Сыскарь с того света. Книга II

Глава 1

— Да не вертись ты! Уже вон какой вырос, тридцать лет скоро, а все туда же.

Что может быть страшнее свадьбы? Разве что своя собственная — но от этого пока бог миловал.

На чужую, впрочем, пойти придется. Будь ты хоть трижды чиновником государевой Канцелярии и даже спасителем города, но когда ее благородие Наталья Георгиевна Булатова говорит, что непременно следует почтить ее давнюю подругу и показаться людям, возражать без толку. Я испробовал, пожалуй, все мыслимые отговорки. Разве что больным сказаться не рискнул — иначе вышло бы еще хуже.

Бабушка есть бабушка.

Так что я стоял смирно, как на параде, пока она поправляла мне воротник и оттирала с локтя видимое только ей пятнышко.

— Нет, ну хорош, хорош! — Бабушка отступила на шаг и сложила руки перед собой. — Вот бы мать посмотрела.

Мать бы посмотрела — и первым делом спросила, почему драгоценное чадо не ест, хоть для своего роста сложения я был нисколько не изящного. Женщинам, впрочем, все свойственно видеть иначе, так что и бабушка про еду уже спросила.

Трижды.

Я глянул в зеркало. В нем отражалась старушка — маленькая, сухонькая, в выходном платье и кружевной наколке поверх седых волос — и молодой человек. Аккуратно причесанный и до забавного серьезный, в темно-синем кителе с петлицами титулярного советника и Георгием на груди. Его при мундире положено носить всегда — хоть на службу, хоть на парад, хоть на свадьбу к чужой дальней родне.

Выглядел молодой человек вполне прилично. Даже слишком прилично — не привыкнуть. Отражение смотрело на меня ровно и спокойно. Разве что чуть внимательнее, чем обычно, но к таким странностям я, пожалуй, уже успел привыкнуть.

— Это что ж у тебя за новая служба такая, Петруша? И раньше не заглядывал, а теперь совсем пропал.

Бабушка пригляделась к мундиру. Потом коснулась кончиками пальцев малиновых петлиц на вороте, нахмурилась — и, видимо, так и не сумела сообразить, к какому же ведомству все это относится.

— Ты при градоначальнике теперь, что ли?

— При Канцелярии, бабушка.

— Канцелярия — это хорошо, это не шутки. Там люди приличные, не то что в полиции твоей. Теперь хоть не придется за всякой нечистью по чердакам и подвалам лазать.

— Это как сказать… — усмехнулся я себе под нос. — Ладно, пойдем уже. Экипаж ждет.

Дверь закрылась, замок щелкнул, и ступеньки заскрипели под ногами. Каждая на свой лад, но как-то знакомо, привычно, хоть я и не заглядывал к бабушке на Выборгскую сторону чуть ли не с самой зимы.

Коляска стояла прямо у крыльца, а при ней — Тойво. Точнее, при лошади — как обычно скармливал что-то с ладони. По случаю выхода в свет мы добыли ему вместо армяка поддевку, которую пришлось сшить из двух обычных, фуражку и новые скрипучие сапоги. Выглядело он все небогато, однако, пожалуй, вполне прилично.

И все же бабушка чуть придержала шаг, а потом и вовсе вцепилась в мою руку. Испугалась, ясное дело — как и все поначалу.

Рост под три аршина, ручищи как бревна, а кожа — серая, шершавая, будто не кожа вовсе, а камень. Издали можно принять за грязь или загар. Да и вблизи, пожалуй, тоже, если не приглядываться, но потом все равно сообразишь.

— Это человек твой, Петруша? И лицо-то какое… Чухонец, что ли?

— Чухонец. Тойво зовут.

— Той… Тотошка, значит, — кивнула бабушка. И, набравшись смелости, спустилась на ступеньку. — Тотошка, руку подай.

Тойво на чужие приказы обычно не отзывался — молча смотрел мимо и делал вид, что не расслышал. Но тут вдруг шагнул к крыльцу сразу, без заминки. Только не подал ладонь, а осторожно взял бабушку под руки, поднял и, развернувшись, усадил ее в коляску прямо через борт.

Случилось это так быстро, что она на мгновение потеряла дар речи. Но когда Тойво уже полез на козлы, снова заговорила — впятеро тише прежнего, почти шепотом.

— Ох ты… Ну и здоровый. Откуда ж такого взял? — Бабушка нахмурилась было, но тут же добавила: — Глаза-то добрые, однако.

— Он мне не слуга, а… ну, вроде помощника. — Я забрался в коляску следом. — И за лошадью смотрит.

— Сивка, — отозвался Тойво. — Хороший.

Конь нам достался с норовом — чужих к себе не подпускал и при случае мог куснуть. Зато силы и выносливости был необыкновенной, и нас двоих вместе с казенной коляской нес так, что фуражку сдувало. Даже без кнута — на моей памяти Тойво за него не взялся ни разу.

Обычному титулярному советнику собственный выезд по чину не полагался, но то ли в Конторе расклады были другие, то ли Полоцкий распорядился — я спрашивать не стал.

Тойво дождался, пока мы устроимся, и тронул. Ехали не быстро — Тойво Сивку не гнал, да и торопиться было некуда. Утро еще, хоть и не раннее, а венчание начнут, пожалуй, ближе к полудню, после литургии. Так что я развалился на сиденье и просто глазел на проплывающую мимо панораму.

Выборгская сторона — не Невский. Сначала по бокам тащились заборы из кирпича и фабричные трубы, потом слева показалась река. Большая Невка — без гранита, с деревянными причалами и баржами у берега. Дальше дома пошли пореже, пониже, замелькали палисадники и огороды. Мостовая кончилась, под колесами зашуршал щебень, а вдоль обочины потянулись мостки из досок. Не деревня еще, но уже и не город, а так — ни то ни се.

Бабушка молчала — видимо, до сих пор привыкала к странному великану на козлах. И сидеть бы мне тоже тихо и без разговоров, но черт — не иначе тот самый, которого я в апреле обыграл в карты — дернул спросить.

— А кто хоть женится, бабушка?

— Племянник Елизаветы Генриховны, Митька. Ну, то есть Дмитрий Аркадьевич. Давно уже ему пора. Не служит нигде, почитай с самой турецкой кампании. Так пусть хоть детьми займется, а то одно на уме — ружье с собаками да мамзели с шампанским.

Мамзели, шампанское… Прекрасная, если разобраться, жизнь. Уж точно не хуже, чем болтаться по городу в поиске нераскаявшихся граждан, из которых как бы не каждый норовит отгрызть тебе ногу или руку. Будь у меня средства — сам, пожалуй, пожил бы без службы годик-другой.

Бабушке я об этом, впрочем, сообщать не стал — себе дороже.

— Он и невесту-то нашел не пойми какую, — продолжала она между тем. — Лицом хорошенькая, только не говорит. Слова от нее не слышали — немая. Из простых — то ли мещанка, то ли еще кто. И вида болезненного! Бледная, худая вся — в чем душа держится. Но уж лучшая такая, чем…

Бабушка не договорила — махнула рукой и поджала губы. Жест, надо думать, означал следующее: жених мог бы подыскать себе партию и получше. Но раз уж бог послал немую — надо брать, потому как иначе почтенный Дмитрий Аркадьевич продолжит и дальше жить в свое удовольствие.

Чего допускать, конечно же, было никак нельзя.

Впереди за низкой каменной оградой показалось кладбище. Сначала кресты, потом верхушки могильных плит, а уже за ними, чуть в глубине — то ли желтая, то ли бежевая ротонда с колоннадой. Благовещенская церковь, единственная на всю округу.

И весьма странного, надо сказать, вида: будто и не церковь вовсе, а чья-то загородная затея — только кресты на крыше выдавали. Даже колокольни не имелось. Колокола, как я потом разглядел, висели наверху, прямо между белых колонн.

На утоптанной площадке перед оградой стояли коляски и пара экипажей побогаче, а чуть дальше, к воротам, уже толпился народ — не густо, но и не пусто. Тойво придержал Сивку, свернул к обочине, а бабушка чуть привстала, щурясь — и тут же подобралась, поправила наколку.

— Вот и Елизавета Генриховна. Уже приехали.

Здоровенная черная карета стояла чуть в стороне от ворот, но почти у самой ограды. Богатая, на рессорах, не то что моя повозка. И тяжеленная — колеса вдавились в грунт на добрый вершок.

Лакей в ливрее уже распахнул дверцу, откинул ступеньку, и из кареты выбиралась пожилая дама в темном выходном платье. Неторопливо и с достоинством — как и положено знатной госпоже И не успела она ступить на землю, как второй лакей раскрыл над ней громадный черный зонт — хоть на небе не было ни намека на дождь, а блеклое солнце пряталось за верхушками деревьев.

— Вот ведь Елизавета Генриховна — ровесница мне, а будто годы не берут. — Бабушка оперлась на мою руку и спустилась из коляски. — Все такая же.

Я пригляделся. Ровесница бабушки — это семь десятков, а то и побольше, однако дама у кареты выглядела едва на шестьдесят. Держалась прямо, двигалась уверенно. Лицо моложавое, ухоженное, почти без морщин — да и те будто для приличия, чтобы уж совсем не расстраивать прочих старушек.

Раньше я бы, пожалуй, просто позавидовал чужому здоровью. А теперь знал, куда смотреть.

Зонт в пасмурный день. Лакеи, которые явно боятся не взбучки от строгой хозяйки, а чего-то такого, о чем стараются не думать. Глаза моргают впятеро реже, чем у прочих, корсет не шевелится, кружево на воротнике висит неподвижно. Живой человек так не умеет, даже если очень захочет.

Елизавета Генриховна стояла, улыбалась, оглядывала гостей — и не дышала.

Ну вот и познакомились. Я на мгновение даже нахмурился было, но тут же одернул себя и перестал глазеть. Подумаешь, вампирша… Они, хоть и пьют кровь, однако в целом ведут себя куда приличнее прочих нелюдей. Да и людей, если разобраться, тоже.

Эта вот пожаловала поздравить племянника с невестой. Ничего такого.

Бабушка устремилась к карете быстрым мелким шагом. Я за ней. Елизавета Генриховна увидела нас издалека и раскинула руки.

— Наталья Георгиевна! Голубушка!

Далее начались поцелуи, охи, «как давно не виделись», «да вы все молодеете» — и прочее, что полагается двум почтенным дамам, которые не встречались бог знает сколько. Елизавета Генриховна играла свою роль безупречно — ласковая, радушная, чуть утомленная годами. Старая барыня, каких в Петербурге и в уезде сотни. Только зонт над ней не шевелился, потому что лакей, который его держал, стоял как вкопанный и, кажется, сам старался не дышать.

Вдоволь наобнимавшись с бабушкой, Елизавета Генриховна перевела взгляд на меня. Осмотрела с ног до головы, будто оценивая, и на мундире задержалась — впрочем, лишь на мгновение.

— Наталья Георгиевна, это ведь Петенька, внук ваш? А до чего возмужал… Так бы и съела — какой красавчик!

Я изобразил учтивый поклон, но украдкой поморщился. Старая карга отлично знала, что и зачем говорит — конторские петлицы в Петербурге различил бы даже самый дремучий леший.

Когда наверху первый раз ударил колокол, гости тут и притихли и потянулись к воротам. А Елизавета Генриховна даже не сдвинулась с места.

— Я, с вашего позволения, тут останусь. Годы не те — всю службу стоять да ладаном дышать.

Я усмехнулся, и она подмигнула — быстро, так, чтобы больше никто не увидел.

По обе стороны дорожки стояли кресты и надгробия, кое-где из травы проступали края старых плит. Кладбище при церкви было небольшое, но ухоженное — оградки крашены, на некоторых могилах свежие цветы.

Освященная земля.

В последний раз я был в церкви еще перед Пасхой — с бабушкой, как всегда. До того, как волколак едва не выпотрошил меня на Сенатской, а после как-то не случалось. А может, сам нарочно не хотел… проверять.

Я ступил за ограду — и замер. Ждал чего-то. Толчка, укола или еще какой неприятности — вроде той, что вполне благоразумно опасалась Елизавета Генриховна. Раз уж я теперь и сам, строго говоря, не вполне…

Но ничего не произошло. На мгновение показалось разве что, будто кто-то взглянул на меня издалека — и махнул рукой, пропуская.

Я выдохнул. Негромко, чтобы бабушка не услышала. Особо верующим никогда не был, однако на душе сразу полегчало, чего уж там.

— Едут! — крикнул кто-то за оградой. — Молодые едут!

К воротам подкатило ландо, запряженное парой гнедых. Не четверка, но лошади крепкие, каждая не хуже нашего Сивки. И цены явно немалой — видно было, что на выезд хозяин не поскупился, подготовил все в лучшем виде. Кучер осадил, спрыгнул чуть ли не на ходу — и открыл господам дверцу.

Первым спустился жених. Я оглядел его, по привычке отмечая черты, как на службе. Дмитрий Аркадьевич Рагозин оказался весьма крупным мужчиной — выше меня на полголовы, грузным и широким в плечах. Лет тридцати с небольшим, с усами и темными кудрями с ранней проседью.

Лицо еще красивое, пожалуй, но оплывшее — годы беззаботной жизни не прошли для Рагозина бесследно. Его благородие изрядно напоминал отставного гусара, а может им и был, если уж успел повоевать в турецкую кампанию. Но со службы ушел рано — значит, или ротмистром, или вовсе в младших чинах.

За ним из ландо показалась невеста — и я на мгновение замер.

Маленькая, тонкая, с черными волосами и огромными глазищами на бледном лице. Все вокруг — за исключением разве что Елизаветы Генриховны — за весну уже успели загореть, однако у невесты кожа осталась почти прозрачной. До такой степени, что я даже от порога церкви разглядел голубую жилку на виске.

Красивая. Не просто хорошенькая, как сказала бабушка, а из тех, на кого оглядываются на улице — только красота эта была какая-то измученная. Будто выцветшая, с тенями под глазами и с тем выражением лица, которое бывает у людей, не спавших вторую ночь. Невеста вцепилась в локоть Рагозина, едва ступив на землю — словно боялась упасть.

А он на нее даже не смотрел — зато с гостями уже здоровался во весь голос, успевая на ходу пожимать руки господам и отвешивать дамам комплименты, за которые в любой другой день, пожалуй, рисковал бы получить сразу с дюжину вызовов на дуэль от разгневанных братьев и супругов. И близость церкви его, похоже, нисколько не смущала.

Мезальянс — слово всплыло само.

И не только по положению или возрасту. Жених с невестой выглядели так, будто стояли рядом исключительно оттого, что Всевышний то ли не досмотрел, то ли решил развлечься со скуки, состряпав столь необычную пару.

И я, пожалуй, заподозрил бы, что бедняжку выдают замуж силой — вот только смотрела она на Рагозина снизу вверх, не отрываясь. И не так, как смотрят на человека, за которого выходят по расчету или от безысходности. В этом взгляде было что-то тихое, упрямое и почти отчаянное.

Видимо, то самое чувство, которое принято называть словом любовь.

Они двинулись к церкви. Рагозин шел уверенно, будто броненосный крейсер, а невеста семенила рядом, на каждый его шаг делая по четыре. Гости потянулись следом. Из открытых дверей доносилось пение — хор уже начал, негромко, на два голоса.

Не дойдя до паперти десяток шагов, невеста вздрогнула — я заметил, хоть и шел заметно позади. Дернулась, будто ее окликнули, и на мгновение остановилась. Рагозин не заметил, потянул за собой, и она пошла дальше, но теперь уже иначе — еще тяжелее и медленнее, с каждым шагом все заметнее повисая на его локте.

Народ вокруг зашептался.

— Ей, никак, худо. — Бабушка тронула меня за рукав и проговорила, почти не разжимая губ. — На сносях бедная, точно тебе говорю. Иначе кто ж даст в Петров пост венчаться?

Я молча кивнул. И про себя помянул нехорошим словом жениха, которому не хватило ума перенести свадьбу. Не знаю, видел он или нет, но невеста едва держалась на ногах. Цеплялась за него, вздрагивала каждый раз, когда наверху били колокола.

А потом вдруг замерла на самом пороге — и упала. Не споткнулась, не оступилась — просто медленно осела, будто из нее разом вынули все кости. Рагозин не успел подхватить, только дернулся, и она соскользнула с его руки на каменные ступени. Тихо, без крика, и платье разметалось по паперти белым пятном.

Народ ахнул. Кто-то из женщин вскрикнул, кто-то уже спешил на помощь. А Рагозин так и стоял над невестой. Растерянный, большой и совершенно беспомощный — видимо, никак не мог сообразить, то ли поднимать, то ли не трогать, то ли еще чего.

— Доктора! — закричал старичок с козлиной бородкой, пробираясь мимо и задев меня плечом. — Есть тут доктор?

Я тоже шагнул вперед — и остановился.

Что-то заставило меня оглянуться. Не звук, не движение — а то самое чутье, которое порой стоит второй пары глаз на затылке. Я повернулся и посмотрел через двор назад, мимо крестов и надгробий.

Елизавета Генриховна стояла прямо за воротами — у самой невидимой линии, отделявшей улицу от кладбища у церкви. И смотрела почему-то не на толпу вокруг невесты, а выше — туда, где между колонн наверху еще гремели колокола. Внимательно, чуть нахмурив брови — будто пыталась сложить что-то в уме, и никак не могла. На бледном лице старой вампирши застыло недовольство, изрядно разбавленное тревогой.

Вот только удивленной она не выглядела нисколько.

Глава 2

— И на основании этого, Сергей Иванович, возьмусь утверждать — дело окончено.

Я протянул папку через стол. Как бы не неделя возни — и все уместилось в шесть листов казенного формата. Черт, обобравший купца Салтыкова на Литейном, задал нам работы изрядно: уходил дворами, сиганул через крышу, а потом засел на поленнице и брыкался копытами — снимал Тойво, за шкирку.

Но поймать — полдела. Куда сложнее оказалось растолковать самому пострадавшему, что никакой нечистой силы в природе не существует, а рога под картузом ему привиделись с перепою. Купец Салтыков был в вере крепок, обстоятелен и употреблял разве что по самым большим праздникам — что осложняло дело самым решительным образом.

— Ну, вроде и правда окончено.

Полоцкий взял папку, пролистал не читая — и закрыл.

За стеклом стояли белые сумерки: петербургское безвременье, в котором попробуй разбери, что там сейчас - то ли рассвет, то ли вечер. В середине июня ночи в столице не бывает. Фонари горели вдоль Фонтанки, но скорее по обязанности — небо и само справлялось.

Часы на стене, впрочем, не врали. Десять вечера. Засиделись — хотя когда бывало иначе? Такая уж у нас служба.

Кабинет к этому времени обычно обретал особый вид — не присутственного места, а скорее берлоги. Стопки бумаг на столе множились быстрее, чем убывали, однако к ночи их теснили чашки с остатками чая, которые Тришка постоянно забывал убрать, и тарелки с пересохшей сдобой. А сам Полоцкий без спешки перемещался из-за стола на диван, и там уже располагался работать дальше. А может, даже оставался спать - я до такого часа обычно все же не задерживался.

— Тогда свободен, Петр Алексеевич. Ступай домой. Отоспись как следует. Завтра...

Договорить его высокородие не успел - из коридора донесся хорошо знакомый шум: топот босых ног — крохотных, каждая с мою ладонь. Потом дверь распахнулась, и в кабинет влетел всклокоченный Тришка. Перемахнул порог, метнулся через кабинет уже на четвереньках - видимо, чтобы разбежаться получше - и сиганул на стол. Запрыгнул прямо на бумаги, разметав верхнюю стопку, и протянул Полоцкому записку.

— Велено передать!

Морда у шиша была, надо сказать, изрядно перепуганная. Уж не знаю, кто отправил его с посланием, но распереживался Тришка настолько, что даже забыл попросить копеечку - а такое на моей памяти случилось от силы дважды. Он покосился на меня одним глазом, переступил лапами по рассыпавшимся бумагам и замер, будто ожидая чего-то.

— Интересное дело. — Полоцкий пробежался по записке глазами, сложил и убрал в карман. — Александр Людвигович к нам пожаловал

— Тот самый, — поморщился я, — который вампир?

— Тот самый. Тебя желает видеть.

— Меня?..

Я перебрал в голове все, что так или иначе связывало нас с почившим… ну, то есть, не в полной мере почившим бароном Штиглицем. И выходило негусто: в последний раз мы с ним виделись - если так вообще можно сказать - на складе за Обводным, куда его благородие неожиданно, но весьма кстати явился, как раз когда нами собралась позавтракать стая волколаков. И с тех пор поводов не находилось.

О чем я, пожалуй, не жалел нисколько.

- С чего бы? - Я нахмурился и на всякий случай взглянул на Тришку, который уже успел перескочить со стола на диван, сбросив на пол с десяток листов. - Но раз уж желает... Велите пригласить?

— Скажешь тоже — вампира в Контору пригласить. — Полоцкий хмыкнул и покачал головой. — Ты «Наставление» вообще читал?

Книжицу в черном коленкоровом переплете я не забыл бы теперь даже при желании - после того, как имел глупость утащить ее домой, чтобы полистать ночью перед аттестацией. Нагоняй от архивного отдела вышел такой, что чуть на Гороховую обратно не списали за разгильдяйство. Абдулла Рашидович — тот самый, в тюбетейке, который проходил сквозь стены - метал молнии глазами в самом что ни на есть буквальном смысле.

С тех пор я садился за учебу только в замке - но запомнил крепко.

— Так точно - читал, Сергей Иванович. - Я приложил два пальца к виску. - Статья двадцатая, об особых гражданах высшего разряда. Вампир не может без приглашения войти в жилой дом или присутственное место, а также...

— Вот именно. Так что давай, Петр Алексеевич, собирайся. Сами спустимся, поприветствуем его превосходительство. — Полоцкий поднялся из-за стола и, подумав, добавил: — Точнее, ты поприветствуешь. А в сторонке постою. На всякий случай.

И что-то это “на всякий случай” мне совсем не понравилось. Как и сама перспектива выйти на улицу к старику, рядом с которым разве что вода в лужах не мерзнет. Но ничего не поделаешь: если уж барон явился лично к порогу, через который не может переступить, значит, дело серьезное.

Главное - чтобы не как в прошлый раз.

Спускались мы уже без разговоров. Полоцкий шагал быстро, да и я не отставал. Спрашивать, что за дело у барона, было, пожалуй, и незачем: сам расскажет - не просто же так пожаловал на ночь глядя.

Внутренний двор в этот час пустовал — ни юнкеров из Николаевского, ни канцеляристов, ни даже света в окнах уже не осталось. Полоцкий свернул с крыльца налево, но потом, будто опомнившись, сбавил шаг, кивнул и остановился, упершись тростью в мостовую. И хоть явно не хотелось ему отпускать меня наружу, к воротам я шел уже один.

Фонари на Замковой горели — все до единого. Но как-то тускло, будто через туман, хотя никакого тумана не было. Каждый круг света чуть отодвинулся от соседнего, и промежутки полумрака белой ночи теперь почему-то казались вдвое шире, чем им полагалось.

Когда я шагнул к воротам, оттуда навстречу потянуло сквозняком, как из погреба. Не холодом, нет - но кожу на руках тут же чуть прихватило, хотя вечер стоял теплый. В прошлый свой визит замок барон появился из ночной темноты, однако на этот раз то ли белая ночь не желала его прятать, то ли вампир сам решил обойтись без ненужных фокусов.

И просто стоял за воротами. Не в проеме даже, а как бы чуть в стороне. Один, без свиты, без экипажа. Видимо, прогулялся до замка пешком… или прилетел, обратившись летучей мышью размером с теленка - если составители “Наставления” не наврали, старшие вампиры умели и не такое.

А Штиглиц был именно из них - в этом сомневаться, пожалуй, не приходилось.

Елизавета Генриховна, бабушкина «подруга», тоже была вампиром. Однако при ней я чувствовал разве что легкую неловкость. Какую, видимо, и положено чувствовать рядом с человеком, который ни разу при тебе не вздохнул. Неприятно, но терпимо.

Сейчас же все было иначе.

В молочном свете белой ночи барон выглядел вполне обыкновенно. Этаким благообразным пожилым господином, задумавшим совершить перед сном вечерний моцион. Породистое некрасивое лицо, залысины и седые бакенбарды. Старомодный сюртук, застегнутый наглухо.

Но под всем этим скрывалась могучая тварь, которая наверняка помнила куда больше, чем те семьдесят лет, что по бумагам прожил скончавшийся в восемьдесят четвертом году барон Штиглиц.

— Доброй ночи, Петр Алексеевич. Благодарю, что нашли время.

Голос я помнил. Негромкий, без акцента — но с какой-то нездешней отчетливостью, будто каждое слово произносилось чуть аккуратнее, чем следовало. Видимо, оттого, что барон привык говорить на нескольких языках так давно, что сам успел забыть, какой из них родной.

— Доброй ночи, ваше… превосходительство. - Я вспомнил, как говорил Полоцкий - который, видимо, помнил чин покойного Штиглица. - Не ожидал, что вы пожелаете лично меня увидеть. И, признаться, никак не могу понять - зачем.

— Прежде всего — позвольте выразить вам признательность. От лица дома Фалькенхорст и от себя лично. - Барон чуть склонил голову. - Вы блестяще проявили себя в деле с волколаками. И, что куда важнее - избавили нас от ненужных... расходов.

Слово было подобрано с той же немецкой аккуратностью, что и все прочие. И вроде бы ничего такого - но меня почему-то едва не передернуло.

— Рад стараться. — Я пожал плечами. — Служба.

— Разумеется. Впрочем, я здесь не только для того, чтобы проявить учтивость. - Барон на мгновение смолк. Не тянул нарочно, просто никуда не спешил - как и всегда. - Боюсь, мы вновь вынуждены просить вас о помощи. Насколько мне известно, вы третьего дня были на свадьбе в Старой Деревне?

- Верно, - кивнул я. - И какое же это имеет отношение?..

- Невеста Дмитрия Аркадьевича исчезла. В ту же ночь, сразу после венчания… Которого, впрочем, не случилось. - Барон едва заметно улыбнулся - видимо, собственная оговорка показалась ему весьма забавной. - Поиски не дали результатов. И так как будущая семья находится под покровительством дома Фалькенхорст, мой долг - предоставить им лучшего сыщика в столице. И я буду крайне признателен, если вы, Петр Алексеевич, согласитесь оказать содействие.

Находится под покровительством. Я мог только догадываться, что именно скрывается за столь изящной формулой, однако точно знал, что Елизавета Генриховна приходилась Рагозину теткой. И, видимо, через нее-то и тянулась ниточка, связавшая барона с пропавшей девушкой.

— Тем более, вы сами стали свидетелем тому, что случилось, - продолжил барон. - А Елизавета Генриховна, если мне не изменяет память, давняя подруга вашей бабушки.

Не угроза. И не намек, пожалуй — Штиглицу едва ли даже пришло в голову, что в его словах может скрываться что-то недоброе. Однако от них мне почему-то стало не по себе.

Виду я, впрочем, не подал.

— Лучшего в столице?.. Весьма польщен, Александр Людвигович. Но позвольте все же напомнить: я - государственный чиновник, а не частный сыскарь, и служба занимает едва ли не все мое время. - Я усмехнулся и покачал головой. - И к тому же вы наверняка потребуете сохранить даже сам наш разговор в секрете.

— Что вы, у меня и в мыслях не было. - На почти неподвижном лице барона снова появилось что-то похожее на улыбку. - Вы можете все рассказать Сергею Ивановичу — уверен, он не откажет в помощи старому другу.

А вот такого я, признаться, не ожидал. Во всем этом наверняка имелся какой-то подвох - у вампиров по другому не бывает - однако на первый взгляд просьба Штиглица казалась… самой обычной просьбой. Невеста пропала, бестолковый жених обратился к тетке, та к своему покровителю, обладающему богатством и влиянием целого немецкого дома, а он…

А ему зачем-то понадобился я.

— Конечно же, вы вправе отказаться. И все же мы очень рассчитываем на ваш ум и талант, Петр Алексеевич. - Барон сложил руки на груди. - Так что если все же решите взяться за дело - прошу вас не медлить. С венчанием следует поспешить.

Я молча кивнул. Бабушка еще тогда отметила, что невесту ведут к алтарю в Петров пост не просто так. И раз уж кому-то потребовалось тревожить архиерея и просить разрешение…

Объяснение напрашивалось одно — и самое простое.

— Что ж, понимаю ваше беспокойство, — вздохнул я. — Однако обещать, сами понимаете, ничего пока не могу.

Барон кивнул. Ни досады, ни разочарования — будто другого ответа и не ожидал.

— Разумеется, друг мой, разумеется. — В устах Штиглица обращение прозвучало ничуть не фальшиво, а скорее старомодно - будто прямо из тех времен, когда подобные слова считались вежливостью, а не панибратством. — Что же касается вашей награды… Полагаю, деньги едва ли заинтересуют такого человека - хоть и их вы непременно получите. Однако у меня есть предложение, от которого вы вряд ли захотите отказаться.

Улыбка исчезла с губ барона. И смотрел он теперь совсем иначе. Без всякой теплоты, но и без злобы - бесцветным и почти неподвижным взглядом существа, прожившего куда больше отпущенного любому человеку срока.

— Я расскажу вам о вашей природе. — Наши глаза встретились, и показалось, будто фонари за спиной барона на мгновение потухли. — Уверен, этот вопрос вас мучает. А мне, уж поверьте, известно куда больше, чем Сергею Ивановичу и самым светлым умам в этом замке.

Не знаю, чего мне стоило не дернутся. Впрочем, мог бы и не стараться - барон наверняка давно уже научился не только читать мысли в глазах людей, но и видеть насквозь их самих. Может, даже в самом буквальном смысле - судя по тому, как он сверлил меня взглядом.

— Впрочем, решать вам. - Барон усмехнулся. Губы дрогнули, однако глаза остались на месте — две неподвижные точки на лице, которое только притворялось живым. - Доброй ночи.

Он отступил. Сделал всего один шаг назад, в молочное марево белой ночи — и пропал. Фонари тут же вспыхнули чуть ярче, и откуда-то издалека послышался стук копыт и чьи-то голоса, будто город решил разом выплеснуть все звуки, которые накопились, пока мы с бароном говорили в тишине.

Вампир сказал лишь несколько слов — и все, что было заперто, задвинуто и спрятано подальше, вдруг полезло обратно. Да так настырно, что я сам не заметил, как прошел через внутренние ворота замка и вернулся во двор.

Полоцкий ждал у крыльца. Невозмутимый и даже чуть сонный, будто я только что и не беседовал с тем, кто в свой прошлый визит сюда грозился устроить в столице кое-что пострашнее холерного бунта тридцать первого года. Его высокородие отставил трость, а сам привалился к стене, скрестив руки, и смотрел не на меня, а куда-то мимо — привычная поза человека, который видел столько, что удивить его можно разве что концом света.

И то не факт.

— Ну, как прошла беседа? — поинтересовался он.

Не отлепился от стены, даже головы не повернул. Просто спросил — и все. Полоцкого, как и всегда, интересовало только дело. А такие мелочи, как чьи-то сомнения и мысли, от которых порой просыпаешься среди ночи и лежишь до рассвета, пока Степаныч не начнет шуршать метлой во дворе — это уж будьте любезны сами разбирайтесь, Петр Алексеевич.

Странно — но злости я почти не чувствовал. А если и была, то уж точно не та, от которой несет и хочется наговорить лишнего. И уж точно не на Полоцкого.

Месяц с лишним я ходил рядом с ним. Работал, писал бумаги, зубрил «Наставление» — и так и не нашел времени выяснить, чего же такого случилось тогда на Сенатской. Каким образом я за одну ночь оправился от смертельных ран, и почему с тех пор почти не мерзну, не болею, ем за троих и вижу в темноте так, будто мне кошка глаза одолжила. Не говоря уже о прочих странностях, коих накопилось великое множество.

Не спрашивал - видимо, оттого, что сам не хотел услышать ответ. Сам позволял Полоцкому раз за разом уходить от разговора, сам кивал на его «неизвестные пока науке возможности человеческого тела». Сам находил, чем занять голову. И гонял чертей на Литейном — когда тут думать?

Полоцкому даже почти не пришлось меня обманывать - я неплохо справлялся сам.

А теперь пришел чужой старик, которого я видел в жизни дважды, сказал несколько слов - и деваться от них было некуда.

— Как прошла беседа? Весьма занимательно, Сергей Иванович. — Я остановился в трех шагах. Ближе подходить не хотелось — сам не знал, почему. — Барон попросил моей помощи в одном деле. И как вы думаете, что он предложил взамен?

— Полагаю, раскрыть некую тайну о тебе. — Полоцкий подобрал стоявшую у стены трость. — Очень на него похоже.

Глава 3

На мгновение я опешил. Не от слов — скорее от того, как они прозвучали. Ровно, спокойно, без единой ноты удивления. Будто его высокородие наперед знал, чем барон станет торговать. И то ли решил понаблюдать со стороны, то ли запоздало сообразил, что уж лучше рассказать хоть что-то самому, чем ждать, пока это сделает вампир из немецкого дома.

А может… Впрочем, какая уже разница?

— Так точно, Сергей Иванович. Именно это и предложил. — Я сложил руки на груди. — И я, знаете ли, подумал — а не пора ли и нам обсудить… вопрос.

Полоцкий ответил не сразу. Стоял напротив молча, опираясь на трость, и смотрел на меня. Не сквозь, как бывало, когда думал о своем, а в упор. И хмурился. Только без злобы, а как-то иначе, будто не сердился, а просто считал в уме что-то.

Правда, считал недолго.

— Нет. — Пальцы на набалдашнике трости чуть сжались — и тут же отпустили. — Не пора.

Сказал, и не огрызнулся, а просто отрезал. И в глазах его я увидел только усталость. Не злобу, не недовольство, что лезу куда не велено — а точнее, куда велено не лезть, судя по тому, как Полоцкий изящно уходил от разговора все это время. И прежде я бы позволил уйти снова. Занялся бы делом, и сам на пару-тройку часов выкинул из головы мысли, которые раз за разом возвращались. Но… накопилось, пожалуй.

Мог еще терпеть, но желания такого не имел совершенно.

Полоцкий развернулся к крыльцу, и трость мерно стукнула о булыжник — раз, другой. Будто вместо хозяина решила сказать: разговор окончен. Ступай домой, Петр Алексеевич, ложись спать и не забивай голову тем, чего тебе знать не положено. Да и вообще — утро вечера мудренее. Отдохни как следует, а завтра снова на службу.

Я оказался на крыльце раньше.

Как — сам толком не понял. Ноги сработали прежде головы — и вот уже стою на нижней ступени — на полшага выше его высокородия — и смотрю прямо в глаза. Белая ночь висела над замком. Ровная, бледная, без единой тени — и спрятаться было негде, ни ему, ни мне.

— А вот я с вами, Сергей Иванович, решительно не согласен.

Трость замерла. Полоцкий остановился в двух шагах, и тихо стало так, что я услышал, как где-то на крыше каркнула и тут же подавилась ворона.

— Дело твое. Вот только мне, уж прости, еще работать. — Полоцкий чуть склонил голову набок, будто разминал шею. — Так что завтра жду в девять, Петр Алексеевич. У нас тут новое дело наметилось, значит…

— Новое дело потерпит, — сказал я. — А вот я, Сергей Иванович, терпеть не буду.

Уж не знаю, насколько у меня был уверенный или даже грозный вид — Полоцкого не проняло нисколько. Он шагнул вперед. Не быстро, не резко — совершенно обычно, будто перед ним на крыльце никто не стоял.

Я не сдвинулся. Не схватил за рукав, руки не раскинул — ничего такого. Просто остался, где был.

— Петр. Отойди.

На моей памяти Полоцкий называл меня без так всего раза три — с самого знакомства. Значит, сердит его высокородие, и еще как сердит, хоть виду и не подает. Голос ровный, трость стоит смирно, и лицо все то же — но отчество-то срезал. И от этого отходить почему-то захотелось еще меньше.

Раз уж по-хорошему не получалось вытрясти — может, хоть со зла расскажет?

— Нет. Не отойду, — отчеканил я.

Первый раз возразил. Не по службе, не в беседе, а вот так, в лицо — и самому стало не по себе. А глаза у Полоцкого вдруг сделались нехорошие. Не волчьи желтые фонарики, коих я повидал достаточно — другие.

И из них смотрел тот, кто прожил сотни эдак полторы лет, а как бы и не больше. И наверняка успел повидать целое полчище наглых юнцов, которые вот так же вставали у него на пути. Некоторые, пожалуй, были повыше и посильнее меня, а некоторые поотважнее.

И где они теперь?

А Полоцкий — вот он. Стоит. И смотрит без злобы, без раздражения даже — все так же устало, только теперь будто с жалостью. Как на ребенка, который по божьей воле уродился то ли больным, то ли юродивым, и на него и можно бы рассердиться — да что с убогого возьмешь?

— Чудак ты человек, Петр Алексеевич. — Полоцкий протяжно вздохнул и чуть переставил трость вперед. — Я ведь все равно пройду.

Пройдет. Как пить дать пройдет — если захочет. Нечасто мне приходилось видеть его высокородие в драке, но сомневаться не приходилось — умеет, и еще как. Без трости, без оружия, без когтей и без волчьей силы так отделает, что небо с овчинку покажется. И уйти бы с дороги по-хорошему — но будто прирос к ступенькам подошвами.

— А вы уверены, Сергей Иванович? — Я уперся ладонью в дверь слева. — Что получится — уверены?

Взгляд Полоцкого изменился. Не испугался, ясное дело — такого попробуй напугай. И не осторожничает. Считает — заново, как минуту назад, когда я вернулся от вампира обратно во двор.

Только на этот раз арифметика, похоже, вышла другая.

— Ну и что мне с тобой делать?.. — вздохнул он. — Ладно. Как пожелаешь.

Полоцкий шагнул вперед — и я невольно втянул голову в плечи. Но, видимо, зря. Трость осталась внизу, не спеша превращаться в оружие, казенный хронометр в кармане все так же молчал, глаза напротив нисколько не изменились, да и в целом его высокородие выглядел вполне… обычно.

— Пойдем, говорю. — Он едва заметно улыбнулся и легонько толкнул меня ладонью в грудь. — Не здесь же разговоры разговаривать.

Неужели сдался? Или?..

Поднимались мы так спокойно и не торопясь, что даже подозрительно стало — словно и не было на крыльце ничего такого. В голову даже успела заглянуть дурацкая мысль, что Полоцкий сейчас возьмет да упадет на четвереньки — и удерет по коридорам. Куда-нибудь в цейхгауз к Игнату Карловичу — и ищи его потом по подвалам.

Но ничем подобным его высокородие, разумеется, заниматься не стал. Дошел до кабинета, толкнул дверь. Сам сел в кресло за столом, а мне указал на диван, хотя обычно я устраивался на стуле напротив.

— Ну, спрашивай. Раз уж…

Он даже не закончил — махнул рукой.

Заговорил я не сразу. Теперь, когда его высокородие капитулировал, между мной и тайной почти ничего не осталось — вот только перешагнуть через это самое «почти» оказалось как бы не сложнее, чем встать на пути у древнего волколака.

— Что случилось на Сенатской? — спросил я наконец. — Что на самом деле случилось, Сергей Иванович?

— А ты как думаешь? Мальчишка Голованов тебя порвал. И сильно порвал — с такими ранами не живут. — Полоцкий мрачно усмехнулся. — Будто сам не знаешь.

— Люди, может, и не живут… — проговорил я себе под нос. И снова уставился на Полоцкого. — Меня к вам сюда, в лазарет доставили? К Анне Владимировне?

— Нет. Сами забрали, из Мариинской больницы. Тебя хирург даже зашивать не стал. Сказал — крепкий ваш сыскарь, но все одно к утру отойдет. Непонятно, как вообще довезли — крови столько вытекло, что на троих хватит.

— А я к утру… не отошел, получается, — поморщился я. — Ее сиятельство постаралась?

— Постаралась. У княжны редкий дар. Натуральные чудеса творит — я своими глазами видел. — Полоцкий чуть помедлил, будто все еще сомневался, стоит ли говорить — и все же продолжил: — Но про тебя сразу сказала — не жилец. А она на моей памяти ни разу не ошиблась.

В кабинете воцарилась тишина. Как в гробу — только тикали часы на стене и где-то в коридоре шаркал припозднившийся шиш. Я зачем-то разглядывал кирасирский палаш на стене и пытался сообразить, что чувствую.

Пытался — и пока не получалось.

— Сам зажил, значит, — медленно проговорил я. И тут же поправился: — А вроде и не сам… Как такое может быть?

— Ну, я бы сказал про неизвестные науке… эти самые. — Полоцкий усмехнулся — и на этот раз почти по-настоящему. — Только ты сейчас, пожалуй, подсвечником кинешь.

— Не кину. — Я тоже улыбнулся — хотя с чего бы? — Но и не поверю. Да вы и сами не верите, Сергей Иванович.

Снова тишина — только вопросы роились в голове, будто пчелы в разворошенном улье. И первым наружу вылез самый главный — ну, то есть, после того, про Сенатскую.

— Я теперь тоже особый гражданин, Сергей Иванович? Тоже нечисть?

— Нет. И волколак тебя ничем таким… не заразил. — Полоцкий будто мысли мои прочитал. — Это, как я уже говорил, не болезнь и не колдовство какое-нибудь. Мы такими рождаемся.

Давно, кстати, хотел спросить — и все откладывал. А тут вот узнал, хоть и совсем не о том разговор.

— А кто я, Сергей Иванович? Не волколак, не вампир, не утопленник… Ну и не черт, пожалуй — рогов что-то пока не замечал. — Я усмехнулся и покачал головой. — Кто я тогда? Все «Наставление» от корки до корки прочитал — нет такого.

— В том-то и дело, Петр. — Голос Полоцкого прозвучал еще тише, чем прежде. — Я не знаю.

Я не удивился. Хотя где-то в глубине души, наверное, все еще верил, что уж кто-кто, а его высокородие обязан знать все на свете. За бог знает сколько лет он наверняка встречал созданий и позанятнее сыскаря, которому после схватки с волколаком почему-то не захотелось улечься в гроб.

— Я не знаю, Петр, — повторил Полоцкий. — Ни я, ни княжна, ни сам Абдулла Рашидович — такого не встречали. Даже в архивных записях.

— Точно? — зачем-то спросил я. — Может, где-нибудь все-таки?..

— Хочешь сам попробовать, Петр Алексеевич? Милости прошу. — Полоцкий скривился. — Только в свободное от службы время. Но мой тебе совет — лучше поверь на слово. Я чуть ли не до князя Рюрика бумаги поднимал — даже похожего ничего нет.

Ну вот. Хотел правду — получил. Вот только она оказалась такая, что лучше, пожалуй, и вовсе не знать. Волколак — понятно, что такое. Вампир — тоже. А я… неведома зверушка, которой даже в «Наставлении» места не нашлось — до того редкая.

— Почему не сказали, Сергей Иванович?

— Ну вот теперь, выходит, сказал. — Полоцкий посмотрел мне в глаза. — Легче стало?

Кажется, нет. А тогда — тогда, после Сенатской, и вовсе было бы…

Доброе утро, Петр Алексеевич, с выздоровлением. Кстати, вы у нас, оказывается, теперь особый гражданин — только мы сами не знаем, какой.

От такого, пожалуй, даже самый крепкий человек в уме повредится — особенно после того, как увидел шиша, который нацелился стащить твой бумажник. Так что на месте Полоцкого я бы, пожалуй, тоже соврал. Или хотя бы не говорил лишнего.

— Нет, — вздохнул я. — Не стало. Так вы меня, выходит, под наблюдение взяли?

— Взял. — На этот раз Полоцкий не стал юлить. — А ты бы как поступил?

Тут мне крыть было нечем. Неведомое создание, каких еще не встречали. Человек — но все-таки не совсем. Порядочные люди за одну ночь раны не залечивают. Я и сам-то не знал, чему еще научился, кроме умения пугать чертей взглядом и съедать полдюжины калачей в один присест. А Полоцкий и вовсе не имел представления, что такое ему досталось — поэтому и решил держать поближе. Пока что.

— Сергей Иванович, значит, и это, — Я поднял руку и коснулся петлиц на вороте. — …тоже?

— А вот это — нет, Петр Алексеевич. — Полоцкий сдвинул брови. — На службу я тебя взял не за особые… качества. А потому, что человек порядочный, и голова у тебя золотая.

Я даже улыбнулся. И правда — с чего бы его высокородию привередничать, кого на службу брать? Сам волчьего племени. В посыльных — шиш, аршин с фуражкой. Тойво — чухонский великан с кожей, похожей на гранит. И я — ни то, ни се, не человек и не нечисть. Интересная компания.

— Еще вопросы будут? — поинтересовался Полоцкий. — А то так и до утра тут проторчим. Мне-то не привыкать, а тебе на полу спать придется.

Минуты две мы сидели молча. А может, и все пять. Я больше не спрашивал, а его высокородие, ясное дело, говорить не спешил. Однако все равно чувствовалось, как воздух в кабинете будто становится теплее — по чуть-чуть, самую малость. Значит, самый главный вопрос мы все-таки решили. Может, и со скрипом, и не сразу — но уж как сумели.

— Вы не знаете. — Я откинулся на спинку дивана. — А барон, значит…

— Барон говорит, что знает. — Полоцкий едва заметно улыбнулся. — Это не одно и то же.

Я кивнул. И так понятно, что у Штиглица своя выгода — не из доброты душевной же он явился к воротам Замка чуть ли не к ночи. Тем более что ему по вампирскому чину и вовсе души иметь не положено. Врать, может, и не врет — слово у таких, как он, дороже гербовой бумаги — но какой-то подвох имеется.

Знать бы еще какой.

— Ладно. Значит, берусь за дело.

Я сам не понял — то ли спросил разрешения, то ли сообщил уже решенное. Вышло где-то посередине, и Полоцкий возражать не стал.

— Берешься. Только, Петр Алексеевич, — Он облокотился на стол и подался вперед, — Имей в виду: барон не благотворитель… Ну, то есть, благотворитель, конечно. — Полоцкий усмехнулся — вспомнил, видимо, о щедрости, которой Штиглиц славился при жизни. — Но, боюсь, не в этом случае. Если обещал рассказать о твоей природе — значит, ему это выгодно. Не тебе.

— Ну, это могли бы и не говорить, Сергей Иванович, — кивнул я. — Значит — держу ухо востро.

Полоцкий улыбнулся. Впервые за весь вечер — по настоящему, будто сам не меньше моего радовался, что все наконец разрешилось.

— Ладно. Давай рассказывай, чего от тебя вампирам надо.

Глава 4

После Лахты лес пошел другой. Жиденькие березки и осины, которые начались сразу за последними дворами, поредели и сменились сосняком — рослым, просторным, пахнущим смолой и нагретой хвоей. Тут даже дышалось легче, хоть на выезде из города меня и разморило самую малость — голова разболелась, а сорочка под сюртуком взмокла и прилипла к телу.

С чего бы, непонятно — то ли от жары, то ли от тряски по щебенке, но минут десять ехал и ловил воздух ртом, будто рыба на берегу. А потом так же отпустило — само, без следа и без причины.

Земли вокруг принадлежали графам Стенбок-Фермор, и жили тут господа побогаче — не чета Старой Деревне с ее теснотой, где дачи лепились друг к дружке, и заборы едва не упирались в крыльцо. И не чета самой Лахте — рыбацкой деревне, которая так деревней и осталась, несмотря на близость столицы.

По дороге то и дело попадались усадьбы — не сказать что роскошные, но добротные, ухоженные, каждая в своем сосновом гнезде, — и между ними было столько места, что за полчаса нам ни разу не попался встречный экипаж. С залива тянуло ветром, Сивка приободрился и пошел веселее, а Тойво уже вовсю вертел головой, высматривая нужный поворот.

К усадьбе несостоявшегося жениха — то есть его благородия Дмитрия Аркадьевича Рагозина, отставного ротмистра. Ветерана Плевны, кавалера Анны третьей степени с мечами и бантом, владельца имений в Псковской и Новгородской губерниях и прочая, и прочая, и прочая.

Письмо дожидалось в каморке у Степаныча — принесли за полчаса до того, как я вернулся домой на Казначейскую. То ли барон нисколько не сомневался, что Полоцкий даст добро на поиски исчезнувшей невесты, то ли просто подготовился на всякий случай. И в письме его превосходительство с подобающей немцу педантичностью изложил все, что мне следовало знать о хозяине и его обстоятельствах. И даже чуть больше, кроме, разумеется, своего истинного интереса в деле — но с этим я имел твердое намерение разобраться сам.

Да чего уж там — исчезновение невесты заинтересовало настолько, что я почти успел забыть вчерашний разговор с Полоцким. Почти — потому что совсем забыть такое не получится. Но думать покуда не время — да и не о чем, пожалуй. Толку-то, никто не знает. Ни Полоцкий, ни княжна, ни даже сам Абдулла Рашидович, который помнил содержимое архива разве что не наизусть.

Ладно уж. Разберусь с делом, послушаю, что скажет барон. Тогда и буду соображать, что к чему.

— Ваше благородие. — Тойво указал вперед огромной ручищей. — Приехали.

Усадьба выглянула из-за сосен — сперва кусочком крыши, потом целиком. Деревянный дом в два этажа на каменном основании, с широким балконом наверху и белеными наличниками. Не дворец, но и не деревенская развалюха — добротное помещичье жилище, которое наверняка поставили еще при императоре Николае, а потом достраивали по вкусу и достатку. Видно, что денег хозяин не считал. Но и не сорил, пожалуй — особого богатства я с дороги не разглядел.

А когда подъехали ближе, стало видно и другое. Ворота свежие, крашенные в зеленое, петли смазаны. А вот забор по левую руку завалился целым пролетом — и так и лежал, поросший крапивой. Уже с месяц точно, будто поднять его и вовсе было некому.

Двор внутри выкошен, клумба перед крыльцом ухожена, а за оградой трава по пояс, и на дорожке, ведущей к сараям за господским домом, меж досок уже вовсю пробивались лопухи с одуванчиками. И по всему видно было, что прислуга тут сверх меры не старается, а хозяину и вовсе ни до чего дела нет.

Коляска заехала во двор, остановилась в десятке шагов от крыльца, и я огляделся. Тихо. И ни души — будто все разом померли или еще спят, хотя солнце уже стояло высоко, и время было если не к обеду, то где-то рядом.

— Вы кто такие? Зачем пожаловали?

Откуда-то из-за угла показался мужик. Плечистый, чернявый, бородатый, со сросшимися бровями и лицом, на котором читалось что угодно, кроме радости по поводу нежданных гостей. Рубаха навыпуск, сапоги в грязи, руки как лопаты. Не лакей точно, скорее из конюших или при собаках, но держался так, будто весь двор его.

— Мы от… Елизаветы Генриховны. — Я вовремя спохватился — называть барона, который для всего света скончался почти десять лет назад, было бы по меньшей мере неосмотрительно. — С хозяином поговорить.

Мужик мельком взглянул на Тойво, потом на меня — так же походя, без особого интереса. Даже коляску с Сивкой он рассматривал как бы не втрое дольше. И, видимо, рассудил, что из-за столь скромного экипажа хозяина беспокоить не следует.

— Его благородие не принимают. — Мужик сложил руки на груди. — Так что разворачивайте-ка свою телегу, сударь, и езжайте.

Я усмехнулся. Попробовал бы он так запеть, будь я при форме — с петлицами и Георгием на груди. Но перед выездом решил: раз не по службе, а вроде как по личному делу, то и мундир следует оставить дома. Оделся в штатское — сюртук, жилет, без фуражки — и на тебе, на порог пускать не хотят.

— Послушай, любезный. У меня дело срочное. Так что доложи Дмитрию Аркадьевичу, и поскорее.

— Бегу да спотыкаюсь. — Мужик ухмыльнулся. — А ты сам-то вообще кто такой будешь?

Из-за того же угла вышли еще двое — тоже крепкие, нечесаные, и один жевал, не стесняясь. Дворня у Рагозина оказалась хозяину под стать: крупная, наглая и с утра пораньше при деле не состоящая. А у кого-то, судя по роже, день начался и вовсе не с чаю.

Тойво обернулся с козел. Без слов, но будто хотел спросить — мне слезть?

— Обожди пока, — бросил я.

И сам спустился, махнув через борт коляски на землю. Мужики тут же разом шагнули навстречу, и кулаки у них явно уже чесались. В прежние времена, пожалуй, показал бы балбесам, что к чему — в сыскной полиции такому быстро учишься. Но раз уж в гости приехал, не дело с драки начинать.

— Смотри сюда, дурья твоя башка. — Я достал из кармана сюртука сафьяновую книжечку и раскрыл перед бородатой физиономией. — И читай. Если, конечно, грамоте обучен.

Читать мужик, может, и не умел — но казенный документ с печатью и двуглавым орлом узнал без всякой ошибки. И тут же присел, разом сделавшись меньше ростом. А остальных и вовсе будто ветром сдуло — только доски скрипнули.

— Прошу прощения, ваше благородие. — Голос поменялся мигом, сделавшись вдвое тише. — Ошибка вышла. Дмитрий Аркадьевич велели не будить, но раз уж такое дело… Пожалуйте за мной.

Я кивнул Тойво и следом за бородатым прошагал через крыльцо в дом — в гостиную на первом этаже. Комната оказалась просторная, с окнами в сад на заднем дворе, и по мебели видно было, что обставляли с размахом и не скупясь.

Вот только жили здесь так, будто заехали на пару дней и задерживаться не собирались. На каминной полке пыль, в углу у двери — сваленные как попало охотничьи сапоги и арапник, на столе блюдце с окурками вместо пепельницы. Отовсюду пахло табаком и псиной. Холостяцкий дом — не бедный, не запущенный нарочно, а просто хозяину и так хорошо.

— Вот, ожидайте-с. — Бородатый ткнул рукой в диван. — А я мигом Дмитрия Аркадьевича позову. И ежели чайку хотите — это мы сейчас же…

Договаривал он уже с лестницы. И не успел я устроиться, как наверху раздались голоса, и сразу после — шаги. Тяжелые, неторопливые, будто хозяин нисколько не желал никого видеть, и спускался не из учтивости даже, а посмотреть, кого нелегкая принесла в такую рань.

Рань — это по здешним меркам, конечно же.

Рагозин прогрохотал по ступенькам вниз и остановился, придерживаясь за перила. Помятый, хмурый, в расстегнутой рубахе и домашних шароварах — на страдающего жениха он был похож примерно так же, как я на архиерея. Скорее уж на человека, который вчера засиделся допоздна. Не иначе отмечал неожиданное возвращение к холостяцкой жизни, которая его, судя по всему, устраивала и прежде.

И гостю его благородие был нисколько не рад.

— А вы, собственно, кто такой будете?.. — пробормотал он, щурясь.

— Булатов, Петр Алексеевич. Титулярный советник Собственной Его Императорского Величества канцелярии. — Я чуть склонил голову, однако с дивана подниматься не стал — хозяину и самому определенно было не до расшаркиваний. — Однако здесь не по службе. Один… давний друг вашей тетушки просил оказать вам содействие в поиске невесты. Тем более что я сам имел честь побывать на венчании.

— Тьфу ты, а то я смотрю — лицо знакомое. — Рагозин спустился, на ходу застегивая верхнюю пуговицу, и грузно плюхнулся в кресло напротив. — Ох уж эта Елизавета Генриховна… Аж до государевой канцелярии добралась.

Ни благодарности, ни даже тревоги в голосе — одно раздражение, что потревожили. Будто не невеста у человека пропала, а горничная сбежала, прихватив пару ложек из фамильного серебра. Учтивость Рагозин, впрочем, проявил — хоть и в своем духе.

— Чайку, Петр Алексеевич? Или, может, водочки?

— В полдень? — Я покосился на часы в углу. — Благодарю, Дмитрий Аркадьевич. Давайте лучше к делу — я не намерен задерживаться.

— Ну, это как пожелаете. — Рагозин пожал плечами. — Так вы, стало быть, сыщик?

— Можно и так сказать. Когда пропала Александра Ивановна? Точнее — когда обнаружили пропажу?

— Да вот в четверг поутру и обнаружили. Что нигде нет — ни в доме, ни на конюшне. Везде искали…

— Ее могли похитить? — Я не дослушал. — Или вы скорее думаете, что?..

— Да кто ее похитит? — Рагозин поморщился. — Сама ушла, дуреха. Сбежала среди ночи. В чем была, считай, даже из вещей почти ничего не взяла. Уж не знаю, с чего ей вздумалось?..

На этот вопрос я, пожалуй, мог бы ответить. Но, как человек воспитанный, решил покуда воздержаться.

— Да уж, удивительно. Особенно учитывая ее положение, не так ли?

Нехорошо, конечно, но не спросить нельзя. Тем более, что дам в усадьбе как будто не имеется. Единственная — и та сбежала.

— Это какое… положение? — Рагозин захлопал глазами. И только потом сообразил. — А-а-а, вы про то самое, которое… Никак нет, Петр Алексеевич! Не была Сашка беременная.

Он махнул рукой. Будто не о невесте говорил, а муху отогнал. Но тут же смолк, впрочем, и лицо у него сделалось задумчивое. Засомневался, видимо, и теперь высчитывал. Не без труда — с похмелья голова работала туго.

— Да уж. — Я позволил себе улыбнуться. — Это не мое дело, Дмитрий Аркадьевич, но для влюбленного жениха вы на удивление мало осведомлены о вашей будущей супруге. Позвольте спросить — сколько вы вообще знакомы с Александрой? Год? Два?

— Да с год как раз и будет, получается. Там такая история вышла, Петр Алексеевич — в жизни не поверите! — Рагозин откинулся в кресле и уставился в потолок. — Я ведь в том апреле чуть не утоп. На Разливе, тут рукой подать. Поехал рыбу удить — один, без людей, с утра пораньше. Лодка у меня там — старая, еще отцовская. Встал, потянулся за удилищем — и кувыркнулся!

Рассказывал он легко, даже весело — как рассказывают про чужую беду, а не про собственную. Будто не он сам хлебал ледяную воду прошлой весной, а какой-нибудь знакомый. И не из близких и хороших, а которого ничуть не жалко.

— А плаваю я, Петр Алексеевич, вот прямо как топор. В сапогах, в тулупе — сразу ко дну и пошел, а там уж кричи, не кричи — народу то нет никого. И вот, значит, воды нахлебался, в глазах темнеет. Уже думаю — ну, отжил свое ротмистр. — Рагозин развел руками. — И тут кто-то ка-а-ак схватит! За шиворот, будто котенка. И тащит к берегу! А там шагов двадцать было точно — не всякий справится.

— Но справились, полагаю? — улыбнулся я. — Раз уж мы с вами здесь.

— Так точно, Петр Алексеевич. Справилась, точнее, — улыбнулся Рагозин. — Девица. Одна! А уж как смогла — это только богу известно. Я лежу, воду из себя выплевываю — а она надо мной, мокрая вся. Я только глазищи и запомнил — темно еще было, утро самое.

— И откуда же она там взялась? — поинтересовался я. — Одна, утром, у Разлива…

— Да кто ж ее знает. Я раз моргнул, другой — а девицы уж и нет. Обернулся — пусто, будто и не было никого. — Рагозин замолчал, потер переносицу, нахмурился — и продолжил уже тише, без всякого восторга. — Поспрашивал потом — в Лахте, в Старой Деревне, на хуторах. Никто такую не знает. Никто не видел. Я уж думал — привиделось с перепугу.

— А потом? — Я подался вперед. — Нашлась?

— А потом, Петр Алексеевич, — Рагозин снова заулыбался, — на Покров у нас в Лахте гулянье было. Ярмарка, пляски, вся деревня. Я, понятное дело, заехал поглядеть. И как думаете — кого увидел?

Глаза у него блеснули — впервые за весь разговор несостоявшийся жених говорил о невесте с чувством. Может, и без особой дрожи в голосе, но и не так, как прежде.

— Стоит в толпе. Тихая такая, в платочке, будто деревенская. А глазищи — те самые. Я, может, лицо бы и не вспомнил — полгода прошло, — но глаза эти ни с чем не спутаешь.

— И вот тогда-то вы, полагаю, с Александрой Ивановной и познакомились? — улыбнулся я. — И откуда же она у воды взялась?

— Вот уж сам ума не приложу. — Рагозин развел руками. — Я в тот же день разузнал — живет, оказывается, у Матрены-Медведихи.

— Медведихи?

— Кличут ее так. То ли купеческая вдова, то ли из мещан — не знаю. Здоровенная баба, как бы не с меня ростом. У нее хутор — как раз у самого Разлива, считай, если за мостом направо ехать. У Медведихи-то Сашка на воспитании и была, получается. — Рагозин хмыкнул. — Вот и встретил я свою спасительницу.

— Да уж. — Я откинулся обратно на спинку. — Весьма… романтическая история.

— И я так подумал. Слово за слово — а к зиме Сашка уже ко мне сюда перебралась.

— Получается, еще до замужества?

Я приподнял бровь. Не то чтобы большой скандал — но и не то, что принято обсуждать в приличном обществе. Впрочем, в столице случалось и не такое, а приличное общество, судя по всему, Рагозина волновало в самую последнюю очередь.

— Да тут такое дело, Петр Алексеевич… — Он замялся было, но потом взглянул на меня и, видимо, решил, что стесняться тут нечего. — Я и не собирался, уж если честно. Девка-то хорошая, спору нет. И красоты редкой. Но происхождения простого, хоть манерам и обучена. Немая. Приданого за ней, опять-таки, никакого.

Бабушке моей бы такое точно не понравилось. Она, хоть и пыталась то и дело подыскать любимому внуку хорошую партию, а не абы кого, сожительство до брака не одобряла. Да и кто его, собственно, одобряет? Наверняка Елизавета Генриховна тоже… высказалась.

— Жили бы себе дальше и жили. Но тут уж тетушка настояла, — продолжил Рагозин — будто мысли мои прочитал, — Женись, говорит — или никакого наследства тебе не видать. Ну я и подумал — а чего бы и нет? Барышня видная все-таки. А что не говорит — так это, может, и хорошо даже. — Он почесал заросший щетиной подбородок и улыбнулся. — Меньше пилить будет.

Вот, стало быть, и вся любовь. Она — к нему, по-настоящему, раз ушла от Медведихи без оглядки. А Рагозин… так. То ли из-за наследства, то ли просто оттого, что удобно. Немая не пожалуется, не поспорит, не скажет при гостях чего не надо. Делай что хочешь — вот он, похоже, и делал.

В одном его благородие ротмистр, впрочем, промахнулся. Что-то подсказывало — ждать тетушкиного наследства придется еще долго.

— И в люди выйти с ней не стыдно, — добавил Рагозин, не заметив моего молчания. — Танцам обучена, учтива, хоть и не говорит. Ее вся дворня любила, Петр Алексеевич. И не просила ничего ни разу — ни шуб, ни драгоценностей. Только шкатулку ей музыкальную купил весной — так сидела по двадцать раз на дню слушала. — Он поморщился. — Я сначала сердился, что пиликает все время, а потом привык. Ну мало ли какая у человека причуда.

— Ясно. Значит, сбежала, — вздохнул я.

И еле удержался, чтобы не добавить: и удивляться тут нечему. Но вместо этого решил, что пора бы уже заговорить о деле.

— Вы сами-то ее хоть искали, Дмитрий Аркадьевич?

— Ну вы за кого меня принимаете? — Рагозин даже обиделся — впервые за всю беседу. — Искал, ясное дело. По дороге в обе стороны людей отправил, к соседям тоже. И в лес, и на взморье.

— Действительно, залив тут совсем рядом. Вы не опасаетесь, что Александра Ивановна могла… утонуть?

Я все-таки заставил себя не сказать «утопиться» — такого отставной гусарский ротмистр, пожалуй, не стерпел бы. Даже от равного по чину и знакомца любимой тетушки.

— Не могла, Петр Алексеевич. Она ж воды боялась, ну… как огня, получается. — Рагозин усмехнулся, сам заметив неловкий каламбур. — Не то что купаться — даже близко не бывала. С чего бы ей сейчас лезть?

— Боялась? — Я приподнял бровь — что-то тут определенно не сходилось. — Но вас весной, однако, вытащила.

— Вытащила, правда. Но с самого Покрова, как встретились — будто отрезало. — Рагозин развел руками. — Может, сама чуть не утопла, пока меня спасала, может еще чего. Но к заливу бы даже не подошла — это я вам точно говорю.

— Пожалуй, вы правы, — кивнул я. — Значит, остается лес. Там смотрели?

— Смотрели. Только без толку — собаки даже след не взяли. — Рагозин нахмурился. — Уж не знаю, как такое бывает. Они у меня на любую дичь натасканы, и человека тоже искали не раз — а тут… Будто сквозь землю провалилась, ей-богу!

— Едва ли, Дмитрий Аркадьевич. С людьми такое случается, прямо скажем, нечасто. — Я усмехнулся. — Вы ведь не станете возражать, если мы с моим человеком прогуляемся по лесу за усадьбой?

— Да ради бога, Петр Алексеевич. Только вам бы… переодеться. — Рагозин окинул меня взглядом от ног до головы — и вдруг рывком поднялся из кресла. — А давайте я вам из своего выделю? Почти впору будет.

— Пожалуй, не помешает. — Я покосился на нечищеные сапоги у входа. — В самом деле, идти в лес в ботинках — не лучшая затея.

— Вот и я думаю — не дело приличный костюм пачкать. — Рагозин направился к двери, продолжая уже на ходу: — Сейчас велю почистить все, собрать — мигом сделают. И ружьишко возьмите какое-нибудь, а то мало ли…

— У вас здесь водятся волки? Вот уж не думал.

— Да волков-то я давно не видал, им летом и в лесу дичи хватает, к людям не сунутся. — Рагозин остановился, взявшись за ручку. — Только тут такое дело…

— Что-то случилось?

— Да вроде ничего особенного, но… Люди всякое говорят. И когда Сашку искали — собаку кто-то на дерево посадил, уж не знаю как. Там развилка — от земли сажени две, не меньше, сама бы точно не залезла. На весь лес скулила, бедная, пришлось за лестницей идти, чтобы снять. — Рагозин поморщился и тряхнул головой. — Чертовщина какая-то, Петр Алексеевич.

— Можете не волноваться, — улыбнулся я. — Чертовщиной меня не удивить.