Сыскное дело Северцева. Том 2. Отвергнутый камень

Глава 1

Зуев стоял у окна и курил. Вообще-то сигареты были огромной роскошью, но между хлебом и куревом он всегда выбирал последнее.

Сквозь заиндевелое окно был едва виден тёмный двор, освещённый качающимися на ветру лампочками. Заведённый мотор надрывно рычал, но к нему, как и к вою февральского ветра, все привыкли. Маленькие фигурки выстроившихся в шеренгу солдат сквозь пелену инея казались игрушечными — тёмные размытые пятна. Вот они подняли игрушечные палочки-ружья. Нестройный треск выстрелов слился с гулом взревевшего мотора и шумом ветра. Силуэты людей у противоположной стены исчезли. Мотор затих.

Зуев отошёл от окна и сел. Он слегка потянулся и машинально провёл левой рукой по коротко стриженой голове, от шеи до макушки. В отличие от многих, ему нравилась такая стрижка. Одёрнул защитного цвета гимнастёрку, которая слегка задралась.

— Петренко! — крикнул он. — Давай следующего.

В комнату просунулась кудлатая голова дежурного матроса. Потом дверь распахнулась, пропуская арестованного. Вид его был ужасен — от сюртука остались клочья. Лицо, а лучше сказать, половина лица отсутствовала. Руки были связаны. Дежурный толкнул вошедшего в спину дулом винтовки.

— У, контра! — Матрос замахнулся прикладом, но нанести удар не успел.

— Свободен, Петренко. Выйди и дверь закрой. С той стороны.

Матрос, с завистью глянув на дымящуюся сигарету, вышел, громко лязгнув замком. Зуев затянулся, глядя на сидевшего перед ним человека, и открыл папку.

— Имя? — Он прекрасно знал, кто перед ним, но ему хотелось услышать ответ.

Арестант молчал, глядя в пол.

— Молчишь, ваше благородие. Шлёпнуть бы тебя, Северцев, — сказал Зуев.

Арестант поднял лицо и посмотрел Зуеву прямо в глаза. Зуев невольно содрогнулся и внутренне попятился. Лицо бывшего сыщика царской полиции представляло собой жуткое зрелище — одна половина лица была покрыта рубцовой тканью. Бугристые, стянутые шрамы от газового ожога делали арестанта похожим на ожившего мертвеца. Взгляд был тяжёлым и упрямым.

Зуев усмехнулся и выпустил дым в низкий потолок. Он листал папку.

— Пётр Алексеевич, значит. Герой войны. Крепость Осовец... Коллежский секретарь. Награждён за усердие, премирован... — Он не спеша листал страницу за страницей. — Как ты думаешь — почему ты ещё жив? А вот и цацка твоя, — Он открыл ящик и вынул маску. — Как тебе без неё?

Маску Петру сделал доктор Шталь. Тогда, три года назад, она скрыла изуродованное лицо и на время была защитой от посторонних взглядов, хотя и сама привлекала внимание. Маска изнутри была отделана мягкой кожей и надевалась как обычные очки. Сейчас дужки были поломаны.

— Еле отобрал, — любуясь блеском серебра, сказал Зуев. — Продать хотели, босяки. Поди, фунт хлеба дадут за неё.

Пётр молчал. Он знал, что не переживёт эту ледяную зиму девятнадцатого года, что это его последние полчаса на земле, и смысла в препирательствах не видел.

— Молчишь. Гордый. — Зуев не торопясь и с удовольствием затянулся. — Вы все тут гордые, пока мотор во дворе не зарычит. А вот я тебе сейчас помогу. Встать! — рявкнул он.

Он подошёл к окну, дёрнул жалобно скрипнувшую раму и крикнул в метель:

— Выводи!

Пётр не двинулся с места. Следователь вздохнул, вытащил из кобуры тяжёлый маузер и несильно, но болезненно ткнул Петра стволом под рёбра, подталкивая к окну.

— Подь сюда! Смотри, кому говорю!

Во двор вывели новую расстрельную партию. У забора один из солдат, неистово матерясь, заводил мотор. Шеренга выстроилась.

Их было трое. Двое мужчин и одна женщина. Девушка — тоненькая даже в чудовищного размера зипуне. Пуховый платок сбился и упал в снег, открыв волны белокурых волос, рассыпавшихся по плечам. Соня.

Его невеста. Бывшая невеста. Даже здесь, даже сейчас она была чудо как хороша. Стройная, с царственной осанкой, она шла, казалось, не касаясь окровавленных сугробов. Босиком.

— Узнал? — ласково спросил Зуев, вглядываясь в лицо Петра. — Вижу, что узнал. А хороша графинюшка Софья Андреевна. Дурочка, спрятаться хотела. Машинисточкой устроилась. Расстрельная статья.

Он поднял руку. Солдаты расстрельной команды подняли оружие.

— Что. Тебе. Нужно. — Слова арестанта были похожи на лай. Пётр сам не узнавал свой голос.

— Отставить! — крикнул в окно Зуев. — Погодите, ребята.

— Да долго ли нам тут животы морозить! Кончить сволочей! — раздалось из шеренги.

— Поговори у меня, — прикрикнул Зуев.

— Ну что, Северцев, как тебе? — ласково проговорил он, обернувшись к Петру.

— Что нужно? — угрюмо спросил Пётр.

— То-то же, — хохотнул Зуев. — Петренко! — гаркнул он в окно. — Девку в подвал, остальных в расход!

Грянул нестройный залп. Двое мужчин нелепо осели у стены. Соню, обмякшую то ли от обморока, то ли от ужаса, матрос грубо поволок за шиворот зипуна обратно к дверям тюрьмы, оставляя на снегу полосу.

Зуев с силой захлопнул окно, отсекая шум. В кабинете снова стало тихо, только гудела железная печка. Следователь подошёл к столу, взял перочинный нож и шагнул к Петру. Одним взмахом он разрезал верёвки. Пётр со стоном опустил затёкшие, окровавленные руки.

— Вот видишь, Северцев. А ты как думал — мы на всех вас управу найдём.

Он сел, пальцем затушил тлеющий окурок и осторожно положил его на край нелепо роскошной фарфоровой с амурчиками по краям пепельницы.

— Вот что, Северцев. Республика нуждается в хлебе. И ты мне поможешь его добыть, контра. А иначе выведу я утром девчонку твою на снег и расстреляю. Или не сразу, — он улыбнулся нехорошей улыбочкой, — расстреляю. Девочка-то красивая.

Пётр дёрнулся и подался вперёд.

— Но-но... — Зуев поднял со стола неуклюжий маузер. — Тихо, тихо. У меня в седьмой камере сидит старик. Ювелир. Личный мастер Агафона Фаберже. Ему вырвали ногти, переломали пальцы, но он молчит. Он что-то знает. Он нас, большевиков, ненавидит. А вот тебя, ваше благородие... тебя он послушает. Вы, белая кость, друг друга чуете. Принеси мне что-то. А я погляжу — может, и пожалеть графинюшку твою. Тебя-то я всё равно кокну.