Сжечь нельзя помиловать

Глава первая. Где мои пирожки?

Дворец короля Балдвина IV стоял на холме, и холм этот был единственным во всем Вельдене, что стояло ровно. Все остальное в королевстве кренилось. Дороги — в ухабы, налоги — в сторону казны, крыши домов — в сторону улиц, заборы — в сторону соседей. Даже река Вельда, которая текла через всю столицу, уже двести лет как изменила русло и текла теперь через огороды бедняков, потому что бедняки не могли позволить себе дамбу, а богатым не было до этого никакого дела. Королевство медленно, но верно сползало в сторону моря, и никто не знал, что с этим делать.

Дворец, однако, на первый взгляд стоял ровно. Его построили гномы триста лет назад, по заказу короля Эдварда I, деда нынешнего монарха. Они построили его всего за год, но так и не получили обещанную плату. Казна тогда была пуста, как, впрочем, и сейчас. Гномы ушли, прокляв дворец, короля и все королевство. Проклятие проявилось не сразу. Сначала оно казалось мелочью: во дворце всегда было холодно, факелы гасли от малейшего сквозняка, а пирожки — почему-то именно пирожки — остывали за минуту, даже если их только что вынули из печи.

В то утро — серое, промозглое, типичное для конца осени — повар Ганс стоял на кухне и месил тесто. На вид ему было около сорока семи лет. На дворцовой кухне мужчина работал уже двадцать три года — с тех пор, как его отец, тоже повар, привел его сюда и сказал: «Такова наша участь. Мы кормим и не перечим». Через год отец скончался, и Ганс так и остался при дворе, так как ничего другого в своей жизни он не умел. Ростом он был невысокий — ниже среднего. Не толстый, скорее плотный, сбитый, как мешок с мукой. Плечи широкие, руки длинные, ладони большие. Весь какой-то квадратный. Как будто его вырезали из дерева топором, а потом забыли отшлифовать. Круглое мягкое лицо с двумя подбородками, красные щеки от жара печи, мелкие морщинки у глаз.

Ганс месил тесто и думал о том, что сегодня произойдет что-то нехорошее. Предчувствие редко подводило его. Еще и тесто сегодня, как назло, было не такое, как обычно. Оно липло к пальцам, не хотело раскатываться, рвалось в самых неожиданных местах. Как будто тоже чувствовало.

— Ганс, — раздался тихий голос у него за спиной.

Мужчина вздрогнул от неожиданности и обернулся. Советник Оттон стоял в дверях кухни, как тень, сошедшая с каменных стен. Худой, бледный, в черном камзоле, с длинными пальцами, которые он держал у пояса, и узкими глазами-щелками, смотревшими не на повара, а куда-то мимо, на липкое тесто, на нож, лежащий на столе. Как будто проверял, все ли готово к подаче на королевский стол.

— Господин советник, — сказал Ганс, кланяясь. Тесто прилипло к его пальцам, и он неловко попытался стряхнуть его, но безуспешно.

— Пирожки готовы? — спросил Оттон. Его голос звучал сухо, безжизненно, и походил на треск старых веток.

— Почти, — ответил повар.

— Почти — это не готово.

— Почти — это почти готово, господин советник.

Оттон пронзительно посмотрел на повара, отчего Ганс почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Слушай меня внимательно, — сказал Оттон. Голос был тихим, но в нем была сталь. — Сегодня особенный день. Сегодня король должен получить свои пирожки вовремя.

— Его Величество всегда получает свои любимые пирожки вовремя, — заметил Ганс.

— Сегодня они должны быть особенно хороши. Король должен съесть их все, до последней крошки.

Ганс поднял брови. За годы службы во дворце он научился читать настроение советника по тому, как тот дергает левый уголок рта. Сейчас уголок сильно подрагивал. Как будто Оттон пытался улыбнуться, но не мог. Советник сильно нервничал.

— Я Вас не понимаю.

— Просто постарайся сегодня, — раздраженно бросил советник. — В твоих же интересах сделать все, как я сказал.

Оттон вышел. Ганс проводил его непонимающим взглядом, взглянул на пирожки. Затем на нож, которым резал капусту. Потом тяжело вздохнул и продолжил возиться с сопротивляющимся тестом.

Советник Оттон не спеша шел по коридору дворца. Каменные стены, факелы, ковры были знакомы до тошноты. Он знал здесь каждый угол, каждую трещину, каждую сквозную дырку в полу, куда однажды провалился посол соседнего королевства. Посол выжил, но сломал ногу. Отношения с соседним королевством тогда сильно испортились. С тех пор послов в Вельден не присылали. Присылали только письма, но их Оттон сжигал не читая.

Но сейчас все его мысли были заняты не послами и сломанными конечностями, а кое-чем посерьезнее. Уже трижды Оттон пытался убить короля. Первый раз был три месяца назад. Советник приказал своему слуге подсыпать яд в вино. Он купил его у аптекаря, который клялся, что это «самое надежное средство». Аптекарь взял три золотых и исчез из города на следующий день. Оттон не удивился. Он привык, что в Вельдене все исчезает: деньги, люди, надежды.

Король выпил вино с большим удовольствием, затем смачно причмокнул и попросил добавки. Ошарашенный советник налил еще. Так продолжалось до тех пор, пока бутылка не опустела.

— Хорошее вино, — осоловело сказал король. — Ты где его берешь?

— В подвале, ваше величество.

— Молодец, — одобрительно кивнул Балдвин и шаткой походкой направился в свои покои.

Оттон просидел рядом всю ночь, ожидая, что король умрет. Но Балдвин не умер. Утром он проснулся, зевнул и как ни в чем не бывало сказал:

— Оттон, а где мои пирожки?

Советник тихо заскулил и потащился на кухню, сыпля проклятия.

Второй раз был два месяца назад. Оттон подсыпал яд в тесто. Советник лично выбрал несколько самых румяных и ароматных пирожков, положил их на тарелку, поставил на поднос и отнес королю.

Едва Балдвин поднес его ко рту, как в тронный зал вбежал толстый, серый кот, с усами как у генерала, прыгнул на стол, выхватил пирожок из руки короля и в несколько укусов съел его до последней крошки.

Оттон и король замерли от изумления.

— Герцог! — возмущенно воскликнул Балдвин. — Как ты смеешь! Это был мой пирожок!

Кот облизнулся и непонимающе уставился на короля. Будучи всеобщим любимцем, он не боялся ни знати, ни дворцовых слуг. Он вообще никого не боялся. Разве что мышей.

Оттон ждал. Час, два, три. Кот не умирал. Животное мирно спало на троне, свернувшись клубком, и тихонько мурлыкал от удовольствия. Яд снова не подействовал, и советник не понимал почему. Может, кот был волшебный, а может, яд был плохой.

Король с тех пор и вовсе стал считать, что кот его реинкарнированная тетушка. Королева Берта была очень толстой, ворчливой и умерла от обжорства. Кот тоже был упитанным, наглым и ел все, что видел. Сходство было поразительное. Оттон как-то раз пытался доказать, что кот — просто кот, отчего Балдвин обиделся на три дня. Решив про себя, что с душевно больными лучше не спорить, советник извинился, и тут же был прощен, а кот получил титул герцога.

Третья попытка отравления была месяц назад. Советник приказал слуге подсыпать яд в воду. На этот раз он не использовал ни вино, ни пирожки. Только простую воду — воду, которую король пил каждый день после обеда. Слуга подсыпал яд в воду, размешал и подал королю. Балдвин выпил, закашлялся, схватился за горло и упал. Началась паника. Десятки слуг окружили Балдвина, пытаясь оказать необходимую помощь. Оттон уже внутри начал ликовать. Он представлял, как все будет: король умирает, он становится регентом, потом и королем. Народ плачет, кот исчезает. Все хорошо.

Но вдруг король сел, посмотрел на советника и сказал:

— Оттон, ты знаешь, чего мне не хватает?

— Чего, Ваше Величество?

— Пирожков с капустой.

С тех пор Балдвин требовал пирожки каждое утро. Ровно в шесть. Как будто отрава что-то переключила у него в голове. Советник выглядел уставшим и измотанным. Он устал от короля, который никак не умирал, устал от кота, который получил статус члена королевской семьи, от Ганса, который каждое утро дрожал над тестом. Но больше всего он устал от самого себя. От ощущения никчемности и безысходности.

Оттон вошел в тронный зал.

Король Балдвин IV сидел на троне, подперев рукой пухлую свисающую щеку. Трон был большой, резной, с позолотой, как и полагается королевскому трону.

Король был толстый, с маленькими глазками-пуговицами, которые смотрели в разные стороны. Левый глаз смотрел на советника. Лицо его напоминало подушку, слишком долго служившую хозяину: мягкое, обвисшее, с мешками под глазами, в которых прятались тени. Нос, когда-то орлиный, теперь походил на печеную картофелину. Седые волосы торчали в стороны, точно хотели покинуть голову. Мантия выцвела до серо-розового, горностай облез, а бархатные туфли, бурые от времени, он не снимал даже во сне.

На коленях у короля сидел кот Герцог. Серый упитанный котяра, смотревший на всех с презрением, а иногда со снисходительностью.

— Оттон, — воскликнул Балдвин, едва фигура советника появилась в зале. — Где мои пирожки?

— Готовятся, ваше величество, — стараясь скрыть раздражение, ответил советник.

— Слишком долго!

— Это кропотливый процесс, Ваше Величество. Пирожки нельзя сделать мгновенно.

— Можно, — возразил король. — Я видел во сне. Мгновенные пирожки. Открываешь коробку, а там пирожки.

— Это был сон, ваше величество.

— Сны — это тоже реальность, Оттон. Просто другая.

Оттон тяжело вздохнул, но решил не спорить. Спорить с королем было бессмысленно. Балдвин мог спорить о чем угодно, с кем угодно и всегда выигрывал, потому что он был королем, а в Вельдене король всегда прав.

— Ваше Величество, — сказал Оттон, — я хотел поговорить с вами о делах.

— О каких делах?

— О государственных.

— Ах, о государственных, — король вздохнул. — Скучно. Давай лучше о пирожках.

— Пирожки — это... тоже важно, — осторожно сказал Оттон. — Но есть вопрос поважнее.

— Поважнее пирожков? — Балдвин нахмурился. — Что может быть поважнее пирожков?

— Ваше здоровье, ваше величество.

Король удивленно посмотрел на советника. Правый глаз остановился на Оттоне. Левый продолжал блуждать, будто не мог определиться, на чем стоит сфокусироваться.

— Мое здоровье? — переспросил Балдвин. — А что с ним?

— Вы... неважно себя чувствуете, ваше величество.

— Я чувствую себя прекрасно.

— Вы кашляете, ваше величество.

— Я кашляю, потому что дышу. Это нормально.

— Вы устаете, ваше величество.

— Я устаю, потому что правлю.

— Вы... — Оттон запнулся. — Вы дали титул коту.

Король посмотрел на кота. Тот лениво повернул голову и приоткрыл один глаз. Между ними пробежала искра понимания, доступная только истинным кошатникам.

— Герцог — не просто кот, — сказал король. — Герцог — это Герцог.

— Я знаю, ваше величество. Но...

— Ты хочешь сказать, что я безумен, Оттон?

Советник осекся на полуслове. Это был опасный момент. Если он скажет «да» — его могут казнить. Если скажет «нет» — король не поверит, потому что король, несмотря на причуды, все же был не так глуп, как казалось на первый взгляд.

— Я хочу сказать, — медленно произнес Оттон, — что вам нужен отдых. Настоящий отдых. Лекари говорят...

— Лекари ничего не говорят, — ударил кулаком Балдвин. — Лекари боятся меня. Они приходят, щупают пульс, бормочут что-то и уходят. Один из них сказал, что у меня «старческая немощь». Я выгнал его. Старческая немощь, — хмыкнул король. — Мне пятьдесят два!

Оттон не стал напоминать, что королю шестьдесят семь. Это была одна из тех вещей, о которых в Вельдене не говорили вслух. Как о налогах или войне с ведьмами.

— Лекари говорят, — продолжил Оттон, — что ваше состояние... необычное.

— Необычное? — король заинтересовался. — В каком смысле?

— В том смысле, что обычные средства не помогают.

— Обычные средства, — фыркнул король. — Обычные средства — это отвар из коры дуба и молитва. Я пробовал. Не помогает. А знаешь, что действительно помогает?

— Что, Ваше Величество?

— Пирожки! Когда я ем пирожки, мне становится лучше, — блаженно улыбнулся Балдвин.

— Это... интересная теория, ваше величество.

— Это не теория. Это факт. Я проверил трижды.

Советник вздохнул. Он понял, что разговор идет не туда. Король вообще был личностью непредсказуемой.

— Ваше величество, — сказал он, — есть один верный способ.

— Какой?

— Ведьма.

Король испуганно икнул. Кот Герцог недовольно спрыгнул, и, подняв трубой пушистый хвост, гордо удалился.

— Ты хочешь, чтобы я позвал ведьму?

— Да, ваше величество.

— Ты хочешь, чтобы она меня прокляла?! — воскликнул Балдвин.

— Я хочу, чтобы она вылечила Вас, Ваше Величество.

— Ведьмы не лечат, Оттон, они проклинают. Мы веками боролись с их магией, истребляли их, и теперь ты думаешь, что они станут мне помогать?

— Я умею быть убедительным.

Балдвин задумался. Он думал долго, почти минуту. Для короля это была вечность.

— А где мы найдем ведьму? — наконец спросил он. — Они же давно вымерли.

— Есть одна. В Старом лесу, — сказал советник.

— В Старом лесу? Там же волки.

— Там одна ведьма и один волк, ваше величество. И, насколько я знаю, волк не опасен.

— Волки всегда опасны.

— Этот волк... особенный, ваше величество.

— Особенный? — удивился король. — Как Герцог?

— Нет, ваше величество. Герцог — это Герцог. А тот живет с ведьмой. По слухам, она обучает его всяким штукам.

— Ученый волк, — король покачал головой. — Что дальше? Трудолюбивый кот?

— Ваше Величество, — сказал Оттон, — позвольте мне послать за ведьмой. Я знаю надежного человека. Охотника. Лучшего в Ордене.

— Охотника? Ты хочешь послать охотника за ведьмой?

— Да, ваше величество.

— Охотника, который убивает ведьм?

— Он не убьет ее, ваше величество. Он приведет ее живой.

— А если он ее убьет?

— Тогда мы найдем другую.

Балдвин задумался снова. Потом махнул рукой.

— Ладно. Делай что хочешь. Но если ведьма меня проклянет, я велю казнить тебя.

— Уверяю, никто не проклянет Вас, Ваше Величество.

— Хорошо, — король кивнул. — А теперь иди и скажи Гансу, чтобы поторопился с пирожками.

Оттон поклонился и вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза.

«Все идет по плану, — подумал советник. — Ведьма приедет. Она будет лечить короля, и ненароком его убьет. Не специально, так сложатся обстоятельства. Ведьмы всегда что-то портят. Это их природа. К тому же, казнь очередной колдуньи никого не удивит, а я смогу выйти из этой истории с незапятнанной репутацией».

Он открыл глаза и улыбнулся. Наверное, впервые за три месяца.

Глава вторая. Лучший охотник королевства.

Ансельм сидел в таверне «Пьяный вепрь» и пил воду. Это было странно. Все в таверне пили эль. Как и полагается в подобных заведениях, люди смеялись, кричали, играли в кости и рассказывали истории о ведьмах, которых они «почти поймали». Ансельм был охотником. Лучшим в Ордене. Что для него не было комплиментом.

Орден Охотников когда-то был грозной силой. Двести лет назад, когда ведьмы действительно правили землей, охотники были героями. Они сражались с настоящими ведьмами — сильными, опасными, жестокими. Они спасали людей. Теперь все было иначе.

Настоящие ведьмы кончились давно. Остались либо сумасшедшие старухи, которые варили травы и бормотали заклинания, не влиявшие абсолютно ни на что, либо полные бездари, которые называли себя ведьмами, потому что это было модно. Охотники ловили их, сжигали и получали награду. Награда была небольшой, но достаточной, чтобы пить эль.

Ансельм вступил в Орден десять лет назад. Ему тогда было семнадцать лет. Он был полон ненависти. Он хотел убивать ведьм, хотел мстить.

Отец умер, когда Ансельму было двенадцать. Умер не от болезни, не от старости, не от несчастного случая. Он умер от проклятия. Ведьма пришла к их дому, потребовала еду, отец отказал. Ведьма прокляла его. Он умирал три дня в страшных мучениях, крича от боли и моля о смерти. Ансельм сидел рядом и держал его за руку, но не мог ничего сделать. Он был всего лишь ребенком.

С тех пор мужчина ненавидел ведьм. Он лично казнил тридцать женщин. Тридцать ведьм за десять лет.

Но год назад произошло то, что навсегда перевернуло его сознание. Это было в маленькой деревушке на берегу реки. Он пришел за очередной ведьмой в маленькую полуразрушенную хижину. Дверь открыла молодая женщина с маленьким мальчиком на руках. Ее обвинили в колдовстве. Женщина не отрицала, не сопротивлялась. Все чего она просила, это пощадить ребенка. Ее убили на заднем дворе.

Позже Ансельм узнал, что женщина вовсе не умела колдовать. Она была обычной травницей, которая лечила людей. Мальчик умер спустя несколько дней от лихорадки.

Тогда охотник осознал, что все женщины, которых он убил, были невиновны. Они не были ведьмами. Они были женщинами, которые знали слишком много о травах. Но ни одна из них не умела проклинать или убить человека словом.

Настоящая ведьма, та, что убила его отца, осталась в прошлом. Она, скорее всего, умерла от старости. Или ее убили другие охотники. Несмотря на это, Ансельм продолжал охотиться. Он просто не умел ничего другого. Он не знал, как жить по-другому.

Дверь открылась, и в таверну вошел мальчик лет четырнадцати, в форме Ордена, с конвертом в руке. Посыльный. Он огляделся и, заметив Ансельма, направился к нему.

— Господин Ансельм?

— Да.

— Вам письмо от советника Оттона.

Мужчина сунул посыльному два медяка и вскрыл конверт.

«Охотнику Ансельму. Приказом совета королевства вы направляетесь в Старый лес. Ваша задача — найти ведьму, известную как Ирма, и доставить ее во дворец. Живую и невредимую. Срок исполнения десять дней. Приступить немедленно. Советник Оттон».

Ансельм перечитал письмо три раза, затем сложил его и убрал в карман.

Интересно, зачем советнику понадобилась ведьма, да еще и живая? Неужели что-то случилось с королем? Или со всем королевством? Столько вопросов. Ансельм не знал на них ответов. И не хотел знать. Он знал одно: приказ есть приказ. Он охотник. Его задача — выполнять приказы.

Заплатив за воду, Ансельм вышел из таверны. На улице было холодно. Ветер дул с такой силой, что кроны деревьев клонились почти к самой земле. Ансельм поднял воротник и отправился к штабу Ордена. В голове пронеслось: «Почему именно я?»

В Ордене было двадцать охотников. Любой из них мог выполнить это задание. Но послали его. Лучшего. Значит, Оттон хотел, чтобы ведьму непременно нашли.

Ансельм не знал, что в ней особенного, но что-то определенно было.

***

Штаб-квартира Ордена Охотников находилась в Вельдгарде, на улице Кривой, в доме, который когда-то был особняком, потом — складом, потом — борделем, а когда бордель разорился, снова стал особняком. Орден въехал сюда двести лет назад и с тех пор ничего не менял. Даже вывеску. Надпись на ней гласила: «Дом Утех госпожи Лидии». И только в самом низу, на стене, кто-то неумело приписал углем: «Орден Охотников. Стучать громче. Все спят».

Ансельм остановился перед дверью и посмотрел на вывеску. Он видел ее тысячу раз, и каждый раз она жутко раздражала его. Почему — он объяснить не мог. Может, потому что в слове «стучать» было три ошибки, или потому что «все спят» было правдой.

Он толкнул дверь и вошел. Та встретила его приветственным скрипом. Внутри пахло элем, потом и разочарованием. Этот запах Ансельм знал с первого дня. Он не менялся. Как и все остальное.

Первый этаж был общим залом. Столы, скамьи, очаг, барная стойка. За стойкой стоял Матиас — бывший охотник, который потерял руку в схватке с «ведьмой» (на самом деле с разъяренной торговкой рыбой), а теперь разливал эль. Это был толстый, лысый и абсолютно счастливый мужчина. Он не убивал ведьм уже двенадцать лет. Это была лучшая часть его жизни.

За столами сидели охотники. Ансельм посмотрел на них и почувствовал знакомое раздражение.

Бернард — толстый, краснолицый, вечно держащий кружку с выпивкой в руке. Когда-то он был лучшим следопытом Ордена. Теперь он был лучшим собутыльником. Он всегда рассказывал одну и ту же историю о том, как «почти поймал ведьму в прошлом году». Ведьма оказалась козой. Коза убежала, а Бернард до сих пор считал, что это была «хитрая ведьма».

Гуго — худой, желтый, с трясущимися руками. Он пил, потому что не мог спать. Он не мог спать, потому что видел лица. Лица ведьм, которых он сжег. Двадцать? Тридцать? Он не считал. Ансельм считал. У Гуго было двадцать три. Он никогда об этом не говорил, но иногда, пьяный, он плакал. Никто не обращал на это внимания. Все привыкли.

Лотарь — молодой, двадцать лет, с наивными глазами и мечом, который он ни разу не использовал. Он вступил в Орден полгода назад, потому что хотел «защищать людей». Он еще не знал, каково это, и был полон энтузиазма. Ансельм смотрел на него и думал: «Еще год, может, два. И ты станешь как мы».

Были и другие. Старики, калеки, пьяницы. Те, кто не ушел, потому что некуда, или потому что привык. Были и те, кто пил, потому что трезвым было слишком больно.

Ансельм прошел мимо них. Никто не поднял головы и не сказал «здравствуй». Ансельм не обиделся. Это было в порядке вещей. Он тоже никому не говорил «здравствуй».

Мужчина подошел к стойке. Матиас посмотрел на него и улыбнулся.

— Привет, Ансельм, — сказал Матиас. — Воды?

— Да.

Матиас налил воду. Ансельм сделал глоток.

— Слышал, тебе приказ пришел, — сказал Матиас. — Ведьма в Старом лесу?

— Да.

— Настоящая?

— Не знаю, — пожал плечами Ансельм.

Матиас хмыкнул.

— Настоящая, — кивнул он. — Та самая. Ирма.

Ансельм удивленно поднял брови.

— Ты знаешь ее?

— Все знают, — сказал Матиас. — Тринадцать лет ищут. Не могут найти.

— Тринадцать лет? — удивился Ансельм.

— Тринадцать. С тех пор, как она появилась, еще девчонкой.

— И что, неужели никто так и не смог ее поймать?

— Никто, — подтвердил Матиас. — Посылали охотников. Пятерых или шестерых. Ни один не вернулся.

Ансельм нахмурился.

— Она путает следы, — продолжил Матиас. — Шепчет — и следы исчезают. Идешь по тропе, а тропа кончается. Идешь по другой и возвращаешься на то же место. Три дня ходишь, а в итоге выходишь туда, откуда пришел.

— Волшебство.

— Может, и волшебство. Может, лес, а может, и она сама. Как ты согласился на это?

— Я не согласился, — ответил Ансельм. — Приказ.

— Приказ, — Матиас покачал головой. — Оттон знает, кого посылать. Лучшего. Потому что другие не вернутся.

Ансельм молчал.

— Ты можешь отказаться. Тебя выгонят, но ты можешь отказаться.

— И что я буду делать? Разливать алкоголь пьяницам? Прости, Матиас.

— Удачи, — сказал Матиас.

— Спасибо.

Ансельм уже шел к выходу, но Матиас окликнул его.

— Ансельм.

Он обернулся.

— Музей сегодня открыт. Если хочешь.

Он не хотел. Но что-то в голосе Матиаса, очень похожее на жалость, заставило его кивнуть.

***

Музей Ордена находился на втором этаже. Это была комната, в которой когда-то была спальня госпожи Лидии. Теперь здесь висели «трофеи». Ансельм вошел. Комната была большая, темная и пыльная. Окна занавешены. На стенах криво прибитые полки. На полках стояли «экспонаты».

Охотник прошел вдоль полок.

Посохи ведьм. С виду были похожи на обычные палки. Одна была с резьбой, другая с пером, третья с чем-то, что когда-то было цветком. Ансельм знал: ни одна из них не работала. Ведьмы не пользовались посохами. Посохи были для вида. Для сказок. Для людей, которые верили и боялись.

Котлы. Чугунные, медные, глиняные. Один был с трещиной. Другой с ручкой, еще один с чем-то, что когда-то было накипью. В этих котлах варили суп. Не зелья. Суп. Охотники с гордостью приносили котлы и получали награду.

Были и амулеты, такие же, как у него на шее.

Ансельм дошел до последней полки и остановился.

На полке стояли кастрюли. Три штуки. Обычные кастрюли. Одна была сгоревшая, вторая с небольшой вмятиной на боку. Третья с отбитой ручкой.

Под полкой была табличка. Ансельм наклонился и прочитал:

«Улики по делу о ведьме-поваре. Дело закрыто. Ведьма не найдена. Кастрюли пострадали».

Мужчина долго не сводил с них глаз. Он знал эту историю. Десять лет назад молодой охотник получил приказ найти ведьму в деревне. Он пришел в деревню и увидел женщину, которая варила суп. Парень решил, что она ведьма. Потому что она варила суп в большой кастрюле. И потому что у нее был кот.

Он попытался ее арестовать, но женщина яро сопротивлялась. Он сжег ее кастрюли. Она закричала. Охотник решил, что она вот-вот нашлет на него проклятье, и убежал.

Женщина не была ведьмой. Она варила суп для своей семьи.

Она умерла через год от старости. Но охотник до конца жизни считал, что «почти поймал ведьму». Кастрюли принес в музей. Как трофей. Как доказательство.

Ансельм смотрел на кастрюли. И думал о тридцати. Он не приносил в музей трофеи. Он лишь записывал имена в маленькую книжку. Имена женщин, которых он убил.

Он достал книжку из кармана и открыл.

Марта. Шестьдесят три года. Лечила травами. Умерла от страха, когда он вошел.

Агнесса. Пятьдесят один год. Гадала на картах. Умерла от ножа.

Гертруда. Двадцать девять лет. Просто была странной. Умерла от огня.

Ансельм захлопнул книжку и сунул обратно в карман, последний раз. Взглянул на кастрюли и поспешно вышел из музея.

***

Капитан Реймар сидел в своем кабинете на третьем этаже. Кабинет был маленький. Он едва вмещал стол и два стула. Маленькое окно. На стене старая выцветшая карта Вельдена. На ней виднелись пометки. Красные крестики. Так обозначались места, где охотники «поймали» ведьм. Ансельм знал: большинство крестиков — ложь. Но Реймар был уверен, что это правда.

Капитан был старый. Седой, с пышными усами и глухим на правое ухо. Он потерял слух в бою. Давно. Когда еще были настоящие ведьмы. Когда еще было за что бороться.

Он поднял голову на только что вошедшего Ансельма.

— Ансельм, — сказал он.

— Здравствуйте, капитан.

— Приказ получил?

— Да.

Реймар хмыкнул. Он слышал только левым ухом. Поэтому он всегда слегка поворачивался к собеседнику левой стороной.

— Ты знаешь, что это значит? — спросил Реймар.

— Нет.

— Это значит, что король болен. И советник хочет, чтобы ведьма его вылечила. Или убила. Я не знаю. Но я знаю Оттона. Он не делает ничего просто так.

— Вы полагаете, что он замышляет переворот?

— Я почти уверен в этом. Тебе надо быть осторожным.

— Я всегда осторожен.

— Нет. Ты медлителен. Это другое.

Он открыл ящик стола. Достал что-то. Маленькое. Завернутое в тряпку.

— Что это?

— Амулет. Настоящий.

Ансельм посмотрел на тряпку. Потом на Реймара.

— Настоящих не бывает, — сказал он.

— Бывает. Он старый. Мне дал его мой отец. А ему он достался от первых Охотников. Основателей Ордена. Он работал. Когда-то. Может, сработает и теперь.

— Против ведьмы?

— Против всего. Он нагревается. Когда рядом опасность.

Ансельм взял протянутую капитаном тряпку. Внутри был камень. Серый, холодный. Такой же, как все. Но что-то в нем было другое. Чувствовалась необъяснимая сила.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Просто... не умирай.

— Постараюсь.

Мужчина повернулся к выходу.

— Ансельм.

Он обернулся.

— Если она окажется настоящей... — Реймар замолчал. Потом сказал: — Постарайся не убить ее. Нельзя допустить чтобы король умер.

— Я приведу ее живой, — сказал Ансельм.

— Хорошо. Иди.

***

Он спустился вниз, прошел через зал и вышел на улицу. Ветер ударил в лицо. Холодный. Осенний. С запахом снега.

Ансельм пошел к конюшне. Ловко вскочив на крепкого вороного жеребца, он поехал прямиком через город.

Вельдгард был серый, пьяный, кривой. Дома кренились. Люди ходили с опущенными головами. Никто не смотрел на охотника. Все знали, что охотники приносят смерть и огонь.

Вскоре мужчина выехал из города. Дорога пошла через пустые серые поля, редколесье, болото, и наконец показался старый лес.

Ансельм остановился. Он проверил меч, нащупал амулет, подаренный капитаном, и, тяжело вздохнув, направил коня в самую чащу.

Лес был темный, тихий, чужой. Ансельм шел медленно. Осторожно, оглядываясь по сторонам. С каждым шагом лес становился гуще и темнее. Не было слышно ни пения птиц, ни шороха зверей. Только ветер шелестел в ветвях.

Ансельм остановился. Прислушался. Вдалеке слышался тихий шепот. Охотник пошел на звук.

Глава третья. Не будите ведьму в шесть утра.

Ирма проснулась от того, что кто-то стучал в дверь. Она недовольно открыла один глаз, затем второй, и посмотрела в окно. Снаружи только начало светать. Утренняя серая дымка нехотя разгоняла остаток ночной тьмы. Как будто день еще не решил, начинаться ему или подождать еще часок.

Девушка дико хотела спать. Полночи она перебирала травы, сушила коренья, и теперь чувствовала себя так, как будто ее пропустили через мельницу. Дважды. А потом еще разок для верности.

Стук повторился настойчивее.

— Убейте меня, — сказала Ирма в потолок.

— Я не могу, — отозвался голос с печки. — Я сплю.

— Ты не спишь. Ты разговариваешь.

— Я разговариваю во сне. Это разные вещи.

Ведьма вздохнула. Она вздыхала часто, это был ее главный способ общения с миром. Вздох мог иметь несколько значений, в зависимости от интонации: «я устала», «я не хочу», «я вас всех ненавижу», «за что мне это». Сейчас он значил все сразу.

Ворчливый голос с печи принадлежал старому волку по прозвищу Серый. Он спал, растянувшись во всю свою немалую длину. Шерсть висела клочьями — где-то длинная, где-то вытертая до кожи. На боках красовались проплешины. Левый глаз был слепой, на нем было бельмо, затянутое пленкой, как мутное стекло. Левое ухо порвано, хвост облезлый, как у старого пса, который слишком долго жил и слишком много видел.

Когда-то Серый был вожаком стаи. Очень давно. Тогда он был молодой и сильный. Водил стаю по лесам, охотился, дрался и всегда побеждал. Потом стая ушла. Не потому, что он проиграл или его свергли. Просто ушла. Волки уходят. Не прощаясь. И он остался один в лесу. Старый и никому не нужный.

Несколько раз он едва не умер. Потом нашел Ирму. Или она нашла его, волк точно не помнил. Он помнил только боль, когда лежал на земле. Рана в боку сильно кровоточила. Маленькая, худая, с темной косой, ведьма склонилась над ним. Она вытащила стрелу, что-то прошептала, и рана затянулась.

Ведьма выходила его, и Серый остался жить в хижине. Не потому, что был благодарен. Волки не бывают благодарны, а потому что у нее было тепло. На печке. Он остался ради тепла. Он сам так говорил. Да, Серый говорил, и это было странно. Обычно волки не говорят. Возможно, магия Ирмы что-то в нем изменила.

Волк оказался очень ворчливый и саркастичный. Он считал себя главным. В хижине, в лесу, в мире. Ирма была с этим не согласна. Они спорили каждый день. Им нравилось спорить. Это был их стиль общения, их дружба.

На самом деле Серый любил ведьму, но не говорил этого, просто любил. Она была его единственной стаей. Он бы умер за нее. Если бы было не лень. Но если бы пришлось — он бы умер. И она знала это без слов.

Ирма с трудом села. Голова раскалывалась от боли. Волосы — темные, спутанные — прилипли к щеке. Она отбросила их и посмотрела на дверь.

— Кто там?

— Это я! — раздался голос. Тонкий, взволнованный, слегка писклявый. — Тобиас!

— Тобиас, — повторила Ирма. — Ты знаешь, который час?

— Шесть!

— Вот именно! — Ирма закрыла глаза. — Шесть утра, Тобиас! Ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Что я сплю! Что все нормальные люди спят! Что мир еще не начался!

— Но у меня рука!

— У тебя вечно то рука, то нога.

— Но сегодня особенно больно!

Ведьма вздохнула, встала, накинула жилет и, шаркая, пошла к двери. Тобиас стоял на пороге. Худой, суетливый. В грязной рубахе и с рукой, которую держал на весу, как будто она была чем-то чужим и опасным. На лице застыло самое виноватое выражение, на которое он только был способен.

— Вот, — пожаловался он, указывая на согнутый локоть. — Никак не проходит.

Ирма посмотрела на его руку и, громко цокнув языком, закатила глаза.

— Заходи, — сказала она. — Но будь тише, если ты разбудишь Бориса, я тебя убью.

— Кто такой Борис? — поинтересовался мужчина.

— Жаба.

— У тебя есть жаба? — удивился Тобиас.

— У меня много чего есть. Заходи.

Мужчина регулярно приходил к ней два раза в месяц — то с рукой, то с ногой, то с «чем-то в животе». Ирма лечила его. Он приносил еду и сообщал последние новости из деревни. Это была честная сделка. Ведьму все устраивало, ну или почти.

— Садись на табурет, — велела она, пнув хлипкий стул.

Тобиас послушно сел. Ирма принялась внимательно изучать его руку. Она была красная, раздутая до размеров, почти вдвое превосходивших ее обычные габариты.

— Что ты делал? — спросила она.

— Ничего.

— Что ты делал? — повторила она, нарочно крепко сжимая многострадальную конечность. — Я ведь все равно узнаю.

Тобиас тихо заскулил от боли.

— Я... поднимал бревно.

— Какое бревно?

— Большое.

— Ты идиот!

— Я знаю.

Ирма вздохнула и положила ладони на его руку. Затем закрыла глаза и начала шептать. Это был не просто шепот. Это как пение без звука, как дыхание, которое выходит из тебя и входит в другого.

Мужчина почувствовал, как тепло проникает в каждую клеточку его тела. Ведьма продолжала шептать. Она не думала о словах. Она думала о руке. О том, как опухоль спадает, как кожа становится нормального цвета, как боль постепенно уходит.

Понемногу сила стала покидать ее тело. Немного. Совсем чуть-чуть. Как вода из кувшина, из которого отпили глоток. Она не показывала этого.

Рука Тобиаса вернулась к нормальным размерам. Краснота ушла, опухоль спала. Тобиас с улыбкой посмотрел на свою руку.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари, — сказала Ирма. — Ты разбудил меня в шесть утра. Я тебе еще это припомню.

— Я знаю. Прости.

Ирма села на лавку и смахнула рукой пот со лба.

— Новости есть? — поинтересовалась девушка.

Тобиас оживился. Он всегда охотно делился самыми свежими новостями. Мужчина имел удивительную способность знать все обо всех. Каждую сплетню в королевстве. Ирма подозревала, что половина его новостей выдумки, но иногда он рассказывал что-то действительно интересное.

— Есть, — сказал Тобиас. — Король болен.

— В третий раз за этот месяц, — хмыкнула ведьма.

— Нет. На этот раз все серьезно. Говорят, он не встает с постели.

— Не удивительно. Он старый.

— Не настолько, — возразил крестьянин. — Говорят, лекари не помогают. Советник Оттон ищет ведьму, чтобы поставить его на ноги.

Ирма удивленно взглянула на Тобиаса.

— Ведьму чтобы вылечить короля?

— Да.

Девушка громко расхохоталась.

— Надо же, они ищут ведьму, — сказала она. — Те, кто двести лет нас сжигали, теперь собрались просить помощи!

— Ну... — крестьянин замялся. — Болен-то не кто-нибудь, а сам король.

— И что?

— Ему нужна помощь.

— Помощь, — Ирма, нахмурившись, скрестила руки на груди. — А когда моей матери нужна была помощь, где он был?

Тобиас замолчал. Он знал про мать Ирмы. Для ведьмы это очень больная тема, и поднимать ее мужчина не решался.

— Говорят, они послали охотника, — сказал он тихо.

Внутри у Ирмы что-то екнуло. Как будто ковырнули старую затянувшуюся рану.

— Охотника?

— Да. Лучшего из Ордена. По слухам, он сжег тридцать ведьм.

— Тридцать, — повторила Ирма.

Ведьма встала, подошла к окну. В стекле — мутном, давно немытом — отразилось ее лицо: зеленые глаза, острые скулы, упрямый подбородок. Волосы темные, спутанные, собранные в тугую косу. Девушка не любила смотреть на себя. Слишком много в этом лице было от матери.

Вальда была старшей ведьмой. Сильной, мудрой и очень доброй. Она лечила людей. Помогала всем без исключения и никогда не требовала платы. В благодарность люди сами несли ей еду или травы. Она говорила: «Магия — это дар, а дар нужен, чтобы помогать другим. В этом наше истинное предназначение».

Ей было сорок два, когда пришли охотники. Кто-то из деревенских донес на нее, когда неизвестная болезнь свалила поголовно весь скот. Ирме было девять. Она до сих пор помнила все, в мельчайших подробностях. Вальда разбудила ее ночью. Лицо ее было испуганным, голос дрожал.

— Ирма, спрячься в подвале. Сиди тихо и не выходи, что бы ты ни услышала.

Это были ее последние слова.

Ирма спустилась в подвал, села в углу и закрыла уши руками. Но это не помогло. Даже сквозь прижатые ладони она слышала все. Крики, мольбы, треск огня. Запах дыма просачивался даже через закрытую дверь.

Когда наконец все стихло и она решилась выйти наружу, от дома практически ничего не осталось. Все сгорело. Как огонь не затронул саму Ирму, осталось загадкой. Вальда лежала на земле. На груди виднелась огромная глубокая рана. Ирма просидела рядом с матерью до самого утра. Потом похоронила ее и ушла в лес. Ей пришлось учиться выживать самой. Хорошо, что Вальда научила ее многому, в том числе и колдовать, разбираться в травах и добывать пропитание.

С тех пор девушка ненавидела охотников. Всех, без исключений. Это чувство жгло изнутри, не давало спать, дышать. Она лелеяла его, выращивала. Оно стало смыслом ее существования. Ирма поклялась отомстить всем охотникам. Убить каждого, кто встретится ей на пути.

— Тридцать, — снова повторила Ирма, словно пробуя это слово на вкус. — Тридцать женщин.

— Да, — подтвердил Тобиас. — И он идет сюда.

— За мной.

— Не знаю. Может, за тобой, может, за другой.

— Другой нет. Я единственная ведьма в королевстве.

Тобиас замолчал. Серый по-прежнему спал или делал вид, изредка издавая что-то между сопением и храпом. В углу, в огромной стеклянной банке, сидел Борис. Борис был жабой. Точнее, когда-то он был человеком, но очень сильно обидел Ирму. Он высмеял ее внешность, говорил, что она «уродливая», и ее прыщи похожи на бородавки у жаб. Ведьма разозлилась. Она и так комплексовала из-за своей внешности, особенно в подростковом возрасте, а он задел за живое. Шепот вышел сам, мгновенье, и человек стал жабой. Обратно она его вернуть не смогла. Прошло уже шесть лет, как Борис поселился у Ирмы. Вполне безобидный сосед, не считая раздражающего кваканья, особенно по утрам. Вот и сейчас он протяжно завел свою песню.

— Борис, — сказала Ирма. — Заткнись.

Жаба квакнула громче.

— Выброшу, — пригрозила ведьма.

Борис замолчал. Он знал, что не выбросит, но на всякий случай умолк.

— Что еще ты знаешь? — спросила она Тобиаса.

Мужчина стал переминаться с ноги на ногу.

— Ходят слухи, что советник вовсе не хочет, чтобы ведьма вылечила Его Величество. Он хочет убить его, а всю вину свалить на колдовство.

— Советник Оттон?

— Да.

— Я слышала о нем. Тот еще змей, — задумчиво сказала Ирма. — А охотник? Он кто?

Тобиас задумался.

— Ансельм. Лучший в Ордене.

— Что ж, посмотрим, так ли он хорош, как о нем говорят.

Ирма взяла с полки нож с перемотанной белой тканью рукоятью, сунула его за пояс.

— Ты куда-то собираешься?

— В лес. Я хочу проверить границы.

— Зачем?

— Затем, что если в лесу появился охотник, я хочу об этом узнать как можно раньше.

Тобиас побледнел.

— Я... я не могу в лес.

— Я тебя с собой не звала. Сиди здесь и следи за Борисом. Я пойду одна.

Раздался сильный грохот. С печки то ли спрыгнул, то ли упал Серый. Он лениво зевнул, вытянулся и встряхнул шерсть.

— Тебе чего? — поинтересовалась Ирма.

— Я с тобой.

— Это еще зачем?

— Из чистого любопытства. Никогда не видел охотников на ведьм.

Девушка улыбнулась. Этот старый ворчун хоть и имел скверный характер, но всегда защищал ее, что бы ни случилось. Трусом он никогда не был.

— Ладно, идем. Будешь надоедать, превращу в муху и скормлю Борису.

Ведьма накинула плащ, взяла сумку, положила туда травы, веревку, сухари и вышла за дверь.

В лесу Ирма чувствовала себя как дома. Она знала здесь каждое дерево, каждую тропинку, каждый куст. Знала, где растут целебные травы, где прячутся звери или бьет родниковая вода. Знала места, куда никогда не ходят люди.

Ирма шла медленно, погруженная в свои мысли. Волк трусцой бежал впереди, обнюхивая кусты и гоняя белок.

Она думала об охотнике. Ансельм, лучший в Ордене. Тридцать женщин. Он, не раздумывая, погубил тридцать жизней. Как она, когда превратила человека в жабу. Только она сделала это один раз, а он — тридцать.

Ведьма ненавидела его. Она ненавидела всех охотников, без исключений. Ненавидела их так сильно, что иногда не могла дышать. Это чувство лежало внутри тяжким грузом, было как тяжелый холодный камень, весивший на груди и тянувший ее за собой вниз. Она носила его тринадцать лет, с тех пор как вышла из подвала.

«Он придет. Рано или поздно придет, — думала она. — Я убью его. Отомщу за маму, за всех безвинно убитых женщин».

В хижину они вернулись поздно вечером. Тобиас сидел на табурете и поглаживал пальцем скользкую жабью голову. Борис от удовольствия раздувал щеки.

— Ну что? — спросил Тобиас.

— Ничего, — ответила Ирма. — Пока все тихо.

— Может, он не придет.

— Придет, — заверила девушка.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я ведьма, а он охотник. Это его работа. Ну что ж. Пусть приходит. Я буду ждать. Проверим, так ли он хорош как о нем говорят.

Ирма села и протянула руки к печи, которая пыхала жаром. Тобиас постарался.

— Ты останешься? — спросила она.

— Что?

— На ночь. Уже темно. Ты не дойдешь до деревни.

— Я... — Тобиас замялся. — Я не хочу тебя стеснять.

— Ты не стесняешь. Просто раздражаешь.

— Это одно и то же?

— Нет.

Тобиас остался. Он лег на полу, на старой тяжелой охотничьей куртке, Ирма легла на кровать, Серый забрался на печь.

Ночь выдалась тихой. Только ветер шелестел сухими листьями, изредка задувая в щели прохудившихся стен избы. И где-то далеко ухала сова.

Ирме не спалось. Она откинула матрас и достала оттуда сложенный потрепанный лист бумаги. На нем криво были написаны имена, нацарапанные углем детской рукой. Ведьма писала их, когда ей было двенадцать.

Рольф. Зачеркнут. Умер от лихорадки шесть лет назад.

Хельга. Зачеркнута. Убита разбойниками четыре года назад.

Бертран. Зачеркнут. Она нашла его недавно, два года назад. Он давно завязал с Орденом, уехал в деревню и разводил свиней. Мужчина даже не вспомнил ее. Она убила его ночью, когда он возвращался домой. Одним ударом ножа.

Гуннар. Не зачеркнут. Она не знает, где он.

Лиам. Не зачеркнут. Его пока тоже не удалось выследить.

И осталась одна надпись. Неизвестный.

Ирма, не отрываясь, смотрела на список, словно гипнотизируя его.

Серый с печки смотрел на нее правым глазом.

— Ты их найдешь? — спросил он тихо.

— Найду.

— А потом?

Она немного помедлила, затем тихо произнесла:

— Убью.

— Врешь.

— Вот увидишь.

Он не стал спорить. Просто слез и сел рядом, прижавшись боком. Теплым, живым.

— Я не боюсь охотников, — сказала Ирма тихо. — Не боюсь смерти. Я боюсь себя.

Серый слушал молча.

— Когда я злюсь — я не помню, что делаю. Как тогда. С Бертраном. Я не хотела, но убила.

— Ты не такая, как они. Ты не охотник. Ты не убиваешь ради приказа. Ты убиваешь, потому что тебе сделали больно. Это разное, — сказал Серый.

— Это не оправдание.

— Я знаю. Но это правда.

Ирма с благодарностью потрепала его уши и погладила серую макушку.

— Старый идиот.

— Я не старый. Я опытный.

Она улыбнулась, закрыла глаза и наконец заснула.

Ей снился огонь. Она стояла перед горящим домом. Внутри кричала мама. Ирма хотела войти, но ноги не двигались. Она хотела закричать, но не могла издать ни звука. Только слезы текли по щекам. Просто стояла и смотрела на огонь.

***

— Рррр.

Ирма открыла глаза. За окном едва начало светать. Тобиаса уже не было. Серый стоял посреди хижины, готовый к прыжку. Шерсть у него встала дыбом. Один глаз смотрел на дверь.

— Жить надоело? — проворчала ведьма.

— Кто-то идет, — сказал Серый.

— Кто?

— Охотник.

Ирма бросилась к окну. Остатки сна исчезли, как после ледяной воды. Лес по-прежнему был тихий. Но она чувствовала, что к хижине кто-то приближается. В воздухе витало еле уловимое беспокойство.

Взяв нож и наспех набросив на плечи плащ, ведьма вышла на поляну. Вдалеке слышались шаги. Медленные, но уверенные. Все ближе и ближе.

Глава четвертая. Встреча

Туман стоял между стволами деревьев, как молоко в холодной воде. Пахло прелыми листьями, мокрой корой и чем-то ещё. Чем-то приторным, сладковатым.

Первые два часа Ансельм шёл по следам. Это было несложно. Протоптанная тропинка, примятая трава у куста с ягодами, сломанная ветка, клочок серой шерсти на коре, и запах дыма — едва уловимый, но настоящий.

Лес не пускал охотников. Всех, кто входил с факелами, с мечами, с криками, лес поглощал. Путал тропы, гасил огонь. Люди ходили кругами, пока не сходили с ума или не умирали от голода.

Ансельма он пустил. Почему — никто не знал. Может, потому что шёл один, может, потому что не кричал, а может, потому что Ирма ждала именно его.

К третьему часу лес изменился. Не резко. Постепенно. Деревья становились выше, стволы — шире, а мох под ногами — мягче. И звенящая тишина, совсем не характерная для обитаемого леса. Птицы не пели, белки не прыгали. Даже ветер притих, как будто лес наблюдал.

Вдалеке послышался шёпот. Тихий, ровный, как дыхание. Как ветер в листве. Ансельм прекрасно знал, что значит этот шёпот. В Ордене учили: «Ведьма шепчет — ты слушай. Слушай и иди. Потому что если ты остановишься — ты пропал». Охотник уверенно двинулся вперёд. Шёпот вёл его. Через бурелом, овраг и ручей, который тёк не туда, куда должен был течь, словно играя с ним. Ансельм не смотрел на ручей. Он смотрел на тропинку. Тропинка не кончалась. Она шла. Прямая, ровная, как будто кто-то специально её расчищал для гостей.

Внезапно лес расступился, будто кто-то раздвинул деревья руками, и перед Ансельмом раскрылась поляна. Там стояла хижина. Маленькая, ветхая, с покосившейся крышей. Из трубы шёл дым. Рядом виднелся поросший мхом старый деревянный колодец. За домом находился небольшой огород, на котором зеленели какие-то травы, названия которых охотник не знал.

У входа в хижину, уперев руки в бока, стояла девушка. Молодая, тонкая, с тёмной косой до пояса. На ней был зелёный жилет с карманами, тёплые штаны с заплатками на коленях и потёртые кожаные сапоги.

— Ты Ирма? — холодно спросил Ансельм.

Она не ответила. Она внимательно изучала его лицо. В тот момент что-то в ней дрогнуло. Что-то знакомое было в этом каменном лице, но что — вспомнить никак не получалось.

— Я задал вопрос!

— Зачем задавать вопрос, на который уже знаешь ответ? — спросила Ирма.

— Ты пойдёшь со мной, — объявил охотник.

Ведьма иронично подняла одну бровь.

— Серьёзно? Я вот с этим не согласна, — фыркнула Ирма.

— Я должен доставить тебя во дворец. Король болен. Ты нужна ему, — в голосе Ансельма слышалось раздражение. Он начинал терять самообладание.

— Ну что ж, передай ему скорейшего выздоровления от меня.

Ансельм спешился и подошёл ближе.

— Ты не поняла, ведьма. Это не просьба. Это приказ.

— Это ты не понял меня, охотник, — Ирма наградила его испепеляющим взглядом. — Я не подчиняюсь вашим приказам. Особенно приказам убийц.

Они смотрели друг на друга. Между ними оставалось десять шагов, мокрый мох и опавшие листья. И ненависть. Такая густая, что её можно было резать ножом.

— Я не повторяю дважды.

Он шагнул вперёд и практически вплотную приблизился к ведьме, настолько близко, что видел своё отражение в её глазах. Ирма не отступила. Она подняла руку. С её губ сорвался тихий шёпот. Резкий и злой.

Что-то ударило охотника в грудь. Как будто невидимая рука толкнула его и выбила воздух из лёгких. Он отшатнулся, но не упал. Амулет на его шее — бесполезный, холодный камень — вдруг стал горячим. Даже обжигающим.

Ансельм вскрикнул и поспешно сорвал его с шеи. Камень с громким шипением упал на землю. Трава под ним мгновенно почернела, оставив после себя только выжженный участок.

Ирма замерла. В её глазах впервые мелькнул страх.

— Амулет против ведьм, — прошептала она.

Ансельм был поражён не меньше. Он взглянул на серый дымящийся камень, затем подошёл и крепко схватил Ирму за руку. Ведьма попыталась вырваться, но он был сильнее.

— Пусти! — прорычала Ирма.

— Нет, — холодно ответил Ансельм.

— Пусти, или я тебя убью! — она попыталась укусить охотника за руку, но он вовремя отдёрнул ладонь.

— Попробуй.

В ярости Ирма плюнула ему в лицо.

Ансельм дёрнулся, как от пощёчины. Слюна медленно стекала по щеке, оставляя слегка склизкую борозду. Он брезгливо вытер её рукавом рубахи. С трудом поборов желание отрубить ей голову прямо здесь и сейчас, охотник взглянул ведьме прямо в глаза.

— Это всё? — поинтересовался он.

— Не дождёшься!

Ирма быстро что-то прошептала. В этот раз удар пришёлся мужчине прямо в живот. Он согнулся, но не отпустил. Схватив её второй рукой, Ансельм повалил Ирму на землю и крепко прижал.

— Пусти, урод!

— Лежи.

— Я сказала пусти! Негодяй, убийца!

Ирма вырывалась, царапалась, кусалась, как дикая кошка. Ансельм надёжно держал её руки и предусмотрительно зажал рот ладонью, чтобы у ведьмы не возникло желание прошептать очередной заговор. Они боролись долго, яростно, не на жизнь, а на смерть. Никто не хотел сдаваться и проиграть врагу.

Первой устала Ирма. После недолгой, но отчаянной борьбы её силы иссякли. Она лежала на земле, тяжело дыша и с ненавистью глядя на охотника.

Ансельм достал верёвку и крепко связал ей руки.

— Встань, — приказал он.

— Нет.

— Встань!

— И не подумаю!

Он выругался, поднял её, как мешок, и с легкостью закинул на плечо.

— Ну погоди! Дай только освободиться! Я тебя убью! — в отчаянии кричала Ирма.

Ансельм молча шёл к коню. Ирма продолжала кричать, бить его по спине связанными руками, ругаться последними словами и придумывать всё новые и новые способы расправы над ним. Он старался не обращать внимания, хотя давалось ему это очень нелегко.

Дверь хижины со скрипом отворилась, что заставило Ансельма обернуться.

На пороге, оскалив жёлтые зубы, стоял Серый. На голове у волка сидел Борис — с выпученными глазами, и воинственно квакал.

Серый шагнул вперёд и угрожающе зарычал.

— Отпусти её, — сказал волк.

Ансельм едва не уронил ведьму. За десять лет в Ордене он слышал, как кричат люди, как воют собаки, как скрипят механизмы. Но чтобы волки говорили…

— Ты кто? — спросил он.

— Её друг. Отпусти.

Ирма дёрнулась. Она повернула голову, насколько позволяло её положение, и посмотрела на волка. В её глазах был страх. Не за себя — за друга.

— Уходи, — сказала она. — Уходи в дом. Ты не выстоишь.

— Я выстою.

— Ты старый! У тебя один глаз! Ты не можешь!

— Могу.

Борис квакнул. Громко, протяжно, как будто подтверждая.

— Нет! — её голос сорвался. — Нет, Серый! Я не хочу, чтобы ты умер!

Она повернулась к Ансельму. В её глазах был страх и мольба.

— Не трогай его, — сказала она. — Он старый, он не выстоит. Убей меня. Но не его.

Ансельм с любопытством разглядывал волка с жабой на голове.

— Я не собираюсь его убивать, — сказал он.

— Странно это слышать от убийцы.

— Ведьм, а не волков, — поправил Ансельм.

— Тогда убей меня, и покончим с этим.

Серый сделал ещё шаг, готовясь к прыжку.

— Ирма, — сказал он. — Замолчи.

— Нет! Ты не будешь драться! Я не позволю!

— Это не тебе решать.

— Я не хочу, чтобы ты умер!

— Я тоже не хочу, чтобы ты умерла.

Жаба утвердительно квакнула.

— Отпусти её, — повторил Серый.

— Не могу, — сказал Ансельм. — У меня приказ.

— Приказ, — Серый хмыкнул. — Все вы, люди, прячетесь за приказы.

— Я не прячусь.

— Тогда почему ты её тащишь?

— Король болен. Она должна вылечить его.

— А если не может?

— Тогда её сожгут.

Тишина. Долгая.

Серый бросил взгляд на связанную Ирму.

— Я не позволю её сжечь, — твёрдо сказал волк.

— Ты не сможешь её защитить, — заметил Ансельм. — У тебя не хватит сил.

— Я продержусь сколько смогу. Я не брошу её.

— Зачем тебе это? — изумился Ансельм. Он много раз видел жертвенность, но каждый раз удивлялся. Для него это было чуждо. У них в Ордене так было не принято.

— Потому что она — моя стая.

Борис квакнул, соглашаясь.

Ансельм ненадолго замолчал. Что-то в нём дрогнуло. Он невольно проникся уважением к этому волку.

— Ирма, — сказал Серый. — Я иду с вами.

— Нет! — она дёрнулась. — Ты не выдержишь дорогу!

— Выдержу.

— Ты старый и толстый!

— Я не толстый. Я пушистый.

Она ударила Ансельма по спине.

— Я пойду с тобой. Только оставь Серого.

Ансельм оценивающе посмотрел на волка. Потом на жабу.

— Он пойдёт с нами.

— Что?! — глаза Ирмы округлились.

— Он может нам пригодиться.

— Ты… ты… — Ирма захлёбывалась от гнева.

— Он не хочет тебя бросать. Я не могу его заставить, — сказал Ансельм.

Серый сделал ещё шаг и лизнул руку ведьмы. Затем перевёл взгляд на охотника.

— Если ты попробуешь её обидеть — я тебя укушу.

Ансельм вздохнул и закатил глаза. Он устал от этой парочки.

— Идём.

Он опустил Ирму на землю, не развязывая, посадил на коня впереди себя. Она дёрнулась, но Ансельм сумел её удержать.

— Даже не пытайся убежать. Всё равно ничего не выйдет. Ещё ни одной ведьме не удавалось убежать от меня.

— Я ненавижу тебя, — с жаром выпалила ведьма.

— Я знаю, — равнодушно ответил Ансельм.

— Рано или поздно я убью тебя.

— Ты уже попробовала, — усмехнулся охотник.

Ирма злобно фыркнула и отвернулась. Ансельм тронул поводья. Конь шагнул с поляны. Серый пошёл следом — медленно, тяжело, переставляя лапы. Борис сидел у него на голове, важно, как король на троне, и смотрел по сторонам.

Они отъехали шагов на двадцать, когда Ансельм почувствовал, как спина Ирмы напряглась. Она набирала воздух. Медленно, глубоко, как перед прыжком в холодную воду. Он понял, что это значит, за мгновение до того, как она выдохнула.

охотник резко прижал её к себе, сдавив рёбра. Воздух вышел из неё вместе с шёпотом — коротким, рваным, безобидным. Конь мотнул головой, но не сбился с шага. Ирма закашлялась, попыталась вдохнуть снова, но Ансельм не ослабил хватку.

— Хватит, — сказал он спокойно.

— Я… — она хрипела. — Я всё равно…

— Знаю, убьёшь. Но чуть позже. А ещё раз задумаешь выкинуть что-нибудь в этом духе — свяжу пальцы и вставлю кляп, — пригрозил охотник.

Хижина осталась позади. Из трубы ещё вился тонкий серый дым, как прощальный вздох. Колодец, огород, покосившаяся крыша — всё это медленно тонуло в тумане, пока не растворилось совсем.

Лес сомкнулся за ними, как вода над брошенным камнем. Впереди была долгая дорога во дворец.