Сыскарь с того света. Книга III

Глава 1

Звонили отовсюду. Первым ударил Спас на Сенной: басовито, вальяжно, так что в буфете тоненько отозвались рюмки. Следом подхватили другие, ближние и дальние, и скоро над крышами загудело на все лады. Где густо, где звонко, а где совсем издалека. Двор у меня колодцем, как и прочие на Казначейской, и звон сваливался туда сверху, со всех сторон разом, бился о стены и никак не мог выбраться обратно.

Лушка стояла у окна. Сама же его и открыла вот только что — душно, мол, дышать нечем, хоть день и был не из жарких — и теперь возилась с занавесками. Одну расправила, другую, наоборот, подвязала — пальцы работали сами.

А глядела Лушка на меня. Искоса, через плечо, и тут же отворачивалась, если я поднимал голову. Тут и слепой, и совсем бестолковый сообразит, что к чему: вечер праздничный, Успение, окно нараспашку, а за ним колокола радуются. Громко, на весь город, как им в такой день и положено.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Хорошо звонят, — сказал я. — Душевно. Сходил бы поближе послушать, да лень.

Лушка обернулась и тут же сделала вид, что ей позарез надо стряхнуть что-то с подоконника.

— Чего смешного-то? — буркнула она.

— Да ничего. — Я развел руками. — Только не упырь я, Лукерья Павловна. Хоть до утра звони.

— Да кто ж тебя знает?

Лушка дернула занавеску так, что на карнизе звякнули кольца. Обиделась. Не всерьез, конечно, но видно, что нарочно готовила фокус — а получилось без толку.

Зачем — непонятно, вроде бы давно разобрались. Еще в ту ночь, в трактире у Михаила Иваныча, Лушка сидела, приложив пальцы мне к запястью, и жилка билась как надо.

Сердце, выходит, на месте — да и где ж ему еще быть? Дышу, солнца не боюсь, в храм хоть и нечасто, но заглядываю. Аппетит разве что другой, не тот, что прежде, однако на кровушку что человеческую, что звериную еще не тянуло ни разу. Пусть Штиглиц с Елизаветой Генриховной попивают. Хоть из бокалов, хоть из горла — в любом смысле — а мне бы лучше щей или каши с мясом.

Забыть я, понятное дело, не забыл, однако сверх меры не тревожился. А Лушка все вспоминала, как я ее через старицу к Яге на руках нес и не поморщился. Живому в мертвую воду ходить не положено — так тогда и сказала, в трактире.

Значит, и барон не соврал… Я Лушке говорить не стал, чтобы совсем уж не печалилась, однако ей и без того хватило. Оттого, видимо, и соображали мы уже месяц без малого, что я теперь такое.

И сообразить пока не могли.

Колокола тем временем понемногу стихали, причем не разом, а по одному: сперва замолчали ближние, потом дальние. Только где-то далеко за Фонтанкой все бил и бил одинокий упрямец — но потом и он смолк, и Лушка отпустила наконец занавеску, вздохнув.

А за ней вздохнул и Тойво. Устроился он на своем обычном месте, на диване, который с весны продавил до самого пола. Так что колени у него теперь торчали чуть ли не выше подбородка. До того совсем тихо сидел, а теперь заворочался. Тоже переживал по-своему, видимо, однако говорить не спешил.

Да и чего тут скажешь, если подумать? Такой уж я теперь: Петр Булатов, единственный в своем роде. Не живой и не покойник, не особый гражданин, однако и к человеческому роду, выходит, теперь отношусь разве что наполовину.

Я нашарил на буфете спички, снял с лампы стекло и чиркнул. Фитиль занялся не сразу, сперва плюнул дымом, но я подкрутил колесико, и огонек выровнялся, встав ровным желтым язычком. Стекло вернулось на место, и по комнате разлился теплый свет, от которого Лушкина рыжая грива сама будто превратилась в огонь.

А окно у нее за спиной наоборот — тут же почернело, и только над крышей напротив чуть светилось. Из-за конька как раз выбирался краешек луны. С кусок пирога, не больше, но и по нему было ясно, что она нынче полная. Белая, здоровенная — вот-вот на небо выкатится.

— А это… — Лушка кивнула в сторону окна. — Она — как?

Я прислушался к себе. Не в первый раз уже, но для порядку — честно прислушался: не тянет ли куда, не чешутся ли зубы, не хочется ли, прости господи, завыть на всю Спасскую часть.

— Никак, — сказал я. — Красивая. Прямо как ты, Лукерья Павловна.

Лушка хмыкнула, отошла к стулу, где лежал ее узелок, и долго в нем рылась. Вернулась с крестиком: серебряным, натертым до блеска, на суровой нитке.

— У старухи на Сенной обменяла, — пояснила она. — Намоленный. Сам отец Иоанн в Кронштадте освящал, хозяйка божилась, что из рук в руки. Нагнись-ка, благородие.

Я сунул руку за ворот и вытянул свой: тоже серебряный, но побольше, на цепочке и потемневший от времени. Сам про него и не вспомнил даже, а он ведь всегда при мне был: и в Петербурге, и в Закаспии… И на Сенатской, когда мне едва кишки не выпустили.

К его высокородию в апартаменты тоже с ним отвезли. И я теперь только сообразил, что первым делом тогда, небось, смотрели, не случится ли чего с кожей под серебром.

Видимо, не случилось.

— С малолетства ношу, сударыня, — сказал я. — Так что зря стараетесь.

Тут Лушке крыть было нечем.

— Да проверяла я уже, знаю, — Она поджала губы и убрала крестик обратно. — Волколак бы в мертвую воду ни в жизнь не полез… Но мало ли. Попробуй пойми, что ты за чудо такое.

— Вот именно, что попробуй, — вздохнул я, облокотившись на стол. — Даже в Конторе не разобрались. А ты хочешь.

— А я хочу, да! — Лушка вскинула подбородок. — Надо ж знать, с кем я в Купальскую ночь через костер сигала.

Со стороны дивана хрюкнуло — негромко, но я все же услышал и обернулся. Тойво сидел, прикрыв рот ладонью размером с лопату. Плечи дергались, а диван под ним жалобно поскрипывал в такт.

— А ну цыц! — проворчал я. — Весело ему, понимаешь ли…

Тойво тут же затих. Пошарил рядом с собой и нащупал газету, в которой притащил мясной пирог с Сенной. Пирог мы давно съели, а лист так и остался лежать на диване. Посередине темнело масляное пятно, а над ним шли крупные буквы: «Волшебные куклы маэстро Манджафоко». Тойво развернул бумагу во всю ширь и закрылся от меня, как щитом.

— Чего спрятался? — спросил я. — Ты вверх ногами держишь, балбес.

За газетой обиженно засопели, и лист поднялся еще выше, до самой макушки.

Грамоте Тойво так толком и не выучился, хоть я и пытался мучить его азбукой. Соображал пейкко как надо, иному писарю с Гороховой фору даст, а вот с буквами так и не подружился — всякий раз жаловался, что больно мелкие. Водил по строчке пальцем толщиной с сардельку, шевелил губами, однако закорючки от него, видимо, нарочно расползались, как тараканы от лампы.

Лушка не выдержала и прыснула. Потом подошла и запустила мне пятерню в волосы. То ли извинялась за суету, то ли просто так — дурачилась. Впрочем, недолго: не успел я улыбнуться в ответ — тут же отступила и нахмурилась.

— Значит, не вампир, не волколак… — Она загнула два пальца, оглядела их и с сомнением загнула третий. — Ну, не домовой точно. Здоровый больно.

В дверь стукнули. Деликатно, костяшкой, один раз — не иначе местный хранитель почуял, что его вспоминают.

— Заходи, Егор Степаныч, — позвал я, разворачиваясь на стуле.

Дверь приотворилась, и в комнату боком протиснулась невысокая фигурка с подносом в руках, на котором под вышитым полотенцем что-то аппетитно горбилось. Пахнуло печеным тестом, капустой, топленым маслом, и мне сразу подумалось, что один здоровенный пирог на троих — это и не ужин вовсе, а так, одно название.

Степаныч ни слова не сказал. Поставил поднос на стол, сдернул полотенце и покосился на Лушку. Без злобы, однако с осторожностью все-таки. Ведьму он, понятное дело, учуял еще с лестницы.

А может, просто ворчал про себя — дескать, не положено так. Девица, вечером, на квартире у холостого титулярного советника. Заявилась в экипаже с Тойво — считай, что одна, без родни, без провожатого. Чаи пьет. Про большие непотребства Степаныч, пожалуй, и не подумал даже, только и таких домовому хватало.

Он, хоть и не человек, был старых правил.

Лушка, однако, мешкать и тушеваться не стала. Улыбнулась, подошла к Степанычу, наклонилась и шепнула что-то на ухо, а рукой между делом сунула ему что-то в ладонь. Что именно, я не разглядел, хоть и нарочно высматривал.

А вот домовой сразу сообразил, как только глянул себе в горсть — и в один момент расцвел. Борода его дрогнула, а губы разошлись в улыбке, от которой лицо разом помолодело лет этак на сто. Ладонь нырнула в карман фартука, потом прихлопнула сверху, проверяя подарок.

И вся строгость, надо думать, тут же и закончилась.

— Да ты садись с нами, Егор Степаныч, — сказал я. — Чайку попьем.

Степаныч помялся, но отказываться не стал. Кивнул Тойво, сел на краешек стула — прямо как в тот раз, когда пришел ко мне знакомиться по новой — и замер, сведя колени. Будто или стеснялся, или почему-то рассудил, что ему с целым титулярным советником за одним столом находиться и вовсе не по чину.

Я налил ему из чайника. Степаныч не сразу, но все же взял кружку. Подул, попробовал и вдруг замер. Нос у него сморщился, как от уксуса, а борода поехала набок. Второй раз домовой отхлебнул уже осторожнее. И без всякого удовольствия — сразу понятно, что из одной только вежливости, лишь бы не обидеть.

— Ты чего, — Я посмотрел на чайник, потом на Лушку, — на святой воде заварила?

— Ну… на всякий случай, — ответила та, заливаясь краской.

Вот ведь лиса! А я пью и не замечаю. Вода и вода, разве что заварки маловато в кружке — видать, нарочно, чтобы мне уж точно святости хватило.

— А ты как думаешь, Егор Степаныч, — Я повернулся к домовому, — я теперь из особых? Или человеческого роду?

Скрываться от него все равно без толку — сразу же, еще весной почуял, что от Полоцкого я уже вернулся другим. Вот только объяснять не спешил, да и нечего, видать, было — поэтому только хмурился, стоило мне завести разговор.

Вот и сейчас…

— Сам не пойму, ваше благородие.

Степаныч отставил чашку. Посмотрел на меня исподлобья, а потом вдруг поднялся. С такой поспешностью, будто вспомнил, что у него в дворницкой самовар вовсю кипит.

— Пойду я, что ли. — Он попятился к двери, кланяясь на ходу — сначала мне, потом Лушке, а под конец даже и Тойво. — Ворота пора запирать, потом еще двор мести… Сами понимаете.

Я еще как понимал — особенно про двор, который Степаныч по своему обыкновению выскоблил еще до темноты… Ну не хочет говорить — разве ж заставишь?

— Ладно, благородие, — Лушка проводила домового взглядом и махнула рукой. — Раз крест тебе не страшен, давай-ка по-другому попробуем. Чему ты такому особенному научился с весны?

— Да ничему толком. — Я пожал плечами. — В темноте вижу получше прочих. Не как кошка, понятно, но фонарь мне теперь вроде как без надобности.

Лушка кивнула, будто записывала себе в уме.

— Еще?

— Не пьянею. Ну, почти. — Я поскреб подбородок. — Водку и брать перестал, считай. Жалко продукт переводить: пьешь, пьешь, а толку чуть — только в голове шумит, а радости никакой.

— Ну, это я видала. У водяного на свадьбе. Черти уже все под лавки попадали, а тебе хоть бы что — сидишь себе и сидишь. Самого Михал Иваныча уходил до полусмерти, он на моей памяти так ни разу не набирался… Еще?

Про мертвую воду Лушка даже спрашивать не стала — видимо, вспоминать о походе на кладбище к Яге ей хотелось не больше моего.

— Чую, когда врут. В затылке скребет. — Я подумал и махнул рукой. — Хотя это еще с полиции, пожалуй. Там без этого никак.

Договорив, я потянулся к подносу, и пальцы нащупали только крошки да капустный лист. От здоровенного пирога, который полагалось делить на всех, не осталось ничего. Когда я его успел — ума не приложу.

Вроде только краешек отломил, пока Степаныч с чаем мучился.

— Ну и ем… — Я на всякий случай еще раз оглядел пустой поднос. — За троих, выходит.

Тойво на диване тяжело вздохнул. Пирога ему, видать, тоже хотелось.

— И сила какая-никакая имеется, — закончил я.

— Вот! — Лушка подняла палец. — Ее давай-ка и проверим.

Она снова полезла в узелок. На этот раз внутри что-то глухо брякнуло, и я сообразил, отчего узелок с самого начала так оттягивал ей руку. На стол легла подкова. Самая обычная на вид, только старая, вся черная и со здоровенными дырками — видимо, не раз побывала на лошадином копыте, и даже не десять.

— Согнуть сумеешь?

Я взвесил подкову на ладони. Холодная. Будто не из узелка вытащили, а только-только с мороза взяли… Хотя откуда на Успение мороз? Не обычная, выходит, вещь, а особенная, с подвохом.

А ну-ка… Я взялся за концы и нажал.

Поначалу ничего не случилось. Я сдавил сильнее. Стул подо мной скрипнул, в висках застучало, жилы на запястьях вздулись веревками, однако железо держалось. Поддалось только через полминуты, когда уже в плечах хрустело — и то нехотя, самую малость. Концы подковы сошлись, может, на палец, не больше.

— Крепкая, — сказал я и обернулся к Тойво. — Давай-ка ты попробуй.

Тот поймал подкову, даже не привстав с дивана. Повертел, глянул на Лушку, будто спрашивая разрешения, а потом стиснул — так же, как ловил, одной рукой, без всякой натуги.

Что-то жалобно звякнуло, и огромные пальцы разжались. На ладони лежали две половинки, поблескивая на изломе серым железом.

— Я не нарочно, — Тойво неуклюже попытался соединить куски подковы. — Она сама!

— Ты чем его кормишь, благородие? — Лушка приподняла тонкую бровь. — Железо заговоренное, его лет сто назад ковали. Простой человек такую подкову бы даже согнуть не смог.

— Ну, значит, и я не простой. — Я посмотрел на свои ладони с красными полосами. — Хотя оно вроде и так понятно.

Лушка не ответила, и на мгновение в комнате воцарилась тишина, в которой раздавалось только негромкое позвякивание. Тойво все вертел половинки подковы, прикладывая излом к излому, будто железо могло срастись само, если подержать подольше.

А потом на лестнице зазвучали шаги.

Под моими ботинками ступеньки обычно молчат — видимо, уже привыкли. Под Тойво стонут все до единой, под Лушкой постукивают весело и часто. А тут поднимались медленно. Шаг, другой, потом остановка.

— Со всенощной идут, не иначе, — сказала Лушка, прислушиваясь.

— С нее самой. По мою душу. Если таковая еще имеется.

— Кто? — Лушка глянула на дверь, потом на меня. — Сергей Иванович?

Я не ответил. Слушать мне было незачем — и так знал, кто там остановился. Передохнуть на площадке, взявшись за перила маленькой сухой рукой, и шептать себе под нос, что лестницы нынче строят нехристи.

Знал так же верно, как Степаныч знает, кто из жильцов вернулся домой за полночь, даже не выглядывая из дворницкой.

Шаги одолели последний пролет и остановились у самой двери.

— Да лучше бы он, Лукерья Павловна. — Я со вздохом поднялся со стула. — Бабушка в гости пожаловала.