Сын журавлей

Глава 1

Мальчик распахнул деревянную дверь. Вдохнул полной грудью свежий, слегка сладковатый запах утра. В лицо подул прохладный ветер, и с полей потянуло чуть пожухлой травой — Вячеслав тут же поморщился.

Он скорее захлопнул за собой дверь и взбежал по ступенькам, ведущим из землянки. На дорожке, ведущей от дома, он встал и потянулся руками вверх, потом в разные стороны. Сегодня много дел: надо помочь отцу, натаскать репки к ужину, Милорада позвать, а вечером ещё и костры жечь будут. Мать к празднику обещала репу вместе с мясом потушить. Может, и пирогов с клюквой испечёт — было бы здорово. Матушкины пироги Вячеслав любил: кисленькие, тесто воздушное, сладковатое, аромат от них слышно за версту.

Во дворе раздался крик, и петух заголосил:

Утро, утро, ко-ко-ко

Солнце бодро, высоко

Мальчишка бросил птице:

— И тебе доброе утро, Пёстрый!

Покрутил кулаками, повертел стопами в ивовых лаптях, снова вобрал свежий сентябрьский воздух и, закончив разминаться после сна, побежал в сторону реки.

Деревня уже проснулась и жители занимались своими делами, издавая гул, будто пчёлы в улье.

Мила, соседская девочка лет пяти, босая и нечёсаная бегала с пучками сена между двумя рогатыми козами, что паслись по ту сторону дороги, и по очереди предлагала им лакомство. Животные щекотали её ладошки губами, пробуя угощение, отчего та задорно хохотала и подпрыгивала то на одной ноге, то на другой.

— Милка, что за девчонка! — послышалось из открытой двери в соседскую землянку, — Поди кашу доешь сперва. Спозаранку животину доводишь!

Услышав мать, девочка бросила остатки сена на землю, обтёрла руки о длинную рубаху и побежала в дом, продолжая радостно хихикать. Белая козочка с чёрной мордой, которая стояла к маленькой хозяйке ближе всего, на это лишь дёрнула ухом и вернулась общипывать пока ещё сочную и зелёную траву под копытами.

Вячеслав ухмыльнулся и помахал девчушке, перебегавшей дорогу. Он свернул направо, по направлению к Плетёнке, поздоровался с проходящими навстречу женщинами, несущими бадьи с водой, и остановился возле землянки с глиняной крышей.

— Радка! — крикнул он, зовя друга.

В ответ из-за двери выглянул кудрявый мальчишка чуть младше его самого.

— Славка, ты чего так рано? Я маменьке ещё помочь обещал, она в лес за журавлинкой собирается, — отозвался Милорад довольно ворчливо для восьмилетки.

— Да я сам к тяте бегу на речку, — мальчик махнул рукой в сторону, — Ты это, приходи вечером к нам, — едва переводя дух, выпалил Вячеслав.

— Мы с Горинкой на гуляния собирались, — друг виновато потупил взгляд, от ворчливого парнишки не осталось и следа.

— Всё равно приходи, сегодня же мой день рождения. Мы сперва воздадим богам, отведаем мамкиных пирогов с клюквой, а потом на луг с тобой побежим, к хороводам, думаю, успеем.

— Ладно, уговорил! Прибегу к ужину, — улыбнулся младший и помахал другу рукой, спускаясь обратно в дом.

Именинник развернулся на пятках и продолжил свой путь вниз к реке, перебирая рукой колосья, растущие вдоль тропки. Он улыбался от предвкушения сытного и весёлого вечера. В траве стрекотали кузнечики, воробышки прыгали между травами, перелетая с одной стороны дорожки на другую, причитая, где зёрнышки повкуснее.

Привычный шум стремительной речки стал громче, и за поворотом показался берег. Там отец уже погружал в тележку четыре наполненные водой бочки.

Игорь, отец Вячеслава, был кожевником. Он одевал не только всю деревню на реке Плетёнка, но и соседнюю, что стояла вниз по её течению. Мальчик ещё ни разу там не бывал, но отец обещал взять его в следующем месяце, чтобы тот помог с продажей новых изделий.

Он был бородат и плечист, на его русой голове уже встречались седые волоски. Рукава его рубахи были закатаны по локоть, чтобы не мешались во время работы. Игорь выпрямился, чтобы отереть пот со лба, и заметил подбегающего сына.

— Заждался я тебя, Славка! Давай, бери лохань, да черпай в бочки.

Обработкой шкур отец занимался сам, не доверяя этот «крайне важный этап» помощникам. Поэтому Вячеслав обычно таскал воду в большие бочонки, в которых шкуры вымачивались по несколько дней, после чего с них можно было снять шерсть, не повредив кожу. Задача не быстрая и не самая приятная по утрам, зато к обеду он почти всегда был свободен.

— Бегу, тятя! — он остановился напротив отца и посмотрел на него серьёзно, — Мне, кстати, сегодня одиннадцать. Мама пирогов с клюквой напечёт к ужину, просила не опаздывать.

— Как ска-ажете, — улыбнулся мужчина, а затем пробормотал себе под нос, — Ишь какой! Вчера только под стол ходил…

Вячеслав не стал откладывать работу. Скинул лапти, закатал свои льняные штанины и схватил небольшую лоханку, лежавшую рядом с большой вощёной бочкой. Зайдя в реку по щиколотку, он поморщился — вода уже не такая приятная, как летом. В небе раздался птичий крик, и мальчик поднял голову. Это были журавли. Их нестройный хор распевал печальные строки:

Прощай, матушка-земля

Летим мы в тёплые края

Сладко будет в Ирие

Где у лета с зимой перемирие

Возвратиться мы хотим

По тебе уже скорбим

— О чём на этот раз поют? — спросил отец, провожая птиц взглядом.

— Прощаются с родным краем, — мальчик улыбнулся, — Как и всегда.

Эту песню журавли пели каждый год, и Вячеслав уже знал, что нужно сделать в ответ.

Он сунул лохань подмышку и вытянул шею. С воодушевлением заложил два пальца свободной руки в рот и свистнул так пронзительно, будто кто-то отходил хворостиной по воздуху. Затем крикнул, надрывая горло, вслед удаляющемуся клину: «Колесом дорога, родимые!»

— Ну, теперь точно воротятся, — радостно объявил паренёк.

— Смотри, как низко летят. Чай, осень тёплая будет, — отметил отец, после чего взялся за ручки тележки и с громким выдохом встал, покатив её в сторону кожевни.

Мальчик зашёл в воду по колено, наполнил деревянную посудину до краёв и понёс обратно.

Этот день в семье Вячеслава был особенным. Он родился в Журавлиное вече, под девичьи напевы, звон бубна и треск костров. Именно в этот день клюква созревала до красна, поэтому её также называли журавлинкой. Старшие в деревне говаривали, что эта ягода отпугивает нечистую силу, что водится в лесу. А ещё считалось, что птицы-проводники собирали совет на опушке и начинали свой путь на юг, отсюда и название — вече.

Именно в этот день в деревне появились сýденицы, помощницы богини Макошь, которые предрекали судьбы новорождённым младенцам. Так их называла матушка, отец же считал, что это обычные ведуньи, забредшие на праздничные гуляния.

Бабушка, пока была жива, любила рассказывать Вячеславу о дне его рождения. Она описывала этих женщин, как старых дев, с толстыми серебристыми косами, убранными красными лентами. Они были одеты в светлые длинные одежды и плащи, на которых были вышиты алые знаки: четыре ромба, образующих форму одного большого, а между ними две пересекающиеся по центру линии, пролегающие в виде креста. Символы переливались в тусклом свете лучины, но бабушка отмечала, что женщины не придали этому значения, списывая на усталость и пережитые эмоции от появления новой жизни.

Мать решила, что это сýденицы, потому как они направились прямиком в дом кожевника, как будто знали, что хозяйка только-только родила. Ведь прежде всего они должны были встретиться со старостой или сразу пойти на луг, где уже разжигали праздничные костры.

Женщины, войдя в дом, сразу прошли к люльке, в которой лежал младенец, и по очереди выдали предсказания.

— Этот малыш будет всю жизнь слышать то, что ни один смертный слышать не должен, — сказала первая и, нагнувшись, поцеловала новорождённого в лоб.

— Он познает цену дружбе, но урок этот будет горьким, — предрекла вторая, грустно покачав головой и приложив два пальца к сердцу ребёнка.

— Тебе бы почаще воздавать Матери судеб, — стрельнула глазами третья женщина в сторону Вереи, матери мальчика, и больше ничего не произнесла.

Не дожидаясь ответов, ведуньи удалились, и больше в деревне их никто не видел.

После этого родители нарекли сына Вячеславом, решив, что он был благословлён журавлиным советом.

На третьем году его жизни произошло то, чего никто не мог ожидать. Мальчик начал рассказывать, о чём поют журавли, летящие в тёплые края. Сперва все обрадовались, что малыш научился так складно придумывать истории. Затем он стал чаще и чаще пересказывать диалоги соседских кур, пролетающих диких уток или синиц, атакующих рябину в студёные дни. Как-то раз свиристель принесла ему весть о скорой смерти одного из сыновей местного плотника. Взрослые, конечно, не поверили, но через две седмицы маленький Вадимир утонул, а соседи начали обходить Вячеслава стороной.

Тогда бабушка сказала, что это дар, которым журавли наделили мальчика и который предсказали ведуньи в день его рождения.

— Сами сýденички нарекли: «Будет слышать то, что ни один смертный слышать не должен», — громко говорила она, стоя в толпе возле святилища, — Ясно же вам сказали, чего теперь стращаетесь? Особенный он, а не прокажённый!

— Баба-то права! — деревенские заголосили со всех сторон.

— Дело говорит — худого ничего не произошло, как Славка родился.

— А был бы прокажённый, уже бы и молоко кислое доилось, и скотина дохла.

— Действительно!

— Нечего мальчишку изгоем делать, хороший парниша растёт, — подвёл итог староста Святозар.

Теперь уже этой черте Вячеслава никто не удивлялся, только спрашивали иногда: что сегодня птичка на хвосте принесла?

Наполнив водой пять бочек до самых краёв, парень уселся на травяной островок на берегу. Вытянул ноги, чтобы высушить их на солнышке, которое уже поднялось и тянуло свои лучи ко всему на земле. Вячеслав подумал, что сентябрь недооценивают. Поля уже убрали, дни стали свободнее, солнце ещё грело, а мир вокруг был полон красок, где-то летних, а где-то набирающих сил осенних. Он зажмурился, наслаждаясь теплом и надеясь на парочку новых веснушек, за которые любила его старшая сестрица Бажена.

Из камышей показался челнок. В ней сидел плечистый смуглый мужчина с густыми тёмными волосами и крючковатым носом. Он перебирал сети и напевал себе под нос: «Что рыбак закинул уду, рыбу-рыбку ло-овит…»

— Здорова, дядь Яр! — крикнул мальчик и помахал рукой — Как рыбка сегодня, идёт?

Рыбак посмотрел в сторону берега и сощурился, пытаясь разглядеть окликнувшего. Вокруг его глаз появились стайки мелких морщинок, затем он распахнул их и зычно заголосил.

— А, Славка! Идёт-идёт да пусть не кончается. У тебя вести какие есть?

— Не-а, — протянул парнишка, — Я тяте помогал, жду когда телегу обратно пригонит.

— Вот и ладно. Ну, бывай, Славка, не шуми — рыбу разгонишь.

Дядя Яр вернулся к починке невода, а течение уносило его чёлн дальше по реке. Вячеслав проследил за ним, пока тот не исчез из виду. Он наблюдал, как поверхность воды поблескивает на свету, слушал, как жужжат стрекозы, так и норовя приземлиться ему на макушку.

— Прохлаждаешься? — раздался голос отца, и Вячеслав вздрогнул от неожиданности.

— Наслаждаюсь, тятя, — улыбнулся мальчик и стал натягивать лапти.

— Молодчик, это тоже нужно, — Игорь похлопал сына по спине, когда тот подошёл к телеге, — Теперь давай загрузим бочки, скоро уж обед, надо успеть.

Дома матушка уже месила тесто. Рядом стояли, замоченные в воде, красно-бордовые ягоды — первый урожай клюквы — наверное, кто-то из соседей успел угостить. К обеду в печи томилась пшённая каша, а под тряпицей на столе «отдыхал» ароматный хлеб.

— Не продрог, Славушка? — взглянула на него мать, — Садись за стол, я почти закончила.

Она внимательно осмотрела его с ног до головы, остановилась на руках и развернула сына обратно к двери.

— Только сперва умойся.

Парень кивнул и вышел во двор. У бочки с дождевой водой стоял отец, он кивком головы подозвал мальчика и вручил ему небольшой черпак. Вячеслав подумал, что надо было захватить утиральник.

Он на ходу вытер руки о штаны, спустился в землянку и подтащил скамью к столу. Первым сел отец. Матушка разложила плошки, ложки и поставила кружки с горячим травяным взваром. Следом на столе появился большой горшок каши, из которого старший мужчина начал накладывать еду себе, жене, а затем и сыну.

— Слава Матушке Земле за пищу насущную, за жизнь достойную, — произнёс Игорь, и принялся за кашу, после чего за ложки взялись и остальные, попутно отламывая ломти свежеиспечённого хлеба.

Вячеслав отодвинул пустую плошку и тяжело вздохнул:

— Спасибо тебе, маменька, очень было вкусно!

— Я в ремесленную, надо оставшиеся шкуры очистить до вечера, — отец встал из-за стола, — Слава, а ты репы из житницы принести не забудь, и ещё что мать попросит.

Вячеслав вскочил и уже у выхода обернулся к матери.

— Матушка, нужно что-нибудь ещё? Я Милорада позвал, наверное побольше репы взять надо?

— Раз так, неси побольше, — улыбнулась мать.

Верея любила сына, была нежной и заботливой женщиной. А после того, как старшие сёстры Вячеслава разошлись по своим новым семьям, ему досталось всё её внимание. Иногда этого было так много, что он сбегал к Милораду, а потом они вместе бродили по лесу, пока материнский приступ любви не опускался на пару градусов.

Одевалась она ярко, в красные платья, цветастые передники в полоску или клетку. Голову всегда венчала алая косынка, иногда с вышитыми цветочными узорами, а из-под неё высовывалась пшеничная, с рыжеватым отливом, густая коса.

Выполнив все поручения, мальчик сел на небольшую низкую лавочку, разулся и вытянул ноги, упершись ступнями в горячий, пышущий жаром, бок печи. Аромат теста, которое замешивала мать, едва перекрывал едкий запах дыма, оседающий копотью на бревенчатых стенах дома. Дверь была открыта, и сизые облака уплывали через проём на свободу, где их подхватывал юркий ветер и уносил вдаль.

Мать поставила рядом небольшую деревянную кружку с терпко пахнущей травами горячей жидкостью, а в руку подала румяный пирожок:

— Осторожно, Славушка, горячий ещё.

— Спасибо, маменька, — горячо поблагодарил паренёк и принялся за пирожок.

— Вырос-то как… — женщина потрепала его по голове и чмокнула в макушку.

Послышался всхлип, и её глаза наполнились влагой.

— Что вы, маменька, не плачьте! — Вячеслав тут же положил оставшуюся половину пирожка рядом с кружкой и обнял мать за талию, прижавшись щекой к цветастому переднику, — Я-то не вылечу из гнезда, как сестрицы мои. С вами останусь и до последнего буду вам с тятькой опорой и подмогой. Только не плачьте!

Верея ещё раз легонько прикоснулась губами к волосам сына и, вывернувшись из его рук, вернулась к печи.

— Я что-то растрогалась, это ничего, — она ласково посмотрела в его сторону, — Вспомнила, каким крохой ты был, когда родился. Светленький, одни глазёнки видно было. Зелёные, как листики молоденькие, — мальчик был смущён таким описанием собственной внешности, поэтому уткнулся в кружку, чтобы скрыть алые щёки.

Мать же смахнула каплю, успевшую сбежать вниз по ресницам, сделала движение, будто вытирает руки о передник, и произнесла более собранным голосом:

— Ты доел-допил? Давай-ка, пойди кур покорми и кладку проверь, пеструшки наши любят вечером нестись.

Вячеслав кивнул, в два укуса доел пирожок, опрокинул в себя остатки отвара, выплюнул обратно в кружку несколько вялых горьковатых травинок и вышел из дома.

Он старался как можно реже бывать в курятнике. Курицы всегда жутко шумели, кричали, перебивали друг друга и это создавало такое нагромождение звуков, что у парня начинала болеть голова.

Рассыпая зерно по корытам, Вячеслав не сразу распознал среди гомона довольно странные слова:

— Ладу-Ладу потеряли!

— Они её и не искали!

— Когда найдут уж будет поздно.

— В болота ждёт их путь серьёзный…

Курицы всё так же гомонили и перебивали друг друга, но эти обрывки больше были похожи на предупреждение, нежели на обычные птичьи сплетни.

Тело мальчика сразу стало тяжёлым, а сердце забилось быстрее. Из лёгких будто выбили весь воздух.

Он проверил несушек, перебирая закоченевшими от подкатившего страха ногами. Забрал с десяток яиц и понёс их в дом.

Перед родителями он постарался вести себя, как обычно. Может, они сами что слышали от соседей, тогда расскажут. А за ужином и вовсе немного отвлёкся... Пока не дошли до пирогов.

Милорад так и не пришёл, и это наводило беспокойные мысли. Парень стал ёрзать на скамье, еда не шла.

Вдруг младший потерялся? Вздор, он не ходил сегодня в лес.

Может, что-то случилось с кем-то из его сестёр или братьев? Тогда об этом наверняка разошлись бы слухи.

А ведь его матушку зовут Лада? Дыхание сбилось, Вячеслава замутило.

— Я схожу за Милорадом, — протараторил он и выбежал из дома, на ходу накидывая кафтан.

Мать с отцом не успели и рта раскрыть в ответ, как сын уже пропал из виду. Ох и достанется же ему по возвращению за подобное поведение. Но ждать и сидеть без дела он больше не мог. Тёмные мысли клубились и пожирали спокойствие, как черви, накинувшиеся на упавшее яблоко.

На ближайшей развилке Вячеслав хотел отправиться к другу, чтобы забрать его к себе на ужин, а заодно и выведать новости. Отец Милорада был помощником старосты, поэтому мальчик одним из первых узнавал о происходящем в деревне и её окрестностях.

Однако Вячеслав заметил, что на противоположной стороне, у дома старосты было непривычно светло — там, как светлячки, горели и двигались факелы. Внутри, жужжа и щекоча под ложечкой, затаилась тревога. Он побежал туда.

Вокруг собралось непривычно много людей. Обычно к вечеру Журавлиного вече все подтягивались к опушке леса. Плели венки из опавших листьев, жгли костры и водили хороводы — провожали журавлиные стаи и задабривали богов на мягкую зиму. Но сейчас многие были здесь, и выглядели они встревоженно — сбивались в кучки, перешёптывались, отгоняли любопытных детишек.

Староста стоял на крыльце. Вокруг него полукругом толпилось ещё больше людей, чем Вячеслав видел до этого. Встав позади всех на носочки, он стал искать друга. По сторонам доносились обрывки шёпота:

— Кикиморы…

— …да с Лешим спуталась.

— …забрали…

— Утопили, небось, бедную.

Взгляд остановился на невысоком мальчике с каштановыми кудрями и ошеломлёнными глазами — это был Милорад. Он посмотрел в ответ ужасно отстранённым взглядом. Будто не узнавал друга, будто разум его пробирался сквозь дурман, будто сейчас он был вовсе не здесь.

Вячеслав преодолел расстояние между ними в пару шагов, обхватил младшего за плечи и спросил, слегка потряхивая:

— Что случилось? — слова не хотели лезть из глотки и норовили остаться там, внутри.

В глазах Милорада появились слёзы, но он смотрел куда-то сквозь — упорно не давал им свободу. Руки были сжаты в кулаки, а нижняя губа прикушена изнутри.

Он, будто собравшись с силами, резко посмотрел в глаза Вячеслава и тихо, почти шёпотом произнёс:

— Ма… Матушка из лесу так и не вернулась.