организма.

- А кто? – тоном учителя на экзамене поинтересовался мой начальник. Он взмахнул пером огнептицы, тени метнулись туда-сюда.

- Не знаю, - растерялся я, - Я не помню созданий, которые обезвоживают…

- А перечень запрещенных к владению зачарованных предметов я кому говорил прочитать?

- Так я прочитал!

- Я имел в виду – еще и запомнить.

- Так я запо…

Я еще раз посмотрел на тело. Погодите-ка… Было в том перечне что-то такое… То, что Чеглок явно уже понял, а вот у меня вертелось где-то на краешке сознания.

- Клинок крови, - подсказал начальник.

- Точно!

Было в том перечне предметов, за владением которыми сразу грозила 313 статья, упоминание о клинках, которые вытягивали из убитого ими жизненную силу, передавая ее хозяину. Только там же говорилось, что это редкость несусветная.

- Ну, не прям уж редкость, - хмыкнул Чеглок, - я шестерых знаю, у которых такие клинки были. Бродяга, Липник, Монгол и… Алмаз, точно. У Лейгера кинжал, а здесь явно ножом поработали, судя по разрезам…

Он для верности поднес поближе к телу перо, рассматривая раны.

- …ну а у Трифона я сам лично его нож конфисковал, когда в Таганку отправлял. Так что мы теперь знаем, кто у нас тут золото таскает. Только вот одна нескладушка, Степа… У простого человека такого струмента, как клинок крови просто быть не может, чтобы его получить, нужно душегубом быть отменным. Такой человек за просто так лошадью работать не будет, да и заставить его сложно.

Я уже понял, что в простеньком на первый взгляд деле – ювелиров подламывали чуть ли не каждую неделю – нескладушки растут одна за другой. Див, которого ни за каких конфеты в город не заманишь, работает взломщиком, убийца по локоть в крови – курьером… Как они вместе-то собрались?

- Не в том вопрос, Степа. Вопрос – КТО их вместе собрал? Но это вопрос важный, но второстепенный. А первостепенный у нас какой?

- Э… Где курьер? Он же с головой проломленной.

- Забудь. Он своим клинком первого попавшегося прохожего уработал, да жизнь из него вытянул, у него из хворей теперь разве что насморк. Клинок крови и не такие раны вылечивает. Да и где курьер – тоже не загадка. Он отправился искать того, кто у него золото умыкнул.

Тот, кто ограбил курьера, явно не ожидал получить такой жирный куш, да и вообще напал на него чуть ли не случайно, судя по выбору орудия ограбления. Увидел прилично одетого человека, который что-то несет, увидел кирпич, в голове сложились да и два, а дальше он раздумывать и не стал. Чпок – и грабитель, одуревший от того, что ему попало в руки, может бежать в любом удобном для него направлении. На все четыре стороны. И догадаться, куда именно – мы не можем… Так бы я сказал еще полгода назад. Но сейчас работа в МУРе, с Чеглоком, приучила меня подмечать самые мелкие детали.

- Найдем грабителя, - еще раз взмахнул пером начальник, – найдем и золото и курьера и клинок крови прихватим. Не дело такой пакости среди людей гулять. Да и с курьером этим хотелось бы потолковать… Какие будут мысли, агент Кречетов?

- След тянется от вон того места, где курьеру голову проломил, досюда ровно, как по линейке. С чего бы покалеченному так сюда стремиться? Может, конечно, он хотел кого-то встретить, чтобы жизнь из него вытянуть, но тут – Марьина Роща, тут по ночам прохожие редко встречаются. Я думаю, он, на остатках сознания, полз вслед за ограбившим его. А, значит, видел его, видел, куда тот пошел. А, значит, пошел он вот за этот самый угол.

- А куда мог отправиться мелкий гоп-стопщик, которому такой фарт привалил?

Я открыл рот. Закрыл его. Развернулся и посмотрел сквозь начавший падать снежок в ту сторону, в какой, предположительно, скрылся грабитель. Туда, откуда доносились музыка и пьяные голоса.

В кабак.

Хотя кабаком то заведение, в которое вошли мы с Чеглоком, назвать было ой как сложно. Я бы сказал, что тут открыли целый ресторан, как бы это не было странно для здешних задворок. С другой стороны – шальных денег у местной публики много, желания красиво их прогулять – еще больше, так отчего бы и нет? Вот и устроили себе место для красивой жизни

Под низким потолком, с которого чуть ли не до макушек снующих туда-сюда половых – которых сложно было назвать «услужающими», просилось именно это, дореволюционное словцо – за круглыми столиками, покрытыми белыми скатертями, сидела… публика. Хотя любого ресторатора, увидь он ее в своем заведении, хватил бы удар на месте. Каких только типажей здесь не было. От солидных бородатых граждан во фраках и бабочках, до одетых чуть ли не в лохмотья. Серый твид сменялся матросской формой, купеческая поддевка – лохматым овчинным полушубком, накинутым на голое тело, сукно солдатской шинели – хромовой кожей. В глаза бросались брошенные на столы, небрежно заткнутые за пояс, валяющиеся в тарелках – пистолеты, револьверы, маузеры, наганы, браунинги… Удивительно, но при этом в кабаке – все ж таки рестораном это я назвать не мог – было тихо и мирно. Нет, в дальнем темном углу кому-то били морду, но вполне спокойно, я бы даже сказал – деловито. То ли шулера поймали, то ли решали накопившиеся вопросы по привычной схеме. То там то сям мужскую компанию разбавляли дамочки различной степени приличности и одетости. В дальнем углу – другом, не том, в котором дрались – одна из таких уже танцевала на столе в кружевных панталончиках. На дощатой сцене, обрамленной темно-красными бархатными шторами, извивалась похожая дамочка, в обтягивающем платье, с таким декольте, что того и гляди, она вывалится из него целиком. Дамочка что-то шептала, изображая пение.

В общем, мы с Чеглоком на здешнем фоне не выделялись вот вообще никак. Впрочем, подозреваю, сунься я сюда один – и меня выкинули бы на улицу, не пустив в общий зал. На входе стояли два громилы, прям как из песенки, такие здоровенные, что можно было б заподозрить в них примесь троллей крови, если бы тролли с людьми скрещивались, конечно. Однако Чеглока, с его всегдашним выражением «Я купил этот город!», они пропустили, ничего не спрашивая.

Мы прошли к стойке, за которой, по привычке всех трактирщиков, протирал стаканы – честно говоря, и после протирания мутные – мордатый тип в ярко-красной рубахе, с вислыми усами, из-под которых поблескивали золотые зубы. Он молча налил нам в граненый стакан водки и двинул к нам. Чеглок, так же не говоря ни слова, выцедил свой стакан, крякнул, бросил типу бумажку и они негромко заговорили:

- Я человека ищу.

- Выбирай. Тут людей полно, вот если б ты хюльдру искал – вот тогда б заганул загадку…

- Мне коровьи хвосты без всякой нужды…

Я делал вид, что отпиваю из стакана – ну и сивуха! – тем временам посматривая, чтоб к начальнику никто не подошел со спины. А то мало ли – сунут заточку и всё…

Певичке на сцене надоело шептать, и она запела громче и даже, на мой пролетарский слух, красиво:

- В Москве проживала блондинка

На Сретенке в доме шестом

Красива была как картинка

И нежная очень при том…

Меня отвлекли от приобщения к искусству. Рядом со мной на высокий стул подсела девица, одна из тех, что сидели на коленях у посетителей, визжали и всячески веселились.

- Мужчина, огоньку не найдется? – спросила она меня, растягивая слова, как будто пропевая их. Вроде бы и симпатичная, если бы не худое бледное лицо, аж скулы выступали и не темные круг вокруг глаз, явно не от косметики.

- Мужчина? Ау!

Я, чтобы не привлекать к себе внимания, достал из кармана спичечный коробок с надписью «Наркомлес. Главспичкапром» и чиркнул о серный бок. Лучше б, наверное, отказал – дамочка заинтересовалась «галантным кавалером» и принялась тормошить меня вопросами. А мне общение с ней ни в какой бок не впилось – во-первых, я здесь по службе, мне не до болтовни с женским полом, а во-вторых, даже будь я на отдыхе и не будь у меня моей Марусеньки – к этой «красотке» я б и палкой не притронулся. Понятно, чем она себе на жизнь и жемчужные бусы зарабатывает, да к тому же – я успел посмотреть в ее глаза. Зрачки приобрели форму восьмерок и медленно вращались в радужке. Это уже даже не кокаин, это сказочная пыльца. Ее еще пыльцой фей называют, но это ерунда – у фей никакой пыльцы нет. Эта дрянь позволяет человеку видеть все вокруг в этаком радужно-сказочном мире, цветастом и волшебном. Вот и сейчас она вполне может видеть вместо меня принца в раззолоченных доспехах или еще какого рыцаря. Штука забавная, по первому разу, только потом, чем больше ее употребляешь, тем меньше то, что ты видишь, похоже на настоящую реальность. Сказочная пыльца – путь в дурдом, без вариантов.

- Кого, говоришь, ищете? – усмехнулся трактирщик, блеснув золотом.

- Человека, - терпеливо вздохнул Чеглок, - Высокий, плечи широкие, каштановые волосы до плеч, короткая борода. Или среднего роста, худощавый, лицо узкое, бритое, на левой скуле – шрам от ожога. Или среднего же роста, широкоплечий, чуть сутулится, глаза светлые, опять же борода, темно-русая. Или опять высокий, волосы черные, кудрявые, нос горбинкой.

- Так ты одного или четырех ищешь?

- Одного. Кто-то из них мог сюда войти, не так давно.

Трактирщик внезапно перестал улыбаться и наклонился вперед всей своей тушей:

- А я тебе что, агент, за людями следить? Ты кто такой, чтоб ходить тут вынюхиваааай!

Чеглок мгновенно ухватил его за вислый нос и сжал, как клещами:

- Я – Чеглок, - вежливо и с улыбкой произнес начальник ОБН МУРа, - И если ты не хочешь, чтоб я прямо сейчас вычистил твой пчельник[4], лучше отвечай.

Дамочка раскрыла было рот – красивый, надо признать – но тут же икнула, испуганно глядя на меня. Вернее, на предмет в моей руке.

На спичечный коробок.

- Молчи, - произнес я, честно пытаясь скопировать вежливо-угрожающие интонации Чеглока, - а то…

Со стороны выглядело так, как будто я просто предлагаю даме спички, а уж чем ей этот коробок казался… Главное – она точно не может понять, чем я ей угрожаю и, зная особенности пыльцы, подозревает, что чем-то серьезным. А понять, что я не буду размахивать здесь оружием… Людям, способным это понять, хватает ума не садиться на волшебные наркотики.

- Внимательнее смотри, - прогундосил трактирщик, осторожно щупая свой посиневший нос. С этими словами он постучал пальцем себе по виску… а, нет, это он на глаз показывал. В котором вращались восьмерки зрачков. Тьфу ты, он сейчас не пойми что вместо настоящей внешности видит, понятно, что по описанию никого опознать не сможет.

- Шалый! Шалый! – выскочил из узкого коридорчика, ведущего к туалетам, половой с рыжими, прилизанными волосами, - Там в курсальнике Стеклянного замочили!

Рыжий немного приврал – тело лежало не в туалете, а в умывальне, прямо под раковиной, в которую из рыжего крана продолжала бежать вода. Человек в перешитой шинели лежал ничком, на спине расплывалось темное пятно, из кармана торчала рукоятка нагана, рядом валялся на боку кожаный саквояж, из которого по доскам пола рассыпались блестящие металлические инструменты. Фомка, лапка, тройножка… Набор матерого медвежатника, взломщика несгораемых шкафов.

-Ну, теперь мы хоть знаем, в чем курьер нес… - он бросил быстрый взгляд на навострившего уши рыжего полового, - …краденое.

Ну да. В саквояже. Картина ясна – неведомый нам пока курьер зашел в туалет, увидел человека с саквояжем, заподозрил, что это – его, недолго думая, пырнул медвежатника ножом в спину, проверил содержимое, бросил его и вышел… Постойте…

Мы с Чеглоком посмотрели друг на друга. Потом повернулись к замершим у двери в туалет трактирщику с половым. Но вопрос, который задал мой начальник, был неожиданным. Я думал, что он спросит, кто только что выходил из туалета, а задано было:

- Кто спрашивал о людях с саквояжем?

- Меня – никто, - буркнул трактирщик, вытирая вспотевший лоб, - Леня ж с меня теперь спросит, он же со Стеклянным…

- Меня спрашивали, - поднял взгляд половой.

- Кто? – сощурился Чеглок.

- Семен какой-то. Высокий, но чуть сутулится. Глаза светлые, борода короткая, одет в пальтуху с воротником и котелок…

- Монгол… - протянул начальник, - Он сразу в туалет прошел?

В туалет начали ломиться нетерпеливые и трактирщик остался организовывать «уборку». Мы с половым вышли к выходу в зал.

- Неет, не сразу… Я ему сказал, что троих видел: Стеклянного, только его не видно было, наверное, сразу в курсальник пошел, Петьку-Приправу, стоперкой промышляет, да вон еще тот фрайер, который на углу бусый спит… Он сразу к фрайеру и пошел.

За маленьким столиком на краю зала и впрямь сидел, опустив длинный нос к груди, человечек в потертом френче, с накинутым на плечи пальто. Под ногами валялся открытый саквояж.

Открытый?

Мой начальник присмотрелся:

- Что-то для пьяного он слишком не дышит.

И впрямь, когда мы подошли поближе, оказалось, что типу во френче уже ничего в этой жизни неинтересно. Чеглок отодвинул ворот пальто – под ним на груди чернела рана. В саквояже белели какие-то бумаги, золота там, понятное дело, не было.

- Подошел, ткнул финкой, глянул, что в саквояже, понял, что это не его – и ушел. Не глядя ни на людей вокруг, ни на что. Точно, Монгол, его повадка. Плохо. У остальных хоть какие-то тормоза есть, а Монголу что убить, что поздороваться. Правда, Алмаз был бы еще хуже, тот мало того, что берегов не имеет, так для него убийство – это развлечение. Так, Рыжий, как твой Петька выглядит?

- Ну так – молодой, чернявый, усики тонкие носит, под Макса Линдера… Зуб у него еще платиновый сделан… Только нет его здесь, не смотрите. Он вон за тем столом с одним гайменником сидел, а сейчас ушли куда-то…

- Мимо нас не проходили. Второй выход есть?

- Вон там. А… вы вообще – кто?

- Прохожие.

- Понятно…

Скрипнула дверь черного хода, открылся вид на задний двор. На кучи непонятного в темноте мусора, сломанные ящики, бочки без дна, крыс…

И два трупа, лежащих посреди двора валетом.

Один – ничком, заколотый в спину, второй – лицом вверх, с перерезанным горлом. Его пальцы еще сжимали наган. Достать успел, а выстрелить – уже нет. Лихо… С одним ножом, не раздумывая, против вооруженного человека…

Саквояжа поблизости не было.

С неба продолжал сыпать легкий снежок, сослуживший нам в этот раз добрую службу – он успел замести все следы… кроме последних. От двух тел к забору тянулась цепочка отпечатков ботинок.

- Степа, за мной.

Мы протиснулись в дыру в заборе и сразу увидели его. Широкоплечий мужчина, в пальто и котелке. С саквояжем в руке. Он уходил по улице, спокойным шагом, как будто только что за несколько минут не убил пятерых.

- Монгол, - негромко сказал Чеглок, - Стоять.

Тот замер, поднял руки и оглянулся:

- Чеглок.

- Он самый.

- А ты что ж, теперь, на побегушках? Фикс[5] хозяину таскаешь, как песик тапочки?

Монгол, нисколько не уязвленный его словами, пожал плечами:

- Бывают люди, которым и послужить незазорно, Чеглок.

- Вот, как раз про этих людей ты мне и расскажешь.

- Нет, легавый, не расскажу. Мне еще пожить охота, а там такой человек, что и из Иры меня достанет.

- С чего ты на блатную музыку перешел, Монгол? Ты же не жиган, культурный человек, в кадетском корпусе учился…

И это упоминание его прежнего состояния Монгола нисколько не вывело из себя:

- Темпора мутантур эт нос мутамур ин иллис, - непонятно произнес он.

- Ну, вот для тебя времена в очередной раз и поменялись. Давай, свою финку из кармана доставай, наземь урони и ногой в нашу сторону-то и подтолкни.

Вот тут Монгол явственно дернулся:

- Откуда про нож мой узнал?

- Тело, тобою осущенное в проулке нашли. Так и догадались, кто тут шкодит.

- Эх… Специально ж никого в буктире не сушил, чтоб не поняли. Но там уж другого выхода не было…

- Это ты потом в МУРе расскажешь. Нож на землю, Монгол, если не хочешь на простреленной ноге скакать.

Он медленно, осторожно полез в карман пальто и двумя пальцами достал нож.

Нет, не нож. Длинный, узкий предмет.

Расческу.

Чеглок выстрелил, не целясь, я замер, не понимая, что не так, Монгол успел коротким взмахом руки бросить расческу на снег.

И больше я его не видел.

В одно мгновенье прямо перед нами поперек улицы вырос лес. Полу-деревья, полу-кусты, колючие, искривленные, переплетенные друг с другом так, что и палец не просунешь. Не то, что ствол револьвера, как тут же убедились мы с начальником, подскочив к зарослям, в оставшейся надежде хотя бы задержать Монгола. Я вспомнил, что это такое – зачарованный лес, он вырастает из брошенного наземь предмета, обычно как раз гребешка или расчески, и держится не так долго.

Но достаточно для того, чтобы Монгол от нас ушел.

Вот так я узнал еще одно отличие рассказов о Ван Тасселе и реальной жизни.

В жизни сыщикам не всегда везет.

От начальства мы оба получили нагоняй, за упущенное золото, за упущенного дива, за упущенного Монгола и до кучи – за убитого начальника секции из Моссукна, того типа во френче, которого походя зарезали в воровском ресторане.

- Плохо, что мы упустили Монгола, - произнес Чеглок, отпивая глоток горячего чая из жестяной кружки и с хрустом откусывая от осколка сахарной головы. Нам на паек выдали колотого сахара, - Но есть и хорошее.

- Что уж тут хорошего…

- Не скажи. Есть у меня подозрение, что видели мы Монгола в последний раз. Его хозяин страсть как не любит, когда на его след выходят. Он такие следы рубит вместе с ногами. Что мы, когда Монгола все-таки поймаем, не смогли от него узнать, кому он служит.

- А если все ж таки оставит его в живых?

- А тогда еще лучше. Тогда мы будем точно знать хотя бы одного человека Нельсона.

- Кто такой Нельсон? – не понял я.

И Чеглок, чуть помявшись, произнес:

- Степа, ты же читал рассказы про Ван Тассела?

[1] Туфта – поддельный кусок мануфактуры, всунуть туфту – подменить при продаже хорошую ткань негодной, в переносном смысле – подменить хорошее плохим

[2] «Трехсотые» - статьи УК РСФСР, карающие за преступления, связанные с колдовством и нечистью

[3] Взять на лапу – вскрыть несгораемый шкаф

[4] Пчельник – на уголовном жаргоне 1920х годов так называли кабак, трактир, чайную. И угрозыск.

[5] Фикс - золото

Спасибо за чтение

Вернуться к книге