Сыскари (Альтернативная история. Место действия Череповец)

Пролог

Автор посвящает этот детектив одноклассникам, что пришли на встречу выпускников спустя четверть века и невольно вдохновили его на завершение романа о славных защитниках правопорядка.

Наша служба и опасна, и трудна, И на первый взгляд, как будто не видна. Если кто-то кое-где у нас порой Честно жить не хочет. Значит с ними нам вести незримый бой Так назначено судьбой для нас с тобой- Служба дни и ночи.

Анатолий Горохов

Мы с тобой за этот город отвечаем, Отвечаем за спокойствие людей, Пусть они всегда улыбкою встречают И вечернюю зарю, и новый день.

Роберт Рождественский

Пролог.

Ночь с 12 на 13 августа 1989 года. Россия.

— Ваша папироска шкворчит! — проговорил Семеныч, туша окурок. Тот, в свою очередь, уже через мгновение летел в урну у двери.

Попал? Да сторожу было всё равно. Промахнётся — завтра поутру подметёт. Постарается сделать это до прихода дворника. Не хотелось бы, чтобы барин передумал насчёт отпуска.

— Отпуск, — протянул Семеныч, — отдохну.

Сегодня у него, как говорил дворник, крайняя ночь. А там и долгожданный отпуск. Барин расщедрился и дал две недели отдыха. Кирилл Андреевич оказался настолько щедр, что пообещал Семенычу оплатить все расходы на поездку. А всё из-за небольшой услуги, которую он оказал ему пару месяцев назад.

— Ваша папироска шкворчит, Проня Прокоповна, — повторил Семеныч и закрыл глаза. Сразу вспомнился старый фильм, снятый в тридцатые по одноимённой пьесе Михаила Старицкого. Так уж вышло, что двоюродную сестрёнку, в которой он души не чаял, звали Проней. Жила она в Киеве, и, когда Семеныч приезжал, он называл её Проней Прокоповной. Девушка злилась и спрашивала:

— Неужели я похожа на это «страшилище»?

Вспоминая Проню Прокоповну в исполнении Рины Зелёной, он тут же говорил девушке, что это всего лишь шутка.

Вот и сейчас, прежде чем оказаться на берегу Чёрного моря, решил заехать на пару дней в Киев. Подлечить здоровье всегда успеет. Зато у родни его ждёт бутылочка горилки и отменное сало.

— Мечты, мечты, — прошептал Семеныч, оглядывая пустую улицу.

Город словно вымер. На Воскресенском проспекте, может, кто-то и гуляет, а здесь, в ста метрах, тишина. Даже собаки не лают. Семеныч зевнул. Понял, что начал замерзать. И это в середине августа! То ли старый стал, то ли ночи холодные. Даже безрукавка не спасала. Поэтому и решил вернуться в дом. Можно было бы ещё раз обойти усадьбу, но темно. Хоть бы луна выглянула из-за туч.

— Бог с ней, со службой, — прошептал сторож, — лапта — наше всё.

Он открыл дверь и вошёл в музей. Стараясь не скрипеть половицами, прошёл в свою коморку под лестницей. Прислонил охотничье ружьё к стене, бросил пачку папирос «Товарищъ»[1] на стол и включил чайник. Пока грелась вода, подошёл к телевизору. Имперский канал должен был вот-вот начать трансляцию матча. Но почему-то в записи. Семеныч этого не понимал. Игра, в которой Российская империя впереди планеты всей, — на втором плане. На первом — футбол. Ни одного чемпионата мира не выиграли, а шума… Семеныч вздохнул. С другой стороны, чего расстраиваться? Во всём есть свои плюсы и минусы. Ну и что, что поздно? Главное, никто не мешает. Особенно супруга, которая лапту не любила, а предпочитала сериалы. Они сейчас дома, а Семеныч здесь. Наверняка спят, а он и глаз сомкнуть не может — служба. Пока канал настраивался, чайник зашипел.

Самое обидное — когда ожидания не оправдываются. Сразу после фильма должны были показать трансляцию, но вместо неё начались новости. Побежала строка — «Экстренный выпуск», а затем появился диктор в тёмно-зелёном мундире. Имперское телевидение — свои традиции. Семеныч выругался. Даже чай в стакан наливать не стал. Он понимал, что из-за каких-то событий трансляцию матча перенесут. Минимум минут на двадцать.

— Пойду прогуляюсь, — прошептал он, — раз такое дело. Посмотрю, что да как.

Семенычу вдруг подумалось: а вдруг кто-то из персонала забыл закрыть форточку? Пропадёт что — с него спросят, и прощай, отпуск. Хотя Семеныч был уверен, что на картины никто не позарится. Прошлый век. Не в моде. Кирилл Андреевич, в отличие от него, так не считал. Бывший кадет вернулся в Череповец, когда его отец, Андрей Фёдорович Верещагин, умер. Сразу понял, что картины Василия Васильевича Верещагина — это способ безбедно существовать. Вот и получалось, что музей и молокозавод, выпускавший лучшее в мире вологодское масло, приносили ему деньги. Летом барин жил в имении под Луковцом[2], изредка приезжая в город, а зимой… Зимой Кирилл Андреевич и думать не хотел о деревне. Скучно там, а тут гости. Семеныч вспомнил лицо барина, когда, устраиваясь на работу, он назвал картины баталиста мазнёй. Кирилл Андреевич покраснел, Семеныч подумал, что всё кончено. Но барин улыбнулся и произнёс:

— Неуч ты, Семеныч. Картинам этим цены нет. Иной украсть готов.

Вновь испечённый сторож спорить не стал. Себе дороже. Плохо, что за деревенщину приняли, но тут уж сам виноват. Сказал только в своё оправдание:

— Институтов мы, барин, не заканчивали.

Обошёл дом. Вернулся, когда диктор вновь произнёс:

— Сегодня вновь обострилась ситуация на Кавказе. В девять часов вечера был обстрелян блокпост жандармерии…

Семеныч помотал головой. Сколько лет прошло, а ситуация на Кавказе всё та же. Почти двести лет там русские войска, а перемен не видать. Горцев, видимо, не покорить. Не смог их утихомирить ни Ермолов, ни Деникин. Горячая точка на теле Российской империи, как говорил император Константин I. Заявлял, да ничего поделать не мог. Теперь вот отряды горцев именуют не иначе как «бандформирования».

Семеныч и сам когда-то служил в тех краях. По молодости набедокурил в родной части, угодил в штрафники. А куда штрафника пошлют грехи замаливать? Само собой, на Кавказ. Действовать совместно с жандармскими войсками. Искупить вину в полной мере, как ему заявили, не удалось. Тяжёлое ранение послужило причиной списания. Составили бумагу на пенсион и отправили в Новгородскую губернию, в Череповец. Только здесь, через полгода, Семеныч понял, что на пенсион, назначенный государством, не проживёшь. Вот и сунулся сторожем в музей, благо вакансия имелась.

— Скорей бы всё это закончилось, — прошептал сторож, имея в виду новости, а не войну. Семеныч прекрасно понимал, что конфликт не закончится, пока император личным распоряжением не выведет оттуда войска, а Константин I и не думал об этом. Уж больно стратегическое место в мире занимал Кавказ. По мнению многих, «бандформирования» финансировали турки. Им выгодно, чтобы там была гнойная, кровоточащая рана России.

Семеныч вздохнул. Вытянул ноги и улыбнулся. А ведь когда обходил усадьбу, поговорил с соседской собакой. Попросил пса, чтобы тот шибко не лаял и от игры не отвлекал. Увидел бы его кто в тот момент, решил бы, что Семеныч рехнулся. Всё равно ведь никто не полезет, а она то и дело от игры отвлекать будет. Сторож тяжело вздохнул, наблюдая по телевизору перестрелку, и вновь прошептал:

— Скорей бы это уже закончилось.

По мнению Семеныча, это были не такие уж «Экстренные новости», чтобы ради них трансляцию передвигать.

— Вот если бы к Марсу али к Венере, — рассуждал он, — полетел бы корабль, — это да. Или, не дай бог, террористы на Константина Михайловича бомбой покусились, а так ведь война бесконечная. Стоит ли ради неё трансляцию такого матча откладывать? По-моему, нет.

Наконец Семеныч не выдержал, отставил недопитый чай и бегом к холодильнику. Достал бутылочку холодненького пивка и вяленую воблу. Пить её на работе, конечно, нельзя, но ведь барин-то об этом и не узнает. Спит, небось… поди, в имении, видит второй сон.

Сторож хотел было пригубить стаканчик, как на улице залаяла собака. Та самая, которую он просил сегодня вести себя тихо. Семеныч узнал её по голосу. Только она могла так надрываться. Явно почуяла неладное.

— Да заткнись ты, — крикнул в пустоту сторож, понимая, что псина его не услышит. Он уже обрадовался, а тут такое. Новости наконец-то прекратились, началась игра. Комментатор, как обычно, начал нести всякую чушь, не связанную с игрой, а на экране появились списки игроков, заявленных на матч.

И вдруг неожиданно собака заскулила и умолкла. Семеныч невольно вздрогнул. Ему показалось, что он услышал выстрел.

— Бред, — прошептал сторож, — чего только не представится.

И тут его привлёк шум со стороны сада, словно кто-то споткнулся о металлическую ванну, стоявшую у самого забора. Явно кто-то пытался проникнуть на охраняемую территорию. И это сейчас, когда начался матч.

— Кого это там нелёгкая на ночь глядя принесла? — проворчал Семеныч, понимая, что спокойно игру посмотреть не удастся. — Ну, я вам сейчас задам. Всю жизнь мне испортили.

Он подошёл к окну. Минуты две пытался вглядеться в темноту. Понять, что творится на улице, было невозможно. На мгновение ему даже показалось, что промелькнула чья-то тень. Семеныч перекрестился. Рукой нащупал ружьё. Быстро обул галоши и к двери. Прислушался. Сначала приоткрыл её слегка и, высунув ствол, произнёс:

— Кто тут? Стой! Стрелять буду!

Спросил громко, стараясь напугать чужого голосом. Если мальчишка озорничает, то испугается, убежит, а если нет, решил Семеныч, пальнёт в воздух. А там, глядишь, и городовой подоспеет.

Тихо. Сторож высунул голову и лишь после того, как убедился, что никого нет, вышел из дома. С ружьём наперевес он и двух шагов сделать не успел. Чья-то рука приставила к его горлу нож, и злобный голос прошептал:

— Если жить хочешь, не шуми.

Казалось, ещё мгновение, и вор словно прочёл мысли Семеныча. Резким движением полоснул ножом по горлу. Сторож закашлял и начал медленно оседать. Убийца оттолкнул труп и направился к двери…

[1] — «Товарищъ» — Папиросы третьего сорта класса Б. Выпускались табачной фабрикой «Работникъ» в городе Ростов на Дону.

[2] В реальной истории село, затопленное Рыбинским водохранилищем. В Альтернативной истории небольшой городок с населением 10 000 человек.

Глава I

Глава I.

13 августа 1989 года. Российская империя. Череповец.

Косолапова разбудил телефонный звонок. Аппарат стоял у самой головы, и до него можно было дотянуться рукой. Машинально он поднял трубку и опустил. Спать хотелось, а на улице, судя по часам, еще только полвосьмого. Выругался. Телефон зазвонил опять, и вновь трубка после минутной паузы опустилась на рычаг. Серафим Григорьевич присел на кровати и недоуменно взглянул на настенные часы. Если в первый раз подумал, что ошибся, то теперь убедился: стрелки действительно показывали половину восьмого. Интересно, кому он мог понадобиться в воскресенье? И тут телефон снова зазвонил. Причем так настырно, что в третий раз опустить трубку на рычаг титулярный советник не решился. По пустякам его в выходной день никто бы не посмел побеспокоить. На такие случаи есть дежурный офицер. Серафим Григорьевич попытался припомнить, кто сегодня дежурит. Вроде полицейский урядник Мишка Лопухин, старый приятель еще по гимназии. Только тот после окончания так и остался рядовым служакой, а Серафим взлетел. Аж до титулярного чиновника дослужился. Лопухин — урядник, Косолапов — исправник. Мишка по расписанию живет, а он — на свое усмотрение.

— Черт побери! — проворчал Серафим Григорьевич, снимая трубку с аппарата. — Интересно, кому я понадобился?

Невольно проскочила мысль: а может, это телефонные хулиганы? Ведь многим отрокам он в свое время как исправник дорогу перешел. Хотел было опять положить трубку, но передумал. Если и стали бы хулиганить, то уж не рано утром, да и не с ним. Все равно ведь высчитает, а уж тогда жизнь медом не покажется. Одно словечко — и будешь в одиночной камере тюремного каземата загорать.

— Да! Слушаю! — проговорил Косолапов и зевнул.

— Серафим, ты какого черта трубку кидаешь?! — проорал ему в ухо урядник.

Ну, так и есть — Лопухин. Пользуется старой дружбой. Не по уставу, да еще и хамовато. Серафим было решил, что в понедельник вставит тому «пистон» за такие фамильярности, да передумал. Если уж он на старшего, пусть и по телефону, кричит (хотя исправник и сам был в какой-то степени виноват), то наверняка произошло нечто важное. И, по всей видимости, без участия Косолапова не обойтись.

— Чего в такую рань, Михаил?

— А когда еще? — удивился урядник на том конце провода. — Тут дело нешуточное.

— А конкретно? Знаю я тебя: у тебя каждое дело нешуточное.

Косолапов лукавил. Обычно Лопухин не пытался его беспокоить в такую рань. Даже когда они были не на службе, старался звонить (если была необходимость) после девяти. Если же приятели собирались на рыбалку (а рыба в Шексне водилась отменная), договаривались заранее.

— Так сторожа в доме Верещагина убили!

— Ну и что? Мало ли у нас сторожей убивают. Пьянствовал, небось. Вот дружки в хмельном угаре и прикончили.

— Да было бы это простое убийство, я бы тебя, Серафим, и беспокоить не стал. Сам бы разобрался, а так…

— Что так? — уточнил Косолапов, понимая, что Мишка в чем-то прав.

— Кто-то проник в дом-музей художника.

А вот это, как понимал Серафим Григорьевич, было уже серьезно. Сон как рукой сняло. Если что-то похищено, то появления сыщика из самого Санкт-Петербурга не избежать. Кирилл Андреевич Верещагин, потомок того самого художника Василия Васильевича, что погиб в 1904 году на броненосце «Петропавловск», спуску им не даст. Наверняка, как только появится возможность, свяжется с департаментом полиции столицы. Поговаривали, у него в Санкт-Петербурге приятель есть — особа, приближенная к императору Константину.

— Ну и что украли? — спросил он у урядника.

Тот замялся, затем молвил:

— А бог его знает. Мы дом обошли, осмотрели. Если что-то и пропало, только хозяин сказать сможет. Мы сейчас за ним машину в его имение под Луковцом отправили.

— Ого, так это почти больше сотни верст! — воскликнул Косолапов. — И сколько времени займет?

— Вы имеете в виду, ваше благородие, — перешел на официальный тон Лопухин, и Косолапов понял, что урядник перестал нервничать, — приезд Кирилла Андреевича в Череповец?

— Именно это, — подтвердил исправник.

— Думаю, к вечеру прибудут-с. Так что вы поспешите, ваше благородие. Чтобы все осмотреть, пока хозяина нет, а то, боюсь, он нам на первой стадии только мешать будет.

— Хорошо, сейчас подъеду. Только вы там без меня — никаких инициатив.

— Не извольте волноваться, ваше благородие. Все будет как в лучших домах Лондона и Парижа.

«Ох уж этот Лопухин», — подумал Косолапов и повесил трубку. Не может без своих шуток-прибауток. Серафим Георгиевич встал с кровати, взглянул на спящую Нинель. Будить не стал. Зачем сообщать ей, что прогулка по магазинам временно откладывается. Подошел к окну и взглянул на улицу. Отсюда до усадьбы Верещагиных минут тридцать пешком, да и то не спеша. Его как начальника местной полиции по уставу должны доставить на автомобиле, а это значит, придется эти тридцать минут провести дома в ожидании. Зато, как понимал Косолапов, у него будет время привести себя в порядок и позавтракать. Заодно все хорошенько обдумать.

Сейчас Серафима Григорьевича волновало только одно: время уходит. По горячим следам поймать того, кто убил сторожа, они, конечно, смогут, а вот найти ценности, если те были выкрадены, — одному богу известно. Пока Верещагин из-под Луковца приедет, уйдет довольно много времени. В основном оно терялось на двух переправах. И под Череповцом, и в нескольких верстах от Луковца речки можно было преодолеть на пароме. И сколько ни писали местные чиновники государю-императору, что современный мост для города с населением в восемьдесят тысяч необходим как воздух, воз и ныне там.

— Бумага стерпит, — как когда-то высказался городской голова.

Как построили паромную переправу в конце XIX века, так до сих пор по ней на другую сторону Шексны и ездят. Не помог даже авторитет местного предводителя дворянства Александра Гальского.

Взглянув на часы и решив, что времени предостаточно, Серафим Григорьевич вызвал служебный автомобиль. Пока ждал, успел выпить чашку кофе фирмы «Эйнем». Когда за окном прозвучал гудок автомобиля, Косолапов надел полагающийся по статусу сюртук и вышел на улицу.

Исправник прекрасно понимал, что в этом деле «глухаря» не будет. Хотя скорее это было бы самое идеальное решение. Закрыл дело за неимением улик — и спи спокойно. Косолапов вздохнул. Ну кому понадобилось еще и проникать в дом? Убили бы сторожа по пьяни — так нет же. А если еще и картину какую похитили, то прощай, спокойная жизнь на несколько месяцев. Тут Серафим Григорьевич лукавил. Если украли картину, то сроки раскрытия дела будут уж точно минимальными, и если они в них не уложатся… Страшно представить, что будет. Отставка — это лучшее, что можно предложить. Тогда жди чиновника из Санкт-Петербурга. И пришлют скорее всего не абы кого, а аса своего дела.

Новенький «Руссо-Балт», подаренный городской думой, стоял у калитки. Строгие линии, огромные колеса, приспособленные к русскому бездорожью. Шофер по имени Никифор в черном форменном мундире уже приоткрыл дверцу и ждал, когда исправник сядет в автомобиль.

— Куда ехать знаешь? — поинтересовался Косолапов.

— Так точно, ваше благородие. Усадьба Верещагиных.

— Тогда давай поспешим.

Серафим забрался в машину, а Никифор тут же захлопнул за ним дверцу. Затем обошел, остановился у дверей, достал из кармана брюк платочек, обтер стекло и только потом занял свое место. Двигатель загудел.

— Ну, а ты что насчет этого думаешь? — спросил Косолапов, когда они поехали.

Шофер в пол-оборота взглянул на него и уточнил:

— Насчет чего?

— Убийства сторожа.

— Не могу знать, ваше благородие.

— Неужели никаких предположений?

— Так я же шофер, а не сыщик, — проговорил он.

— Скучный ты человек, Никифор, — вздохнул Серафим Григорьевич, — ну, о чем с тобой говорить.

Минут через десять они подъехали к усадьбе Верещагиных. Напротив сквера, где стоял памятник художнику, Косолапов попросил остановиться. Выбрался из машины и взглянул на дом. Там уже толпились зеваки. Такое всегда случалось, когда в городе происходило нечто неординарное. Серафим Григорьевич не сомневался, что среди них не было ни одного свидетеля преступления. Ротозеи, увидевшие полицейских и заинтересовавшиеся происходящим.

Околоточный заметил его издали. Тут же устремился навстречу почти бегом.

— Здравия желаю, ваше благородие, — проговорил он, останавливаясь и прикладывая руку к фуражке.

— Ты нашел труп? — спросил Косолапов.

— Никак нет, ваше благородие.

— Так чего прыть проявляешь? Я бы подошел, ты бы и доложил. Как звать?

Последнее было формальностью. Серафим Григорьевич, как и Наполеон, знал всех своих подчиненных в лицо и по имени.

— Околоточный надзиратель Алексей Иванович Сухорев.

Исправник оглядел подчиненного. Отметил его внешний вид. Тот покраснел, вытянулся по стойке смирно и гаркнул:

— Рад стараться, ваше благородие!

— Вольно, — скомандовал Косолапов, — веди, показывай, что к чему.

Околоточный засеменил впереди, подвел к дому. Деревянный забор между двумя зданиями. Калитка приоткрыта, там уже толпа зевак. Городовой в белой гимнастерке да начищенных до блеска сапогах преградил им дорогу во двор.

— А ну, разойдись! — закричал он, размахивая пистолетом, — стрелять буду!

Если и будет стрелять, как знал исправник, то только в воздух. Мера вынужденная, но всегда действовавшая безотказно. В этой ситуации хватило слов. Народ начал расходиться в стороны, пропуская важного чиновника из полиции.

— Разрешите доложить, ваше благородие, — проговорил городовой, вытягиваясь и прикладывая руку к фуражке.

— Вольно, — ответил Косолапов. — Ты нашел труп?

— Так точно, ваше благородие. Гляжу, калитка приоткрыта…

— Не здесь. — Серафим Григорьевич взглянул на околоточного. — Ты постой тут, братец, да никого не впускай. Скоро криминалисты должны подъехать. А мы, Фрол Игнатьевич, — молвил Косолапов, обращаясь к городовому, — пойдем пошепчемся.

Вошли во двор.

— Ну, где тут можно поговорить? — уточнил исправник.

— В беседке.

— Ну, тогда веди. Будем надеяться, что душегуб в ней не был. Иначе мы с тобой, братец, все следы затопчем.

По вымощенной декоративной плиткой дорожке они прошли вглубь сада. Там, под двумя соснами, стояла небольшая беседка. Вошли внутрь. Косолапов огляделся. Небольшие скамеечки по периметру, в центре — стол. Явно хозяева предпочитали коротать тут вечера за чашкой чая, а может быть, и кофе.

— Садись да рассказывай, — приказал исправник.

— А что рассказывать?

— Как всё было!

— Так, собственно, и рассказывать, в общем, нечего… Обход проводил. Иду мимо дома, гляжу — калитка приоткрыта. Непорядок. Подхожу, а во дворе, на дорожке, что-то лежит. Сразу мысль пришла: а не приключилась ли с Семенычем беда? Сразу во двор. Наклоняюсь над телом. Так и есть — Семёныч. Первая мысль — напился, зараза. Ну, не бросать же его на улице. Уже наклонился, чтобы поднять, и вдруг осознаю, что ногами в луже стою. Думаю, откуда тут луже быть? Дождя ведь не было. Опустил руку, коснулся и к лицу подношу. Ешкин кот, — выругался околоточный, — а это кровь. Только тут я и обратил внимание, что у Семёныча горло перерезано, — служивый чуть не показал на себе, да вовремя спохватился, — одним словом, покойник. Уже хотел бежать, чтобы позвонить в отделение, как заметил, что дверь в музей приоткрыта.

— Входил? — спросил Косолапов.

— Никак нет, ваше благородие. Сначала было дернулся. Там ведь и телефон есть. Потом думаю — натопчу. Короче, в соседний дом. Соседей на ноги поднял, да в отделение давай звонить.

— Ясно. Ну, веди, показывай, — приказал Серафим Григорьевич, поднимаясь.

Городовой и исправник подошли к трупу сторожа. Косолапов наклонился, чтобы осмотреть тело. Причина смерти была понятна без всякой экспертизы: кто-то перерезал Семенычу горло. Серафим Григорьевич отвернулся — его чуть не стошнило, а ведь он на своем веку и не такое видел. Фрол Игнатьевич заметил его реакцию и спросил:

— Вам дурно, ваше благородие?

— Да нет, ничего. Впервые такое вижу. Чем это его?

— Не могу знать, ваше благородие. Я ведь ничего тут не трогал. Понимаю, что дело серьезное. Вон и ружьишко его в стороне валяется.

Охотничье ружье, допотопная модель, валялось рядом с трупом в кустах роз.

— Так-так, — проговорил исправник. — Выходит, душегуб — профессионал своего дела, раз такого бугая, как Семеныч, завалил. Тот даже выстрелить, по-видимому, не успел.

— Так точно, ваше благородие. Я тут к соседям, когда заходил звонить, на счёт выстрелов поинтересовался. Не слышали они ничего. Ночь, на удивление, тихая была. Только собака злобно залаяла, но потом замолкла. Выстрелов не было, — утвердительно добавил городовой.

— Что за собака?

— А бог её знает. Может, у кого из соседей живёт.

Косолапов задумался. Собака лаяла неспроста. Значит, кто-то чужой в это время по улице шёл.

— Замолкла, говоришь, — пробормотал Серафим Григорьевич.

— Так точно, ваше благородие.

— Вот что, любезный, — проговорил исправник, — обойди соседей да собачку эту поищи. Как что узнаешь, так сразу ко мне.

— Будет исполнено, ваше благородие.

Они вышли в калитку. Городовой направился обходить соседние дома, а Косолапов уже было хотел закурить: запустил руку в карман за папиросами, да передумал. Со стороны Воскресенского проспекта по Сергиевской улице как раз к дому Верещагина ехали два микроавтобуса. Старенький добрый «Рафик», служебный автомобиль полицейского управления, верой и правдой несший свою нелёгкую службу уже не один год. Подарок от городской думы. Именно депутаты распорядились выделить в своё время деньги на его покупку. Внутри — оборудованная криминалистическая лаборатория. Тёмно-синий, с жёлтой полосой, тянувшейся по кузову, он остановился у калитки. Любопытные зеваки, в основном мальчишки, окружили микроавтобус.

Дверца открылась, и оттуда выбрались наружу судмедэксперт Акакий Акакиевич Ремизов, штатный фотограф Михаил Бычков и князь Ираклий Чавчавадзе, главный эксперт в отделении. Следом за «Рафиком» к дому подъехала карета «скорой помощи», но остановилась чуть подальше. Два санитара приоткрыли дверцу и вытащили носилки. Затем, понимая, что их всё равно раньше времени на место преступления не пустят, замерли в ожидании позволения забрать мёртвое тело.

Князь Чавчавадзе, потомственный грузин, проскочил мимо Косолапова, буркнув себе под нос: «Здравия желаю, ваше благородие». Даже руки не протянул — гордый. Вот только Серафим Григорьевич был не в обиде. Сделал вид, что ничего не произошло. Все и так знали, что князь и Косолапов были «на ножах». Если бы не закон, запрещающий дуэли, они давно сошлись бы в чистом поле и стрелялись. Причиной таких отношений было то, что князя Ираклия Чавчавадзе прочили в своё время на должность исправника, но что-то там, в верхах, не срослось, и он вынужден был возглавить отдел экспертизы. Должность, прямо сказать, незавидная.

Князь Чавчавадзе (мастер своего дела) направился прямиком к телу сторожа. Достал из кармана мел, который постоянно таскал с собой, как Косолапов уже давно отметил, и обрисовал контур. Потом извлёк из-за пазухи несколько табличек с цифрами. Единичку установил у шеи сторожа, двоечку — у ног, тройку — у ружья. Всё как положено, всё по уставу. Или, как говорил Мишка Лопухин, по фэншую.

В отличие от князя Ремизов остановился. Пожал руку Косолапову. Затем поправил пенсне и поинтересовался:

— Ну что тут, ваше благородие?

Серафим Григорьевич лишь рукой махнул. Затем посмотрел на Акакия Акакиевича и буркнул:

— Иди и сам посмотри.

— Значит, серьёзные неприятности, — вздохнул судмедэксперт.

— Серьёзнее не бывает.

Вообще-то громкие преступления для такого уездного города, как Череповец, — редкость. В основном кражи, грабежи да убийства, да и те в основном в «Убей-городке». Так в простонародье называли небольшой район Панькино, что находился в паре вёрст от центральных кварталов, где жили добропорядочные горожане. Именно там существовали, а по-другому и не назвать, отбывшие свой срок преступники, бывшие ссыльные и рабочие с местного автомобильного завода. «Хитровка» местного разлива — городские трущобы, куда благородные господа и соваться побаивались.

Для наведения порядка в городе достаточно было трёх полицейских отделений, по одному на район. Ко всему прочему, в городе существовала имперская автомобильная инспекция. Такая служба появилась во всех городах одновременно, когда император Михаил II распорядился взять на учёт весь автомобильный транспорт, что существовал в стране. Если случалось что-то более серьёзное, а полицейских и инспекторов ИАИ было недостаточно, по звонку из городской думы в город присылали из Вологды (ведь она была куда ближе Новгорода) жандармский корпус. Особенно он понадобился, когда в 1970 году скончался император Михаил II. Константин Михайлович на второй год своего правления распорядился объявить амнистию, и тогда в город прибыли бывшие заключённые. Как потом оказалось, это была их конечная точка. Въезд им в Москву и, само собой, в Санкт-Петербург был закрыт. Городской голова требовал в город отдельный жандармский корпус, но государь категорически отказал. Император не позволил городу иметь их, даже когда в 1973 году случились грандиозные беспорядки. Вечером, около 22 часов, в Панькинском парке проходили танцы. Там завязалась драка между бывшими уголовниками и приехавшими на заработки молдаванами. Те как раз строили новый корпус для машиностроительного завода и были расквартированы в Панькинском бараке. Сотрудники местного отделения полиции попытались разогнать драку, попали в результате под горячую руку и были избиты. Всех потом перевели в другие города. Один из городовых оказался убит. Урядник в тот момент дозвонился до исправника и доложил о сложившейся ситуации. Сообщил, что пьяные окружили здание полицейского отделения и подумывают, как взять его штурмом. Бывшие уголовники под шумок хотели уничтожить имеющиеся на них документы. Не получилось. В тот раз попытались исправить ситуацию с помощью пожарной машины и полицейских из других отделений города. Не получилось. Хорошо, что прежде чем отдать приказ, исправник связался с Вологдой и вытребовал выслать на выручку жандармский корпус. Когда пожарные да полицейские добрались до Панькина, здание уже пылало. Струи воды направлены то на дом, то на беснующуюся толпу. Справиться не удалось ни с тем, ни с другим. В результате шланг был порезан, а машина опрокинута. Толпа, вооружённая палками и кольями, окружила полицейских. Завязался бой. Приблизительно через два часа прибыли несколько машин с вологодскими жандармами. Вологодский конвой шутить не любит. Утихомирить толпу удалось только к утру следующего дня.

Вспомнив это, Серафим Григорьевич перекрестился. Его бог миловал. Беспорядков таких не было, а с мелкими преступлениями он кое-как, но справлялся.

Акакий Акакиевич вздохнул. Выходит, воскресенье испорчено окончательно. Даст ли Серафим Григорьевич ему выходной в другой день, он даже и не знал. Вполне возможно, разрешит, если все закончится благополучно. Ремизов взглянул на суетившегося вокруг тела сторожа князя. Улыбнулся. Вот кому-кому, а Чавчавадзе сегодняшнее дело даже нравилось. После того как его назначили начальником лаборатории, он то и дело писал письма в столицу с просьбой перевести его в другой город. Ираклию тут было скучно.

— Пойдем, Михаил, — проговорил судмедэксперт, обращаясь к фотографу, — пока наш эксперт чего-нибудь непоправимого не натворил.

Акакий Акакиевич опасался, что тот просто затопчет все следы.

— Я надеюсь, там не натоптали, ваше благородие? — спросил он у Косолапова.

— Все нормально.

— Будем надеяться.

С Бычковым они прошли мимо исправника. Фотограф тут же расчехлил свой «Киев». Михаил так и рвался в бой. Его остановил князь. Что-то сказал, и тот кивнул. Пока Бычков делал снимки, Чавчавадзе осмотрел крылечко. Поднял с земли окурок папиросы и положил в пакет. Затем дождался, когда Михаил сфотографирует труп и охотничье ружье. Собрал таблички и подозвал городового. Шепнул тому на ухо, и тот убежал на улицу. Через две минуты в воротах появились санитары.

— Пару минут, господа, — обратился к ним Ремизов.

Он опустился на колено. Быстро осмотрел рану и после чего сказал:

— Убили примерно семь-восемь часов назад. Ножом или еще каким холодным оружием. Если бы мне его показали, я бы точно сказал, оно это или не оно.

— Если бы оно в наших руках было, — проговорил князь, — так и убийцу нашли бы. Что-нибудь еще добавишь?

— Только после тщательной экспертизы. Часов через пять-шесть. Увы, быстрее не получится.

— Вот это еще проверь, — проговорил князь Чавчавадзе, протягивая пакетик с окурком.

Акакий Акакиевич положил его в чемоданчик, и только после этого позволил упаковать покойного в мешок.

На землю, рядом с трупом, положили носилки. Сторожа запихали в мешок. Санитар, тот, что спросил разрешение, застегнул «молнию». Когда они уносили покойника, Ремизов проводил их взглядом. Тяжело вздохнул, ему уже не один раз приходилось такое наблюдать.

Пока судмедэксперт возился с трупом, Косолапов вошел в дом и застал там Лопухина. Урядник уже усердно обследовал каморку сторожа.

— Ну, что тут? — поинтересовался исправник.

— Да ничего существенного, ваше благородие. Вряд ли душегуб здесь был.

Серафим Григорьевич покачал головой.

— Это только твоё предположение, а нам нужны доказательства. Если нам не удастся доказать, что его здесь не было, значит, он здесь был. Уяснил?

— Так точно, ваше благородие, — съязвил Лопухин.

Тем временем Косолапов оглядел комнату. Небольшая. Тут царил порядок, которому могли позавидовать многие.. Кушетка, чтобы немного покемарить, холодильник, телевизор, стол. На столе — два стакана, бутылка пива и надломленная рыба. В углу у розетки — электрический чайник.

— Это, по-твоему, что? — поинтересовался Серафим Григорьевич, указывая на «натюрморт».

— Проголодался, решил перекусить.

— Один?

— Один.

— А почему тогда стаканов два?

Урядник, в перчатках, взял сначала один стакан, затем другой, поставил на стол и улыбнулся.

— В этом — чай, в этом — пиво.

— Это ещё ничего не доказывает…

— Вы тут поосторожнее, — раздался голос судмедэксперта. — Ещё чужие пальчики сотрёте, что я тогда делать буду? — Он взглянул на Лопухина: — А ты, Мишка, не заявляй так категорично, что покойный был тут один. Сейчас отпечатки снимем, и вечером уже будем знать — один он тут был или с товарищем. А теперь вон… мне работать надо.

Исправник и урядник вышли, а фотограф вошел.

— Вот так вот, нас и выгнал. А что поделаешь, здесь он царь и бог.

Прежде чем приступить к осмотру дома, Косолапов подозвал к себе Лопухина, отвёл его в сторону и произнёс:

— Вот что, Миш, сейчас ты пойдёшь к соседям и попросишь разрешения позвонить. Околоточный, думаю, поможет тебе найти дом, в котором есть телефон. Позвони на железнодорожный вокзал, в порт и в ИАИ.

Задумавшись, Серафим Григорьевич взглянул в окно и добавил:

— Ну, и на всякий случай, на аэродром. Нужно исключить любую возможность, чтобы картина художника (а я не исключаю, что похищено именно полотно Василия Верещагина) покинула пределы города. Пусть проверяют всех. Если же пропала какая-нибудь иная ценность, — Косолапов вздохнул, — что-либо предпринимать до приезда хозяина дома будет бесполезно, а так, глядишь, кого-нибудь да задержат. Ну, а там разберёмся.

— Будет исполнено, ваше благородие, — козырнул Лопухин и тут же ушёл выполнять приказ.

Ещё не поздно что-то предпринять до приезда Кирилла Андреевича. Титулярный советник особенно беспокоился за автомобильные дороги — самое слабое место в возвращении похищенных вещей. За вокзалы, аэродром и порт он не опасался: тут ещё была фора. Но если вор уедет на автомобиле, то ищи его по всей России, и кто знает, когда похищенная картина вновь всплывёт. Скорее всего, не в России, а за рубежом, в какой-нибудь стране, с которой нет дипломатических отношений, — в той же Турции или Японии. Покинет город — и тогда Косолапову позора не избежать. Объявят имперский розыск, но пятно на его репутации останется. Серафиму Григорьевичу на мгновение показалось, что кресло под ним пошатнулось. Хорошо, если переведут в городовые, а если вообще спишут на пенсию? Последнего он боялся как огня. Титулярный советник не мог даже представить, что он будет делать на пенсии — мирно проживать оставшуюся жизнь в имении под Мяксой?

Оставалось надеяться, что душегуб всё же не воспользовался автомобилем. В этом случае оставались шансы взять его в Череповце. Уехать раньше двенадцати часов из города (Косолапов невольно вытащил из кармана позолоченные часы и посмотрел время) он всё равно не сможет. Всему виной железнодорожное, авиа- и речное расписание.

Из Череповца уехать можно было в четырёх направлениях. Во-первых, в столицы, причём в Москву, в отличие от Санкт-Петербурга, только в десять часов вечера. Во-вторых, в Сибирь и на Белое море, но и в этом случае проходящие поезда оказывались на станции Череповец-1 только после одиннадцати. И если, как считал исправник, в столицы с похищенной вещью ещё был смысл уезжать — там и затеряться можно, да и продать при необходимости, — то в Архангельск (где порт тут же будет находиться под пристальным наблюдением) и уж тем более в Сибирь ехать казалось чистым безумием.

По Шексне город тоже можно покинуть, вот только, как и в случае с железной дорогой, уехать можно по расписанию. До девяти часов утра от пристани, до которой всего несколько минут, пароходы вряд ли уйдут, а частников, что согласятся отправиться на яхте, — раз-два и обчёлся.

Самолеты Косолапов в расчет вообще не брал. Приказал Лопухину на всякий случай, а вдруг повезет. Серафим Григорьевич был уверен, что мимо тамошней службы никто не проскочит. После того как обстановка на Кавказе (лет десять назад, после временного затишья) вновь обострилась, указом государя-императора было введено правило осматривать багаж всех прилетающих и уезжающих. Даже если выяснится, что душегубу удалось покинуть город, то при помощи тамошней регистрации удастся установить его личность. А уж поймать — дело нескольких дней. Вот только этого не очень-то хотелось. Косолапов считал, что вора нужно брать в Череповце.

Шансы — девяносто к десяти. Если бы не семичасовой поезд на Санкт-Петербург, то вообще девяносто девять к одному.

Как только дверь за Лопухиным закрылась, в дом вошел городовой. Он оглядел всех присутствующих, заметил исправника и направился к нему. Откозырял и произнес:

— Разрешите обратиться, ваше благородие.

— Говори! — сказал Серафим Григорьевич, понимая, что сейчас появится новая информация по делу. — Что, собачка?

— Так точно, ваше благородие. Обнаружена мертвой со стороны Дворянской. Кто-то ее застрелил.

— Выходит, когда залаяла, душегуб решил ее убрать, чтобы она шума не подняла… — вслух произнес Косолапов. Городовой, подумав, что тот говорит это ему, вставил:

— Так точно, ваше благородие, та самая, что ночью лаяла. Хозяева говорят, что залаяла, потом заскулила. Им бы к окну да на улицу выглянуть, а они не придали этому значения…

— … и ее застрелили. Любопытно, — вдруг исправник взглянул на городового. — А ведь ты говорил, что выстрелов никто не слышал. Точно не было?

— Вот те крест, ваше благородие, — Фрол Игнатьевич перекрестился, — не было.

— Вполне возможно, — предположил князь Чавчавадзе, — что стреляли из пистолета с глушителем. — Он взглянул на городового: — Вот что, приятель, как Акакий Акакиевич закончит осмотр, проводишь его к телу собачки. А мы, как обследуем все в доме, сразу подойдем. Все понял?

— Так точно, ваше сиятельство.

— А пока побудь на улице. Ремизов к тебе выйдет.

Фрол Игнатьевич вышел. Чавчавадзе заглянул в каморку сторожа.

— Ну что, Акакий Акакиевич, как успехи?

— Да немного осталось.

— Как закончишь, прогуляйся с городовым. Нужно одну собачку освидетельствовать.

— Шутить изволите, ваше сиятельство? — спросил Ремизов. — Мне что, заняться больше нечем?

— Никак нет, Акакий Акакиевич. Боюсь, что эта собачка с нашим делом связана. Как закончишь, возвращайся. К тому времени мы, глядишь, и выясним, что похищено, а уж тогда твоя помощь ой как понадобится.

Чавчавадзе закрыл дверь и взглянул на лестницу, ведущую на второй этаж, и спросил:

— С чего начнем, ваше благородие?

— Давай с первого этажа, — предложил Косолапов.

— Ну, с первого так с первого. Вообще-то мне все равно, — князь пожал плечами.

Они подошли к двери. Остановились. Князь осмотрел ее и покачал головой.

— Жаль, что помещик не запирал дверь на замок…

Дед Кирилла Андреевича Верещагина был прелюбопытным человеком. Сын Кузьмы Николаевича сразу же после войны, вошедшей в историю как мировая, выкупил когда-то принадлежавший деду дом в Череповце, заплатив тогдашнему хозяину — купцу Кузьме Иванову огромные по тем временам деньги. Видимо, потомок двух самых известных черепан уже тогда понял, что память о предках может приносить деньги. Для полного успеха он приобрел и соседний домик (благо средства позволяли) у вдовы коллежского асессора Татьяны Ивановны Никановой. Музей начал оправдывать вложенные в него деньги уже на следующий год, когда после рекламы в столичных газетах люди пошли посмотреть на произведения, неизвестные широкому кругу любителей живописи. Ставка была сделана на миниатюры и наброски.

Так уж повелось, что ни отец Кирилла Андреевича, ни он сам не позаботились об установке охранной сигнализации немецкой фирмы «Теленот». Музей охранял только сторож. До этой ночи трудно было представить, что кто-то позарится на экспозицию.

На первом этаже находились гостиная, кухня и маленькая комната, в которой в XIX веке жила нянька художника, на втором — две спальни, столовая и кабинет. Так уж получилось, что отец Кирилла Андреевича постарался обставить интерьер мебелью той эпохи. Поэтому, когда Косолапов увидел резной стол и несколько стульев, он ничему не удивился. Вряд ли на этой мебели сидел сам Василий Васильевич или его брат Николай. Это было мало кому интересно, поэтому посетители музея делали вид, что это действительно «та самая».

Осмотр начали с гостиной. Сразу было ясно, что если вор тут и побывал, то ничего не тронул. По крайней мере, так решил Косолапов. С безразличием оглядел комнату и вздохнул, когда князь Чавчавадзе, как ищейка, начал осматривать комнату метр за метром.

На круглом столе белая скатерть, несколько тарелок, вазочка с фруктами (настоящие или из папье-маше, Косолапов не стал проверять), несколько чашек, серебряные ложки и вилки. Ираклий лично пересчитал все и убедился, что ни одного предмета столового гарнитура не пропало. Точно это мог сказать только сам Кирилл Андреевич. В углу… рояль. Обычно в усадьбах того века стояли фортепиано, но Верещагин для солидности раздобыл где-то старый рояль немецкой фирмы, огромный, черный, с поднятой крышкой. Клавиши такие чистые, словно музыкант ушел по делам несколько минут назад. Стул слегка сдвинут в сторону.

— «Neumann». Довольно редкий. Такой рояль в XIX веке могли позволить только зажиточные мещане, — проговорил Косолапов, прикасаясь рукой к ограждающей веревке.

Где-то в соседней комнате (скорее всего, в каморке сторожа) зазвонил колокольчик.

— А я думал, — проговорил Серафим Григорьевич, — что тут вообще нет никакой сигнализации, а она, оказывается, пусть и в примитивном виде, но есть. Профессионального вора она не остановит, а вот клептоман призадумается.

Князь взглянул на исправника. Тот явно мешал. Больше отвлекал, чем помогал.

— А вы что думали, — проговорил он. — Насчет рояля скажу: вполне возможно, что отец Василия Васильевича был зажиточным. Вполне возможно, что и мог себе позволить, а с другой стороны, этот же рояль могли купить позже, скажем, лет тридцать назад, для создания интерьера гостиной. Теперь уже никто не помнит, как оно было на самом деле, лет этак сто-сто двадцать назад. Эх, жаль, что наш душегуб на этом рояле не сыграл. Как бы нам сейчас помогли его пальчики. А вы, ваше благородие, на фортепиано не играете?

— Увы, природа не наградила меня музыкальным слухом, ваше сиятельство.

— А жаль. Сейчас бы что-нибудь сыграли.

Чавчавадзе явно шутил, пытаясь хоть как-то разбавить и без того скучную обстановку. В отличие от исправника, князь не спешил и досконально осматривал гостиную. Ираклий с интересом минуты две разглядывал сначала бронзовые подсвечники на голландской печке, потом мраморную скульптуру — не то Афродиты, не то Афины, а может быть, и самой Паллады, стоявшую в углу между окон. Но дольше всего князь возился с картинами. Душа гостиной — портреты различных персонажей — заинтересовали его. Правда, не сами полотна, а то, как и где они висели. Он перелез через ограждение и начал трогать каждую, убеждаясь, что она находится на своем месте, чем вызвал у исправника удивление.

— Для чего вы это делаете, ваше сиятельство? — полюбопытствовал Косолапов.

— Хочу убедиться, Серафим Григорьевич, что картины не перевешены. Вы же видите, — он отстранил один портрет в сторону, — под картиной обои намного темнее. Если картину не трогали, то очертания и контуры рамки должны совпадать.

Серафим Григорьевич еле сдержался, чтобы не сказать: «Ну, ну». Метод определения довольно специфический и непрактичный. Ведь те же картины мог запросто перевесить хозяин музея. Да и вор, наделавший и без того шума, не стал бы с ними возиться, понимая, что кто-нибудь мог выйти посмотреть, почему это собачка вдруг сначала залаяла, потом заскулила, а теперь и вовсе молчит. Раз уж он действовал по заказу, а Косолапов в этом не сомневался, то действовал наверняка: взял что нужно и ушел, вот только что?

— Разрешите обратиться, ваше благородие, — раздался за их спинами голос околоточного. Тот, видимо, уже показал уряднику дом, откуда можно было позвонить, и теперь вернулся в музей. Значит, что-то случилось.

Они с Чавчавадзе повернулись одновременно. Князь даже на мгновение забыл о картине, и та грохнулась о стену.

— Вас тут спрашивает смотритель музея, господа, — проговорил Сухарев.

— Смотритель музея? — хором переспросили полицейские.

Впервые за все свои годы в полиции титулярный советник Косолапов почувствовал себя идиотом. Он представил себя со стороны, и первое, что пришло в голову, — если ему и предстоит пенсия, то он её заслужил. Пришел к печальному выводу: стареет. А может, просто перенервничал? Ведь не каждый день в городе случаются такие преступления. Как же он сразу не сообразил, что Кирилл Андреевич, человек ко всему прочему занятой, мог поручить кому-нибудь присматривать за музеем, проводить экскурсии, рассказывать о художнике и его брате.

— С кем могу я поговорить? — спросил вошедший вслед за околоточным старичок невысокого роста с окладистой седой бородой.

— Ну, со мной, — проговорил исправник, — титулярный советник Косолапов Серафим Григорьевич. С кем имею честь общаться?

— Позвольте представиться, Поликарп Федорович Теткин, смотритель музея.

— Это, — Косолапов указал на грузина, — начальник криминалистической лаборатории, князь Ираклий Чавчавадзе.

Старичок сорвал с головы картуз и поклонился.

— Вы как раз вовремя, Поликарп Федорович, — проговорил князь, — пожалуй, только вы сможете нам подсказать, что было похищено из музея.

— А разве вам Семеныч не сказал? — удивился старичок.

— Должен вас огорчить, — проговорил Косолапов, — но сторож этой ночью был убит.

Ноги Поликарпа Федоровича подкосились, и он стал медленно оседать на пол.

— Что с вами, Поликарп Федорович?! — вскричал исправник и кинулся к старику.

— Плохо мне что-то, — прошептал он, — сердце уже не то. — Затем показал пальцем на карман пиджака и сказал: — Там таблетки.

Косолапов вытащил из кармана коробочку. Смотритель сказал, сколько нужно. Чавчавадзе сбегал за водой. Наконец Поликарпу Федоровичу полегчало.

— Чем я могу помочь, господа? — поинтересовался он.

— Нам нужно вместе с вами осмотреть музей и выяснить, что конкретно пропало, — проговорил Ираклий. — Начнем, пожалуй, отсюда. Я, пока за водой ходил, понял, что кухню осматривать нет смысла.

— Вы правы, ваше сиятельство, — проговорил смотритель. — Там действительно нет ничего такого, что могло бы заинтересовать вора.

Он встал, прошелся по комнате, снял с крючочка канат и подошел к роялю. Коснулся крышки. Затем вернулся к столу и сказал:

— Вещи все на месте.

— А картины? — Ираклий явно желал знать, не перевешивал ли их кто-то. — Их никто не перевешивал?

— Картины висят на своих местах. Вот только некоторые слегка сдвинуты в сторону.

— Это уже моя вина, — проговорил князь.

13 августа 1989 года. Российская империя. Где-то под Луковцом.

Внедорожник «КаЗаВоС» подпрыгнул на неровной дороге. Двигатель неожиданно заглох, и автомобиль остановился. Участковый пристав, посланный за Кириллом Андреевичем Верещагиным, выругался. Дорога, ведущая в усадьбу, находилась в безобразном состоянии. Оставалось доехать всего чуть-чуть, и тут такое. Шофер повернулся к нему и произнес:

— Кажись, приехали, ваше благородие.

— Думаешь, серьезная поломка? — спросил пристав.

— Не могу знать. Нужно посмотреть, что там произошло…

— Ну, так что сидишь? Иди и смотри.

Сергей Евграшин отворил дверцу и выбрался из машины. Подошел к капоту и открыл его. Оттуда вырвался черный дым. Шофёр замахал руками, стараясь разогнать. Когда это у него получилось, он выругался:

— Приехали, ваше благородие. По-видимому, мотор перегрелся. Сами видели, как гнали. Евгений Васильевич, что теперь делать будем?

Максимов вздохнул. Действительно спешили. Рассчитывали добраться до Верещагиных как можно раньше, понимали, что в сложившейся ситуации (кто знает, что там в городе произошло?) промедление смерти подобно. Успели на оба парома. Казалось, еще немного, и вот она, усадьба… И тут такое. Пристав распахнул дверцу и выбрался из машины. Подошел к капоту и заглянул.

— Надолго? — поинтересовался он у шофёра.

— Не могу знать, ваше благородие. Нужна вода, а где её тут возьмёшь? Придётся возвращаться к Мологе.

До реки пешком час-полтора, да ещё обратно. И так время поджимало, а теперь вот это.

— Вот что, братец, — проговорил Максимов, — ты тут жди, а я к усадьбе пешком пойду. Попрошу, чтобы прислали помощь.

— Это сколько же времени уйдёт, ваше благородие? — пробормотал Евграшин.

— А ты что предлагаешь? Из лужи или из болота? — Шофёр отрицательно мотнул головой. К своему старенькому «Бекасу» он относился с любовью и какую попало воду в автомобиль заливать явно не собирался. — Ну вот и всё. По дороге около часа, а напрямик минут за десять доберусь. Усадьба, сам видишь, на пригорке виднеется.

На пригорке, чуть правее небольшой рощицы за полем, виднелся барский дом — двухэтажный особняк из стекла и бетона. Казалось, до него рукой подать.

— Так что я пошёл, а ты сиди и жди.

С утра дозвониться до Верещагиных сразу не получилось. Как назло, никто не брал трубку. Только с пятого раза удалось. Сначала надеялись, что, узнав об ограблении и убийстве, Кирилл Андреевич сам примчится в город. Это бы сэкономило кучу времени, но не тут-то было. Дворецкий (судя по голосу — дряхлый старик) на просьбу позвать барина к телефону заявил, что того сейчас нет. Спросили: где он? Оказалось, на охоте. Ушёл ещё вчера вечером. Когда вернётся? Неизвестно. Барин может и на сутки, и на двое уйти в леса.

— Незадача, — проговорил урядник Лопухин, взглянул на участкового пристава (тот как раз зашёл к нему чайку испить) и попросил: — Будь другом, Евгений Васильевич, возьми машину да съезди к Верещагиным в поместье. Кирилл Андреевич нам сейчас позарез как нужен. Если будем ждать… — он махнул рукой в отчаянии.

Когда Максимов уходил, тот как раз начал звонить исправнику. По тому, что Михаил ругался, Евгений Васильевич понял, что и до Косолапова с первого раза дозвониться не получалось.

Гнали машину. Спешили, а толку?

Максимов взглянул на внедорожник. Подвёл. Застегнул пуговицу на мундире, поправил фуражку (нехорошо к барину в непотребном виде являться) и направился прямиком через поля к усадьбе. Уже на полдороге оглянулся на шофёра. Тот сделал несколько кругов вокруг любимого «Бекаса», не выдержал и забрался в кабину. Максимов не сомневался, что тот включил местное радио.

Дорога заняла минут десять-пятнадцать. Пришлось обойти небольшой пруд, которого с дороги, как теперь выяснилось, не было видно. Уткнулся в металлическую ограду, которая, казалось, тянулась куда-то в бесконечность.

— Не рассчитал, — прошептал пристав и отправился искать ворота или хотя бы калитку в сад.

Нашёл довольно быстро.

Металлические ворота со страшным скрипом открылись, и участковый пристав вошёл на территорию усадьбы. Остановился, решая, куда теперь идти. Английский сад. Все деревья аккуратно пострижены. В основном ёлочки и пихты. У двухэтажного особняка — несколько берёзок и сосен. Всюду клумбы. Цветы жёлтые, красные, синие и пёстрые. В глазах зарябило. Невольно пристав развернулся и посмотрел на дорогу. Такая красота тут и такой беспредел там. Тут даже тропинка от ворот до дома (не говоря уж об автомобильной дороге) выложена плиткой. Чуть поодаль от особняка — небольшой деревянный дом, скорее всего баня, а чуть поодаль от неё — ещё один пруд. С другой стороны — дом из красного кирпича, по-видимому, для прислуги. Гараж. Между двух сосен растянут гамак. Лёгкий ветерок донёс до Евгения Васильевича запах жареного мяса. Рассчитывать, что хозяева предложат отведать его (а он находился в дороге два часа), не приходилось. Будь Максимов исправником, то и вопросов бы не было — сразу же накрыли бы стол. Участковый же пристав — мелкая фигура для птиц такого полёта, как Кирилл Андреевич Верещагин.

На всякий случай (хоть бы на прислугу произвести впечатление) пристав прошествовал до дома с важным видом. Остановился у парадного входа и огляделся. Из дома тут же выскочил дворецкий — тот самый, что разговаривал с Лопухиным по телефону. Действительно старик. Одет в голубую ливрею, короткие штаны и белоснежные чулки. На голове белый парик. Евгению Васильевичу на мгновение показалось, что он попал в XVIII век. Дворецкий вопросительно взглянул на пристава.

— Разрешите представиться, — проговорил Максимов, прикладывая руку к фуражке. — Участковый пристав Евгений Васильевич Максимов. Прибыл к Кириллу Андреевичу Верещагину из Череповца по важному делу.

— Вынужден огорчить вас, ваше благородие, но, боюсь, вы только зря потратили время, — молвил старик. — Барин ещё вчера вечером ушёл на охоту, а когда вернётся, никому в доме не ведомо.

— А супруга барина? — поинтересовался пристав.

— Спит матушка.

Максимов уже хотел потребовать, чтобы старик разбудил хозяйку, как вдруг она сама вышла на крыльцо. Розовое шёлковое платье, изящная причёска — ну, дородная матрона. Взглянула сначала на полицейского, потом на дворецкого и спросила:

— Что тут такое, Тихон?

— Да вот, матушка, барином из полиции интересуются…

Дворецкий не договорил, дама сбежала с крыльца. Подошла к приставу и спросила:

— С кем имею честь разговаривать?

Евгений Васильевич представился. Она удивлённо взглянула на него и спросила:

— Чем обязаны столь раннему визиту, Евгений Васильевич?

Максимову уже не раз приходилось видеть супругу Кирилла Андреевича по телевидению. Её частенько приглашали на местный канал, в основном беседовали об искусстве (журналисты отчего-то считали, что супруга владельца музея должна интересоваться искусством). Вот и сейчас, когда она спускалась, он признал её, но по уставу должен был удостовериться, кто перед ним.

— С кем имею честь говорить, сударыня?

— Аглая Никифоровна Верещагина — супруга Кирилла Андреевича.

— Я хотел бы видеть вашего супруга…

— Боюсь, в данный момент это не получится, — вздохнув, перебила она, — он уехал на охоту и не говорил, когда вернётся.

— Тогда, может быть, вы сможете мне помочь? — спросил Евгений Васильевич.

— Пройдёмте в беседку, — предложила женщина, — там и поговорим.

Деревянная резная беседка находилась в глубине сада. К ней вела дорожка из жёлтого булыжника. Внутри — стол и две лавочки. Аглая предложила присесть, затем села напротив и спросила:

— Так чем я могу вам помочь, Евгений Васильевич?

— Видите ли, сударыня, — пристав замялся, не зная, как сообщить о смерти сторожа и об ограблении музея. Наконец набрался духу и произнёс: — В вашем доме в Череповце совершена кража.

Женщина побледнела. Максимову на мгновение показалось, что вот-вот она потеряет сознание. Он вскочил с лавки и попытался помочь ей. Дама застонала и прошептала:

— Всё нормально. Мне уже лучше. — Она взглянула на пристава и спросила: — Что украли, Евгений Васильевич?

— Эх, если бы мы знали, сударыня, — проговорил Евгений Васильевич, присаживаясь рядом с ней, — если бы знали… Именно потому, что мы в неведении, мне и приказали ехать сюда. Начальство просило, чтобы Кирилл Андреевич прибыл в Череповец.

— Зачем?

— Чтобы сообщить, что именно похищено.

— А сторож? Он же мог сказать.

— Боюсь, сторож убит, сударыня.

Женщина вновь побледнела.

— Воды, — попросила она.

Максимов наполнил стоявший на столе стакан из графинчика и подал женщине. Та сделала глоток и прошептала:

— Несчастный Семеныч, — пояснила: — Сегодня ночью он должен был нести службу. — Затем взглянула в зелёные глаза пристава и уточнила: — А смотритель?

— Смотритель?

— Ну да. Смотритель музея. В нашем музее, как и во всех, есть смотритель. Он должен быть в курсе, что именно украли.

Максимов неожиданно понял, что о смотрителе они с Лопухиным как-то и не подумали. В суматохе забыли. Промолчал.

— А что касается моего супруга, — проговорила Аглая, — он ушёл на охоту ещё вчера вечером. И когда вернётся, — повторила она, — никому не известно.

— Нельзя ли послать за ним? Наверняка известно, где именно он разбил лагерь? — полюбопытствовал Евгений Васильевич.

Участковый пристав был уверен, вернее, интуиция ему подсказывала, что у Верещагина должно быть любимое место охоты, где он предпочитает пропадать. Ведь на охоту Кирилл Андреевич, судя по всему, уходил не на одни сутки, а раз ушёл под вечер, то, скорее всего, разбил лагерь.

— Увы, я не знаю… Возможно, Тихон знает? — с надеждой в голосе проговорила женщина. — Тихон? — прокричала она.

Дворецкий, стоявший у дверей и не знавший, как поступить — войти в дом или остаться на крыльце, предпочёл последнее. Ждал указания и дождался. Направился к беседке. Заглянув внутрь, он услышал:

— Тихон, не знаешь, куда вчера барин ушёл? — спросила Аглая.

— Вероятно, на Тихую заводь. Вчера в обед он разглядывал карту, а вечером ушёл с ночёвкой.

Понимая, что супруг нужен в Череповце, она наконец решилась:

— Может, Фильку послать? Пусть сбегает да поищет барина? — с надеждой в голосе поинтересовалась Аглая у Тихона.

— Можно и Фильку, барыня. Он мальчишка смышлёный…

— А далеко до Тихой заводи? — перебивая, поинтересовался пристав.

— В часе ходьбы от усадьбы, на юго-восток. Пару дней назад крестьяне видели там уток.

Максимов взглянул на часы, прикинул и вздохнул. Пока отыщут Верещагина, пока тот вернётся в усадьбу… Сколько ещё времени уйдёт на сборы? О дороге до города Евгений Васильевич и думать не хотел. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: в Череповец (и это ещё при хорошем раскладе, ведь неизвестно, сколько провозится шофёр) они прибудут вечером. Перспективы не радужные.

— Сходи за Филиппом, Тихон. Авось знаешь, где этот паршивец.

— Известно где, барыня, — усмехнулся старик. — Приведу немедленно.

Ушёл. Максимов проводил его взглядом.

— Не желаете откушать, Евгений Васильевич? — вдруг поинтересовалась супруга Кирилла Андреевича.

От неожиданности пристав вздрогнул. Такого поворота он не ожидал.

— Не откажусь, сударыня, — проговорил он.

Женщина встала и вышла из беседки.

— Семён!!! — прокричала она.

Приблизительно через две минуты из-за угла дома вышел тучный мужичок в поварском костюме и поклонился.

— Семён, — обратилась к нему барыня, — принеси нашему гостю что-нибудь поесть. Да поживее.

Повар поклонился и ушёл за угол, туда, откуда доносился запах жареного мяса.

Максимов взглянул на руки и спросил:

— Мне бы руки помыть, сударыня.

Пока шёл умываться, подумал, каким обманчивым может быть первое впечатление. Не ожидал, что удастся перекусить после долгой дороги, ведь пристав с самого утра ничего не ел. Стаканчик чая с пряничком — разве это еда?

Когда он вернулся в беседку, появился повар. Шел не один, а с двумя пареньками, судя по одежде — тоже поварами. Один из них нес стеклянное блюдо с овощами, второй — шашлык на шампурах. Сам Семен принес бутылку вина и два бокала. Все это тут же оказалось на столике беседки. Барышня уже собиралась налить красного вина приставу, но Максимов закрыл фужер рукой.

— Мадам, — проговорил он, — я на службе.

— Может, тогда минералочки? — поинтересовалась она. — У моего мужа есть неплохой «Нарзан».

— Водички можно, — согласился Максимов.

Дама кивнула Семену. Тот тут же ушел, и за ним засеменили помощники.

— Так что же произошло в музее? — поинтересовалась она.

— Кто-то проник, и мы не знаем, что похищено.

— И он убил Семеныча, — прошептала она. — Это была его, как он говорил, крайняя смена.

— Крайняя смена? — переспросил пристав.

— Да. Он собирался в отпуск. Муж дал ему пару недель. Предлагал съездить в Крым, развеяться на курорте. А оно эвон как получилось… — Аглая вздохнула, и Евгений Васильевич заметил, как на ее глазах выступили слезы. — Простите меня, — проговорила она, доставая из карманчика на платье платочек и вытирая слезы.

— Вы его хорошо знали? — спросил Евгений Васильевич.

— О, да. Супруг нанял его на службу давно. Душевный был человек. Увлекался «русской лаптой».

— Был игроком?

— Болельщиком. Ни одного матча не пропускал.

— Любопытно.

Максимов был полной противоположностью сторожа. Спорт его не интересовал. Изредка совершал пробежки по городу, да и то для поддержания формы.

Между тем Аглая взяла бутылку вина и наполнила бокал. Залпом осушила и произнесла:

— Пусть земля ему будет пухом.

Максимов с удовольствием составил бы ей сейчас компанию, да только служба не позволяла. Спасение пришло в лице повара. Семен принес минеральную воду, поставил на стол и, не проронив ни звука, удалился. Евгений Васильевич наполнил бокал.

— Пусть земля ему будет пухом.

Прибежал мальчишка. Барыня взглянула на него и спросила:

— Знаешь, где Тихая заводь?

Филипп кивнул.

— Хорошо. Тогда ступай и разыщи барина. Передай, что его ждет полицейский из Череповца. Скажи, дело срочное, и необходимо, чтобы он немедленно вернулся в усадьбу. Если не найдешь, тотчас же возвращайся. Понял?

Мальчишка опять кивнул и тут же припустился бегом.

— Сорванец, — вздохнув, проговорила барыня.

— А он найдет? — полюбопытствовал пристав.

— Филька-то? — она впервые за все время улыбнулась. — Он найдет.

Тут Аглая Никифоровна обратила внимание на то, что участковый пристав пришел в усадьбу пешком. Она пристально посмотрела на Евгения Васильевича и спросила:

— А где ваш автомобиль, сударь? Или вы из Череповца сюда пешком шли?

— Заглох в двух верстах от усадьбы. Хотел попросить помощи, да за разговорами забыл.

— Сейчас личного шофера пошлем, — проговорила она.

— Лучше бы механика, — поправил ее Максимов.

— Шофер Кирилла Андреевича фору даст лучшим механикам города, — молвила Аглая.

И тут Евгений Васильевич почувствовал себя полным идиотом. Как же он забыл, что у Верещагина есть автомобиль. Уж не на вертолете же Сикорского Кирилл Андреевич сюда летает. Получается, если к возвращению Верещагина они не успеют отремонтировать полицейский автомобиль, то в город они смогут отправиться на личном автомобиле Кирилла Андреевича.

— Если уж дело такое срочное, а у вас оказия с автомобилем, может, распорядиться, чтобы мой шофер доставил вас в Череповец? — поинтересовалась барыня, глядя, как пристав жует мясо.

— Если вас это не затруднит, — проговорил пристав.

По вкусу это была баранина. Сразу видно, что для шашлыка Верещагин использовал только ее, а не свинину (коей баловались городские кабаки) или курицу.

— Тихон!!! — вновь прокричала Аглая. Старик появился сразу же, словно только этого и ждал: — Тихон, найди шофера Кирилла Андреевича, пусть сюда придет.

Максимову даже стало жалко старика. Дворецкий обернулся достаточно быстро и вернулся не один. С ним, в промасленном голубом комбинезоне, с гаечным ключом в руке, шел чумазый шофер Верещагина.

— Виктор, — обратилась к нему Аглая, — в паре верст от усадьбы заглох полицейский автомобиль. Съезди, посмотри, что там. Если можно починить — почини, если нет, позвони в Череповец в техсервис, пусть пришлют механиков.

Шофер кивнул. Пристав ожидал, что тот поедет в указанное место на автомобиле, а он взял да и укатил на немецком велосипеде. Максимов только и проводил его взглядом.

Пока ждали возвращения, Евгений Васильевич продолжил свой расспрос о стороже. Во-первых, спросил, были ли у того приятели. Ответ записал в блокнот, извлеченный из внутреннего кармана. А во-вторых, кого, по мнению Аглаи Никифоровны, в краже, если таковая все-таки произошла, можно подозревать.

— В краже? — переспросила супруга Верещагина.

Пристав кивнул.

— Может, кто-то хотел что-нибудь из вещей Василия Васильевича купить, а ваш муж отказал? — пояснил он.

— Не знаю. Если такое и было, то точно без меня.

Максимов сделал отметку в блокноте. Хотел было еще спросить, но в воротах появились оба шофера. Шли пешком, разговаривали. Виктор вел велосипед. Подойдя, Евграшин сказал:

— Нужна техпомощь, ваше благородие. Поломка довольно серьезная. На устранение уйдет довольно много времени.

Максимов выругался и тут же попросил прощения у барыни. Оставалась надежда на автомобиль Верещагина. Спросил насчет машины Кирилла Андреевича.

— Увы, — проговорил Виктор, — но я поставил автомобиль на ремонт. Думал, что он не скоро понадобится. Барин хотел отдохнуть здесь недельку…

Казалось, обстоятельства складывались не так, как хотелось.

[1] — РАФ/RAF — Rīgas Autobusu Fabrika. Микроавтобусы начали выпускать в конце 30-тых годов XX века.

[2] — «Киев», фирма производящая фотоаппараты в России. Первый фотоаппарат был выпущен в 1920 году, на основе германского (трофейного) «Ernemann».

[3] — официальное наименование жителей города Череповца.

[4] — «КаЗаВоС» — «Казенный завод военных самоходов»

[5] — «Бекос» английская фирма, стоявшая у истоков создания «Казенный завод военных самоходов».

Глава II

Глава II.

13 августа 1989 года. Российская империя. Череповец.

Когда князь и исправник ушли, Ремизов и Бычков остались в коморке сторожа вдвоем.

- Это хорошо, что они ушли, - пробормотал Акакий Акакиевич, ставя свой чемоданчик на табурет, - по крайней мере, мешать не будут.

Михаил понимающе кивнул и извлек из фотоаппарата кассету с пленкой. Ему довольно много пришлось сделать кадров во дворе и на улице. Опасался, что некоторые могли плохо получиться. В итоге были засняты следующие места: во-первых, это панорамный снимок усадьбы. Причем, с трех ракурсов. Во-вторых, двор, где нашли труп сторожа. Затем самого покойного. Но и в этом случае одним кадром обойтись не удалось. Окурок папиросы фабрики «Товарищъ», что лежал рядом с урной. Ружье. После этого вошли в дом. Тут Михаилу пришлось сделать несколько снимков дверей. В его объектив попали все замочные скважины на первом этаже. Не зная, как другие, но Ремизов сделал вывод, что двери не закрывались, наверное, с тех самых времен, как тут был создан музей. Недопустимая оплошность, решил Акакий Акакиевич, но ничего не сказал, и так было ясно, что к такому выводу, пришли все полицейские.

В каморку сторожа они с Бычковым заглянули вовремя. В тот самый момент, когда Косолапов крутил в руках один из стаканов. Хорошо, что Акакий Акакиевич успел его остановить. Оставили бы пальчиков да усложнили работу. Вот теперь, когда они ушли, Ремизов облегченно вздохнул. Достал из чемоданчика масштабную линейку, измерительную рулетку, дактилоскопический порошок «Сапфир», магнитную и ворсовую дактилоскопические кисточки, светлую дактилоскопическую пленку и само собой перчатки. Михаилу, пока он тоже не наследил, сказал:

- Постой в дверях. Как все будет готово, скажу. Успеешь еще сфотографировать.

Осмотр начал Ремизов с окна. Убедился, что оно не было открыто. Еще на улице Акакий Акакиевич обратил внимание, что все окна в доме закрыты. Если бы вор уходил именно так, то хотя бы одно, но было бы распахнуто. И все же регламент заставлял убедиться, что они закрыты.

- Идеальная чистота, - проговорил Ремизов касаясь стекла рукой, - идеальная.

Подошел к столу. Взял в руки один из стаканов. Принюхался – чай. Посмотрел на свет. Отчетливо виднелись "пальчики". Вот только чьи?

- Будем надеяться, - прошептал Акакий Акакиевич, - что не нашего исправника.

Вернул на место и растянул между стаканами рулетку. Поставил картонки, извлеченные из кармана пиджака, с цифрами у каждого и подозвал Бычкова. Фотограф уже был готов к работе. Он щелкнул затвором с нескольких ракурсов. В кадр попали и стаканы и рулетка. Сфотографировал бутылку с пивом. Взглянул на Ремизова в ожидании нового указания.

- Доставай блокнот и записывай. – Велел Акакий Акакиевич. – Пока твой фотоаппарат нам не понадобится.

Михаил убрал камеру и извлек из кармана блокнот. Достал ручку и приготовился записывать.

- Значит так. На столе, - Ремизов потрогал столешницу, и добавил: - на дубовом столе два стакана и пивная бутылка.

Акакий Акакиевич взял в руки зеленую бутылку и посмотрел ее под светом лампы.

- На ней "пальчики". Скорее всего, принадлежат одному человеку. Пиво, судя по марке, «Калинкинъ[1]», произведено…, - он с трудом прочитал мелкие буковки, - Калинкинским пиво-медоваренным товариществом в Санкт-Петербурге. А что это значит?

Бычков удивленно взглянул на своего шефа.

- А то, Миша, что пиво это дорогое и не каждый может себе его позволить. Не иначе барин баловал своих служащих, - пояснил Ремизов. На мгновение задумался, а потом взял да и спросил: - Михаил, ты когда-нибудь пивал пиво «Калинкинъ»?

- Да, что вы, Акакий Акакиевич, я в основном местным «Степан Разин»[2] балуюсь. Оно мне больше по вкусу. Пробовал и «Мюнхенское» [3], и «Амстердам» [4], но лучше нашего череповецкого ничего не нашел.

- «Калинкинъ» лучше во всей империи. Он ведь до сих пор является поставщиком его императорского двора. Так что не каждый его себе позволить может.

- Думаете? – удивился Михаил.

- Ничего я не думаю, - отмахнулся Акакий Акакиевич, - а всего лишь констатирую факт. Оно ведь знаешь, сколько стоит?

Ремизов назвал стоимость. Фотограф от удивления присвистнул.

- Да и в городе его днем с огнем не сыщешь, – добавил Акакий Акакиевич.

Вернул бутылку на прежнее место. С помощью порошка, кисточки и пленки снял отпечатки пальцев. Сразу же их убрал в отдельный карманчик в чемодане.

Чай и пиво в стаканах наводили на размышления. Тут было одно из двух. Либо кто-то из них не пил (точно можно будет узнать после вскрытия трупа – кто именно), либо, что тоже было правдоподобно, что сторож (ну если он был, конечно же, один) отчего-то передумал, оставил чай и по какой-то причине переключился на более крепкие напитки.

- М-да. Вот пойми тут. Один человек тут наследил или уже несколько, - проворчал Акакий Акакиевич

Пока со стаканами возился, приоткрылась дверь и в проем просунулась ухмыляющаяся (так показалось Ремизову) голова князя Чавчавадзе.

- Ну, что тут у тебя, Акакий Акакиевич? – Поинтересовался Ираклий.

- Да немного осталось, - отмахнулся эксперт.

Чавчавадзе что-то ляпнул про городового и собаку. Ремизов удивленно на него взглянул и спросил:

- Шутить изволишь, ваше сиятельство? Мне, что больше заняться нечем?

- Да не шучу, Акакий Акакиевич, не шучу. Не до шуток сейчас. Вот изловим душегуба, вот тогда и шутить будем.

Выяснилось, что собачка с делом как-то связана.

- Хорошо, схожу, взгляну, - проговорил Ремизов, а когда дверь закрылась, продолжил осмотр каморки. – Точно сказать один он был или не один только после доскональной экспертизы и скажешь. На этом стакане, - он указал на тот, в котором был чай, - отпечатки четкие, на этом, - перст указующий был направлен на пивной, - размытые. Ладно, гадать на кофейной гуще не будем. Будем надеяться, что хозяин этих пальчиков в нашей картотеке обнаружится. Не дай бог, какой залетный господин.

Когда закончили, а Михаилу пришлось сделать еще несколько снимков, они вышли в коридор. Там, примостившись на лавочке, сидел городовой. Увидев их, он встал, вытянулся, словно это были какие-то важные шишки, а не штатные сотрудники полиции и произнес:

- Ваше благородие, его сиятельство просил, как только вы закончите с этим делом за мной проследовать.

- Что там еще? – Спросил Акакий Акакиевич.

- Нужно тут одну собачку осмотреть.

- Так это не ко мне, а к ветеринару, - попытался пошутить Ремизов, но городовому явно было не до шуток.

- Собачка та мертвая. И вполне возможно, что была убита этой ночью.

Эксперт удивленно взглянул на Бычкова.

- А вот это уже интересно. Думаешь, связана с нашим делом? – спросил Ремизов у городового.

- Так точно, ваше благородие.

- Ну, раз связана, тогда веди.

Вслед за городовым они вышли из дома во двор. Тело сторожа уже увезли, а на плитке остались только очертание и кровавые коричневые пятна. Городовой невольно перекрестился. Акакий Акакиевич только взглянул на место преступления и вышел на улицу. За ними увязались, было, зеваки, но Фрол Игнатьевич цыкнул и те отстали. Обогнули дом и направились к реке Ягорбе, но не дошли, а свернули на Дворянскую. Тут уже собралась ватага местных мальчишек. Второй городовой, явно вызванный для усиления, всеми правдами и неправдами пытался их разогнать.

- Плохо, очень плохо, - проворчал Акакий Акакиевич. – Небось… уже все следы затоптали.

Теперь, когда появился смотритель музея, дело пошло быстрее. В течение каких-то десяти минут они осмотрели первый этаж. Дольше провозились с дверью, где когда-то была комната горничной. От волнения старик все никак не мог подобрать ключ. В замочную скважину пихал ключ от своей квартиры. Пытался провернуть, но у него ничего не получалось. Наконец Ираклий не выдержал и спросил, действительно ли это тот самый ключ. Старик вытащил и посмотрел. Выругался.

- А вы не спешите, уважаемый, - проговорил князь, затем взглянул на дверь и полюбопытствовал: - отчего все двери в доме открыты, а эта – закрыта?

Смотритель вытащил из кармана другой ключ.

- Это подсобное помещение. Когда-то тут была комната нянечки Верещагиных, но когда дед Кирилла Андреевича создавал тут музей, он отдал его под бухгалтерию. Сюда посторонним входа нет.

- Понятно, - проговорил Ираклий. – А где у вас хранилище музейных экспонатов? – Поинтересовался он.

Князь прекрасно понимал, что, как и в любом другом музее, тут должны были существовать запасные фонды, чтобы время от времени обновлять экспозицию. Смотритель задумался, казалось, он впервые об этом слышал.

- У нас нет запасников, - проговорил Поликарп Федорович.

- А если вдруг понадобиться отреставрировать картину, что тогда?

- Тогда на стенку вершатся табличка, что произведение на реставрации. Картину барин отвозит в Санкт-Петербург в Русский музей.

Наконец смотрителю удалось открыть дверь. Полицейские вошли внутрь.

- Да тут, уважаемый, даже черт ногу сломает, - молвил князь Чавчавадзе, - выходит, вор и тут побывал. Вот только как он сюда проник, если дверь была закрыта?

В помещении царил беспорядок. По крайней мере, так считал Косолапов. Папки, бухгалтерские книги, тетради все это лежало где попало: на черном деревянном столе, на диване, на стульях, в шкафу, на подоконнике и даже на полу.

- Боюсь, что вы ошибаетесь, ваше сиятельство, - сказал Поликарп Федорович, - это стандартная обстановка. Тут всегда так.

- На вашем месте я бы выгнал бухгалтера, - не выдержал Косолапов. Серафим Григорьевич и сам не ожидал, когда в ответ услышал:

- А барин взял да и выгнал.

- Эвон как, - удивился исправник. Вот и появился первый подозреваемый. Правда фигура незначительная, но и ее исключать нельзя. – И как давно?

- Недели две назад. Барин не выдержал и рассчитал его. Даже считаться с тем, что он отменный специалист не стал.

- Любопытно, - проговорил исправник и сделал запись в блокноте. – Ревизию провели?

- Собирались, - молвил Поликарп Федорович.

Косолапов еще раз оглядел комнату и вновь спросил:

- А теперь, кто это все разгребать будет?

- Так нового бухгалтера барин уже на следующий день нанял. Ему его порекомендовал Алексей Гальской.

Алексей Гальской был предводителем местного дворянства. Его усадьба находилась на противоположном берегу реки Шексны, и попасть туда можно было только на пароме. Дворянин руководил местным футбольным клубом «Шексна» и параллельно являлся в нем голкипером.

- Назовите, пожалуйста, Поликарп Федорович, фамилии обоих бухгалтеров. – Попросил Косолапов.

- Вы думаете, что они... – молвил смотритель, прикрывая рукой рот.

- Не исключаю. Если вдруг обнаружится, что ничего в доме не пропало, то тогда…

- Мне кажется, сюда нужно направить Акакия Акакиевича, - произнес князь Чавчавадзе.

Смотритель назвал две фамилии. Косолапов записал в блокнот и поинтересовался адресами.

- Я на память не знаю, - проговорил Поликарп Федорович, - мне нужно посмотреть в книге.

- Хорошо, - молвил князь, - сначала осмотрим музей, а уж потом адресами займемся.

Чавчавадзе еще раз оглядел комнату и уточнил:

- Вы уверены, Поликарп Федорович, что тут ничего не пропало? При таком бардаке лично я бы не был уверен.

Старик обошел комнату. Хотел, было прикоснуться к бумагам, но князь его вовремя остановил и произнес:

- Я ещё раз хочу уточнить, Поликарп Федорович, тут точно ничего не пропало?

- Я не уверен, но вроде все в порядке.

- Будем надеяться, - проговорил князь. – На всякий случай все же нужно послать сюда Акакия Акакиевича.

Покинули помещение, вернулись в коридор. Ни городового, ни экспертов уже не было.

- Собачку пошли осматривать, - констатировал Косолапов.

Поднялись на второй этаж.

Начали с будуара. Только сейчас Серафим Григорьевич обратил внимание, что каждая комната в доме тематическая. Если гостиная была посвящена туркестанскому периоду творчества Василия Васильевича, князь даже обратил внимание, что среди эскизов был набросок «Апофеоза войны», небольшой такой двадцать на двадцать сантиметров, то в женской комнате он был связан с японцами. Вся мизансцена была сосредоточена вокруг изящного бюро-секретера и столика для рукоделия. В этой комнате, по замыслу отца Кирилла Андреевича, подчеркивался образ жизни женщины в конце XIX века. Именно в таких комнатах дамы проводили свободное от светских обязанностей время. Мать Василия Васильевича должна была заниматься рукоделием, чтением. Тут же она вела переписку.

Князю Чавчавадзе понравился удобный и весьма емкий бюро-секретер. С выдвижными ящиками и ящичками он произвел на сыщика неизгладимое впечатление. Именно о таком мечтала вот уже столько лет его супруга. Рукой коснулся туалетного столика, состоящего из комода на высоких ножках и зеркала. Тут же получил замечание от смотрителя, что касаться музейных экспонатов руками нежелательно.

- Прошу прощения, - проговорил князь. – К сожалению, пристанет отказаться на время от правил. Боюсь, что если мы сейчас обнаружим пропажу, то так или иначе, но нашим криминалистам придется снимать "пальчики". Вполне возможно, что вор тут наследил.

Он взглянул на стол, и спросил:

- А что это за стиль? Не встречал.

- Столик для рукоделия, - пояснил Поликарп Федорович, - украшен в восточном духе с японскими мотивами в сложной технике росписи по лаку.

Князь покачал головой. Э как, смотритель завернул по писаному, словно они не полицейские, а экскурсанты, пришедшие в музей поинтересоваться жизнью и творчеством Василия Васильевича Верещагина.

- То-то я погляжу, что почти все картины тут связанные с Японией. – Проговорил Косолапов.

- Обычно в дамской комнате мы заканчиваем экскурсию, - пояснил Поликарп Федорович, - Ведь именно во время русско-японской войны погиб Василий Васильевич.

Инспектор понимающе кивнул. Историю жизни знаменитого земляка знали почти все черепане. Кроме памятника, установленного напротив его дома, в городе в честь него были названы улица в Новом районе, городская публичная библиотека, созданная когда-то Иваном Андреевичем Милютиным, школа изобразительного искусства. Местные власти пытались вырастить еще не одного талантливого художника, но у них этого пока не получалось.

Смотритель обошел будуар.

- Ну, пропало тут что-нибудь? – поинтересовался князь.

- Нет. Все на месте. – Проговорил смотритель. - Картины перевешены и висят, как и висели всегда.

- Замечательно, - произнес Косолапов, - тогда не будем задерживаться и продолжим.

Прошли в столовую. Самая светлая и уютная часть в доме. В самом центре – раздвижной стол «сороконожка». Когда-то за ним собиралась многочисленная семья художника. Серафим Григорьевич на мгновение закрыл глаза и представил. Вот во главе стола Василий Верещагин, отец художника, напротив него в противоположном конце супруга. Лицом к окну Василий и Николай, а смотрящий на двери Александр. Даже показалось, что бренчат ложки и поблескивает в солнечных лучах фарфор. В углу застекленный шкаф-горка, в котором выставлена из фарфора, фаянса, стекла посуда.

Стены, как и во всем доме, украшены картинами. Центральным является портрет «Старухи-агаларки в национальном головном уборе». Между окнами «Раненый», «Черное море. Мыс Фиолент вблизи Севастополя». У голландской печки – «Отставной дворецкий» и «Афганец».

Кроме картин еще несколько фотоснимков, на одном из которых князь Чавчавадзе признал художника. Два других заинтересовали его больше.

- А это кто? – поинтересовался он у смотрителя.

- Брат Василия Васильевича Александр. – Разъяснил тот. - Должен сообщить, господа, что все вещи в столовой находятся на своих местах.

- Вы уверены?

- Уверен, ваше сиятельство.

- Тогда продолжим, - проговорил князь.

Бывшая детская. Всего несколько метров. Двери нет. Она просто мешала. Вход преграждала стойка с канатами. По ту сторону стояли манекены.

- Это одежда прошлого века, - проговорил Поликарп Федорович, - так одевались Верещагины.

- Костюмы настоящие? – полюбопытствовал князь.

- Нет. Сшитые, по старинным выкройкам, в местном ателье. Старые не сохранились. Вот и пришлось обратиться к мастеру за помощью. Спецзаказ.

- Уж, не у Алексея ли Петровича Скородумова? -спросил князь.

- У него самого.

- А ты, князь, откуда знаешь? – полюбопытствовал Косолапов, взглянув на князя.

- Так я же сам у него костюмы заказываю. Хороший мастер. Он у железнодорожного вокзала живет. Рекомендую.

Косолапов предпочитал покупать готовое платье, благо магазинов с его выбором в городе было предостаточно. Если и заказывал в ателье, так только полицейский мундир. Пошив униформы стоил довольно дорого, но зато готовое платье на нем сидело как влитое. Серафим Григорьевич не чувствовал в нем себя неудобно, а это при их службе очень важно. Темно-зеленый сюртук (цвета так и не поменялись, хотя были попытки) с воротником того же цвета и с красными кантами по борту, воротничку, обшлагам и задним клапанам - "листочкам". Брюки-суженки. Сапоги непременно со шпорами. Исправник вспомнил, что императоры, сначала Михаил, а уж затем и Константин категорически отказывались подписывать указ об отмене шпор, хотя лошади, как полицейская единица давно ушли в прошлое. Многим не нравилось, но пойти против государя-императора и заявить, что они в нынешней ситуации неудобны, никто не решался. Вот и приходилось офицерам щеголять со шпорами. Одно радовало, барышням это очень нравилось.

Косолапов невольно вспомнил мундир околоточного. Черные шаровары с красным кантом сапоги на твердом футере, с лаковыми голенищами. На голове фуражка: на околыше кокарда, на тулье герб. На белом хлопчатобумажном мундире из ластика – серебряный знак с гербом города и черный номер. И непременный атрибут любого околоточного (это требовал полицейский устав) – усы. У Сухарева на груди еще красовалась медаль «За усердие» с профилем государя-императора. Униформа околоточного, как впрочем, и городовых были фабричного изготовления. Вот только у околоточный сапоги юфтевые, да бляха, которая пристегивалась слева на груди. На ней указывался личный номер, наименование участка и название города. Как Косолапов помнил, у Фрола Игнатьевича была семерка.

Исправник взглянул на костюмы. Сейчас большую часть вещей, что были на манекенах, уже не носили. Котелок, так модный когда-то, оказался не востребованным уже в середине двадцатых годов. Можно, конечно, было встретить человека в такой шляпе, но это скорее исключение из правил. Фрак, который теперь одевали в основном на торжественные приемы. На женском манекене длинное, почти до пола, платье, из-под которого выглядывают остроносые бежевые сапожки. Шляпа широкополая с пером. С боку к руке манекена был пристегнут зонтик.

Засмотрелся исправник на фигуры обоих братьев и их матери. Невольно подумал, а действительно ли Верещагины были такими. Уже хотел спросить у смотрителя, когда его в реальность происходящего вернул голос князя, который успел задать свой вопрос раньше.

- Ну, что скажешь, Поликарп Федорович?

- Да, что тут скажешь, ваше сиятельство. Вроде все на месте.

- Все?

- Как есть все. Вон, даже золотые часы Николая Васильевича на месте.

Он указал рукой на карманные часы, что держал в руках один из манекенов.

- Точно золотые? – полюбопытствовал Косолапов.

- Золотые, - подтвердил смотритель, – но ведь не это, же главное. Были бы они даже позолоченными, они бесценны. Ведь с этими часами сам Николай Василевич хаживал. Тут один коллекционер всё нарывался их у барина купить, так хозяин ни в какую. Память и всё тут.

В правдивости слов Косолапов не сомневался. Антикварные вещи XIX века, и начала ХХ пользовались у коллекционеров повышенным спросом. Как-то раз он и сам заглянул в лавку, что была на Воскресенском проспекте. Загляделся. Подумал, было купить блюдце, якобы принадлежащее князю Мышкину, но когда услышал стоимость - не решился. Да тут зарплаты не хватит. С одной стороны и прогореть с такими ценами можно, но с другой… Были люди, которые готовы были платить за старинные вещи бешеные деньги. Вполне возможно, что именно такой вот коллекционер и заказал обокрасть дом Верещагиных.

- Я тут подумал, - проговорил Косолапов, - что вор наш вполне мог работать по заказу. Охотиться, так сказать, за конкретной вещью. Отчего и часы, позолоченные, не взял. - Так что нам нужно будет не только исполнителя, но и заказчика найти. Вот, что получается, князь, - посмотрел исправник на Чавчавадзе, - выходит, нам душегуба сего обязательно живым нужно брать.

- Получается так, - согласился Ираклий.

- Вот только что он украл? – Спросил Серафим Григорьевич.

- Думаю, что скоро узнаем. Поликарп Федорович, мы с вами весь дом осмотрели?

- Нет, ваше сиятельство еще кабинет остался.

- Тогда продолжим.

Косолапов уже давно отметил, что нужное всегда находится в последний момент. Бывает, что-то ищешь, ходишь, а оно, оказывается, под носом лежит. Обыскиваешь дом, а нужное в последней комнате. И Серафим Григорьевич поклясться мог, что если бы начали искать именно из той комнаты, где они вещь нашли, то в этом случае пропажи там не было. Вот и сейчас нашли место, откуда украли картины. Это был кабинет, когда-то принадлежавший не то отцу братьев, не то одному из братьев. Скорее всего, Николаю Васильевичу.

- Эх, надо было сразу сюда идти, - в отчаянии проговорил князь Чавчавадзе, - а так столько времени потеряли.

- Кто же знал, - проговорил Косолапов, - кто же знал, князь.

А ведь уже казалось, что кражи не было. Даже мысль проскочила, что это обычное убийство, но нет. Это стало ясно, когда смотритель открыл дверь кабинета. Неожиданно для всех он замер на пороге и прошептал:

- Что-то не так, господа!

- Что не так, Поликарп Федорович? - спросил исправник.

- Тут явно что-то не так. Точно сказать пока не могу.

Смотритель уже хотел, было, сделать шаг вперед, но князь остановил его:

- Одну минуточку, позвольте, но первым в помещение войду я.

Прежде чем войти в помещение, Чавчавадзе осмотрел дверь. Покачал головой и только потом, так ничего ни кому не сказав, вошел в кабинет. Огляделся.

Центральное место экспозиции занимали портреты. В основном это были эскизы, нарисованные карандашом. Сейчас даже невооруженным взглядом было видно, что не хватало, как минимум, двух. Кроме того, стул, стоявший у самого окна, был сдвинут. На столе беспорядок и пустые картинные рамы.

- Что же он наделал супостат, - проворчал Поликарп Федорович. – Да картинам этим цены нет…

- Ничего отыщем, - молвил Косолапов, понимая, что обычно половина таких вот краж оставалась не раскрытой. Проще было работать по убийству. Там подозреваемый сразу находился, а тут… Тут надо было подозревать любого. Неизвестно, какие мотивы двигали заказчиком.

- Ваше благородие, - раздался за их спинами голос урядника Лопухина.

Тот уже выполнил распоряжение и вернулся в дом. Он стоял у дверей и переминался с ноги на ногу. Исправник взглянул на Михаила и спросил:

- Ну, что там у тебя?

- Всех поставил на ноги. Теперь из города ни одна мышь не проскочит…

- Если не проскочила раньше, - проговорил князь, поправляя урядника, - надеюсь, мы успели.

Чавчавадзе аккуратно (стараясь не стереть "пальчики", если конечно такие имелись) за углы взял в руки раму и прокрутил ее.

- Что за картина была в ней? – поинтересовался он у смотрителя.

- Точно не могу сказать, ваше сиятельство, но мне кажется, что не хватает наброска «Лезгин Шаджи Муртуз Ага из Дагестана», – Поликарп Федорович указал на темное пятно на стене, - картина вот здесь висела.

- Дорогая картина? – спросил Косолапов.

- Да все произведения, что находятся в музее, цены не имеют.

- В определенном смысле – да, - согласился Серафим Григорьевич. – А что за вторая картина?

- Не могу знать, ваше благородие. Точно сказать может только барин.

Исправник еле сдержался, чтобы не выругаться. Барину ведь еще из-под Луковца нужно добираться. Косолапов взглянул на часы. Если Верещагин и приедет, то ближе к вечеру. Серафим Григорьевич мысленно прибавил пару часиков, понимая, что в пути могут возникнуть проблемы.

- Вот что, Миш, - проговорил Косолапов, - сбегай на Дворянскую улицу да узнай, не закончил лиАкакий Акакиевич. Пусть немедленно сюда идет. Проводишь…

Но выполнить приказ исправника Лопухин не успел. В дверь вошли эксперт и фотограф.

- Заждались? – с порога спросил Ремизов.

- Ты вовремя пришел, Акакий Акакиевич. Тут работка для тебя нарисовалась.

- Вижу, - поправил очки эксперт, оглядывая комнату

Покачал головой, проворчав:

- Уже натоптали.

Поставил чемодан на стульчик, что стоял у дверей (тут обычно сидел смотритель музея во время экскурсии) и стал надевать перчатки.

- Ну, а что там с собачкой? – спросил Косолапов.

- Что с собачкой? Застрелена собачка. С близкого расстояния, почти в упор.

- А пуля?

- Пулю извлекли. Да и гильзу, на удивление, нашли.

- Ну и что выяснилось? – поинтересовался князь. – Из какого оружия стреляли?

- "Вальтер". Точную модель можно определить только после лабораторной экспертизы.

- А мне казалось, что ты любую модель можешь по гильзе определить, - попытался Акакия Акакиевича поддеть князь.

- Так я и определил – "Вальтер", а уж, какая конкретная модель – это только в лаборатории.

- М-да. Не густо. – Вздохнул Косолапов. – Оружие распространенное.

Пистолеты, разработанные фирмой «Карл Вальтер Ваффенфабрик» были самыми популярными в мире. Немецкие самозарядные пистолеты считались надежными. Использовались в горячих точках наравне с «Токаревым[5]», как в регулярной армии, так и в так называемых «бандформирования». Пришли на смену устаревшим, в свое время, револьверу и маузеру. Вполне возможно и у местных бандитов пару-другую можно отыскать.

- Не густо, - повторил исправник, глядя, как Ремизов работает.

- Ничего, Серафим Григорьевич, прорвемся, - усмехнулся эксперт. – А сейчас попрошу вас мне не мешать. Михаил, ты перезарядил фотоаппарат?

- Да, Акакий Акакиевич.

13 августа 1989 года. Российская империя. Где-то в окрестностях Луковца.

Ожидание затягивалось. Пристав уже начал нервничать. Он то и дело поглядывал на часы. Евгений Васильевич заволновался, а что если Филиппу не удастся отыскать Кирилла Андреевича. Наконец, он не выдержал и позвал дворецкого. Тихон появился сразу.

- Мне бы позвонить в город, - проговорил Максимов.

- Следуйте за мной, ваше благородие, - молвил он.

Пристав поднялся по лестнице. Дворецкий открыл дверь и пропустил его в дом.

- Телефон находится в гостиной, ваше благородие, - добавил Тихон и ушел.

Евгений Васильевич гостиную нашел быстро. Первая комната от дверей. На пороге остановился и засмотрелся. Ему впервые удалось взглянуть на то, как живут заводчики. Присвистнул от удивления. Пристав такого увидеть, явно не ожидал. Телевизор, стол, у стены пианино. Рядом с дверью этажерка. На нижних полках книги, а наверху телефон в стиле ретро.

Увы, но до исправника дозвониться так и не удалось. Наконец, его соединили с дежурным по отделению. Дежуривший сегодня Иван Тютчев сообщил, что ни Косолапова, ни Лопухина нет. Максимов сделал вывод, что те все еще в музее.

- Хорошо, - приказал Евгений Васильевич, - тогда записывай. Мы с Егоровым застряли в имении Верещагиных. Сам хозяин находится на охоте и еще неизвестно когда вернется. К тому же наш «КаЗаВоС» сломался. Как придет исправник, передай.

- Будет исполнено, ваше благородие, - отрапортовал Тютчев. Максимов хотел, было повесить трубку, но дежурный поинтересовался – получится ли отремонтировать машину и не прислать ли механика из гаража?

- Много времени уйдет, Иван, - ответил Евгений Васильевич, - а техпомощь нам из Мологи вот-вот должна прибыть, благо до города всего каких-то полсотни верст.

Повесил трубку и только после того, как перезвонила девушка из АТС, покинул дом. Вышел на крыльцо и тут до него донесся шум двигателя. Со стороны ворот ехал пневмоколесный вездеход. Это явно была самоделка, так как подобных машин Евгений Васильевич в своей жизни не наблюдал. Удобная штуковина, как отметил он, разглядывая этого монстра, для сельской местности. Даст сто очков вперед «КаЗаВоСу», хотя внедорожник считался лучшим среди машин его класса.

- Богата земля русская Кулибиными, - прошептал пристав, поправляя униформу.

Вездеход был создан по специальному заказу Верещагина, и им явно сейчас управлял сам хозяин. Видно было, что Кирилл Андреевич возвращался с охоты. На нем был пятнистый камуфляж. В кузове сидел мальчишка, посланный за барином. У ног мальчугана лежало старое ружьё и трофеи.

Максимов обратил внимание, что при движении рама вездехода постоянно изгибалась, отслеживая рельеф местности.

Кирилл Андреевич остановил вездеход около беседки. Филипп тут же соскочил и куда-то умчался. Сорванец - одним словом. Максимов поддался искушению и подошел ближе. Машина его поразила еще больше. Видно было, что все четыре колеса у нее были ведущими, а конструкция рамы – ломающаяся. Особенно понравились Евгению Васильевичу шины – широкопрофильные низкого давления.

- Вот бы мне такой, - прошептал пристав.

С такими шинами и на болото сунуться не страшно и реку переплыть можно, а для него любителя клюквы да морошки самое то.

Верещагин слез с вездехода. Не обращая внимания на полицейского, прокричал:

- Семен!

Повар не заставил себя ждать. Появился тотчас. Поклонился барину.

- Возьми дичь, да пожарь.

- Хорошо, барин, - Семен, направился к вездеходу, взял пару уток и ушел в дом.

Кирилл Андреевич снял очки (существовала вероятность, что камушек, вылетевший из-под колеса, мог попасть в глаз) и направился к приставу. Протянул руку для рукопожатия и представился:

- Кирилл Андреевич Верещагин, с кем имею честь общаться?

- Евгений Васильевич Максимов – участковый пристав.

- Чем обязан визиту, ваше благородие?

- Преступлением, Кирилл Андреевич, преступлением.

- Что-то случилось серьезное? – поинтересовался заводчик.

- В один из ваших домов, - молвил Евгений Васильевич, - а конкретно в здание музея проник вор.

- А сторож?

- Сторож убит.

Верещагин изменился в лице, побледнел:

- Плохие новости принесли вы, Евгений Васильевич. Кто ж мог подумать, я ведь еще вчера с ним разговаривал. Семеныч все талдычил – крайняя смена. А вышла последняя.

- Аглая! – позвал Верещагин супругу. Затем взглянул на пристава и спросил: - Мое присутствие необходимо?

- Боюсь, что да, Кирилл Андреевич.

Верещагин вздохнул.

Охота, рыбалка и летний отдых (а ведь лето вот-вот закончится) псу под хвост. Вчера утром он с супругой приехал в имение. Первым делом озадачил прислугу, что обитала в его загородном доме. Построил всех по стойке смирно, а сам уединился в оружейной. Когда лесничий доложил, что в Тихой гавани он накануне видел уток, Кирилл Андреевич уже был готов. Отчего в этот же вечер, взяв пневмоколесный вездеход, выехал к озеру.

Верещагин предпочитал охотиться с чучелами и духовыми манками. Для этого Кирилл Андреевич любил использовать пять чучел кряковой утки коричневой окраски. Причем, приманка была намного темнее, чем живая кряква. Удобно тем, что чучело хорошо видно вечером.

Расположил чучела в кормовых местах на окраинах окон от ряски и тростника, в непосредственной близости от своего укрытия.

Вечером Кирилл Андреевич подстрелил парочку уточек и отправился на остров, благо вездеход мог плавать, в землянку. Выпил морковного чая да спать лег, а поутру опять в укрытие. Неизвестно, сколько он просидел в засаде, если бы не Филипп. Голос мальчишки, звавший его, заставил позабыть об охоте. Пришлось забыть на время о чучелах и отправиться к Фильке. Видно произошло что-то серьезное, раз мальчонка добрался в Тихую заводь. Когда расспросил, понял, что не ошибся. Поэтому сразу приметил на крыльце пристава.

- У Евгения Васильевича машина сломалась, милый, - проговорила барыня, когда её супруг после того, как ответил на вопросы Максимова, замолчал.

- Вот незадача. – Вздохнул Кирилл Андреевич, - моя сейчас в ремонте.

- Ой, - развела руки в стороны его супруга, - а я ведь уже пообещала Евгению Васильевичу, что мы его в город отвезем.

- Да уж незадача, - вновь вздохнул Верещагин, затем взглянул на пристава: - А вы, ваше благородие, когда-нибудь летали на геликоптере[6]?

- Ни разу, Кирилл Андреевич, - признался тот, не понимая, к чему клонит Верещагин.

- А на аэроплане?

- Бывало.

- Вы как переносите полеты на аэропланах?

- Да вроде нормально…

- Вот и замечательно. Подождите тогда меня несколько минут. Мне еще кое-какие дела нужно сделать, - он оглядел себя, - ну, и само собой, переодеться. Вот что, - проговорил он, обращаясь к супруге, - насчет Семеныча - отправишь в Киев телеграмму с соболезнованиями. Потом сходи в гараж и прикажи Виктору приготовить геликоптер.

Сказал и по лестнице вбежал в дом. Пристав проводил его взглядом. О том, что у Верещагина, как у любого предпринимателя, может быть личный геликоптер, он как-то не подумал. Евгений Васильевич мысленно выругал себя.

- Старею, - вслух произнес Максимов, - ох, старею.

Верещагин вошел в дом. Дворецкий тут же забрал у него ружье и унес. Кирилл Андреевич снял куртку, но прежде чем направиться в гардеробную, что была под лестницей, ведущей на второй этаж, пошел в гостиную. Сперва он попытался позвонить на домашний номер Теткина, но смотрителя на месте не оказалась. Девушка на АТС сделала несколько попыток, и в очередной раз спросила:

- Еще раз набрать, Кирилл Андреевич?

- Нет, не надо. Скорее всего, он в музее, а там телефона нет.

Верещагин уже собирался положить трубку, как вдруг его осенило.

- Вот, что Настя (так звали барышню, что дежурила сегодня на АТС) соедини меня с Санкт-Петербургом.

- Говорите номер, Кирилл Андреевич.

Верещагин назвал номер полицейского управления столицы, а так же фамилию чиновника, которому он хотел позвонить. Старый приятель еще по академии уже не раз обещался помочь ему, да вот только подходящего случая не подворачивалось. На том конце провода девушка попросила подождать минут десять. Этого было достаточно, чтобы переодеться.

Пока ждал, скинул камуфляж. Отыскал в шкафу потертые темно-синие джинсы, зеленую рубашку и кожаную курточку. Успел надеть как раз в тот момент, когда телефон неистово зазвонил.

- Телефон, барин, - доложил дворецкий.

- Сейчас иду, - проговорил Верещагин, хватая с полки плотный шлем. Геликоптер он поведет сам.

Вернулся в гостиную и взял трубку.

- Да. Слушаю.

- Столица на проводе, - проговорила Настя и добавила, - соединяю.

Что-то щелкнуло, а затем на том конце провода раздался знакомый голос.

- Князь Юсупов у телефона.

- Алексей Николаевич, - проговорил Верещагин, - это Кирилл Андреевич.

- Узнал, узнал. С чего это ты вдруг решил побеспокоить своего старого приятеля, да еще и звонить на рабочий номер. Али что случилось? Уж не вдовцом ли ты стал? – подшутил князь.

- Да бог с тобой, ваше сиятельство, - проговорил Верещагин, понимая, что отвлекает Юсупова от важных дел. – Меня, Алексей Николаевич, ограбили…

- Что вы говорите, Кирилл Андреевич, - сказал Юсупов, - а я-то чем вам могу помочь? Вам нужна полиция, а не я. Причем череповецкая полиция, - добавил он.

- Само собой, ваше сиятельство, да вот только я местной полиции не доверяю. Не найдут они вора. Вы бы уж посодействовали, Алексей Николаевич.

- Чем же тебе помочь, старый друг?

- Человечка бы, какого в помощь нашим сыскарям бы прислал, но толкового.

- Так у меня все толковые. Дураков не держим-с. – Юсупов вздохнул: - Ладно, посодействую, но помни ты у меня в долгу.

- С меня стакан водки и огурчик. – Пошутил Верещагин.

На том конце провода засмеялись.

- Ладно. Договорились. Стакан и огурчик. Тогда в конце сентября жди. Приеду к тебе…

- Я тебе знатную охоту организую.

- Так за этим и еду. А теперь извини – служба.

Семен с пакетом в руке вышел из дому на улицу и ушел за угол дома. Максимов вытащил из кармана часы и взглянул. Прошло уже полчаса, а Верещагин явно не спешил. Тут уж занервничаешь. Евгений Васильевич поднялся со скамейки и вышел из беседки. Начал расхаживать около крыльца в ожидании Кирилла Андреевича. Наконец, тот появился в дверях.

- Заждались? – спросил Верещагин. – Ничего, через полчаса будем уже в Череповце. Следуйте за мной, ваше благородие.

Кирилл Андреевич спустился и быстрым шагом последовал за угол дома, пристав только и успевал, что поспешать за ним. Только теперь Максимов оказался за домом.

Под навесом стоял мангал. Около него хозяйничал Семен. На столе лежал тот самый пакет, с которым тот несколько минут назад прошмыгнул мимо пристава. Повар увидел их и прекратил работу. Сказал, что-то поварёнкам и те заняли его место. Направился к приставу и барину. Поклонился и протянул пакет.

- Как просили, барин, - проговорил он.

Евгений Васильевич не сомневался, что в пакете был бараний шашлык.

Подошла Аглая и сказала, что все готово. Кирилл Андреевич сообщил ей, что улетает в Череповец и не знает когда вернется.

- Если позвонит князь Юсупов, - добавил он, - сообщи, что я вернулся в череповецкий дом.

- Хорошо, любимый.

На мгновение Максимову показалось, что слова ее были неестественные и натянутые. В памяти для себя сделал небольшую отметку, вдруг эта деталь пригодится. Верещагин нежно обнял супругу и проследовал в дальний конец сада. Там в заборе оказалась калитка, ведшая на поляну, где возвышался геликоптер Сикорского[7]. Рядом стоял Виктор.

- Ты сегодня не летишь, Виктор, - проговорил Верещагин, - машину поведу я.

Шофер поклонился. Помог открыть дверцу двухместного геликоптера. Первым на заднее сидение забрался Максимов. Пристегнулся ремнем. Затем свое место занял Кирилл Андреевич. Виктор захлопнул дверцу. Помахал им и отошел на безопасное расстояние. Верещагин щелкнул тумблерами, и закрутились винты. Машина медленно стала подниматься в голубое небо.

13 августа 1989 года. Российская империя. Череповец.

Как-то Михаил Лопухин отметил, что его родной город это чистая геометрия. Улицы прямые, словно по линейке начерченные. По Череповцу даже ходила легенда, что к плану города приложила руку сама государыня-матушка Екатерина. Кривые улочки, переулки появились, только когда город по причине строительства машиностроительного завода стал расширяться на юго-запад. Виной всему были ссыльные, что хаотично начали застраивать бывшую деревеньку Панькино, славившуюся и до этого буйным нравом. Вот и попробуй побегать по таким лабиринтам. Бегать Лопухин не любил. Предпочитал действовать наверняка.

Город с чистой геометрией имел несчетное количество храмов. Не считая трех часовен. Причем, настоятель храма знал о своих подопечных почти все. Кто и когда, откуда прибыл, и есть ли подозрительные личности в том же Панькино. Один из таких соборов находился как раз напротив полицейского отделения, что размещалось на перекрестке улиц Генерала Кутепова, славного военачальника времен мировой войны, и Крестовской. А рядом с храмом старое городское кладбище и торговая площадь. Где то и дело фараоны, как по-прежнему величали служителей правопорядка в народе, вылавливали перекупщиков. Удивительно, но спекулянты не боялись торговать рядом с полицейским отделением. И это в небольшом провинциальном уездном городке Новгородской губернии. Тогда что же творится в Москве и Санкт-Петербурге? Тамошним полицейским Михаил Лопухин не завидовал.

Частенько, когда выпадали скучные дни службы, а в Череповце такие время от времени было, Михаил думал, что бы случилось с городом, если бы история вдруг пошла иначе. Был бы это такой же уездный град или некий индустриальный центр, созданный по воле правителя или какой-нибудь умной головы из министерства? Сравнивая Череповец и другие города, попавшие под жернова индустриализации, что вспыхнула в начале двадцатых годов ХХ века, Лопухин бога благодарил, что создатель не допустил этого. В газетах писали, а Михаил был любителем такой периодики и выписывал около пяти наименований, что в районе Магнитогорска, где возвели металлургический комбинат, пропала нормальная рыба, а в реке Урал появились рыбы-мутанты. В последнюю информацию он не верил, а вот, что вся рыба была потравлена, не сомневался.

В Шексне, как впрочем, и Ягорбе, рыбы было предостаточно. Недаром местные купцы до сих пор были поставщиками ее к царскому двору. На том же рынке, что рядом с полицейским управлением, ее можно было купить разных видов и, причем, в любом количестве. Частенько повар, служившей в полицейской столовой, наведывался туда и прикупал, для сотрудников, то форель, то семгу.

Когда, наконец, осмотр дома Верещагина закончился, и Серафим Григорьевич распорядился возвращаться в отделение, так как больше без хозяина в музее делать было нечего, урядник облегченно вздохнул. Он уже проголодался, а идти в общепит не хотелось. Трактиров, столовых и прочих забегаловок на восьмидесятитысячный город было предостаточно. Удивительно, как они еще умудрялись выжить в этакой-то конкуренции.

Прибыли. Исправник направился к себе в кабинет, что был на втором этаже, а остальные сотрудники в столовую. Прежде чем подняться, Серафим Григорьевич поинтересовался у дежурившего полицейского, не звонил ли пристав Максимов.

- Звонил, ваше благородие, - отчеканил тот, поднимаясь из-за стола.

- Ну, и?

- Поломка автомобиля, ваше благородие.

Новость не самая радостная, но в нынешней ситуации, такой вариант исправник должен был предвидеть. Ситуация складывалась не так, как хотелось. Пока неясно, что именно, кроме картины «Дагестанец» (так портрет фигурировал в деле), было украдено. Смотритель пообещал, что часа через два-три, точно сможет сказать какая именно, а для этого ему нужно перелопатить кипу различных бумаг.

- Вот что, господа, - проговорил урядник, взглянув на криминалистическую бригаду, - через полтора часа в моем кабинете. Вам этого хватит, Акакий Акакиевич?

- Ну, если не обедать… - пробормотал Ремизов.

- А вы по-быстрому.

- Постараюсь, ваше благородие.

- Постарайтесь, Акакий Акакиевич, - молвил Серафим Григорьевич, поднимаясь по лестнице, - постарайтесь.

Остановился у портрета императора Константина, взглянул на Лопухина:

- И вы тоже, господин урядник.

Косолапов прекрасно знал, что Михаил любил уделять трапезе достаточно много времени. Даже когда им удавалось отужинать в местном ресторане «Поплавок», что располагался на одном из дебаркадеров, Серафим Григорьевич отмечал, что набирал Лопухин достаточно много блюд, а вот чтобы съесть все у того не получалось. Кроме того, за столом урядник любил поболтать. Нравилось Мише травить анекдоты.

- Это приказ, - добавил Косолапов.

Лопухин вытянулся, словно прозвучала команда «смирно» и замер. Судмедэксперт взглянул на него и расхохотался. Улыбнулся и Косолапов.

- Через полтора часа у меня, - напомнил он.

Как только исправник скрылся, князь хлопнул Ремизова по плечу.

- Вот такие вот дела, Акакий Акакиевич, - прошептал он. – Исправник сейчас будет метать молнии. Кресло, если мы не сыщем пропажу и воров, может под ним пошатнуться. Если оно уже не шатается. Тут ведь все одно к одному. Так, что пошли лучше пообедаем.

- Вы ступайте, да мне возьмите, а я пока анализы подготовлю. Сам знаешь, ваше сиятельство, что на все про все время требуется.

- Ладно, ступай, но мы ждем. Пошли, Мишки, - обратился князь к Лопухину и Бычкову, - пообедаем. На сытый желудок работа веселее пойдет. – Чавчавадзе вздохнул: - Хотя веселиться пока нечему.

Серафим Григорьевич отложил блокнот в сторону и вышел на балкон. На улице конец лета и погода уже не такая теплая, как пару дней назад. На голубом небе белые пористые облака. Если приглядеться, то можно увидеть все что угодно.

- Какое небо голубое, мы не сторонники разбоя, - пропел Серафим Григорьевич песенку из детского мюзикла про «Буратино»[8].

Любил Косолапов этот мюзикл, несмотря на то, что полицейские в нем были выставлены идиотами. Все равно не русские это, а итальянские. Еще в детстве Серафим Григорьевич, по просьбе матушки прочитал сказку Алексея Толстого. Маленький деревянный человечек, так не похожий на итальянского Пиноккио, был куда более симпатичным, а Карабас Барабас казался воплощением зла. Когда на афише самого старейшего в городе кинотеатра «Рояль-Вио» появилась афиша нового российского фильма-мюзикла «Приключения Буратино», Косолапов тут же поспешил на первый сеанс. Не повезло, попал только на второй, но зато на лучшее место. Когда выходил из зала заметил, что песенка кота Базилио и лисы Алисы так и вертелась на его языке. Вот и получалось, что время от времени он напевал ее.

Никто уже не помнил, но отчего-то центральное полицейское управление города оказалось на самой границе двух районов. По правую руку – старый Череповец, тот самый, что возник еще при Екатерине II, слева - новый, что начали застраивать сразу же после мировой войны. Если не брать в расчет Панькино, то можно сказать, центр города. Отсюда что до реки, которая на юге, что до железнодорожного вокзала, который на севере, расстояние одинаковое.

Вид, увы, с балкона печальный. Так и тянет думать о смерти. Ну, а что делать, если кладбище через площадь? Закрытое, не работающее, но все-таки кладбище. Так уж вышло, что оно в самом центре города. Кто мог знать в XIX веке, что город вот так вот разрастется? Да еще не на восток, как хотелось бы многим, а на запад. Поглощая тем самым болота. Он бы и дальше стал расти, но там, по словам старожилов, были самые гиблые места.

Напротив кладбища, через улицу генерала Кутепова - парк. Аллеи, как и улицы города, там прямые. Много скульптур, словно, это не Череповец, а столица империи, скамейки, лавочки и даже фонтан. В этом месте любили гулять барышни с детьми. Там для соблюдения порядка в свое время даже выставили два поста городовых. На одном конце парка и на другом.

А вот если от полицейского управления направиться к речке, так можно к городской больнице прийти, а там морг. Исправник выругался и плюнул в сердцах.

- Да, что же это такое, - прошептал он, - все мысли о смерти. Напасть какая-то.

Именно туда, а не в заводскую больницу (в обеих был морг) и отвезли невинно убиенного сторожа. Туда же за заключением отправлен полицейский. Вот-вот должен вернуться на автомобиле с решением.

Серафим Григорьевич подошел к другому краю балкона и взглянул на видневшийся парк. Там среди деревьев был виден памятник бывшему городскому голове Ивану Андреевичу Милютину. Говорят, лучший был градоначальник за всю историю. Много сделал. Исправник улыбнулся, а ведь благодаря Милютину город получил неофициальное название Северные Афины. Кто-то в городской думе даже предлагал переименовать Торговую площадь в Милютинскую. Увы, но идея не прижилась. Ограничились улицей, что отсюда была в двух кварталах на восток. Старая, тянувшаяся от привокзальной площади к паромной переправе на тот берег Шексны. С балкона ее было превосходно видно.

Здание, в котором находилось полицейское управление, прекрасно вписывалось в окружающий пейзаж. Как и все в районе площади и парка, оно было каменным. Трехэтажный дом с балконами, окрашенным в серо-зеленый цвет. Архитектор явно постарался, даже парадный вход сделал выходящим на площадь. Вокруг здания железная ограда и автомобильные стоянки. Во дворе гаражи. Там же и вход в местный вытрезвитель. Он находился в этом же здании на первом этаже.

Дежурному полицейскому приходилось отмечать клиентов и сопровождать к фельдшеру, который и должен был определить степень опьянения. Многие зажиточные граждане готовы были остаться здесь, лишь бы в непотребном виде не попасться на глаза супруге.

Кроме "трезвака", на первом этаже находилась и столовая. Туда Серафим Григорьевич редко хаживал, обычно полицейский повар доставлял ему обед в кабинет. Вот и сейчас, когда криминалисты обедали, он принес ему легкий завтрак (это, несмотря на то, что уже был третий час дня).

Над его же кабинетом, и кабинетами сотрудников полиции, находились лаборатории. На третьем этаже для судмедэксперта и фотографа созданы идеальные условия для их работы. Там же был и кабинет князя Чавчавадзе.

По Крестовской улице мимо полицейского управления проехал автобус. Один из многих маршрутов, что существовал в городе. Он вел от часовенки, которая стояла на берегу реки Ягорбы до конечной остановки в Панькино. Как раз около машиностроительного завода, что построил здесь фабрикант Иван Куроедов. Выпускали на нем, кроме автобусов, еще и скутера да снегоходы. У Косолапова была одна из моделей снегохода. Остановился в нескольких домах от полицейского отделения, и оттуда высыпали разночинцы. Люди важные предпочитали перемещаться по городу в личном транспорте.

Автобус проехал еще несколько кварталов и, выехав за территорию «Нового района», сделал небольшой поворот и скрылся в лесу, через который тянулся тракт к «Убей-городку». Оттуда по прямой дороге через болота аккурат до собора Афанасия Череповецкого, первой остановки в Панькино.

Подумывали, было в городе и трамвай запустить. Даже пробную ветку сделали вдоль Северного проспекта, но местные жители возмутились. Шум, издаваемый им, мешал. В итоге ограничились автобусами, благо их, хватало для перемещения по городу.

- А жаль, - проговорил вслух Косолапов, вспомнив, как в юности катался на питерском трамвайчике.

О метрополитене в небольшом городке даже не мечтали. Метро это удел двух столиц, да нескольких крупных российских городов с населением более миллиона человек.

Серафим Григорьевич вытащил из кармана брюк часы. Пора. Время, отпущенное на обед, подходило к концу. Косолапов вернулся в комнату. Подошел к карте города, которая висела под портретом императора.

Повар сегодня порадовал всех. Скрасил неприятный день. Пока полицейские возились возле усадьбы Верещагина, он сходил на рынок и купил несколько отменных карпов да еще небольшую корзинку с красной смородиной.

- Да ты, кудесник, - проговорил князь Чавчавадзе, когда тот в конце обеда подошел к ним, чтобы убрать посуду.

- Старался, ваше сиятельство, - молвил тот.

- Вот что, Алексей, (так звали повара) ты мне рецепт запиши, я своему повару отдам, пусть он меня на рождество порадует.

- Будет исполнено, ваше сиятельство.

Лопухин вполне возможно из-за стола бы не ушел, если бы не приказ исправника, но прежде чем идти к тому в кабинет, он пошел на улицу покурить. Косолапов категорически запрещал это делать в его кабинете. Увы, но от вредной привычки Михаил отказаться не мог.

Князь еще остался за столом, когда ушли фотограф и Ремизов. Судмедэксперт спешил. Чавчавадзе прекрасно понимал, что для точной экспертизы требовалось довольно много времени. Жили бы они, если уж не в столице, так в Москве то было бы куда проще. Отправил бы данные в Единый Вычислительный Центр и глядишь, час заключение было готово. Увы, но в Череповце такой Центр создать было довольно проблематично. Требовалось много денег. Взять их в небольшом уездном городе сложно, а просить у государя-императора бессмысленно. Таких городишек по Руси много, на всех золота не напасешься. Вот и крутись, как можешь. Поэтому, когда князь пришел в кабинет к исправнику, отсутствие Акакия Акакиевича его не удивило.

Оба Михаила уже сидели за столом. Серафим Григорьевич расхаживал по кабинету и нервничал.

- Опаздываете, ваше сиятельство, - проговорил он, когда дверь в кабинет открылась, и вошел криминалист, - да и Ремизова все еще нет.

- В его случае лучше не спешить, - молвил князь, занимая свое место.

Косолапов вздохнул.

- Бог с ним, начнем без него.

Сел в кресло и взглянул на князя.

- Ну, что мы с вами имеем, господа? – Спросил он, обращаясь к каждому. – Начинай, Михаил, - это уже к Лопухину, - ты первым прибыл на место преступления.

Урядник взглянул сначала на исправника, потом на князя. Чавчавадзе кивнул – начинай.

- Звонок поступил в семь утра. Я взял помощника и выехал по указанному адресу. Пристава Максимова тут же отправил в имение Кирилла Андреевича Верещагина под Луковец, понимая, что присутствие хозяина дома нам необходимо. Когда прибыли, у ворот застали городового. Околоточный уже опрашивал соседей. Труп сторожа лежал в паре метров от дверей, которые были открыты. До приезда криминалистов осмотрел сад.

- Что-нибудь обнаружил интересное? – Косолапов перебивал урядника.

- Есть предположение, что душегуб перемахнул через забор. Веточки там, в нескольких местах были сломлены, да и травка слегка примята.

- Следы?

- Увы, но следов, как таковых, если не считать сломанных веточек, нет. В общем, у меня все, ваше сиятельство.

- Князь!

- Значит так… - начал свой рассказ Чавчавадзе.

В основном это была информация в общей своей массе известная исправнику. Серафим Григорьевич внимательно слушал князя и только один раз перебил.

- Выходит, сторож курил на крыльце, - сделал заключение он. Ираклий кивнул. – Так. Получается, он беседовал с убийцей.

- Не думаю, ваше благородие.

- С чего вы так решили, князь?

- Ну, будь на месте сторожа я, то вряд ли прихватил с собой ружье. Знакомый человек – чего опасаться? Отсюда вывод, что, скорее всего, Семеныч со своим убийцей знаком не был. Да и курил, по-видимому, еще раньше.

- Это ты с чего решил? – удивился исправник.

- А, ты что, Серафим Григорьевич, когда покурить на улицу выходишь, папку с документами берешь?

- Да нет. Я всегда папку в кабинете оставляю, да еще для спокойствия своего ее в сейф закрываю…

- Вот то-то и оно. Зачем с ружьем выходить курить? Покурил сторож. Затем ушел в дом. Включил телевизор. Не знаю, что он там смотрел, но неожиданно вместо чая на пиво переключился…

- Причем дорогое, - вставил вошедший в кабинет Ремизов.

Исправник взглянул на вошедшего эксперта, затем на настенные часы.

- Опаздываете, Акакий Акакиевич, - проговорил он.

- Виноват, ваше благородие.

- Присаживайтесь, Акакий Акакиевич, а вы, князь, продолжайте.

Чавчавадзе кивнул. Подождал, пока Ремизов займет свое место, и продолжил:

- Вот то-то и оно, что дорогое. Не всякий себе может позволить… Впрочем, вернемся к нашему делу. Стал пить пиво и тут шорох. – Ираклий взглянул пристально на Косолапова. - Вряд ли это был шум, - пояснил он, - в противном случае бы соседи заметили, а ведь тихо в районе было. Собака полаяла и все. Взял ружье да на крыльцо. Выстрелить не успел.

- Князь, вы словно присутствовали, - проговорил исправник. - Будем считать, что так оно и было на самом деле. – Взглянул на Ремизова: - Ну, а тебя-то, батенька, что задержало?

- Так ведь проверял полученные "пальчики", Серафим Григорьевич. А когда уже сюда шел, прибыл полицейский из морга.

- Что там?

- Да, можно сказать, слова князя подтвердились. Курил покойный задолго до своей смерти, а вот рана довольно любопытная.

- Чем же? – поинтересовался Чавчавадзе.

- Не характерна она для этих мест. На Вологодчине, да и на северо-западе никто, таким образом, никого никогда не убивал.

- Так что же, получается? – спросил Косолапов. – Душегуб залетный?

Акакий Акакиевич наполнил из графина граненый стакан водой и отпил.

- С большой вероятностью что - да. Причем, как написал фельдшер Селиванов, действовал профессионал. Так убить, а он пробовал на манекене, неопытный человек не сможет.

- Так-так, - постучал по столу Косолапов, - а что еще?

Ремизов открыл папку. Вытащил снимки, сделанные Бычковым, и стал подсовывать исправнику по одному, время от времени комментируя:

- Это сам дом. Место, где убили сторожа. Вот тут обнаружили окурок.

- Понятно, - проговорил Серафим Григорьевич, - что там у вас следующее?

- Каморка Семеныча. "Пальчики" на бутылке и обоих стаканах принадлежат сторожу. Посторонних, - он покосился на Серафима Григорьевича. Тот понял, к чему клонит эксперт: - В нашем случае, слава богу, не обнаружено. Иначе я был бы вынужден заставить вас, господа, пройти дактилоскопию.

Следующие снимки всей группой внимательно рассматривались. Никто из них на улицу Дворянскую, туда, где был обнаружен труп немецкой овчарки, не ходил. Огромный злобный зверь, одним своим видом способный испугать многих, но, как выяснилось, не всех. И на пса нашлась пуля.

- Как я уже говорил, стреляли из "Вальтера". Теперь могу точно назвать модель. – Акакий Акакиевич назвал, а князь и исправник одновременно вскрикнули:

- Ничего себе!!!

- Вот то-то и оно, - проговорил Ремизов. – Оружие, распространенное на Кавказе.

- Кавказский след? – спросил Чавчавадзе.

- Вполне возможно.

Серафим Григорьевич задумался. Пока это ни о чем не говорило. Впрочем, факты упрямая вещь и с ними не поспоришь. Нехарактерный удар ножом, оружие, которое в ходу на Кавказе, картина с дагестанцем. Впрочем, это могло быть простым совпадением. Горца могли просто нанять для похищения картин. Он, может быть, сработал, скорее всего, чисто и никто сразу не догадался, если бы непредвиденные обстоятельства в лице пса и сторожа. Но, с другой стороны, удар ножом мог нанести и кто-нибудь другой, изучавший приемы владения им у тех, же кавказцев. Допустим, дезертир. Однако.… Как бы то ни было, но искать все равно придется заказчика. Косолапов закашлял. Взглянул на замолчавшего Ремизова и произнес:

- Продолжай, Акакий Акакиевич.

- Вот если бы найти этот пистолет, - проговорил эксперт.

- Если бы, - вздохнул князь. – Да только сейчас у нас с тобой нет этого самого "Вальтера", и вряд ли в ближайшее время появится.

Ремизов понимающе кивнул. Серафим Григорьевич невольно улыбнулся. Если все же в похищении картин и убийстве замешан горец, то существовала вероятность, что город он не покинул. О подозрительном человек кавказской национальности - уже давно бы сообщили таксисты.

- Так вот, господа, - проговорил Акакий Акакиевич, - следующая группа снимков.

Он протянул еще несколько и вздохнул:

- Бухгалтерия. Пальчики обнаружены, но точно установить, кому они принадлежат, не удалось. Было ли тут что-то украдено – это, господа, уже не ко мне. Беспорядок там такой, что даже черт ногу сломит. Теперь по поводу кабинета, - продолжил Ремизов, - в котором были похищены картины. Отпечатки, конечно, есть, но точно сказать, кому они принадлежат трудно. В картотеке, увы, мне обнаружить ничего не удалось.

- М-да, - вздохнул Косолапов, - не густо.

Исправник взглянул на урядника.

- Вот что, Миш, - проговорил он, - возьмешь смышленого помощника да прокатишься по этим адресам.

Серафим Григорьевич протянул листок, исписанный мелким почерком. На удивленный взгляд Лопухина, ответил:

- Это первые подозреваемые. Мне кажется, что вполне возможно, что похищение всего лишь способ увести следствие в другое направление. Попробуй доставить обоих в отделение, а там уж пусть фискалы ими занимаются, ну, если конечно мы у них украденных картин не обнаружим.

Лопухин спрятал записку в карман мундира.

- А кто это? – Спросил князь.

- Старый и новый бухгалтер.

В дверь постучались. Скромно так.

- Входите, - проговорил Косолапов.

Вошел дежурный офицер.

- Разрешите доложить, ваше благородие?

Серафим Григорьевич кивнул.

- Звонили из дома Верещагиных…

- Смотритель Поликарп Федорович Теткин? – перебил его невольно исправник.

- Никак нет, ваше благородие. Звонивший представился Кириллом Андреевичем Верещагиным.

13 августа 1989 года. Российская империя. В окрестностях Череповца.

И все-таки летать на аэроплане и геликоптере это совершенно разные вещи. Максимов это ощутил в полной степени, когда они с Верещагиным летели к Череповцу. Кто бы мог подумать, что человек до этого не испытывавший страха высоты, вдруг начнет бояться. О чем свидетельствовало то, как Евгений вцепился руками в кресло. Ему все время казалось, что геликоптер вот-вот грохнется с небес на землю. Пристав мысленно молил бога, чтобы этого не произошло. Кирилл Андреевич заметил с помощью небольшого зеркала, что висело над управлением машины, как вжался в кресло полицейский. Улыбнулся. Что-то прокричал Максимову, но что именно из-за шума винтов расслышать было довольно сложно. Евгений с трудом оторвал правую руку от сидения (инстинкт самосохранения брал свое) и пальцем показал на ухо, давая понять, что не слышит. И через мгновение вновь вцепился мертвой хваткой в кресло. Видимо фабриканту уже приходилось видеть такой жест. Кирилл Андреевич улыбнулся и вновь кивнул.

И все же, несмотря на охвативший его ужас, Максимов то и дело посматривал вниз, где проплывали пестрые, словно лоскутное одеяло, крестьянские земли. Свободные землепашцы поставляли с этих угодий в близлежащие города (Череповец, Устюжну, Луковец и Мологу) лен, рожь, свеклу, капусту, картошку да морковь. Впереди за лесными чащами была их конечная точка полета - матуринский аэродром имени В. Н. Яниша [9], позади поместье Верещагиных, Луковец и Молога.

На аэродроме их уже ждали. Перед самым взлетом, прежде чем запустить винты, Верещагин связался по радио с тамошним диспетчером. Согласовал полет и уже собирался включить двигатели, когда вдруг Максимов не выдержал и задал, мучавшие его все это время, вопрос:

- А можно ли связаться с полицейским управлением города и сообщить, что мы вскоре прибудем?

- Боюсь, что нет. Посторонние разговоры неприемлемы.

Поняв, что уговорить фабриканта не получится, Евгений Васильевич лишь вздохнул. Потом был только шум винтов, от которого не спасали даже наушники. Поэтому во время полета пристав предпочитал молчать, надеясь, что при прилете на аэродром ему удастся связаться с полицейским отделением.

Геликоптер пару раз тряхнуло и мысли пошли в другом направлении. Неожиданно Максимов осознал, что нервничает. Евгений уже отметил, что непроизвольно, когда машина попадала в воздушную яму, он закрывал глаза. И все же уверенность, что фабрикант доведет геликоптер до аэродрома, где-то там внутри теплилась. Пристав невольно взглянул в зеркало и улыбнулся. А ведь он и подумать до этого полета не мог, что Верещагин способен управлять такой сложной техникой. Максимову приходилось слышать, что некоторые фабриканты и заводчики в свое время освоили аэропланы, но чтобы геликоптер… Их частные аэропланы, с разрешения государя-императора, бороздили голубое небо. Увы, такое развлечение могли позволить себе только достаточно богатые люди. Ни пристав, ни исправник и даже князь Чавчавадзе, а он являлся представителем знатного дворянского рода, иметь в собственности аэроплан просто не могли. Дорогая игрушка, однако.

Наконец казавшиеся бесконечными пашни закончились, и они полетели над лесом. Слева по курсу стали видны очертания Череповца. Верещагин вновь взглянул в зеркало (видимо так наблюдал за фабрикантом во время полета Виктор) и улыбнулся. Поднял руку верх и показал большой палец. Подмигнул и о чем-то зашептал в микрофон, прикрепленный к шлему. О чем он говорил, Максимову оставалось только догадываться. Евгений заметил, что за время связи с диспетчером лицо фабриканта несколько раз изменилось. Видимо новости были не такими уж и радужными. По губам пристав понял, что Кирилл Андреевич выругался. Потом замолчал. Выслушал ответ диспетчера, что-то буркнул и улыбнулся. Вновь подмигнул полицейскому, видя, что тот на него смотрит.

Впереди по курсу появилась вышка аэродрома. Вскоре пристав разглядел и само здание. Прямоугольное из железобетона, с огромными окнами. На взлетной полосе самолет, еще несколько в стороне. Чуть поодаль пустая площадка для геликоптера.

Верещагин потянул рукоятку, и машина пошла на посадку. Земля стала быстро приближаться. Сердце пристава усиленно забилось и ему показалось, что душа на какое-то мгновение ушла в пятки. Максимов еще сильнее вжался в кресло.

Неожиданно падение прекратилось, и геликоптер завис. Верещагин опять показал большой палец и что-то произнес. Максимову на мгновение показалось, что он услышал: Потерпите еще чуть-чуть, ваше благородие. Сейчас приземлимся.

У Евгения в этот момент возникло ощущение, что время остановилось. Не самое лучшее ощущение, когда висишь в воздухе в нескольких сотнях метров от земли. А между тем геликоптер медленно начал опускаться. Он думал, с того момента, как прозвучали слова и до того, как машина коснулась цементной площадки, прошло минут пять-шесть, но когда Максимов случайно взглянул на часы, понял что на всё про всё ушло каких-то несколько секунд.

- Ну, вот и прилетели, - проговорил Верещагин, выбираясь из кабины.

- Слава богу, - прошептал Максимов, после того, как фабрикант помог ему спуститься.

- Ну, как понравилось?

- Нет, второй раз я на этой штуке не полечу.

- Зря, - проговорил Верещагин. – Машина хорошая, вам просто с пилотом, я бы сказал, не повезло.

Кирилл Андреевич сошел с бетонного круга площадки и опустился на землю.

- Честно признаюсь, я слегка устал. Сейчас бы чашечку кофе, - мечтательно произнес Верещагин.

Между тем, к ним навстречу, спешил человек в униформе аэродрома. Увидев, его фабрикант поднялся. Невысокий служащий протянул ему руку и произнес:

- Машина готова, Кирилл Андреевич.

Затем посмотрел на полицейского.

- На аэродроме усиленная проверка пассажиров, покидающих город, - пояснил он.

Верещагин сорвал травинку.

- Я надеюсь, вы нашли лучшего шофера, что находится сейчас в районе аэродрома, Сидор Сидорович?

- Лучше не бывает. – Улыбнулся служащий. – Вы в этом сможете убедиться через пару минут. – Затем взглянул на фабриканта и добавил: - Да вы его знаете? Сейчас я вас провожу.

Максимов уже понял, что сейчас таможенного досмотра не будет. Что было причиной? Уважение к персоне Верещагина или его состояние?

- Следуйте за мной, господа, - проговорил Сидор Сидорович и направился в сторону забора, а не к зданию аэровокзала.

Евгений Васильевич взглянул на него. Нехорошая мысль вдруг посетила пристава. А, что если душегуб именно через такую вот калитку, что оказалась в заборе, проникнет на аэродром и улетит? К счастью дверца была закрыта с этой стороны на огромный амбарный замок. Сидор Сидорович достал связку ключей, отыскал нужный и отворил калитку.

Вышли на привокзальную площадь. Несколько автомобилей такси, черных с желтыми шашечками, стояли вдоль привокзального небольшого скверика. Пара автобусов, что изготовляли в Луганске.

Втроем они миновали несколько машин, игнорируя выходящих на встречу шоферов, и, наконец, подошли к нужному такси. Увидев таксиста, Верещагин улыбнулся.

- Вы, правы, Сидор Сидорович, - проговорил он, - это действительно лучший шофер во всем городе. Будем надеяться, что во время пути нам еще будет сопутствовать удача.

Вышедший навстречу таксист был высокого роста. Лицо его было гладко выбрито, а на нем самом красовался довольно дорогой коричневый костюм. При виде пристава улыбка сошла с лица водителя.

- М-да… прошептал он: - Чувствую, что поездка будет бесплатной.

В голосе было явно недовольство. Таксистам по закону полагалось помогать представителям полиции, а это значило возить их бесплатно.

- Степан, - обратился к нему Верещагин, - с чего ты решил.

- Так вот… - таксист кивнул в сторону Максимова.

- Не переживай, - успокоил Кирилл Александрович, -поездка будет оплачена.

Степан повеселел. Открыл дверь автомобиля и помог забраться пассажирам внутрь.

- Куда, Кирилл Андреевич? – спросил он, садясь на свое место.

Пристав хотел, было сказать – в полицейское отделение, но Верещагин его опередил:

- Ко мне домой. Адрес надеюсь, помнишь, Степан?

- Вы меня обижаете, Кирилл Андреевич.

В город из аэропорта можно было добраться только по единственной дороге. Вела она мимо усадьбы столбовых дворян Гальских прямиком к паромной переправе. Комплекс, выполненный в традициях провинциального классицизма, был виден через кустарник, что рос вдоль дороги. Максимов и сам не заметил, как загляделся. Хозяйственная часть усадьбы почти вплотную примыкала к дороге, голубой барский дом (памятник русской усадебной архитектуры XIX века) возвышался на горке, откуда, хорошо было видно берег реки Шексны. Евгений отметил, что новые гаражи, построенные Гальским рядом с конюшней, как-то не вписывались в старый пейзаж. Зато старые постройки радовали глаз. Вокруг барского дома был разбит обширный пейзажный парк. Березы, дубы, елочки и пихты. Тенистые аллей, густо усаженные акациями, сиренями, жасмином, и цветущими розами. Между гаражами и особняком разбит круглый сад с парниками и оранжереей. Пруд. С запада от дома расположены дом управляющего и садовника, амбар, механическая и шорная мастерская, жеребятня, с востока – людские избы.

Такси миновало усадьб и выскочило к переправе. Им повезло. Паром стоял на этой стороне и ждал. Степан заехал на него и остановил машину. Максимов открыл дверцу и выбрался наружу. Направился к паромщику. После пары слов и предъявленного удостоверения, не прошло и пяти минут, как паром вновь заработал.

- Вот так бы и в прошлый раз, - проворчал пристав, забираясь в машину.

- А, что так, ваше благородие? – поинтересовался таксист.

- А когда за господином Верещагиным ехали, - пояснил Максимов, - оба парома оказались на противоположном берегу. Пока ждали, столько времени прошло.

Переправились. Потом по деревянному мосту, такому старому, что казалось, он вот-вот рухнет, пересекли Ягорбу и оказались на территории города.

13 августа 1989 года. Российская империя. Череповец.

Таксист остановился у самого дома Верещагина. Кирилл Андреевич вытащил из кармана портмоне и протянул Степану рублевую ассигнацию.

- Это тебе за труды, - проговорил он.

- Спасибо, Кирилл Андреевич, не забуду вашей щедрости. – Залепетал тот.

- Издеваешься? – спросил Верещагин.

- В какой-то степени – да, - улыбнулся таксист, пряча бумажку в карман. – Вас подождать?

- Нет, не надо. Мы уж как-нибудь до полиции доберемся. Так ведь, Евгений Васильевич?

Выбрались из автомобиля. Верещагин тут же отправился искать смотрителя. Максимов проследовал за ним. Теткина они обнаружили в комнате сторожа. Он сидел на диване и изучал каталог картин, выставленных в экспозиции.

- Где? – спросил Верещагин у него с порога.

- В кабинете художника, - проговорил Поликарп Федорович, понимая, что имеет в виду хозяин.

- Что похищено?

- Одна из картин «Лезгин Шаджи Муртуз Ага из Дагестана», а вот вторая…

- Пошли, я сам взгляну.

Втроем они поднялись на второй этаж. Кабинет художника, как впрочем, и комната выделена под бухгалтерию, исправником была опечатана. Кирилл Андреевич взглянул на пристава:

- Вы можете открыть, Евгений Васильевич?

У Максимова были такие полномочия. Он осторожно отклеил бумажку и отворил дверь. Тут же вошли в комнату, и Верещагин огляделся.

- М-да, - вздохнул он. – Никогда не думал, что такое может произойти. Теперь придется произвести изменения в охране дома. Что вы можете посоветовать, Евгений Васильевич? Какие сейчас охранные системы в моде? Какие из них самые надежные?

- Увы, Кирилл Андреевич, - молвил пристав, - это не к полиции.

На минуту задумался и добавил:

- Вам бы в Охранный дом «Васильев и сыновья» обратиться. Глядишь, что-нибудь да посоветуют.

- Так и сделаю, - пробормотал Верещагин, затем взглянул на смотрителя и утвердительно произнес:

- Кроме Лезгина еще нет Старшины.

Поймав удивленный взгляд Максимова, указал на пустое место у окна:

- Я имею в виду картину Василия Васильевича «Старшина деревни Ходжагент», Она как раз вон там висела. Вот там - старшина, вот тут - лезгин.

- Понятно, - пристав достал блокнот. – Кирилл Андреевич, а у вас нет фотографий картин?

По идее, такие должны существовать. Верещагин на мгновение задумался, затем уточнил:

- Вы имеете в виду открытки, что покупают туристы на память о посещении моего музея?

- Вот-вот их я и имел в виду.

- Поликарп, - обратился Верещагин к смотрителю, - принеси господину полицейскому то, что он просит.

Старик ушел. Было слышно, как он спускается по деревянной лестнице.

- А эти картины имеют ценность? – поинтересовался Максимов.

- Они бесценны, Евгений Васильевич.

- А в денежном эквиваленте? – уточнил Максимов. – Ну, хотя бы приблизительно.

Сумма, которую назвал Верещагин, была достаточно большой, отчего пристав даже присвистнул.

- Вот то-то и оно. И эта сумма не ассигнациями, а золотом.

Вернулся Теткин. Протянул Максимову набор открыток с картинами Василия Васильевича Верещагина. Пристав раскрыл и стал разглядывать одну за другой. «Киргизская девушка», «Армянин из Моздока», «Прапорщик Гассан-Бек Джагранов.», «Представление начальству (Русский офицер и кавказцы)». И вот, наконец, «Старшина деревни Ходжагент» и «Лезгин Шаджи Муртуз Ага из Дагестана».

- Это и есть похищенные картины, - пояснил Верещагин.

- Я возьму эти открытки? – спросил пристав, показывая Старшину и Лезгина.

- Берите весь набор.

- Благодарю, - проговорил Максимов, запихивая открытки за пазуху. - Боюсь, что все не понадобятся, а эти помогут их быстрее отыскать.

Дверь в кабинет художника вновь была опечатана. Смотритель вздохнул:

- И надолго?

- Пока картины не отыщем, - молвил пристав.

- А если не найдете?

- Такие трудно не найти, - хлопнув себя по карману Максимов, - так или иначе, но они всплывут.

- Хотелось бы… - пробормотал Верещагин.

Они спустились на первый этаж. Смотритель отправился в комнату сторожа, а Верещагин с приставом на улицу. У дверей Максимов остановился и произнес:

- Теперь мы едем в отделение.

- Еще один звоночек, ваше благородие, - молвил Кирилл Андреевич. – В страховую контору.

Максимов вздрогнул. Без частного сыщика теперь дело вряд ли обойдется. Страховщики, ни за какие коврижки, не согласятся выплатить деньги «за просто так». Пошлют своего человека.

Верещагин ушел в дом, а пристав остался на улице. Стоял и ждал. Вытащил из-за пазухи открытки и стал рассматривать.

Наконец, появился Кирилл Андреевич и сказал:

- Поехали, ваше благородие.

Разбор первого дня расследования затягивался. Исправнику даже пришлось сделать небольшой перерыв, пока ждали Верещагина. Лопухин, воспользовавшись выпавшей передышкой и понимая, что беседа с Кириллом Андреевичем, возможно, продлится долго, выпросил разрешения покурить. После соизволения Косолапова, ушел на балкон.

- Ваше благородие, - обратился к Серафиму Григорьевичу Ремизов, - мы вам с Бычковым еще нужны?

Исправник задумался. Посмотрел сначала на Чавчавадзе, затем на Лопухина.

- Вы свободны, Акакий Акакиевич, - проговорил он, - если понадобитесь, я вас позову.

- А Миша?

- Он тоже.

Князь оторвался от изучения отчетов Ремизова и улыбнулся.

- Может чайку? – поинтересовался он, когда эксперты ушли.

- Я не против, - донесся с балкона голос урядника.

Серафим Григорьевич вызвал дежурного и приказал принести для всех чая.

Минут через десять подъехали Максимов и Верещагин. Сразу же поднялись в кабинет.

- Рад вас видеть, Кирилл Андреевич, - проговорил Косолапов, здороваясь с фабрикантом. – Жаль только при таких обстоятельствах. – Он указал рукой на свободный стул и произнес: - присаживайтесь.

Вернулся с балкона Лопухин, занял свое место и открыл блокнот. Сегодня ему предстояло стенографировать разговор. Кирилл Андреевич достал портсигар и поинтересовался, может ли он закурить. Получив категорический отказ, слегка расстроился, но папиросы убрал в карман. Чувствовалось, что он нервничал.

Лопухин оказался прав. Разговор с Верещагиным затянулся. Кое-как, принесенный поваром чай, скрашивал беседу.

Исправника сейчас интересовало многое. Во-первых, Серафим Григорьевич желал знать, что за человек был сторож. Мог ли он быть соучастником преступления? Впустил душегуба в дом, а тот, посчитав, что Семеныч свидетель, убрал его. Кирилл Андреевич гневно взглянул на Косолапова:

- Да, как вы смеете, ваше благородие! Семеныч чистейшей души человек! Перекрестился и добавил:

- Был.

- Его могли просто ввести в заблуждение, и он открыл дверь…

- Не верю, - покачал головой Верещагин. – Семеныч был в курсе, что ему будет, если он ночью кого-нибудь впустит в дом. Он бы не стал рисковать, репутация дороже. Да и уезжать он сегодня собирался на отдых в Крым.

- Он сам это захотел? – полюбопытствовал князь.

- Нет. Взять отпуск на месяц предложил сторожу я. Утром он должен был сдать смену смотрителю и уже вечером уехать на поезде в Москву, а оттуда через Киев в Крым.

- У него в Крыму родственники? – спросил Косолапов.

- Нет. Родственники, если мне не изменяет память, у него в Киеве.

- Кто?

Пришлось Кириллу Андреевичу рассказывать о стороже все, что он знал. Где жил и с кем общался. Лопухин только и успевал делать отметки в блокноте.

- А почему вы уволили бухгалтера, Кирилл Андреевич? – спросил вдруг исправник.

Верещагин побледнел, взглянул на Косолапова и произнес:

- Боюсь, это не имеет никакого отношения к ограблению.

- Это уже нам решать, Кирилл Андреевич. Вполне возможно, что ограбление было всего лишь прикрытием…

- Похищение картин стоимостью…, - Верещагин назвал сумму, в которую эксперты оценивали рисунки, - прикрытие? Каким глупцом нужно было быть.

- И все же я хотел бы переговорить с бухгалтерами.

- Я не помню наизусть их адреса, - молвил фабрикант.

- У нас они есть. Вы лучше скажите, почему вы уволили первого, и кто вам порекомендовал второго? Ведь не в газете же дешевых объявлений вы его нашли.

- Вы в какой-то степени правы. Я его нашел в газете бесплатных объявлений. Пригласил, побеседовал. Понял, что он мне подходит, и предложил службу в моем доме.

- А рекомендации? – не унимался Косолапов.

- Были у него рекомендации…

Верещагин назвал несколько имен. Лопухин тут же внес их фамилии в блокнот.

- И всё-таки, почему вы, Кирилл Андреевич, уволили своего бухгалтера? – Спросил Косолапов.

- А какое это имеет отношение к ограблению?

- Ну, мы вынуждены проработать все версии…

- Версии?

- Допустим, ваш бухгалтер мог быть наводчиком.

- Яков Самуилович? Что вы он не такой человек.

- И все-таки, почему вы отказались от его услуг? Неужели, - Лопухин указал на беспорядок, творившийся в кабинете, - терпение кончилось?

Лично сам Серафим Григорьевич, именно так и поступил.

- В какой-то степени это так. Терпение просто иссякло. Хотя как человек, специалист он был хороший…

- Был? – не понял Косолапов и удивленно взглянул на Верещагина.

- Для меня он уже не интересен как бухгалтер. Потому и "был".

- Ну, а как человек, какой ваш бухгалтер? – полюбопытствовал Чавчавадзе, молчавший до этого и что-то упорно разглядывавший в кабинете.

- Да как человек-то он довольно душевный. Может из-за того, что характер у него покладистый и что мастер своего дела, я его и терпел столько лет. А тут в один день не выдержал.

- Почему?- Сам не знаю. Накатило. Может, настроение было не подходящее.

- Не сожалели, что уволили?

- Сожалел. Да только так и не решился обратно позвать. Демьян Прокопьевич человек гордый.

- Забавно, - проговорил исправник. – Такой мог и на преступление пойти…

- Да что вы. Он ведь и мухи не обидит, - перебил Косолапова Кирилл Андреевич.

- И все же из числа подозреваемых мы его, как впрочем, и второго, исключать не будем. Кстати, расскажите нам поподробнее о втором.

Увы, но нечего существенного о другом бухгалтере Верещагин сказать не смог. Тот только к делам приступил пару дней назад. Пока с завалами разбирался, не до бесед было.

- Не густо, - проговорил исправник. Встал из-за стола и прошелся по кабинету:

- Вот тут, какой вопрос возник, Кирилл Андреевич, а картинами этими никто не интересовался?

- Да купить эскизы Василия Васильевича желающих много. Тот же Гальской интересовался. Хотел приобрести.

- Именно похищенными картинами?

- И ими тоже. Гальской – коллекционер.

- А, понимаю, – Серафим Григорьевич кивнул, и Лопухин сделал пометку в блокноте. – А еще кто?

Верещагин назвал пару-тройку фамилий. Ни одна из них до этого не фигурировала в разговоре.

- Если среди них? – спросил Косолапов: - Тот человек, что порекомендовал вам нового бухгалтера?

- Человек, что мне порекомендовал, не является коллекционером и тем более он не интересовался живописью Василия Васильевича.

- Могли бы вы назвать его фамилию.

- А зачем?

- Ну, у нас будет к нему пара вопросов.

- Хорошо. Как угодно, - проговорил Верещагин и назвал фамилию. Лопухин тут же занес её в блокнот. Затем уточнил адрес. Кирилл Андреевич назвал и его.

- А можно поподробнее о тех, кто интересовался творчеством вашего предка? – Полюбопытствовал князь Чавчавадзе.

- Да нет проблем. Князь Сухомлинов. Это из Москвы. Из Петербурга – граф Дадонов и промышленник из Екатеринбурга – Демидов.

Михаил понимающе кивнул. Косолапов при упоминании Демидова побледнел. Надежда, что картины не уехали на восток, лопнула в одно мгновение.

- А, что если не успели… - прошептал он.

Чавчавадзе взглянул на исправника. Без слов понял, что имел в виду Серафим Григорьевич. Ираклий пододвинул к себе открытки похищенных картин и полюбопытствовал:

- А, что это самые ценные картины из коллекции, Кирилл Андреевич?

- Да нет…

Разговор продлился еще минут десять. Наконец, исправник выписал пропуск и Верещагин ушел.

В тени огромных лип, что росли вдоль улицы Лесопильной, от которой до речки Шексны рукой подать, возвышался двухэтажный деревянный дом с резным палисадом. Аккуратненький сосновый забор, окрашенный в желтый цвет, прятал от посторонних глаз небольшой вишневый сад да несколько огородных грядок, на которых росли укроп, петрушка, сельдерей и репчатый лук. Когда-то здесь находился еще и небольшой сарай, но со временем он начал гнить и жители дома, а ими являлись коллежский регистратор – станционный смотритель – Егор Алексеевич Белкин и исправник местного отделения полиции Косолапов Серафим Григорьевич, решили построить на его месте гараж, в который можно было поставить, как минимум, два автомобиля. Вот только станционный смотритель предпочитал машине мотоцикл. По утрам, когда он уезжал на железнодорожную станцию «Череповец-1», было слышно, как работает двигатель стального коня. Супруга Егора Алексеевича была женщина образованная и несла службу в городской больнице, до которой отсюда было рукой подать. Двое детишек, младшему из которых было восемь лет, учились в гимназии №8. Косолапову нравилось, когда на улице или со двора, раздавался детский смех, и скрипели старенькие, слегка проржавевшие от времени, качели. К сожалению, Серафиму Григорьевичу и Наталье Николаевне (так звали супругу исправника) бог наследников не дал. Попытки изменить ситуацию пока были безрезультатны. Вот и сегодня (по мнению фельдшера Владимира Алексеевича Лебедева, что бывал в доме коллежского регистратора) у них были благоприятные дни для зачатия. Вот только, увы, жизнь внесла коррективы в планы. Утренний звонок заставил исправника уехать по делам. Явно что-то произошло серьезное, об этом даже не стоило спрашивать супруга. Ей и слова не сказал, видимо, не желая расстраивать. Но она все равно психанула и разбила вазу, отчего горничной Клаве пришлось тут, же искать веник и подметать. В слезах просидела у окна, затем не выдержала и отправилась гулять в ближайший парк, что находился недалеко от церкви Рождества. Красивое место в данном районе города. Прямые, словно лучи солнца, линии пешеходных дорожек. Аккуратненькие лавочки, дивные, радующие глаз, фонари, выполненные местными умельцами с завода «Звезда», что когда-то принадлежал Милютиным, а теперь находился в частной собственности Гальских, в ретро-стиле. Один край парка, примыкает к улице Лесопильной, что тянется аж до Панькино, а второй упирается в песчаный берег реки. Оттуда доносится смех и радостные крики горожан. Наталья отправилась в беседку, где обычно отдыхали матроны, когда их детишки баловались по соседству, играя в игры. Именно там супруге Косолапова и удалось узнать, что случилось. В небольшом городке слухи распространяются довольно быстро. Женщины обсуждали преступление, что произошло накануне ночью. Выяснилось, что убили сторожа в доме фабриканта Верещагина. И ко всему прочему, душегуб, вынес из дома ни много ни мало, а почти все картины нарисованные художником-баталистом. Просидев полчаса в обществе сплетниц, Наталья Николаевна, наконец, не выдержала, и прошептав: "Да это же полный бред!", ушла домой. Не верилось ей, что убийца вот так вот один смог унести все картины, что находились в музее. Каким же Иваном Поддубным он должен был быть, чтобы сподобиться на такое. В отличие от Серафима Григорьевича она пару раз посещала экспозицию и имела понятие, что та собой представляет. Чтобы увезти все нужно много времени и, как минимум, «полуторку», а это привлекло бы внимание того же городового.

В обычное время Косолапов домой не вернулся, и Наталья начала уже было верить, что вполне возможно, что слухи не лишены под собой почвы. Она позвала Клаву и велела на всякий случай подогреть щи, сваренные кухаркой накануне. Сама села на табуретку у окна, что выходило на Лесопильную, и стала ждать супруга.

Когда же Серафим появился, а был уже седьмой час. Ничего не сказав, тут же ушел в кабинет. Наталья проводила его взглядом. Вздохнула. Полицейский автомобиль, доставивший супруга, в то же мгновение уехал. Детишки, которые в этот момент выскочили на улицу, поглазеть, что там происходит, проводили с шумом и криками, преследуя аж до поворота. Наталья Николаевна только покачала головой.

Из кабинета Серафим Григорьевич вышел минут через десять. На нем теперь был бордовый халат, из-под которого виднелись брюки, и домашние туфли. Опустился в кресло и потребовал, чтобы Клава приготовила ужин. Затем взглянул на супругу, поинтересовался:

- Ну, что там бабы говорят?

- Где, родной? – откликнулась супруга.

- Да в парке. Вот только не говори мне, Наташа, что ты весь день дома просидела дома. Мы же с тобой женаты не первый год…

Наталья Николаевна смутилась. Опустила глаза и прошептала:

- Насчет чего, Серафимушка?

- Да насчет сегодняшнего преступления. Слух-то, поди, по городу разошелся?

Наталья призналась, что так оно и есть:

- Говорят, сторожа убили, да все картины из музея похитили…

Но муж перебил:

- Ну, не все, а парочку похитили.

Женщина побледнела. Она рассчитывала, что про картины дамы насочиняли, а оно вон как вышло. А, что если ее супруг не поймает этого душегуба да не вернет их владельцу. Что тогда будет, Серафимушка?

- Ничего не будет, – проговорил Косолапов, встал с кресла и прошелся к столу, куда Клава уже поставила тарелку со щами. – Найдем мы этого душегуба, да и картины сыщем.

- А если не найдете?

- Молчи, дура! – Вспылил исправник. – И думать не смей. Сказано найдем – значит, найдем, а иначе…, - Серафим Григорьевич опустил глаза. Замолчал, но супруга и без слов поняла его.

Механизм поиска уже был запущен. Словно отлаженные швейцарские часы, он должен был сработать достаточно четко. Когда ушел Верещагин, Серафим Григорьевич распределил между сотрудниками работу. Не повезло приставу Максимову. После того, как стало известно, что Верещагин все-таки выпросил из столицы человека в помощь, Евгению Васильевичу было приказано сопровождать сыщика. Не хватало еще, чтобы питерец куда-нибудь, по своему неведению, вляпался. Сунется в одиночку, не дай бог, в «убей-городок» и тогда греха не оберешься. Там ведь не посмотрят доморощенный это полицейский или гость заезжий.

Хотел, было, Серафим Григорьевич поручить Мишке Лопухину проверить бухгалтеров, но в последний момент передумал. Урядник и так занимался одним делом, и нагружать его дополнительной работой пока (по крайней мере) было глупо. И то до ума не доведет и на этом полностью не сосредоточится. А ведь там-то осталось совсем ничего – взять мошенника, а значит нужно постоянно быть в полицейском управлении, а не мотаться по городу. Хорошо еще, что сегодня все пока в этом плане было тихо. Человек, что должен был подать знак, в участок не звонил, а это значило, что мошенник в указанном месте так и не появился.

В итоге проверка бухгалтеров выпала на долю князя Чавчавадзе. Тот, конечно, был недоволен, но выбирать не приходилось. Еще один урядник должен был обойти все прилегающие к усадьбе Верещагиных дома и узнать, не видели ли в последнее время подозрительных людей. Ведь не с бухты-барахты грабили музей. Душегуб явно действовал по заранее разработанному плану, в который вряд ли входило убийство сторожа, но что получилось- то получилось. Одно ясно: брал тот определенные картины и, причем, когда проник в дом, прямиком направился именно в кабинет художника, а не куда-нибудь еще.

- А что еще говорили дамы? – неожиданно спросил Серафим Григорьевич, понимая, что среди кучи всей этой шелухи слухов всегда можно отыскать нечто такое, что сможет подтолкнуть следствие.

- Может, что-то и говорили, - проговорила супруга, - да вот только я ушла.

- Жаль…

Несколько раз с помощью таких вот слухов его людям удавалось раскрыть преступления. Сейчас у него вдруг вспыхнула надежда, но супруга разочаровала. Исправник доел щи и потянул руку к рюмке с водкой. Остановился и, взглянув на Наталью, поинтересовался:

- Есть свежие газеты, Наташа?

- Клава! – позвала горничную супруга. – Принеси сегодняшние газеты.

«Речь» и «Голос Череповца» две газеты, что выходили в городе вот уже более семидесяти лет. Если первая появилась сразу же после победы в Великой войне, то вторая существовала еще при Милютине. Увы, но «Голос» ничего о сегодняшнем дне просто не мог написать. Газета выходила раз в неделю по воскресеньям утром. В основном городские сплетни, несколько статей, перепечатанных из столичных журналов и афиша. Зато «Речь» выходила к полудню и в ней иногда (в этот раз Косолапов ничего не обнаружил) в ней печатали криминальную хронику. Серафим отложил газеты в сторону, взглянул на супругу и спросил:

- Вроде у нас были какие-то планы на сегодня?

- Были. – Вздохнула супруга.

- Так, может, попробуем? Зачем терять день.

[1] – «Калинкинъ» - тяжелое хмельное пиво, едва ли не попадающее в категорию ершей.

[2] – «Степан Разин» Череповецкий пивоваренный завод. Находится на левом берегу Ягорбы.

[3] – «Мюнхенское пиво» АО «Новая Бавария» Кушелево-Безбородько. Город Санкт-Петербург.

[4] – «Амстердам» привозное из Голландии. Славилось своей крепостью. Из-за своей дешевизны можно было обнаружить в кабаках, где частенько после трудового дня отдыхали рабочие.

[5] – Пистолет, разработанный Федором Васильевичем Токаревым, русским конструктором стрелкового оружия.

[6] – то же, что вертолёт.

[7] – русский конструктор геликоптеров/вертолетов Игорь Сикорский.

[8] – «Буратино» сказка графа А.Н. Толстого. Вольный перевод сказки Карло Коллоди, сделанный графом в 1933 году. В 1960 по нему сняли мюзикл, где роль Карабаса Барабаса сыграл Георгий де Мильё.

[9] – Владимир Николаевич Яниш – один из первых русских летчиков. Дальний родственник столбовых дворян Гальских. Погиб в 1912 году под Севастополем.