Т.А.Й.Д.

ГЛАВА I

Джон Роллинз привстал на носки в своих двухцветных туфлях и подался вперед так близко, что нос почти касался холста. Он завороженно разглядывал гроздья коротких мазков, текстуру и игру красок, которые с такого расстояния казались лишь хаотичным нагромождением цвета. Постояв ещё немного, пока не стало рябить в глазах, он сделал несколько шагов назад, и улыбнулся: картина словно ожила, и по колышущейся водной глади, смешанной с небом, распустились водяные лилии. Шедевр Моне.

Он кивнул: «Да, берем эту».

Двое мужчин в рабочих комбинезонах шагнули вперед, осторожно сняли картину и быстро завернули ее в старые, уже пожелтевшие газеты. Джону бросились в глаза заголовки на первой полосе одной из газет, «Бостон Глоуб» — газеты были годовалой давности: «АМЕРИКА ВСТУПАЕТ В ВОЙНУ И ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К СОЮЗНИКАМ. ОТОМСТИМ ЗА ПЕРЛ-ХАРБОР!»

Картину положили поверх двух других, уже упакованных и готовых к отправке.

— Вот и всё здесь, — произнес Роллинз, одергивая пиджак. Он специально принарядился для этого «культурного мероприятия» — на случай, если соседи или случайные прохожие заметят, как он входил в дом через парадную дверь.

Его сообщники двинулись в сторону черного хода, и он открыл для них ворота, через которые они вместе поспешно покинули частную галерею и вышли из дома через задний двор, где их ждал грузовик с водителем.

Это была дерзкая кража средь бела дня; Джон несколько недель изучал объект, окрестности и расписание прислуги. А о том, где спрятан запасной ключ, узнал от наемного плотника, который, на время отсутствия хозяев, трудился в доме только под присмотром мажордома. В назначенный день плотник вдруг заболел, и дворецкий логично принял это за сигнал устроить себе выходной в отсутствие хозяев, что и послужило сигналом к началу ограбления.

Сейчас, Джон шел позади остальных, слегка прихрамывая — последствие детской травмы: когда-то он неудачно упал с крыши школьного здания и сильно раздробил правую лодыжку. Они с братом тогда собирались пробраться в школу через вентиляционное отверстие в крыше и устроить там переполох. В итоге же он стал тем, кого другие назвали бы калекой.

Украденные картины уложили в кузов грузовика, в кабине которого Джон сел на переднее сиденье рядом со своим старшим братом. Двое других забрались в кузов.

— В этот раз мы сорвали куш, Поли, — ухмыльнулся Джон, бросив взгляд в боковое зеркало — не следит ли кто? — С этим Моне мы будем купаться в деньгах.

— Ага, — отозвался Пол без особого энтузиазма. — Но я бы губу особо не раскатывал.

— Да брось, брат. Мы теперь в высшей лиге.

Пол пожал плечами:

— Не знаю, Джонни. Моне — это еще не гарантия денег, сам понимаешь.

— С чего это вдруг?

Пол включил передачу и плавно выехал из переулка.

— Понимаешь, перекупщики жалуются: чем известнее картина, тем сложнее её сбыть.

— Да ладно, они просто хотят урвать побольше. Но по итогу денег хватит на всех. Это же шедевры, Поли! Есть люди с тугими кошельками, которые мечтают заполучить такие полотна в свои частные коллекции. Устраивают пафосные вечеринки, хвастаются перед гостями своими собраниями — все в полном восторге.

— Да-да, — проворчал он. — Оставь свои умные речи при себе. Посмотрим, как оно выйдет.

Пол был на три года старше и тридцать пять фунтов тяжелее своего худощавого брата. Он отличался крайней осторожностью, сопряженной с детальным, жестким подходом к любому делу — весь в отца, главаря банды «Клеверных» из Норт-Энда.

Вырулив из переулка в оживленный бостонский поток, Пол взглянул на брата:

— Послушай, Джонни, ты ведь талантливый художник, или кто ты там… черт возьми, теперь уже профессор! На кой хрен тебе сдалась такая жизнь?

Джон промолчал — он знал, что брат прав. И этот разговор уже назревал не раз, но каждый раз он находил причину замять его.

— Как твой старший брат, я говорю: хватит с нас этих налетов на картинные галереи, — продолжал Пол. — Почему бы тебе не ограничиться подделкой документов? У тебя это здорово получается. А остальное мы возьмем на себя.

— Опять за свое, старик? Ладно, черт с ним, больше никаких Моне и ван Гогов. Обещаю.

— Может, завяжешь тогда уже вообще с проникновениями в особняки и кражами?

— Да ладно тебе, а в чём тогда интерес?

— Черт возьми, Джонни, послушай! Пора бы немного притормозить. У меня дурное предчувствие, ей-богу. Эти налеты привлекают слишком много внимания.

— Ладно, ладно. Пожалуй, можно и завязать — по крайней мере, на время.

Джон ценил заботу Пола и понимал, что мог бы найти себе занятие вне семейного «бизнеса», но в такой опеке он не нуждался. Напротив, именно его навыки и диплом искусствоведа вывели их дела на новый уровень.

Конечно, братья справились бы и без него, но только он умел отличить по-настоящему ценную картину. Так что он был им нужен. А поскольку из-за своей инвалидности Джон порой чувствовал себя «неполноценным», осознание того, что он важнейший актив семьи, доставляло ему огромное удовлетворение. Они нуждались в нем. Впрочем, как и он в них.

— То-то же, правильный настрой, братишка.

Рядом, в праву полосу ворвался и поравнялся черный «Форд-Меркури» с белыми передними дверями, на которых красовалась надпись «ПОЛИЦИЯ». Джон взглянул в ту сторону и увидел, что полицейский пристально смотрит на них.

— Это Дуглас, — сказал он, ничуть не удивившись.

— Вообще-то, офицер Дуглас, — рассмеялся Пол.

Офицер Дуглас Макдугал был «своим» — одним из них. Он прикрывал их на случай, если кто-то из соседей заявит о подозрительной активности в районе.

— Вот, и он просто делает свою работу. И уж точно не откажется от какого-нибудь Моне для своей холостяцкой берлоги, — добавил Джон.

— Ну да, а еще он ждет свою долю. Мы и так еле уговорили его подержать у себя одну непроданную картину. Так что, как я и говорил, нам не стоит встревать с этими картинами.

Джон нахмурился:

— Ты же говорил, что есть на примете человек.

— Да, но теперь он дает задний ход. Говорит, что вокруг этой истории стало слишком жарко.

— Плевать. Это же, черт возьми, Моне! Рано или поздно найдем покупателя.

ГЛАВА II

Джон сделал паузу в лекции и окинул взглядом аудиторию, насчитывающую порядка двадцати студентов. Свежие, юные лица; они азартно конспектировали, то и дело поднимая глаза и ожидая, что он скажет дальше.

В его собственные студенческие годы все вокруг казались взрослой, умудренной знаниями публикой. Теперь же, когда ему самому перевалило за тридцать и он стоял у кафедры, они смотрелись совсем детьми.

Джон взглянул в конспект. Была в этом определенная ирония: после того, что произошло вчера, он читает лекцию именно о Моне. Он не планировал этого нарочно — так совпало по учебной программе, доставшейся ему от предыдущего профессора.

Ему чертовски хотелось похвастаться перед классом, что буквально вчера он воочию изучал шедевр Моне и держал его в руках.

— Подход Моне к живописи был революционным для его эпохи, — продолжил он. — Вместо того чтобы вырисовывать детали и добиваться точной передаче натуры, он стремился уловить саму суть сцены, передать впечатление, которое она на него производила. Он часто писал en plein air, непосредственно с натуры, желая запечатлеть неуловимую изменчивость света и атмосферы.

Он снова отвлёкся, заметив в аудитории незнакомое лицо. Возможно, парень просто зашел послушать лекцию вольным слушателем. Шла всего лишь третья неделя семестра, так что Джону было не привыкать. И все же лицо незнакомца казалось знакомым. На вид — обычный студент, такой же сухощавый, как и сам Джон. Но где же он мог его видеть?

Джон вернулся к своим записям:

— Моне пытался пробить себе имя в художественном мире Парижа 1860-х годов, однако консервативная, традиционалистская Академия изящных искусств отвергла его. Невзирая на это, он твердо решил не подстраивать свое искусство под академические вкусы. Вместо этого Моне сплотил вокруг себя единомышленников, среди которых были Сислей, Ренуар и Писсарро.

Еще два месяца назад Джон трудился обычным ассистентом на кафедре истории искусств колледжа Эдисон — на эту должность он устроился пару лет назад, получив степень магистра.

Искусство было его жизнью. Он горел им с самого детства, когда впервые осознал, что хромота — не помеха для того, чтобы добиться величия в мире прекрасного. Впрочем, преподавательская работа служака лишь прикрытием для его настоящего дела в банде «Клеверных» — одной из двух ирландских группировок Бостона.

Свое внезапное повышение до ассистента профессора он получил после того, как прежнего лектора призвали в армию. Из-за этого он оказался под пристальным прицелом коллег, смотревших на него с недоверием: еще бы, пробился наверх без привычных академических мытарств! Поговаривали, конечно, что тут сыграла роль его инвалидность — ведь с ней в армию точно не загремишь. Но ему было плевать на их пересуды: заведующий кафедрой, профессор Джордж Уилкинс, стоял за него горой.

Джон перешел к детальному описанию одной из картин Моне с кувшинками на пруду, сравнивая ее с подобными работами художников различных времен. Когда запал фантазии иссяк, и он понял, что материал на сегодня исчерпан, стал на ходу пересказывать требования к курсовой работе, хотя детально разобрал их еще в начале занятия.

Пока он забалтывал аудиторию, тот самый новый студент с задней парты тихо выскользнул за дверь и через минуту прозвенел звонок.

К кафедре подошла симпатичная студентка в больших очках с первой парты и улыбнулась:

— Профессор Роллинз, а знаете, вы так рассказывали об этих кувшинках, словно сами стояли перед этой картиной и впитывали каждую деталь!

Черт...

— Что ж.., красноречиво описывать искусство — это, в конце концов, моя работа.

Джон не питал особых симпатий к Линетт Понтаччи. В отличие от остальных студентов, она обладала поразительной глубиной знаний в мире искусства, а также, необычной наблюдательностью и, в добавок, вечно задавала неловкие вопросы. С другой стороны, его восхищал ее недюжинный талант, в чем-то напоминая ему его самого.

Вежливо улыбнувшись, он быстро сгреб бумаги в портфель и направился к выходу дабы избежать вовлечения в дальнейшую, неизбежную беседу. Линетт подходила к нему после каждой лекции, сыпала расспросами и, кажется, изо всех сил пыталась сблизиться.

Она была чертовски хороша собой: длинные темные волосы, оливковая кожа. Типичная итальянка — даже если бы не фамилия, все было понятно без слов.

Сначала Джон думал, что просто нравится ей — и, что греха таить, это льстило его самолюбию, — но ее проницательные вопросы всякий раз наводили на мысль, что она пытается подобраться к чему-то лишнему. Да и не до ее вопросов ему сегодня было. Единственное, чего ему хотелось — поскорее убраться отсюда и узнать, удалось ли Полу сбыть картины.

Перекинувшись парой фраз с другими студентами, он прибавил шаг, несмотря на хромоту, вышел из здания и пошагал через кампус.

В семье Джон всегда считался самым башковитым из трех братьев. Пол был силовиком — вымахавший под метр девяносто и весивший под центнер, вылитый отец, державший под строгим контролем все их делишки. Джон и младший, Тедди, были на пару дюймов ниже и гораздо суше, больше уродившись в мать. Двадцатиоднолетний Тедди был парнем непредсказуемым и порой неуправляемым: эдакий ловкач и аферист, не любивший составлять планы на сделки, а полагавшийся на импровизации. Любитель выманивать у людей деньги, предлагая им «сделки века», которые на поверку оказывались чистой липой.

— Лохов на наш век хватит, — любил повторять он.

Джон, в свою очередь, был не просто интеллектуалом семьи, но и настоящим художником. То, чего ему не хватало в физической смысле, он с лихвой компенсировал талантом. Как не раз твердил Пол, у него был реальный шанс вырваться из семейного, криминального бизнеса и жить нормальной жизнью. Но его упорно затягивало обратно — а все из-за умения быстро и качественно подделать любой документ, за что ему щедро платили.

Особенно филигранно у него выходили банковские чеки и юридические бумаги. Этим ремеслом вовсю пользовались дельцы из «Норт-Энд Кловерс» для своих темных делишек на улицах.

А три месяца назад его привлекли к ограблению дома одного богатого бостонца, отказавшегося платить банде за обеспечение безопасности его бизнеса. Джон лично отбирал картины, скульптуры и вазы, которые тут же ушли за солидную сумму. После этого «Клеверные» вошли во вкус и стали охотиться за частными коллекциями богачей. Вчерашний налет был четвертым и последним. В этом Пол был абсолютно прав.

Помимо научных познаний и художественного чутья, у Джона было развито шестое чувство на опасность — он всегда печенкой чуял, если кто-то буравит его взглядом. Вот как прямо сейчас. Волоски на затылке встали дыбом.

Он как бы между прочим запустил руку в портфель, достал ручку и позволил ей выскользнуть из пальцев. Остановившись, он нагнулся, чтобы поднять ее, и мельком глянул через плечо, ожидая увидеть увязавшуюся за ним Линетт. Однако это был тот самый парень, что сидел на его лекции. Только сейчас Джон разглядел на нем щегольскую желтую рубашку в широкую красную полоску. Джон сжал ручку и пошел дальше.

Где же он его видел?

Свернув между двумя корпусами, он сошел с тротуара, юркнул за угол здания и замер. Смысла идти этим путем через кампус не было никакого, если только ты не направлялся в один из двух учебных корпусов. Так что, если Полосатый шпионит за ним, это прояснится в сию секунду.

И точно: мистер Полосатик показался из-за угла. Бросив взгляд на Джона, он невозмутимо продолжил путь. Джон устремился за ним, хромая изо всех сил. Как только он нагнал его, Полосатик обернулся, ухмыльнулся и принялся пародировать его хромоту.

Джон насупился:

— Знаешь что, меня начинает прямо-таки раздражать эта твоя пантомима.

— Извини, просто хотел прочувствовать, каково это — вот так ходить.

— Теперь знаешь. Так что завязывай.

С этими словами Джон развернулся и пошел обратно, рассчитывая выйти на более людную аллею на случай, если этот тип вознамерился на него напасть. В криминальной жизни оно всегда так: никогда не знаешь, кто и за что решит пустить тебе пулю в лоб.

Полосатик пристроился рядом, шагая уже нормальной походкой.

— А мне понравилась твоя лекция про Моне. Ну, то, что я успел послушать, — заговорил он.

Чего этому типу от него надо? Вряд ли дело в истории искусств. Очевидно, что этот парень не был обычным вольным слушателем.

— Так ты, стало быть, любитель живописи? Поэтому притащился на лекцию?

Тот покосился на Джона:

— Вообще-то да. И я видел того самого Моне, которого ты так красочно расписывал.

Вот этого Джон услышать никак не ожидал.

— Видел? И... где же?

— На стене в галерее моего деда.

Черт...

У Джона вдоль хребта пробежал ледяной холодок. Плечи мгновенно напряглись.

— Вот как? Что ж, рад за тебя. Надеюсь, и мне когда-нибудь посчастливится его увидеть.

Парень хмыкнул:

— Да ладно тебе, проф. Я же знаю, что ты видел его буквально на днях. Вчера, если быть точным.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — включил дурачка Джон.

— Я сам вас навел. Меня зовут Майк Мастерс. Я приятель Тедди.

Вот где он его видел! На улице, когда тот перетирал с его братом!

— Что значит — навел? — Сказав это, Джон тут же вспомнил, что именно Тедди подогнал им наводку на особняк на Бэкон-Хилл. — Похоже, Тедди тебя просто развел, Майк.

— Нет же, говорю тебе — я сам вас навел. Мой дед — конченый урод. Он вычеркнул меня из завещания после того, как застукал в постели со своей молоденькой цыпочкой прямо в своем роскошном доме.

— Ты переспал с любовницей собственного деда?

— Ну да. On же старше ее лет на сорок. Сам понимаешь, дело житейское.

Джон кивнул:

— Могу понять, почему дед озверел.

Хотя Джон подозревал, что делом с девицей все не ограничилось. Если Майк водил дружбу с Тедди, значит, плавал в весьма опасных водах.

— Выходит, ты слил Тедди, как пробраться в дом, когда лучше зайти и чем там можно поживиться?

— Именно. Месть.

— Ну, считай, отомстил. А за мной-то зачем плетешься? Хочешь вернуть картины?

— Черт, да на кой они мне! Забирай себе, хоть сожги их. Мне просто нужна одна услуга.

— Ты отдаешь Моне за какую-то вшивую услугу?

Майк кивнул и с уверенной настойчивостью произнес:

— Тедди говорил, что ты лучший мастер по части фальшивых документов. Я тут проворачиваю одну жирную сделку, так что мне нужна парочка сертификатов и полный комплект новых документов. Хочу перечеркнуть прошлое и начать с чистого листа. Сделаешь?!

Джон сжал кулаки. Ну, с Тедди-то он еще потолкует, когда прижмет его в углу дома! Джон работал исключительно с людьми из своей семьи, которые поставляли ему заказы. С посторонними он принципиально не связывался.

— То есть ты меня шантажируешь? — спросил Джон, уже понимая, к чему клонит парень.

— Нет здесь никакого шантажа. По-моему, честный обмен. Тебе досталось несколько бесценных полотен, а мне — пара бумажек.

Джон понимал, что выбора у него нет. Откажи он парню — и тот натворит дел: как минимум вышвырнет его из академической среды раз и навсегда, а как максимум — упрячет за решетку за кражу в особо крупных размерах.

— Принесешь мне все необходимые данные, и я все сделаю. После этого мы в расчете и разойдемся. Идет?

Майк расплылся в улыбке:

— Идет. Я выйду на связь. Скоро. Бывай, профессор.

Джон смотрел ему вслед. Почему-то в слова парня верилось с трудом. Майк был из той породы людей, которые, вкусив легких плодов, обязательно вернутся за добавкой.

ГЛАВА III

Джон толкнул дверь «Грязного Дублинца» и жадно втянул носом воздух, вдыхая знакомый солодовый аромат углового паба. Это было одно из любимых злачных мест «Клеверных» и место работы Кэти. Он тут же приметил ее у одного из двух бильярдных столов: она собирала заказы у компании незнакомых ему парней.

Подойдя к стойке, он заказал пинту у Джека — старого бармена, настроение которого день ото дня менялось от душевно-радушного до желчно-ворчливого.

— Как жизнь, Джон?

— Да так, с пятого на десятое. Должен встретиться тут с приятелем Тедди.

— Не с пареньком по имени Майк, часом?

Джон нахмурился:

— Ну да. Знаешь его?

— Захаживает тут с Тедди. Не знаю, дружище... По мне, так эти двое просто нарываются на неприятности.

— Эх, охотно верю.

— У легавых они на плохом счету. Так, к слову, чтобы ты знал.

— Спасибо.

Джон одним махом отпил добрую четверть стакана. Слухи не радовали. Теперь он всерьез забеспокоился за Тедди: тот ходил по слишком тонкому льду.

Подошедшая сзади Кэти шутливо ткнула его кулачком в спину. Он попытался приобнять ее за талию и прижать к себе, но она со смешком отстранилась, погрозив ему пальчиком:

— Только не здесь, Джонни-бой. Мне еще чаевые с тех парней у бильярдного стола надо стрясти.

Он мельком глянул в их сторону и почувствовал с той стороны на себе чье-то пристальное внимание.

— Ну-ну. Они что, флиртуют с тобой? Мне уже начинать ревновать?

Она расхохоталась:

— Да и... пожалуй! Шучу. Не бери в голову.

Он снова бросил взгляд на компанию: тот же тип — ровесник или от силы на пару лет старше — продолжал упорно буравить его взглядом.

«Черт возьми», — пробормотал Джон про себя, пока Кэти огибала стойку, чтобы помочь Джеку с напитками.

Он только что узнал его. Маркус. Один из верхушки «Дикарей» из Саут-Энда. А ведь здесь территория «Клеверных».

Джон встал с барного стула, подошел к бильярдному столу и насупился:

— Что-то вы, ребята, похоже, заблудились, — произнес он, пересчитывая про себя незнакомые рожи. Пятеро.

В то же мгновение его окружили трое «Дикарей» с киями наперевес.

— Как делишки, Джонни-бой? — оскалился Маркус. — Мы никогда не ошибаемся или заблуждаемся. А просто у меня тут глаз лег на одну хорошенькую официантку.

— Вы чего здесь забыли?

— Да вот, принес послание вам, «Клеверным». Вы накликали кучу легавых своими налетами на особняки. Я-то думал, такой ценитель искусства, как ты, умеет выбирать цели с умом.

— Понятия не имею, о чем ты. Вы бы с корешами проваливали отсюда, если не ищете проблем на свою задницу. Это территория «Клеверных».

— Ой, да брось! Мы же еще даже пропустить по пиву не успели.

Маркус с силой обрушил толстый конец кия прямо на ступню хромой ноги Джона, который от неожиданности и боли весь напрягся, закрыл глаза и приподнял больную ногу. Оставшись на одной ноге он метнулся было к горлу Маркуса, но в ту же секунду другой «Дикарь» съездил ему кием под дых.

— Думаю, на этом хорош, — раздался голос из-за спины Маркуса.

Тот обернулся и скосил глаза вниз: Майк прижал пистолет прямо к его пояснице.

— Спущу курок — и ты больше никогда не встанешь на ноги. Это если вообще выживешь.

— Нас больше, — с безумной ухмылкой процедил Маркус.

— У меня шестизарядный. Нашпигую свинцом всю вашу компанию, да еще и пуля в запасе останется.

Внезапно между Джоном и Маркусом выросла Кэти с подносом, уставленным пивными бутылками:

— Это еще что за концерты?!

— Ребята как раз собирались уходить, — вставил Джон. — Я заплачу за их пиво. Заберут с собой.

Майк опустил пушку к бедру, и Маркус повернулся к нему лицом:

— Запомни этот момент, сопляк: лучше для тебя, чтобы я больше ни тебя, ни твою пукалку в жизни не видел.

Сграбастав бутылку пива, Маркус направился к выходу, а за ним последовала и вся его братия, сопровождаемая Кэти.

Джон лишь покачал головой, когда последний из «Дикарей» скрылся за дверью:

— Ну ты и отмороженный, Майк. И дурак к тому же. Ты же едва не развязал войну банд, хотя сам не состоишь ни в одной из них!

Майк лишь равнодушно пожал плечами:

— Свалили же? Да и ты вроде не пострадал, за что мог бы и спасибо сказать. Так что, перейдем к делу? Хочу глянуть, что ты для меня приготовил.

Джон заметил, что Джек за барной стойкой висит на телефоне и косится на них с Майком.

— Надо уходить. Похоже, Джек вызывает легавых.

— Не знаю, стоит ли выходить на улицу, Джон. Они могут поджидать нас снаружи. Особенно меня. Я же упер пушку этому ублюдку прямо в спину, забыл?

— Такое забудешь, — огрызнулся Джон.

Подбежавшая Кэти шепнула на ухо, что Джек и вправду звонит в полицию — ровно так, как Джон и предполагал.

— Валим, парень, — с этими словами он вытащил десятидолларовую купюру и сунул её Кэти.

Быстро чмокнув ее в щеку, он шепнул:

— Сдачи не надо. И помни: не я это начал.

Затем он повернулся к Майку:

— Ты, кажется, моей комплекции. Давай сюда свою куртку.

— Э, хорош, мужик, она же дорогая!

— Заткнись и бери мою. — Джон сбросил пиджак, протянул его Майку и надел свою шляпу ему на голову. — Ты уже натренировался корчить мою хромоту, так что изволь изобразить её по полной, когда будешь выходить через парадный.

Майк только одобрительно ухмыльнулся и кивнул, когда до него дошел замысел Джона.

Джон не удержался от смешка:

— Это моя территория, и они это прекрасно знают. Ещё и пивом им проставился, черт побери! А вот тебя они вполне могут поджидать за углом. А я рвану через служебный ход, как только ты переступишь порог.

— Почему бы нам обоим не свалить через заднюю дверь?

Джон ни за что на свете не хотел светиться рядом с Майком — ни у парадного входа, ни на задворках.

— Потому что там темный переулок, и нас могут поджидать именно там. Я рискну. А ты иди через главный вход.

— Спасибо, блин. Надеюсь, они примут меня за тебя.

— Нахлобучь шляпу пониже — сойдешь за меня. И документы твои во внутреннем кармане. Но я все же спрошу: на кой хрен тебе паспортина на сорокасемилетнего мужика? Я-то думал, ты подделываешь их под себя.

— Это для отца. Он только что откинулся с нар и хочет начать новую жизнь с чистыми документами. Чтобы ничто не связывало его с прошлым.

— Ладно, понял. Только передай ему: липовая бумажка не изменит того, кто ты есть на самом деле.

— Ага-ага, как скажешь, философ. Я пошел. — Он развернулся и направился к выходу.

Как только парень скрылся из виду, Джон махнул рукой Кэти и юркнул в заднюю дверь, ощущая спиной тяжелый, липкий взгляд Джека.

***

Детектив Дэвид Акселис сидел в своем новеньком, сверкающем под светом уличного фонаря «Додже» 1940 года выпуска. Автомобиль без опознавательных знаков давал ему полную свободу вести наблюдение, не выдавая в нем полицейского. Он припарковался прямо напротив «Грязного Дублинца», въедливо разглядывая всех, кто входил и выходил из паба.

Он прекрасно знал, что этот паб — излюбленное место одной из ирландских банд. В прошлом он уже начинал копать под «Клеверных» из Норт-Энда и их конкурентов из Саут-Энда, но политика, коррупция или всё вместе взятое вечно связывали ему руки, сокрушая любые попытки провести аресты. Не один коллега советовал ему не совать нос не в свое дело.

И вот он снова здесь, но на этот раз расклад изменился. У бостонской полиции появился новый шеф, вознамерившийся произвести фурор в обществе. Он во всеуслышание поклялся искоренить коррупцию во власти — в том числе и в самом полицейском управлении. Он даже нашел время лично побеседовать со всеми ключевыми офицерами, включая Акселиса. Вскоре после этого шеф поручил ему расследование серии дерзких дневных ограблений особняков, увенчавшихся кражами бесценных полотен и скульптур.

Поначалу Акселис взялся за это дело без особого энтузиазма. Несмотря на грозные речи шефа, детектив нутром чуял, что тот пляшет под дудку богатых и влиятельных господ — что, впрочем, не удивляло. И вот теперь ему поручили расследовать ненасильственную серию краж, затрагивающую исключительно денежных мешков, чье имущество наверняка было застраховано от и до. Однако, шеф особо подчеркивал: главная угроза — риск эскалации насилия. Первой мыслью Акселиса было то, что за преступлениями стоит искушенная банда грабителей, имеющая своего человека в высших кругах, отлично досконально знающего частные галереи Бостона. До него доходили слухи о волне арт-краж в Европе, якобы проведенными немцами и их военной машиной. Впрочем, это могла быть лишь дымовая завеса для международной синдиката, наживающейся на хаосе в Европе. И не исключено, что теперь их щупальца дотянулись и до Новой Англии.

Но недавний арест одного рецидивиста полностью изменил расклад. Бывалого зэка взяли с поличным при попытке сбыть картины богатому финансисту. Не желая загреметь на нары в бесчисленный раз, тот без зазрения совести сдал «Клеверных». С тех пор Аксель, как его все звали, раскопал любопытный факт: один из членов «Клевера» трудился профессором истории искусств в колледже Эдисон. Это показалось сначала любопытным совпадением, а затем переросло в уверенность возможности существования варианта. Кто бы мог подумать, что преподающий историю живописи профессор в свободное от лекций время практикует искусство кражи!

Аксель мгновенно подтянулся, увидав, как из паба вывалилась возбужденно жестикулирующая пятерка мужчин, держащих по бутылке пива в руках. «Странно», — подумал он. Можно было бы вызвать пару патрульных машин и сгрести всех за нарушение статьи 138 — распитие алкоголя в общественных местах. Но его куда больше интересовало, что за чертовщина тут творится.

Пока что они просто стояли и о чем-то спорили, причем разговор явно шел на повышенных тонах. К пиву они даже не прикасались.

«Добро переводят, ублюдки, — покачал он головой. — Я бы эти бутылки за минуту высушил».

Он сглотнул слюну, отчётливо представив, как терпкий, ледяной вкус пива обжигает горло. Прошло уже десять лет с тех пор, как он в последний прикладывался к бутылке, и, с тех пор, при виде пива жажда мучила его немилосердно. И все же прикоснуться к спиртному он бы не посмел больше ни за что на свете.

Каждый раз, когда он думал об алкоголе, в памяти всплывали события десятилетней давности, когда он был еще совсем зеленым детективом.

Все старшие офицеры тогда умыли руки и бросили его на съедение волкам — никому не хотелось связываться с мафией. Не имея иного выбора, кроме как подчиниться, Акселис отправился на Сицилию расследовать дело о торговле людьми и раскопал, что местная мафия наладила каналы переправки нелегалов из Азиатских стран в Соединенные Штаты.

Однажды вечером, перебрав лишнего, он привел в свой номер отеля местную красотку. Ночью произошло что-то, чего он никак не мог вспомнить. Когда он проснулся утром, она была мертва.

Один из бандитов ткнул пальцем в сторону паба. Что бы он ни сказал, это заставило остальных рассредоточиться, а троих — перебраться на противоположную сторону улицы.

Аксель сполз пониже на сиденье и надвинул шляпу на самые глаза, пока тип, тыкавший пальцем, шагал в сторону его машины. Но прежде, чем скрыться под полями шляпы, изображая спящего, он успел отлично разглядеть его рожу. Он узнал этого задиру: Маркус Келли из «Дикарей» Саут-Энда. Что он забыл в кабаке «Клеверных»? Может, их выставили за дверь, или они просто решили поиграть на нервах у местных, демонстративно выйдя с пивом?

Он слегка приподнял шляпу и увидал, что Келли вальяжно прислонился к близлежащему фонарному столбу, скрестив ноги; при этом из-под брюк блеснули гетры и белые носки, ярко вспыхивавшие в свете фонаря. Аксель быстро вырубил рацию, чтобы Келли не услышал треска, если придет вызов.

В зеркале заднего вида он разглядел еще пару типов, засевших на тротуаре: они потягивали пиво и явно кого-то поджидали. Наверняка кого-то конкретного. Двое других, оставшихся на стороне паба, исчезли из виду — скорее всего, завернули за угол здания.

Уличная сцена становилась все интереснее с каждой минутой. Но какое отношение всё это имеет к краже бесценных полотен? И имеет ли вообще...? Больше похоже на завязку кровавой разборки между бандами. Мешкать дальше было нельзя. Нужно срочно передать сигнал по рации, пока не началось побоище и кого-нибудь не убили.

В этот самый миг дверь паба распахнулась, и на улицу вышел сухощавый мужчина в слегка надвинутой на лоб шляпе. Он заметно прихрамывал. Это было верным знаком: Джон Роллинз, профессор искусств и член банды «Клевера». Аксель перевел взгляд на Келли: тот отрицательно качал головой, давая понять остальным не дергаться.

Если не Роллинза, то кого же они тогда поджидают?

Неожиданно вдали завыла сирена, и мгновение спустя перед пабом затормозила мигающая патрульная машина. Пусть с этим разбираются мундиры — что бы ни натворили эти типы. Светиться перед ними детектив не хотел. Он плавно тронулся с места и заметил, что Келли у фонаря уже не было. Он и остальные, без сомнения, успели врассыпную задать драпака.

ГЛАВА IV

Джон вышел к кафедре, чувствуя на себе внимательные взгляды студентов, следивших за его походкой, сегодня особенно сильно. Он расстегнул портфель, достал конспекты, мельком бросил взгляд на настенные часы и смущенно улыбнулся замершей в ожидании аудитории.

— Что ж, приступим, — начал он. — Сегодня мы переходим от импрессионизма к художественному направлению, известному как постимпрессионизм.

Он моргнул, пытаясь сосредоточиться на записях. Вчерашние события в пабе всё ещё не выходили у него из головы: от дерзкого появления «Дикарей» на чужой территории, до ствола, упертого Майком в спину Маркуса, и того, как самому Джону пришлось со всех ног удирать через заднюю дверь «Грязного Дублинца».

Он откашлялся.

— Постимпрессионизм возник в конце девятнадцатого века как ответ на ограниченность импрессионизма и привел к фундаментальному сдвигу в том, как художники стали работать с цветом, формой и изобразительными средствами. Постимпрессионисты опирались на наследие своих предшественников, но их не устраивала гонка за мимолетными впечатлениями, игрой света и атмосферы. Вместо этого они стремились передать через свои работы более глубокие эмоциональные и символические смыслы.

Джон глубоко вдохнул. Ему всегда требовалось несколько минут, чтобы переключиться из роли уличного дельца банды «Клеверных» в образ уважаемого преподавателя — по крайней мере, уважаемого в глазах собственных студентов.

— Итак, кто назовет мне имена главных представителей постимпрессионизма?

С первой парты мгновенно взвилась рука Линетт, буквально заслонив собой весь остальной класс. Джон попытался заглянуть за её плечо, но больше охотников отвечать не нашлось. Он кивнул и обреченно улыбнулся:

— Прошу, Линетт.

— О, это просто! Винсент ван Гог, Поль Сезанн, Поль Гоген...

— Давайте пока остановимся, — Джон поднял палец, прерывая её на полуслове. — Как абсолютно верно заметила Линетт, одной из ключевых фигур этого движения был Ван Гог. Если вам когда-нибудь посчастливится побывать в Амстердаме — хотя в наши дни это, увы, непросто, — обязательно посетите музей Тейлора. Вглядитесь в полотна Ван Гога. Обратите внимание на его энергичный, экспрессивный мазок. Он создает неповторимый визуальный язык, передающий его внутренний мир и переживания. Его смелая, неортодоксальная палитра добавила живописи новое измерение, вдохновившее целые поколения художников.

Линетт снова замахала рукой. По аудитории пронесся тихий стон, кто-то выразительно закатил глаза.

— Да, Линетт? Я что-то упустил?

— Нет, просто мне кажется, что эпитет «неортодоксальный» звучит как-то странно применительно к цвету.

Джон усмехнулся:

— Хорошо, а если скажем «нетрадиционный»?

Она пожала плечами и улыбнулась:

— Убедительнее.

— Вот чудилка! — выкрикнул кто-то с задних рядов. Студенты прыснули, а Джон задался вопросом, к чему это относилось — к подбору цвета или к самой Линетт. А может, и к тому, и к другому.

Впрочем, если выкрик предназначался девушке, отчасти выскочка был прав. Линетт и впрямь была той ещё штучкой с отдельным приветом. Для своего возраста она знала чересчур много и чересчур обо всем. Конечно, это можно было списать на банальную эрудицию, но о некоторых вещах невозможно узнать из книг — их нужно прожить. Судя по всему, за плечами у Линетт был весьма любопытный жизненный багаж. Её карие глаза всегда искрились цепким, сфокусированным вниманием. А ещё Джон приметил её каллиграфический почерк — деталь, которая не могла не заинтриговать его как мастера подделки документов.

— Благодарю, Линетт. Перейдем к Полю Сезанну, который задался целью вернуть живописи порядок и четкую структуру. Цитата: «Превратить импрессионизм во что-то прочное и долговечное, подобное искусству в музеях». Почти дословно его слова. Он сделал упор на базовые геометрические формы и тем самым заложил фундамент для будущего кубизма. Что мне кажется особенно любопытным, так это его эксперименты с множественностью точек зрения в рамках одной композиции. Это бросило вызов традиционным представлениям о перспективе и глубине.

Джон перешел к Жоржу Сёра и его технике пуантилизма — созданию картин из мелких цветовых точек; затем коснулся Поля Гогена, насыщавшего экзотические полотна символизмом и мистикой, и Анри Руссо с его фантасмагоричными, похожими на сны джунглями.

Под конец лекции в аудиторию юркнула секретарша кафедры и передала Джону сложенную записку.

— Спасибо, Мардж, — кивнул он вслед быстро удалившейся женщине. Когда дверь закрылась, он повернулся к классу:

— Вам, студенты, повезло находиться здесь — не только для того, чтобы слушать мою болтовню, но и ради возможности заглянуть в мир, о котором большинство наших сограждан даже не задумываются... Хотя, так или иначе, их жизнь подпитана работами этих бунтарей, раздвинувших границы искусства. Их влияние проникает повсюду: в рекламу, кинематограф, художественную литературу, во все культурные слои нашего общества.

Он поднял записку над головой:

— А теперь мне надлежит разгадать тайну этого послания и узнать, как оно связано с нашей артистической вселенной. Занятие окончено.

Студенты со смехом поднялись с мест и шумной ватагой направились к выходу.

Джон развернул листок. Джордж Уилкинс, заведующий кафедрой, просил зайти к нему. С чего бы это? В голове невольно всплыли предупреждения брата Пола и слова Маркуса из «Дикарей». Расследование серии арт-краж набирало обороты, и, по слухам, за дело взялся дотошный детектив, которого не купишь ни за какие деньги. Оставалось надеяться, что этот ищейка ещё не успел побеседовать с Уилкинсом.

— Профессор! — окликнула его Линетт.

— Дай угадаю: у тебя снова вопрос? — вздохнул он.

— А то! Я единственный ребенок в семье, так что привыкла быть в центре внимания.

Джон улыбнулся и покачал головой:

— Извини, но сначала мне нужно разобраться с одним делом. Загляни ко мне в кабинет на этой неделе.

— Договорились! — сияя, откликнулась она.

Джон шагал по коридору к кабинету заведующего с нехорошим предчувствием.

Мардж за столом в приемной тут же сняла трубку, едва увидев его:

— Профессор Роллинз к вам.

Джон любил уважительное обращение, хотя в глубине души сомневался, что достоин этого титула. И уж тем более не был уверен, что проносит его хотя бы еще пять минут.

— Проходите, мистер Уилкинс ожидает.

Взявшись за дверную ручку, Джон помедлил, лихорадочно соображая, что отвечать, если Уилкинс заговорит об ограблениях. Защищаться было нечем, кроме банального отрицания, хотя прямо его пока никто и не обвинял.

Шестидесятилетний Уилкинс с аккуратной седеющей шевелюрой поднялся из-за стола. На нем был твидовый пиджак, и Джон мысленно похвалил себя за то, что надел сегодня вельветовый пиджак, а не старый шерстяной свитер, в котором обычно ходил в бытность ассистентом.

— Добрый день, сэр. Вы меня вызывали? —спросил Джон.

Уилкинс указал на стул с прямой спиной:

— Присаживайся, Джон.

Джон сел, но остался сидеть напряженно, подавшись вперед. Уилкинс подался назад, нахмурился, погладил усы и прокашлялся:

— Дело немного деликатное, Джон...

— Если это касается искусства...

Уилкинс перебил его:

— Нет-нет, к твоей преподавательской работе никаких претензий, Джон! Ни в коем случае. Я более чем доволен. Дело... сугубо личное. Понимаешь, я улетаю на конференцию в Калифорнию. Меня не будет неделю. И я хотел попросить тебя о любезности: не мог бы ты пожить в моем доме, покормить и выгулять моих собак? Я бы не стал беспокоить, но моя горничная уехала на месяц к родственникам в Колумбию.

— Оу... Ну... — Джон нервно ухмыльнулся. — Не ожидал. Но... почему бы и нет? Я с радостью.

Уилкинс просветлел и откинулся на спинку кресла:

— О, это просто замечательно! Я твой должник. Но должен предупредить еще кое о чем, прежде чем ты окончательно согласишься. Не знаю, слышал ли ты, но по городу прокатилась волна дерзких краж картин из частных коллекций. Мое собрание, конечно, не претендует на шедевры мирового уровня, но знать об этом ты обязан.

— Да, я что-то слышал об этом, — отозвался Джон, прекрасно зная, что профессор скромничает. Год назад он был у него на обеде и помнил солидную коллекцию, включавшую оригиналы Сезанна, Гойи и Пикассо.

— Насколько я понял, все ограбления происходили, когда хозяева отлучались. Поэтому в мое отсутствие в доме днем будет работать плотник — кое-что нужно подремонтировать. А тебя, если договор остается в силе, я попросил бы оставаться в доме по вечерам и ночевать. Всего на одну неделю, разумеется.

— Без проблем, я присмотрю за домом.

— Ты не представляешь, какое у меня свалилось с плеч бремя, Джон! — Уилкинс хлопнул ладонью по столу, давая понять, что разговор окончен.

«А ты не представляешь, какой груз снял с меня», — подумал Джон с улыбкой.

Какая ирония, размышлял он, покидая кабинет. Каким-то образом ему никак не удавалось вырваться из этих особняков с галереями. Но в одном он был уверен абсолютно: коллекцию Уилкинса он от своих парней из «Клевера» убережет. К этим картинам он и пальцем не прикоснется.

***

Шел шестой день его жизни в роскоши. Последняя ночь в доме. Джон откинулся на мягкое кожаное кресло в курительной комнате Уилкинса, слушая городские новости по радио. Это была уютная, темная комната с махагоновыми панелями на стенах, глубокими диванами и большим полотном с изображением парусника, бьющегося со стихией в штормящем море под мрачным небом. Джон вдруг осознал, что из-за своей двойной жизни — профессора и сына мафиозного босса — он почти никогда вот так просто не сидел у приемника.

И то, что он слышал, его поражало. Из-за войны мир менялся на глазах. Текстильные фабрики на Юге перепрофилировались в снарядные заводы, а автогиганты вместо легковушек штамповали боевую авиацию.

Более того: из-за массовой мобилизации и призыва на военных предприятиях встали к станкам женщины. Некоторые из них освоили чисто мужские профессии — вроде сварочных работ.

Уму непостижимо! Джон невольно задался вопросом: многие ли из этих женщин захотят добровольно вернуться к кухонным плитам после войны? Он только что вернулся с прогулки, перекусив гамбургером и выпив пива в барчике «Оук Лонг» на Копли-сквер. И только сейчас до него дошло, что и бармен, и официантка, и даже повар там были женщинами. Женщина за барной стойкой — такого он еще не видывал.

Особняк Уилкинса представлял собой классический бостонский коричневый особняк викторианской эпохи в престижном районе Бэк-Бэй. Семья профессора владела им уже в третьем поколении. Джон ловил себя на мысли, что будет скучать по этому месту и этому укладу жизни. И больше никаких иллюзий, будто он богатый молодой бостонец.

Пару дней назад Кэти провела с ним здесь ночь, но, на удивление, роскошная обстановка, просторные залы с высоченными потолками и стены, увешанные картинами известных и не очень мастеров, не произвели на нее никакого впечатления. Она лишь заявляла, что в доме гуляют сквозняки, пахнет сыростью, и вообще место больше похоже на музей, чем на жилье.

Джон чувствовал, что их и без того нестабильные отношения окончательно угасают. Кэти казалась рассеянной, словно витала где-то далеко, и он подозревал, что у нее появился кто-то другой.

Каждое утро, едва приходил плотник — обычно ровно к восьми, — Джон отправлялся на трамвае в свою съемную квартиру-студию, где час-другой работал над собственными картинами. В дни, когда у него не было лекций в колледже, он занимался подделкой документов для дельцов из «Клевера», запускавших очередную аферу, рассчитанную на доверчивых богатеев. Джон не вникал в детали и не хотел знать подробности: чем меньше знаешь, тем крепче спишь.

Единственной головной болью оставался Тедди. Поскольку младший брат служил курьером, Джону приходилось передавать фальшивки через него. Но после того, как Тедди сдал его Майку, Джон потерял к нему часть доверия.

Война уже унесла жизни по меньшей мере дюжины членов «Клеверных», но еще около пятидесяти человек оставались в строю. И семейство Роллинзов занимало в этой иерархии ключевое место.

Отец Джона, Райан Роллинз, унаследовал власть от своего отца Роуэна. Джон, его братья, дяди и кузены составляли костяк ирландского синдиката. Для прикрытия многие из них числились в семейном бизнесе по лесозаготовкам и плотницким работам.

Были и примкнувшие элементы: от купленных копов до таких типажей, как Майк.

Часто Джон даже не знал их в лицо, если не пересекался по работе напрямую. К примеру, плотник, работавший в доме Уилкинса — острый на язык старик по имени Энди — подрабатывал в семейной фирме Роллинзов.

В последнее утро Джон проснулся от резкого звонка в дверь в семь тридцать. Он недовольно простонал: в планах было сладко поспать и не спеша позавтракать, ожидая Энди, который сегодня должен был прийти только к десяти, чтобы закончить работу по покрытию лаком дубовых карнизов.

Джон, полусонный, поплелся открывать, думая, что плотник передумал и приперся раньше. Однако через переговорную трубку ему сообщили, что доставлена посылка для плотника. Это показалось странным: у Энди был собственный грузовичок, да и работы оставалось всего ничего.

Джон спустился к калитке, у которой тарахтел на холостом ходу грузовичок.

Мужчина в комбинезоне и восьмиклинке что-то перекладывал в кузове, стоя к нему спиной и бурча себе под нос.

Джон отпер калитку и прихрамывая пошел к нему. Внезапно его обдало ледяной тревогой. Что-то было не так. Из кузова донеслось глухое мычание. Джон заглянул через борт и опешил: в кузове лежал связанный Майк с заткнутым ртом и запекшейся кровью на лице.

— Попался, кореш!

Джона мгновенно обступили трое типов в комбинезонах и масках. Высокий верзила толкнул его к крепышу, и тот без прелюдий нанес три жестоких удара под дых. Джон согнулся пополам, хватая ртом воздух, и тут же получил апперкот в челюсть от третьего. Он рухнул навзничь на асфальт, больно ударившись затылком.

Находясь в полубессознательном состоянии, он почувствовал, как его грубо приподнимают за отворот и наотмашь бьют кастетом в скулу. Свет в глазах окончательно погас.

***

Джон закашлялся, приходя в себя от ледяной воды, всплеснутой ему в лицо.

Проморгавшись, он увидел склонившегося над ним Энди.

— Я думал, ты придешь позже... — пробормотал Джон.

— Уж куда позже! Тебя разукрасили на славу, Джон. Я уже вызвал копов, они едут.

Приподнявшись на локтях, Джон огляделся и понял, что находится внутри дома. Как он здесь оказался? Голова раскалывалась, будто в черепе перекатывались булыжники. Челюсть ныла, а один глаз заплыл так, что едва открывался.

— Что произошло?

— Ты мне скажи! Я нашел тебя здесь, а весь дом перевернут вверх дном!

— Что?! — Джон с корчами поднялся и увидел, что находится в библиотеке. Стены были голыми: картины сорваны, многие полотна валялись прямо на полу, но далеко не все.

— Зачем ты отпер заднюю калитку, Джон? Ты же знаешь про ограбления!

— Да, Энди... Я знаю про них абсолютно всё.

— О... Ну да, — плотник поморщился. — Забыл. Совсем из головы вылетело.

В дверь начали громко стучать, и Энди пошел открывать. В холл вошли двое патрульных, осторожно озираясь, а за ними — тип в гражданском костюме. Патрульные начали расспрашивать Энди, а человек в костюме уставился на Джона. Тяжесть его взгляда не предвещала ничего хорошего.

Мужчина лет сорока пяти, крепкого сложения, с широкой грудью и перебитым носом, сросшимся наискось — явный боксер в прошлом.

Он подошел к Джону и предъявил жетон:

— Детектив Дэвид Акселис. Я не ошибаюсь, вы Джон Роллинз?

— Это я.

— Что с вами стряслось? Подельники решили вас кинуть и оставили отдуваться за всех?

Джон осторожно коснулся наливающейся свинцом скулы и поморщился. Голова трещала, перед глазами всё плыло, а тут еще этот допрос.

— Я понятия не имею, о чем вы.

— Тогда начнем с самого начала. Что вы делаете в этом доме?

Джон выдавил подобие улыбки — железобетонное алиби у него имелось.

— Присматриваю за домом. Спросите у плотника, он подтвердит. Профессор Уилкинс возвращается сегодня днем.

— Присматриваете, значит? И при этом сами впустили грабителей, а они вас немного разукрасили для достоверности?

— Я отпер калитку, потому что они сказали, что это была доставка.

— И кто же это был?

— Они были в масках, но я уверен — это «Дикари» из Саут-Энда.

— Слыхал о таких. Еще одна ирландская банда. Как и ваши «Клеверные».

— Это всё слухи. Мы просто дружная компания родственников и друзей, которые иногда собираются вместе.

— Ага, собираются обстряпать очередное дело. Слушайте, Роллинз, если они были в масках, с чего вы взяли, что это «Дикари»?

Джон зажмурился от резкой боли в затылке. В памяти всплыл главный наказ отца: когда прижимают копы — держи язык за зубами.

Один из патрульных подошел и подозвал Акселиса. Они обменялись парой фраз, после чего детектив вернулся с ядовитой ухмылкой:

— А ведь вы, кажется, не соврали, Роллинз. У задней калитки и в самом деле нашлась «доставка». В кустах за домом лежит связанный тип с заткнутым ртом. Выглядит — краше в гроб кладут.

Джон едва воспринимал слова детектива. Комната плыла перед глазами, ноги подгинались. К горлу подступила тошнота; он упал на четвереньки и его жестко вывернуло.

Судорожно хватая ртом воздух и пытаясь удержаться в этом положении, Джон вдруг похолодел: прямо перед ним лежал кожаный футляр с инструментами для подделки документов. Детектив его еще не заметил, но как только они начнут обыскивать помещение в поисках улик, он станет первой же находкой.