Сын Сына. Часть 1 - Ничейный Лес

Пролог

Ничейный Лес целиком оправдывал своё название. За всю историю от Зари Мира до нынешних печальных времён он никогда не принадлежал роду человечьему. Ни королю, ни рыцарю не удалось закрепиться в нём, казалось, что воля самого леса, дремучая и запрятанная под переплетёнными кронами, противостояла настойчивым людским желаниям. Лес был ограждён от мимолётных желаний правителей. Сила, могущественнее страха и ужасней безумия, хранила его заповедные границы.

Если когда-то у леса и было название — его забыли, а новое подходило ему лучше любого другого.

Шли года, вместе с ними сменялись правители, войны приносили разруху и процветание, жизни людей сливались в реку мёртвых, но просторы леса хранили свою неприкосновенность. На зависть сильным мира сего Лес продолжал сбрасывать листья, по которым не осмеливались ходить первые из смельчаков. Никто не отважился потревожить покой дремучей чащи, пусть в сердцах людей по-прежнему тлело желание завладеть лесными просторами.

И лишь после Ухода люди окончательно утратили к нему свой первозданный интерес.

Никто не мог предположить такого, но в один день Ушедшие явили испуганным людям свои спины и, оставляя в небе огненные следы, покинули эти места.

Привычное течение жизни было нарушено, людей оставили в одиночестве… Со дня Ухода прошло без малого сорок лет, и с тех пор мир утратил свою надёжность, как будто из устойчивой конструкции вдруг взяли и выдернули несколько ключевых опор.

Ничейный Лес наконец-то получил желанное спокойствие. В его заповедных пределах поселилось умиротворение.

С северной и восточной сторон лес охватывали владения Цебетаса, некогда бывшие последним оплотом Веры в покинутом мире. Целых двадцать лет после Ухода король Малаур поддерживал в своих людях любовь и почитание к Ушедшим, в цебетасском Храме курились благовония, Служители Веры исправно исполняли свои обязанности, пытаясь оградить людей от паники, удерживая тех на самом краю пропасти отчаяния, в которую постепенно скатывались другие, кому не посчастливилось пережить Уход.

Вот только по истечению этих двадцати лет спокойного существования король внезапно объявил Веру вне закона и отрёкся от Ушедших, прокляв их священные имена. Тот день вошёл в историю, как день Отказа, короля Малаура за его грязные речи нарекли Сквернословом, а Цебетас стал приходить в упадок. Говорили, король повредился головой, говорили, на него обрушилось страшное горе, говорили, что его душа перестала подчиняться телу, говорили много и всякого, но истина заключалась в том, что никто не ведал, что сподвигло его на подобный шаг.

Западную границу Ничейного леса подпирали земли воинственных фоллов, которых пренебрежительно именовали людьми полугор. Когда-то давно их предки спустились с мрачных перевалов Пирлоульских гор, но не смогли вернуться обратно, а потому взяли себе в пользование узкий участок земли, расположенный между горами и Лесом. Выращенные в жестокости и холоде перевальные народы презирали жителей Низин, и именно к этому племени они и стали относить фоллов — недостойных —, вынужденных вечно сидеть в предгорьях, боящихся подняться на перевалы и не решающихся ещё больше углубляться в Низины. Их небольшие владения упирались в Ничейный лес, и память фоллов хранила предостережения об этом непокорном человеку месте.

А с юга и востока Ничейный Лес переходил в холмистые равнины раскинувшегося владения Марбад. Некогда основанный двумя братьями и преуспевающий, после Ухода Марбад превратился в царство запустения, где поселилась внутренняя вражда. В самом его центре на расстоянии пяти километров были возвели две твердыни, повторяющие друг друга. Северная была отражением Южной, их так и называли — Зеркальные Твердыни. Ворота крепостей соединяла прямая Дорога Дружбы, и всё это архитектурное изящество было обнесено высокой стеной, которую было принято называть Братскими Объятиями, потому что именно на любви и заботе двух братьев когда-то и было построено счастье Марбада. Но о тех временах остались лишь обрывки приятных воспоминаний: стена давно разрушилась, Дорогу Дружбы разбили, а накопившиеся противоречия заставили потомков братьев-основателей разделиться на две конфликтующих части.

Какие бы прения не раздирали соседствующие с Лесом владения, его они совершенно не касались.

А ещё в глубине Ничейного леса располагалась Затерянная Хижина, принадлежащая старому Децуару. Никто не знал, как долго его жилище пряталось в чащобе Ничейного Леса, и никому не было ведомо, почему лес позволял ему жить на своей территории. В любом случае, у этой истории были достаточно глубокие корни, чтобы пытаться в них разобраться. Можно было лишь предположить, что воля чащи была благосклонна к Децуару.

Гнездовье Отшельника представляло собой маленькое строение, втиснутое в свободное пространство меж густо расположенных шершавых стволов. Стены его были частично вкопаны в выпуклый холм, а крыша плавно переходила в травянистый склон, из вершины которого торчал дымоход. Плетёный забор, расположенный полукругом, ограничивал небольшой дворик, неровная дорожка соединяла узкую калитку с покосившейся дверью. По обе стороны дорожки наблюдались признаки возделываемой почвы, правда, редкие грядки были сплошь покрыты сорняками и вид имели явно заброшенный. В нескольких местах из земли торчали пни, широкая поверхность которых располагала к сидению на них.

Внутреннее убранство нельзя было назвать изящным. Имевшаяся мебель однозначно указывала на самобытное происхождение. Несколько стульев, стол, остов кровати — всё было сколочено на совесть и исключительно из практических побуждений. Ни резьбы, ни украшений, ничего лишнего. Наибольший интерес в данной комнате представлял камин, глубокий лаз которого смотрелся неестественно в одинокой лесной хижине. Возле каждого окошка стояла свечка. Земляной пол был усыпан опилками, а на стенах в некоторых местах висели свитые из засыхающих трав коврики.

Децуар ревностно оберегал таинство собственного уединения, тем неожиданнее для него произошло появление внезапного гостя. Впервые за всё его время пребывания в Ничейном Лесу в дверь Затерянной Хижины постучали. Странное дело: Отшельник не почувствовал, когда покой чащи был потревожен посторонним присутствием.

Сам Децуар как раз занимался готовкой, он склонялся над бурлящим котелком и зачерпывал его содержимое длинной ложкой. Стук заставил его вздрогнуть, отчего часть мясного бульона выплеснулась на его лёгкий сандаль, обдав ногу горячим прикосновением. Децуар, не обращая внимания на боль, развернулся в сторону двери. Так стучит не человек, ожидающий, когда ему откроют, так стучит тот, кто намерен войти внутрь, и ставит хозяина в известность о своём намерении. Гость, кем бы он ни был, не собирался спрашивать разрешения.

В следующий момент дверь распахнулась, и ослеплённый солнечным светом Децуар сумел различить только высокий силуэт, заполнивший собой весь проход. Его глазам с невероятно чувствительными зрачками потребовалось несколько мгновений, чтобы подстроиться под новое освещение, но даже и это не внесло никакой ясности. С ног до головы незнакомец был закутан в тёмный плащ, а его голову скрывали складки толстого капюшона.

Трудно было составить мнение о только что появившемся человеке, но старому отшельнику с трудом верилось в то, что оно выйдет положительным. Раньше он умело разбирался в людях, и жизнь в лесу нисколько не повлияла на его талант. Солнечные лучи, проникающие сквозь раскрытую дверь, по-прежнему мешали как следует разглядеть фигуру вошедшего, из-за плаща и капюшона она казалась размытой, лишённой привычной формы, а сам силуэт смотрелся нескладно.

Окутанный плащом и таинственностью незнакомец внушал Децуару чувство тревоги, и тот не сразу понял, что происходит оно от невозможности разглядеть лицо незваного гостя. Сколько он видел обманщиков и убийц с красивыми чертами, сколько искалеченных жизнью уродов с хорошей душой, сколько их было, не ведали даже Ушедшие… И отшельник всегда знал, что за человек стоит перед ним и какие грехи и страхи скрывает за своим лицом. В данном случае тёмная ткань не оставляла ему никаких шансов. Тем более у Децуара начинало складываться впечатление, что прибывший в его хижину не станет снимать капюшона.

Странен был не только внешний вид бесцеремонного гостя, отпугивала не только мрачная атмосфера, исходящая от него, чужеродности ему добавляла бросающаяся в глаза несимметричность его сложения: над левым плечом плащ взбаривался и задирался кверху, прикрывая, скорее всего, какой-нибудь вырост на спине вошедшего. По контуру угадывался горб, но только Децуару раньше не приходилось встречать такого, чтобы горб располагался исключительно с одной стороны.

По всему периметру дверного косяка были вырезаны знаки, и они не укрылись от беглого взора пришлеца. Прежде чем переступить порог, он качнул в их сторону закутанной головой, Отшельник обратил на это особое внимание. Мало кто теперь придавал значение изображённым там символам.

Отшельник разглядывал вошедшего, пока тот, безмолвствуя и припадая на левую ногу, добирался до стола, возле которого застыл Децуар, всё ещё сжимающий в руке деревянную ложку. Гость казался ему безликими, чистым и в тоже время покрытым грязью, не дающей ничего под ней разглядеть. И дело было не только в тёмном капюшоне, покрывающем голову хромого, да, Децуар не видел его лица, но он и вообще ничего не видел. Это не могло не настораживать.

В походке высокого человека наблюдалась скованность, словно он стеснялся своей хромоты и изо всех сил старался не показывать её. Его движения были напряжёнными, отчего, однако из них не исчезла целеустремлённость. Если не сказать одержимость.

Человек наконец добрался до столешницы, на противоположной стороне которой застыл Децуар. Пришлец возвышался над Отшельником, но даже глядя снизу вверх, Децуару всё равно не удалось ничего различить под капюшоном. Темнота, безликая и пустая, но она, тем не менее, внимательно смотрела на Децуара.

Человек некоторое время изучал Децуара невидимыми глазами с весьма ощутимым взглядом, а потом подал голос из-под многочисленных складок. Глухой и надтреснутый, в котором опытное ухо отшельника различило нотки усталости.

— Да будет позволено мне нарушить твоё спокойствие. — Хотя ни о каком позволении он спросить и не соизволил. Децуару сразу стало понятно, что пришлец лишь отдаёт дань приветственному слову, ни вкладывая в него ни капли смысла. Он лишь констатировал факт своего прибытия.

Справившись с приступом внезапного удивления, Децуар, к своему стыду, обнаружил, что до сих пор удерживает в правой руке мокрую от бульона ложку. Если незнакомец своею целью ставил застать его врасплох, то безликому капюшону это удалось. Децуар отложил ложку на стол, вытер свои ладони о порядком запачканный фартук. Он не имел живого общения на протяжении десятилетий, но память сразу подсказала ему нужные слова, пусть и дались они с превеликим трудом. Ему не хотелось вступать в беседу с неприятным типом, от которого так и разило опасностью, но разве тот оставил ему выбор?

— Ты нарушил его, явившись сюда. — Ему удалось подавить слабость в голосе, пусть его нутро и дрожало от мрачных предчувствий предстоящего разговора. — И стук в дверь не может служить твоим оправданием, но я не вижу оружия при тебе и очень надеюсь, что намерения твои не несут вражды.

Мог ли Децуар гарантировать, что при незнакомце нет никакого оружия? Ему хотелось верить, что под грязной тканью плаща не скрывается меч или подлый кинжал.

— Тебя, Отшельник, мои намерения не касаются, но если тебе станет спокойнее от моих слов, то я скажу, что тебе я не причиню вреда. Острие моего меча направлено не на твоё сердце. — В этой присказке Децуару послышался грустный смешок. — Я пришёл к тебе, чтобы попросить о посильной помощи, оказать которую в твоей власти.

Последняя фраза насторожила Децуара. Заметил ли хромой горбун замешательство, которое на единое мгновение промелькнуло на его осунувшемся лице? Чем он мог помочь проходимцу, ворвавшемуся в его хижину? За какой услугой охотился тот, что ради этого пробрался внутрь Ничейного леса и отыскал старого Отшельника? Да и как ему удалось проникнуть в пределы Заповедной Зелени?

Теперь ситуация рисовалась Децуару куда в более серьёзных красках, чем он предполагал изначально. Их встреча ни в коем разе не была случайной. Пришлец искал именно его, а раз так, то он вполне мог догадываться или делать вид, что догадывается о прошлом Децуара.

Будь у Децуара чуть больше времени он бы успел всё обдумать. Становилось ясно, почему горбун явился столь внезапно — неожиданность играла ему на руку.

Но прежде, чем перейти к разговору о той самой посильной помощи, которая, как выяснилось, и была причиной их встречи, Децуар решил прояснить некоторые моменты, касающиеся его незваного гостя. И начать он собирался с лица.

— Я рад, что твой меч наточен на другого, но почему бы тебе не сбросить свой капюшон и не показать мне лица, под ним спрятанного? И назови имя, чтобы я мог обращаться к тебе как к человеку, а не к безликой тени!

Его требования были обоснованными и вполне понятными, однако обе просьбы так и остались невыполненными. Фигура в плаще лишь покачала головой, а из-под складок вновь послышался голос:

— Имена ничего не значат, тебе ли этого не знать, Децуар? — И вновь Отшельник почувствовал себя уязвимым, откуда этот проходимец мог знать его имя? — А лица способны ввести в заблуждение. Потому я и ношу капюшон. Это мой способ защититься от мира и, быть может, защитить мир от себя. Это зависит от стороны, с которой мы смотрим. Я буду признателен, если твоё благоразумие возобладает над интересом, и ты откажешься от вопросов. Они опасны и несут непредсказуемые последствия. Ты можешь складывать обо мне какое угодно мнение, но воздержись от расспросов, это в равной степени облегчит жизнь нам обоим.

Во время монолога безымянного хромого Децуар невольно ощутил на себе подчиняющий и сковывающий дар убеждения, исходящий от высокой фигуры. Его переполняли вопросы и возмущало вторжение, но над обоими этими эмоциями превалировала осторожность. Человек под капюшоном не только казался опасным, он был безумцем из тех, кого не хочется иметь в противниках.

Пусть Децуар и пребывал в смятении, это, однако, не помешало ему заметить ещё одной примечательной странности, сопутствующей его гостю. Ранее он обратил внимание на скованность его походки, а сейчас понимал, что скованность была свойственна всей его натуре. С тех пор, как человек переступил порог его хижины, он ни разу не выпростал из-под своего одеяния руки, словно они были плотно примотаны к телу. Любой другой на его месте, подойдя к столу, опёрся бы на него ладонями или ударил бы по столешнице кулаком, настаивая на своей правоте. Но эти действия были чужды пришедшему. Он словно избегал лишних движений, как будто те причиняли ему неудобство…

Молчание затягивалось, и запоздало Децуар сообразил, что его собеседник ожидает от него согласия. Отшельнику следовало принять правила, навязываемые незнакомцем, отказавшемся называть своё имя. Пусть это и ущемляло его права хозяина.

— Я понял. — Сдержанно ответил он, в душе презирая себя за трусость, но разумно приходя к выводу, что лучше оставить при себе свои невысказанные недовольства. Ему хотелось как можно скорее завершить этот неприятный разговор, поэтому он решил вернуться к цели визита хромого горбуна. — Так какую помощь ты планируешь найти в моём затерянном жилище? Если ты голоден, я накормлю тебя, если заплутал, помогу отыскать дорогу…

Всё это звучало крайне фальшиво, Децуар и сам не верил, что горбун ввалился в его дом лишь для того, чтобы отыскать дорогу… Вряд ли в этом нуждался тот, кто сумел добраться до его Затерянной Хижины. Подтверждением его мыслей стал надсадный, хрипловатый смех, всколыхнувший множественные складки капюшона. Столь привычное для человека действие в данном случае заставило Децуара поморщиться, уж очень неприятным выходил звук. В речи закутанного в плащ человека ему слышались пощёлкивания, которые во время смеха стали чуточку громче.

— Я бы не стал проделывать такой длинный путь только для того, чтобы попробовать твоего варева, которое, кстати, уже закипает за твоей спиной. Моя просьба будет куда более утончённой и… серьёзной. Я хочу, чтобы ты пустил слухи. И впустил в лес того, кого они приведут сюда.

Хорошо, что Децуар успел вовремя отвернуться, чтобы снять с огня кипящий котелок, иначе человек в капюшоне увидел бы, насколько вытянулось его лицо в приступе сильнейшего удивления. Неужели этот грязный бродяга всё-таки что-то знал? По его словам выходило, что ему известно много больше, чем прочим людям. Не это ли знание помогло ему проникнуть в Ничейный лес?

Децуар слишком резко опустил на пол котелок, отчего жгучий бульон выплеснулся через край и растёкся по опилкам. Когда он обернулся, лицо имело всё тот же скучающий вид.

Безглазый капюшон смотрел на него, читал его лицо.

— Слухи летят быстрее ветра. — Продолжал незнакомец только им двоим понятный разговор. — И я знаю, что ты умеешь указывать им верные направления. Я прошу тебя пустить их, прошу передать информацию…

Отнекиваться не было смысла, поэтому Децуар сразу перешёл к торгу — древнейшей форме человеческой договорённости.

— И что я получу взамен? — Децуар упёрся в столешницу руками и чуть наклонился вперёд. Присутствие в его хижине странного чужака пугало и одновременно заставляло его испытывать давно забытую злость. — Ты требуешь от меня помощи, а что можешь предложить за неё?

— Спокойствие. — Последовал быстрый ответ. — Ты живёшь в Ничейном лесу наедине со своими грехами и дорожишь только тишиной и сонным умиротворением. Происходящее за кругом деревьев не интересует тебя и никоим образом не сказывается на тебе. Я уйду и заберу с собою всех пришедших, как только закончу дела. И ты вновь сможешь закрыть тропинки Ничейного Леса. Никто тебя больше не потревожит. Думаю, это вполне может стать твоей частью сделки.

Было нечто неправильное в том, что Децуару предлагали то, что и так имел. Но даже краткое знакомство с фигурой в капюшоне отравляло умиротворённую атмосферу этого места, ему всеми силами хотелось избавиться от опасного незнакомца. Однако прежде следовало задать вполне очевидный вопрос:

— А что будет в обратном случае, если я откажу тебе? — Отшельник постарался придать своему голосу значимости. Всё же они находились в его доме, на послушной ему территории. Он являлся здесь хозяином, что бы этот горбун о себе не возомнил!

Ничего не изменилось в облике закутанной в плащ фигуры, лишь из тихого голоса ушли нотки малейшего притворства.

— Расстанешься со своей слишком затянувшейся жизнью прямо здесь. Или я распущу свои слухи о тебе. О старых преступлениях, о забытом имени, о невинной крови…О всём том, что ты тщательно забывал все эти годы. Не играй со мной, Отшельник. Миру не обязательно помнить о твоём существовании. Все они давно похоронили тебя!

Этот проходимец не мог ничего знать! Но его слова били в самое уязвимое место Децуара, впервые за множество лет его нутро наполнилось чувством страха, правдивость обвинений обрушилась на него волной позабытых переживаний, от которых он бежал всё это время. Откуда пришёл этот человек и что собирался делать, зная его секреты?

Сразу за испугом Децуар ощутил прилив гнева, древний, как Заря Мира, инстинкт убийства возбудил его дряхлые мышцы. Он и сам удивлялся тому, что его тело так охотно откликнулось на старый зов. Скорее всего, лицо Децуара слегка переменилось, потому что пришлец сразу же решил предостеречь его:

— Не советую тебе нападать на меня. Пользы от этого не будет, а ущерб достанется нам обоим. Я не ищу вражды, но ты сам задал вопрос о последствиях твоего отказа. — Рассудительный голос из-под складок удержал Децуара на самом краю отчаянной атаки. — Я обращаюсь к тебе с просьбой, а потом исчезну из твой жизни навсегда.

Отшельник замер в нерешительности. Угрозы пришлеца несли в себе обещание быть исполненными, а сам Децуар не был уверен в своей силе — она осталась в тех временах, о которых говорил человек в капюшоне. Ему нечего было предложить, он не знал, что противопоставить словам гостя, и уж тем более ему не хотелось расставаться со своей жизнью. Всем на этом свете есть, что терять.

Отшельнику абсолютно не нравилась навязанная сделка, Децуару оставалось только согласиться на её условия. Сдаваясь после кратковременного обдумывания, он поднял ладони кверху, отчаянным жестом подчёркивая одержанную пришлецом победу.

— Что нужно передать? — Проговорил он сдавленным голосом упавшей на грудь головы. — Какой слух ты хочешь пустить?

Они наконец-то дошли до самой значимой части разговора, поэтому горбун ещё сильнее приблизился к разделявшей их столешнице, Децуар мог бы дотянуться до капюшона и сорвать омерзительную ткань с его лица, но он не собирался совершать глупости. Достаточно было того, что его против воли втянули в неизвестную игру и превратили в подчинённую фигуру.

— Мне нужны люди лесов и пустых дорог. Наёмники. И чем больше, тем лучше. — Пощёлкивающие звуки чередовались с вполне внятными словами. — Только не всякий мусор, на который я успел насмотреться по дороге сюда! Настоящие войны, проверенные в битвах, жестокие, кровожадные убийцы. Чьё ремесло — кровь.

Поникшая голова Децуара поднялась. Его взгляд переполняло возмущение. Кровожадные убийцы как нельзя лучше подходили для окружения отчуждённого хромого горбуна, вот только что он собирался с ними делать?

— И зачем они тебе? — Прежде, чем Децуар успел себя одёрнуть, неосторожный вопрос сорвался с его губ, и ответная реакция не заставила себя ждать.

— Вопросы не по твоей части, Отшельник! — Рявкнула фигура, заставив его отшатнуться. Укрытое плащом тело стало ещё больше, всё время до этого оно сутулилось, теперь же, разгорячённое непослушанием вытянулось в свой истинный рост. — Тебе лучше не вдаваться в подробности. Сколько понадобится дней, чтобы их собрать?

Вот тут Децуару пришлось крепко задуматься. Слишком много факторов выступало в качестве неизвестных. Он не мог отвечать за то, что будет хоть какой-то результат.

— Месяц. — Подвёл он итог своим размышлениям. — Мне понадобится месяц. Пусть даже слухи и летят быстрее ветра, люди такой скоростью не обладают. Им потребуется куда больше времени, чтобы добраться до Леса…

— Долго… — Прошипел человек в капюшоне и издал довольно протяжный вздох. — Это много времени…

— Это минимум, который я могу гарантировать. — Гарантировать он ничего не мог, но разве стоило говорить об этом хромому? Децуару польстило, что ему удалось кольнуть бродягу, тот явно рассчитывал на более быстрый результат. И с чего бы ему сильно спешить? И всё же независимо от его планов и устремлений в этом моменте он всецело зависел от Децуара. — Мои слухи и вести могут достичь нужных ушей, но что мне говорить им? Нужна достаточно веская причина, чтобы сорвать их с насиженных мест. Сейчас тревожные времена, не всякий захочет продираться к Ничейному лесу. К тому же дурная слава о нём распространена повсеместно и за пределами Марбада и Цебетаса, люди знают, что им не стоит соваться в Заповедную Зелень.

Ему показалось? Или при упоминании последнего владения высокая фигура подалась чуть вперёд? Нескладное тело пришло в движение и под складками плотного плаща Децуар уловил яркий проблеск, впрочем, хромой тут же оправил полы своего одеяния, заставив Отшельника задуматься над тем, а не привиделось ли ему это сияние.

— Причина у меня более, чем веская. И о ней я расскажу пришедшим людям в положенное время. Скажи им, что такие дела рождают легенды, не меркнущие до тех пор, пока не будет произнесено Слово.

При упоминании о Слове Децуар вздрогнул. Так кто же всё-таки такой явился в его спокойную жизнь, могущий себе позволить рассуждать о Непроизнесённом Слове? Мрак под капюшоном оставался непроглядным.

Уставший и разом потерявший несколько лет Децуар провёл рукой по давно небритому подбородку с далеко выдающейся вперёд нижней челюстью.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, но зачем им сюда идти, если вы даже не сказали, зачем вам нужно столько наёмников. Они — народ осторожный и за километры чуют опасности, которыми так и разит от вашего предложения. Если я распущу слух со столь невнятным и подозрительным содержанием, то это может быть воспринято, как провокация. Наёмники — люди прямые и привыкли знать, зачем приходят и что в итоге с этого смогут поиметь.

Фигура в капюшоне резко наклонилась, сократив расстояние до старческого лица Децуара. Тот попытался уловить хоть какой-нибудь запах, но искатель наёмников уже успел выпрямиться. При этом что-то, подвешенное к его поясу, издало тихий звук, ударившись о край стола.

— Скажи им, что будет золото! Много золота! Они устанут его пересчитывать!

— Они верят в металл, а не в обещания. — Децуару казалось, что их разговор постепенно заходит в тупик. Слишком большие ожидания были у горбуна, и во многом они шли вразрез с реалиями этого мира. — Услышав такое, люди пустых дорог просто посмеются. Любой может загадать золотые горы, находясь на удалении в несколько сотен километров…

В следующий миг всё произошло очень быстро. Лишь мелькнула рука, выпущенная из-под плаща, вид которой запечатлелся в памяти Децуара навсегда, потому как она была ярко-красной и с очень длинными пальцами. Необычная кисть чиркнула по столешнице и так же стремительно скрылась под плотной тканью, а на плоской поверхности стола остались четыре глубоких царапины.

— Не следует поучать меня, Отшельник! И кормить байками про быт наёмников, мне прекрасно известна эта порода! Твоя задача — распространение слухов, и лучше тебе сосредоточиться исключительно на этом. Открой для них лес и впусти в него. И когда они придут сюда, учти я говорю «когда», а не «если», когда они придут сюда, в твою Затерянную Хижину, чтобы расспросить про меня и мои планы, устрой им гостеприимный приём. Я не нуждался в еде и твоём напутствии, но они будут голодны после долгой дороги, а ты укажешь им путь ко мне. Ты назвал срок в месяц, и я соглашаюсь с этой цифрой. Я вернусь через тридцать дней и ещё три буду ждать их возле Толстого Дерева. Тебе должно быть известно это место в северной оконечности Леса? — Децуар согласно кивнул. — Славно. Говори с ними, а потом направляй туда. Через тридцать три дня я поделюсь с ними своими замыслами, расскажу, зачем они мне понадобились и продемонстрирую им плату. Слышишь, Отшельник? Пусть убийцы и мародёры по твоей наводке собираются возле Толстого Дерева и увидят всё своими глазами. Не давай мне повода разочароваться в тебе! Ты же хочешь избавиться от меня как можно скорее? Месяц — ты сам назвал это время, не сомневайся, я очень хорошо умею считать дни!

После этой пылкой речи человек в плаще развернулся и быстро направился к двери. Децуару показалось, что теперь высокая фигура сильнее прежнего припадает на левую ногу. Отшельник не сдвинулся с места, пока за незнакомцем, так и не пожелавшем назвать своё имя, не захлопнулась дверь.

Децуару предстояло подумать о многих вещах: об армии наёмников, о человеке без лица и имени, о его неизвестных планах, о ярком свете, что на мгновение вырвался из-под его одеяния, и более всего о мельком явившейся ему руке… Децуар ногтём провёл по свежим царапинам, появившемся на его столешнице. Они были на удивление глубокими, а рядом с крайними лежали завитки древесной стружки.

Пребывая в задумчивости, он машинально смахнул стружку со столешницы, и та упала на пол, где ей предстояло затеряться среди опилок. И тут его внимание привлекло кое-что ещё. На досках между столом и дверью виднелось что-то маленькое, чего раньше там определённо не наблюдалось. Присев на корточки Децуар подобрал небольшое пёрышко неприметного серого окраса. Оно могло принадлежать только человеку в капюшоне, наверное, оторвалось от его сапог или пояса, на котором он носил источник света, если тот не привиделся Отшельнику.

Покрутив пёрышко в пальцах, Децуар без малейшего сожаления бросил его на горячие угли.

1.1 Низшая точка его жизни

Тридцать дней прошло, и с наступлением нового на пороге Гнездовья Отшельника появилась уже знакомая ему фигура в длинном плаще, о которой он так ничего и не выяснил. Децуар не знал, откуда пришёл этот человек, что имеет за планы, как его имя и какого он рода. Как будто нигде раньше о нём не упоминалось, и появился он только сейчас. Такое вряд ли было возможно, но, не видя лица, Децуар приходил к выводу, что перед ним человек весьма почтенного возраста, учитывая его хромоту и хрипящий голос.

Как и в прошлый раз фигура заслонила практически весь проём, выступающий над левым плечом горб задел верхнюю притолоку дверного косяка, иссечённого вырезанными символами.

Тридцать прошедших с их первой встречи дней наложили отпечаток на обоих: щетина на щеках Децуара приняла ещё более запущенный вид, белки его глаз пересекали красные капилляры, а вновь обозначенные морщины мелкой сеткой пролегли по его щекам; а его посетитель с прежним упорством пытался скрыть усилившуюся хромоту. На протяжении месяца каждый из них имел дело со своими собственными заботами, и те успели в достаточной мере потрепать обоих.

«Надеюсь, ты устал больше меня!» — ехидно думал Децуар, наблюдая за продвижением высокой фигуры.

Горбун, как и в прошлый раз, сразу направился к столу, из-под грязного плаща выглядывала алая рука, так поразившая отшельника при первом появлении, в которой пришлец держал кожаный мешок. Эта ноша ощутимо оттягивала руку, и её немалый вес навёл Децуара на мысль о содержимом мешка. Едва слышное позвякивание подтверждало его догадку.

— Ты хорошо поработал, Отшельник. Твои слухи ползут и множатся, и это ли не истинное искусство? — В тихом голосе не звучало похвальбы. — Я знал, что могу поручить тебе эту миссию, и должен признать, что результаты меня вполне устраивают. Первая птичка в скором времени достигнет твоего дома, откликнувшись на зов. Я решил встретить её лично, поприветствовать первенца, если можно так выразиться. — Децуар скривил усталое лицо, когда из-под капюшона стали доноситься противные смешки, перемешанные с глухим постукиванием. Этот звук не мог не нервировать. — И, если ты не против, я предпочту посидеть здесь.

И вновь он лишь излагал собственные соображения, не думая просить позволения хозяина хижины. В этот раз человек в капюшоне обошёлся даже без стука в дверь. Но Децуару оставалось безропотно внимать повелительному тону и приказным манерам чужака, он желал лишь того, чтобы проклятая нескладная фигура как можно быстрее покинула его жилище.

Горбун водрузил звякнувший мешок на широкую столешницу совсем недалеко от того места, где успел оставить свой след. Освободившейся красной рукой — единственной частью своего тела, не скрытой грязным одеянием — он подволок к столу стул и развернул его таким образом, чтобы спинка оказалась с правого бока. Только после свершения такой нехитрой махинации он опустился на жёсткое седалище и, как показалось Децуару, испустил вздох облегчения.

Он производил впечатление усталое и измождённое, что же это был за человек, нуждающийся в наёмниках, а между тем выглядевший, как жилец на крайней стадии своего срока? Пришлец устроился на стуле, его плечи выступили вперёд, ещё отчётливее проступили очертания горба за левым плечом, которые Децуару показались какими-то неправильными.

Гость сидел совершенно неподвижно. Он замер. Можно было подумать, что стул занимает неопрятная куча тряпья, но на деле у неё имелось очень даже интересное наполнение. В Затерянной Хижине было не слишком светло, и потёртый плащ превосходно сливался с ползущими по полу тенями, а отсутствие движений придавали сидящему сходство со статуей. И всё же из-за стола исходил взгляд, невидимые глаза следили за Децуаром, и этой слежки внутри стен собственного дома ему становилось вдвойне отвратно. Наедине со странным незнакомцем он не чувствовал себя в безопасности, особенно вспоминая его угрозы, и скорее всего, это было взаимным ощущением, потому как от неподвижной фигуры исходило напряжение, сидящий не мог позволить себе расслабиться, пусть внешне и не проявлял никаких признаков активности. Децуару он напомнил сжатую пружину, дрожащую от накопленного напряжения.

Чтобы занять себя хоть чем-то, Децуар решил проверить мясное рагу, тушащееся на маленьком огне. Слухи всегда работают в обе стороны, сначала ты распускаешь их, а потом раскрываешь уши и внимательно слушаешь, что они принесут обратно. И без слов хромого горбуна Децуару было известно о прибывших в лес наёмниках: отряд двигался с севера и путь свой они держали из Песков. Ночь они провели в лесу, а в скором времени должны были пожаловать в Затерянную Хижину. Их присутствие было явно ощутимым. Децуар собирался накормить их не только потому, что так наставлял его незнакомец, но и потому, что уважал и признавал законы гостеприимства.

Мысль о гостях заставила его, стиснув зубы, всё же обратиться к сидящему на стуле человеку.

— Вы голодны? — Спросил он. — Вы что-нибудь хотите есть? Пить?

Из-за стола донёсся смешок. Звук был трудно различимым, но в нём ясно слышалась издёвка.

— Твоя забота не может не вызвать улыбки, но я не нуждаюсь в еде. К тому же свою часть задачи ты выполнил, а в остальном я обойдусь своими силами.

«Я не нуждаюсь в еде» — фраза засела в голове Децуара, означала ли она, что его закутанный гость уже успел поесть или не голоден? Или её следовало воспринимать буквально? Решив не утруждать себя бесполезными размышлениями, Децуар пожал плечами, и его взгляд совершенно случайно упал на глубокие царапины — свидетельство прошлого визита неизвестного гостя. Ему вспомнилась красная рука и молниеносное движение, он живо представил, что такой насыщенный оттенок приобретает кожа, если засунуть её в бурлящий кипяток. А ещё он пробовал порезать поверхность столешницы ножом, и у него ничего не вышло, твёрдое дерево не пускало металл внутрь себя. Сколько же секретов таится под складками этого плотного и длинного плаща?

Почему-то он не сомневался, что гость в этот момент улыбается, наблюдая за ним. Конечно, если под капюшоном есть лицо, способное на такое.

Намного безопаснее было сосредоточиться на своих делах и предоставить незнакомца с его тайнами самому себе. Над котелком поднимался восхитительный запах, Децуар ловко откинул крышку, запустил в кипящее нутро ложку и зачерпнул себе несколько кусочков крупно нарезанной картошки. С правой стороны от камина располагалась длинная полка, где в выдолбленных из дерева баночках отшельник хранил высушенные лесные травы. Несколько щепоток преобразили аромат бульона, наполнили его более сытными нотками, и Децуар не сумел удержаться от того, чтобы отведать пару ломтиков мяса.

За его спиной происходило шевеление, скрип стула и шорох материи говорили о том, что гость сбросил оцепенение и приступил к каким-то действиям. Децуар специально старался как можно большее количество времени не поворачиваться — не хотелось ему наблюдать за нескладной фигурой, поэтому ориентироваться ему приходилось только на слух. Приятное позвякивание имело определённо металлический характер.

Неприязнь уступила место интересу, и обернувшийся Децуар стал свидетелем дивной картины: человек в плаще придвинулся к столу, распустил тесёмки кожаного мешка и принялся орудовать своей необычной рукой. Он запускал её внутрь мешка, доставал оттуда что-то и выкладывал на стол. Отшельник очень удивился, увидев, что хромой строит башенки из золотых монет. Даже на расстоянии было заметно, что это очень крупные монеты. Гость подхватывал блестящий кругляш двумя тонкими пальцами и аккуратно клал его поверх другого, перед ним уже стояло три башенки, и сейчас он занимался строительством четвёртой.

Такого золота хозяин хижины не видел очень давно, однако позабыть его было невозможно, отчасти, потому что оно было неразрывно связано с самыми жуткими воспоминаниями. Децуар завороженно смотрел на жёлтый металл, не в силах оторвать от него взор. Привлекала его вовсе не баснословная стоимость выложенных кругляшей, а их происхождение, не вызывавшее никаких сомнений. Прошедшие десятилетия согнули спину Отшельника и наполнили его суставы болью, но ничего не смогли сделать этим монетам. Ему следовало следить за своим лицом, чтобы не выдать поднявшихся из глубин эмоций.

Многие вещи Ушедшие забрали вместе с собой: человеческие сны, лечебные свойства некоторых трав и камней и даже, если верить ювелирам, блеск золота… Люди не утратили дар получать золотой металл, но всё произведённое после Ухода золото теряло свою яркость и быстро тускнело. Как никогда прежде золото старой отливки стало редчайшей валютой, а какой-то безымянный бродяга игрался с ним, как малый ребёнок. Да разве в такое поверил бы кто-нибудь? Самое печальное заключалось в том, что Децуару приходилось в это верить, а где-то в голове сверкнула и погасла мысль, что пришлец злонамеренно устроил эту демонстрацию…

Чистота металла, отблески солнечных лучей и заметное глазом совершенство подсказывали Децуару, что на его столешнице раскладывается именно такое золото — настоящее. Знал ли сидящий горбун секреты древних мастеров или он где-то раздобыл монеты доуходной эпохи? Если так, то содержимому мешка должно быть как минимум четыре десятилетия!

Голоса и движение за окном заставили Децуара вспомнить про прибывших наёмников. А его гость был целиком увлечён процессом и даже не повернулся, когда через некоторое время послышались шаги, открылась дверь, и в Затерянную Хижину вошёл новый человек.

1.2

Предводителем прибывшего с севера отряда наёмников являлся Эстор, имевший множество прозвищ, но предпочитающий именоваться Краснопёром, так как все другие в той или иной степени несли в себе напоминания о неприятных моментах его жизни, вспоминать о которых он не любил.

Под его командой находилось двадцать четыре головореза, большую часть которых он собрал в Песках или по дороге туда, когда дела его ещё не были столь плачевны. В былые времена банда Красных Перьев представляла собой могучую силу, сейчас же приходилось мириться с унизительным фактом того, что те времена навсегда остались в прошлом. Ушли в былое, беззаботно прошагав мимо. Банда Эстора превратилась в обыкновенный сброд, но найти лучших людей у него не было ни малейшей возможности. Уважающие себя наёмники, скорее всего, бы попросту рассмеялись предложению Краснопёра вступить в его шайку.

Печальная судьба и тяжёлая жизнь наложили заметный отпечаток на его психику, лишь чрезмерная и беспричинная гордость не позволяла ему признать свою ничтожность и беспомощность, но довольно мягко обошлись с телом, которое совершенно не выглядело на свой возраст. Наверное, в этом следовало искать определённую иронию. Цепляющийся за прошлое, грезящий своими старыми подвигами, Эстор как будто не желал замечать, что даже в глазах собственных людей давно превратился в посмешище. Он не желал мириться с очевидным, он всё ещё не мог поверить, что время его свершений осталось далеко позади.

Он довольно неплохо выглядел в свои шестьдесят пять лет, вот только за столь солидный промежуток жизни так и не научился делать выводов. Самоуверенность часто заменяла ему опыт и приводила к самым неприятным последствиям. Ему насчитывалось шестьдесят пять лет, а это значило, что день Ухода он застал двадцатипятилетним юношей, то есть он находился в достаточно осознанном возрасте, когда привычный мир внезапно перевернулся и настала пора привыкать к новому порядку вещей.

Изначально его мотивы и поступки можно было даже назвать благородными, он пытался поступать по справедливости, а ещё ему всегда нравилось руководить другими, и эти две черты определили его дальнейший путь — он стал кондотьером[1]. Смута наполняла владения, людям были страшны перспективы жизни после Ухода, и многие срывались. Набеги, мятежи, локальные войны между соседями — всё это началось тогда и продолжалось на протяжении сорока лет, и вряд ли собиралось заканчиваться.

Для продажных мечей наступили золотые времена, кондотьерский отряд не сидел без дела. Эстор участвовал во многих заварушках, его люди оставляли после себя убитых, а их карманы полнились теряющими ценность монетами. А через какое-то время ему надоела игра в справедливость. Слишком мало её осталось в покинутом мире, чтобы сражаться за жалкие крохи, поэтому он резко переменил свою сторону, из защитника обратившись в мародёра.

Грабёж и разгул захлестнули его, но не всем по душе пришлась подобная переориентация. Преданные ему раньше люди, некогда признающие его за своего командира, устроили сговор, в результате которого наградили Эстора длинным шрамом во всю шею. Вот вам и одно из его прозвищ — Дырявое горло. Его бросили умирать, но смерть не стала прибирать его молодое тело, дав продолжить проблемную жизнь.

Он выжил, но с тех пор стал носить жёсткие воротники. Набравшись сил и обзаведясь жуткой историей своего ранения, Эстор вновь вышел на пустынную дорогу в поисках единомышленников. Прихотливый случай свёл его с Вальтиром Краснопёром, недавно лишившемся всех своих людей и занимавшемся поиском новых. Пусть это и претило его командирской натуре Эстор всё же согласился признать Вальтира своим предводителем, имея при этом самые корыстные намерения. Кстати сказать, именно тогда он вплёл в свои волосы обязательный атрибут нового отряда — красное перо — и до сих пор носил его.

Следовало отдать должное Вальтиру, тот являлся прекрасным руководителем, именно его трудами Красные Перья завоевали себе репутацию. И когда собранный по лесам и дорогам отряд стал представлять из себя грозную силу, когда они превратились в подобие маленькой армии, способной противостоять гвардейским подразделениям, Эстор, следуя давнему замыслу, убил Вальтира. Он присвоил себе не только титул бывшего предводителя, но и его лёгкий меч. Случилось это уже после того, как в Цебетасе король Малаур отказался от Ушедших. Шёл двадцать четвёртый год после Ухода.

Всё это время он находился в тени, лелея мечту об убийстве, Эстор считал себя по праву заслуживающим главенства в банде, но власть его длилась недолго, почему-то ему не приходило в голову, что он может повторить судьбу Вальтира. Среди наёмников он уже успел прослыть выскочкой, кое-кого начинала бесить его важность и заносчивая манера со всеми общаться в приказном порядке. По задумке отравленное вино должно было положить конец его существованию, но смерть вновь наградила его мучительными болями, но так и не прибрала к своим рукам. Вот и следующее прозвище — Дважды Преданный.

Но даже это не смогло унять мятежной души, Эстор как будто не воспринимал жизненных уроков, а его навязчивая мания к руководству подвигла его на поиски дальнейших приключений. Он стал именовать себя Краснопёром, пользуясь украденным именем, при помощи которого рассчитывал сколотить вокруг новый отряд. Он похвалялся собственными подвигами, выдумывая их или же предписывал себе деяния других. За годы скитаний он научился красивым словам, но окончательно растерял толику умений, которыми обладал когда-то. Эстор по-прежнему считал себя прирождённым полководцем и любил пускать колкие замечания в адрес тех, кто не сумел перерезать ему горло.

Люди всё чаще стали относиться к нему с презрением, изживший себя кондотьер не пользовался уважением, в некоторых кругах считалось дурной приметой повстречаться с Эстором Дважды Преданным. Его называли самым никудышным человеком пустых дорог, пустословом и слюнтяем. Одна только гордость не позволяла ему замечать очевидного и делать соответствующие выводы. Куда проще и приятнее было считать всех прочих завистниками, посягающими на его героическую славу, чем признаться самому себе в правоте их оскорбительных слов.

Эстор подался в северные земли, где ему раньше не приходилось бывать. Нет, он не сбегал, что бы там не трепали злые языки за его спиной! Эстор намеренно двигался в том направлении, где законная власть была слаба, где ещё можно было отыскать отчаянных бродяг, готовых вступить в его отряд Красных Перьев, где он мог руководить и чувствовать своё превосходство.

Последний год он провёл в окрестностях Песков — унылом месте, расположенном на берегу Переменчивого моря в окружении горячих пустынь и острых скал. Некогда, если верить легендам, именно в этом месте Ушедшие впервые ступили на сушу, но те времена, как и благополучие приморского городка, были живы исключительно в легендах.

И всё же здесь ему посчастливилось обрести успех. Его прошлая слава не добралась так далеко на север, здесь никому не были известны его обидные прозвища, здесь он был новым человеком, которому на короткое время улыбнулась удача. Он собрал вокруг себя мерзких личностей, умеющих и, что самое главное, не боящихся пачкать руки, и окунулся в столь милые его сердцу грязные дела. Для птицы его полёта в Песках и их ближайших окраинах всегда находилась работа: должники и конкуренты водятся в большом количестве во всех городах, улицы и рыночные площади только ими и кишат, и всегда найдётся рука, готовая платить за запугивание первых и устранение вторых. К Краснопёру шли с определённой целью и в большинстве случаев оставались довольны результатом.

Утопия нарушилась в тот момент, когда в Песках появился грязнокожий работорговец, вылезший с туманного Атаппарана. Смуглолицый и бородатый, он прибыл вместе с целым караваном, в котором вместо лошадей были какие-то уродливые и невиданные Эстором животные, называемые дромадерами[2]. Атаппаранский работорговец руководил чем-то вроде цирка уродов, причём эти уроды одновременно выполняли роль его свиты и охраны.

Эстор бы даже не обратил внимания на вновь прибывших — в Песках появление столь пёстрой шайки было делом обычным —, если бы не злополучные бои на песчаных аренах и ставка, которую по самонадеянности сделал Эстор.

Бои на песчаных аренах считались главной достопримечательностью Песков, именно здесь выращивали цумистов — безволосых великанов, чьё ремесло сочетало в себе элементы танца и убийства. Песчаные плясуны выходили на обжигающе горячие арены и длинными цумами переламывали друг другу ноги под рёв толпы и звон монет. Эта традиция брала своё начало с Ухода, но в реалиях покинутого мира давно утратила изначальный смысл.

Эстор пересёкся с работорговцем во время одного такого поединка и атаппаранец на ужасно ломанном диалекте с примесью морского жаргона предложил ему сделать ставку. На арену как раз выводили здоровенного цумиста, против которого выставляли сразу трёх вооружённых лоокийских наёмников, а Эстор представлял себе, на что натасканы лоокийцы, ведь сам принадлежал их роду.

Заведомый перевес одной из сторон противоречил правилам Песчаных Плясунов, но кто сейчас всерьёз считался с обычаями прошлого? Толпу пьянила мысль о многолюдном побоище, поэтому правилами решено было пренебречь. К удивлению Эстора, работорговец решил поставить на одинокого цумиста, сказав, что ему хочется купить одного из них для своей коллекции. В Песках цумисты являлись разменным товаром, владеть ими могли себе позволить лишь самые богатые дельцы. Промолчав об этом, Эстор очень легко согласился на сделку, поставил на лоокийцев и всё проиграл.

Выстраиваемая с таким тщанием утопия в один момент рухнула, развалилась в пыль, а он остался ни с чем, потому что новость о его проигрыше ураганом облетела город, никто более не хотел иметь с ним общих дел. Невезение заклеймило Эстора. Большая часть его головорезов и убийц утекла к другим предводителям. Никогда ещё отчаяние не подступало к нему так близко, и в этот момент появились спасительные слухи.

Кто-то собирал наёмников и обещал очень крупное вознаграждение. Кому-то понадобились люди лесов и пустых дорог. Где-то требовались продажные мечи. В его ситуации было глупо отмахиваться от такого предложения. Конечно, слухи не изобиловали подробностями, в них не было практически ничего досказанного, но на то они и слухи, чтобы пробраться в ваши уши, завлечь, заинтриговать, заставить им поверить.

Слухи звали за собой в Ничейный лес, пусть даже на дорогу оставалось не так уж много времени, Эстор знал, в какую сторону ему следует вести своих людей, тех из них, кто ещё не покинул его. Если в голове Краснопёра и вставали какие-то предостережения, связанные с заповедными чащобами, то он предпочёл их проигнорировать. Древние запреты интересовали его меньше всего на свете.

Сразу за границей Песков располагалась Пустая Полоса — плоская, мрачная равнина, наводящая лишь тоску и уныние. На старых картах можно было прочитать другое название — Сны-С-Холмов, относящееся к эпохе, когда лики Ушедших ещё отражались на облаках. Истории рассказывали о том, что, выйдя из волн Переменчивого моря, Ушедшие двинулись вверх по течению Ции и облюбовали для себя этот край, но в день Ухода плодородная почва обратилась сухой землёй, и никто более не называл эту местность краем чудес.

Безжизненная Полоса упирается в северные владения Цебетаса, а тот граничит с Ничейным лесом. Все эти четыре места: Пески, Полоса, Цебетас и Ничейный лес связывала тянущаяся к Переменчивому морю река Ция, они, как бусины, насаживались на водяную нить. Нужно было всего лишь следовать вверх по течению, практически повторяя первый путь Ушедших, и в таком случае не было возможности промахнуться мимо конечной цели.

Время поджимало, и Эстор не стал откладывать выход.

Из Песков с ним вышло тридцать шесть человек — весьма большое количество, немалую часть которого составляли необразованные матросы и портовая пьянь. До границы Ничейного леса добралось лишь двадцать четыре, остальные решили, что новая авантюра того не стоит.

Переход сильно потрепал их, Эстор успел забыть, когда последний раз путешествовал на такие расстояния, всё-таки, пусть и с запозданием, возраст начинал брать своё. Больше всего трудностей возникло с пересечением Пустой Полосы: в воде у них недостатка не было, а вот запасов пищи оказалось чрезвычайно мало. Жители Песков припасли напоследок неприятную шутку, снабдив путешественников гнилыми фруктами и порченым мясом. Полоса не зря называлась Пустой, здесь не было возможности охотиться, а в реке практически не попадалась рыба. Днём наёмникам Эстора приходилось терпеть жару, ночью — вступать в противостояние с лютыми ветрами, как ножами, режущими кожу.

На то, что они добрались до границы Цебетаса, указывала высокая, окружённая стенами цитадель. Никто из них не знал её названия, а о разыгравшихся в ней событиях им приходилось только догадываться. Многоуровневое укрепление оказалось безлюдным и заброшенным, развороченные главные ворота зияли прорехами, сквозь которые проглядывали почерневшие от сажи внутренности крепости. Казалось, над этим местом до сих пор витает удушливый смрад пожарища.

По обе стороны реки виднелись дальние крыши других крепостей, разбросанных по округе, поэтому Красные Перья старались держаться как можно ближе к реке и не отходили от неё. Несколько раз они замечали всадников, но те странным образом не проявляли к ним ни капли внимания. Несмотря на то, что у них появилась еда, они не решались ещё разводить костры.

Двигаясь вдоль реки, они не могли не заметить Цебетасского Храма, расположенного в месте слияния Ции и впадающей в неё Змеевицы. Щекочущие облака шпили пронзали небо и были видимы за несколько десятков километров. Заприметив их на горизонте, Эстор повернул свой небольшой отряд к западу и по широкой дуге обошёл Храм. Как родившемуся в соседнем владении лоокийцу ему было прекрасно известно про это последнее место поклонения Ушедшим, равно как и то, что от главной Цитадели Цебетаса Храм отделяет лишь Змеевица, и он не хотел попадаться на глаза тамошним гвардейцам.

Обходной путь привёл их к шаткому мостку через речку Притоку, а вскоре после его преодоления они уже вступили под тень величественных деревьев Ничейного Леса. Едва ли хоть кто-то из них проникся торжественностью момента.

Больше трёх недель жалкие остатки банды Красных Перьев провели в дороге.

Ничейный Лес приветствовал их приятной прохладой, мягким мхом — усладой для натруженных и стёртых сапогами ног и обилием дичи. Это была первая ночь с того момента, как Красные Перья покинули Пески, которую они провели с удобствами. Если, конечно, подразумевать под удобствами отсутствие завывающего ветра и шуршащие листья под задницей.

На следующий день Эстор выдвинулся на поиски Затерянной Хижины, где надеялся получить более исчерпывающую информацию о тех слухах, что сподвигли его на серьёзный поход.

В качестве сопровождающих он выбрал Ахмера и Федриго, в глубине разочарованной души понимая, что только эта двоица не вызывает у него подозрений и только по отношению к ним у него сохранилось некое подобие доверия. Он предчувствовал, что среди остальной части отряда нарастает скрытое недовольство, которое лишь усилилось за время отчаянного и пока что ничем неоправданного перехода. Эстор хотел хоть немного обезопасить себя, он надеялся, что принесённые из Хижины новости помогут ему удержать шаткую власть, а он тем временем даст время остальным немного поостыть. К тому же перспектива заработать обязательно смягчит их буйный нрав.

И сейчас, направляясь на свидание с Отшельником, Эстор вдруг отчётливо понял, насколько глупа была его жизнь. После всех испытаний, после всех тягот, после славы, сменившейся позором, он наблюдает себя в компании вонючего арбалетчика и мальчишки, чью голову он забил увлекательными байками, никак не связанными с реальным миром. Он был стар, голоден и бесталанен, если не это низшая точка его жизни, то что тогда?

Последнее время приступы самокопания случались с ним всё чаще, особенно резко они проявлялись во время бессонных ночей на Пустой Полосе, когда ветер пробирался ему под кожу и стучал закоченевшими костями. Однако в перевес этому стариковскому брюзжанию внутри него сидел другой голос, голос его гордости, самоуверенности или юношеской пылкости, который по-прежнему уверял, что подвиги не остались в прошлом, что следует искоренить жалость к себе и хватать возможность, которая сама просилась ему в руки. У него ещё есть голова на плечах, чтобы командовать, у него ещё остались руки, чтобы указывать, какие бы мысли на этот счёт ни имелись у других! Большинства из них и на свете не было, когда он уже прославился под именем Кондотьера из Лоокии!

Он обернулся, чтобы посмотреть на свою «свиту». Зрелище выходило не сильно впечатляющее, но иного варианта у него не было. Сопровождавшие его следовали на удалении в три шага, выдерживая, как хотелось думать Эстору, почтительную дистанцию. С правой стороны тропы двигался Ахмер, во рту его курилась трубка с вонючим табаком, с которой он ни за что бы не стал расставаться. Коричневыми зубами он скалился в сторону солнца. Он был младше Эстора лет на десять, но тело его утратило молодецкую форму, оплыло и внешне напоминало рыхлый студень. Его торс скрывался под жилеткой с несколькими завязками, а лоб был перехвачен задубевшей от времени и грязи банданой, не дающей сальным волосам закрывать глаза.

Его оружием был арбалет, а через плечо располагался специальный чехол для хранения запасных болтов. Несмотря на пренебрежение собственным телом, по отношению к арбалету он проявлял фанатичную заботу. Стреломёт в его руках был заслуженным способом расправы над врагами, Ахмер умело владел этим оружием, его пальцы всегда с великой нежностью нажимали на спусковой крючок. Ахмер-арбалетчик не казался Эстору амбициозным, чем и вызывал доверие.

Левый фланг занимал Федриго, едва успевший перешагнуть порог семнадцатилетия. Он присоединился к Красным Перьям в Песках, и с той поры Эстор не заплатил ему ни единой монетки. Достаточно было вскружить парню голову, соблазнить романтичностью наёмничьей жизни, и тот бесплатно продался с потрохами. Молодые мозги пудрить проще всего, чем Эстор и занимался с большим удовольствием. За пару недель до злополучной встречи с атаппаранским работорговцем Краснопёр осчастливил юношу, подарив ему короткий меч. Клинок был в разводах ржи, но Федриго не обратил на неё ни малейшего внимания, он нацепил на себя пояс с ножнами и не снимал его даже у отхожей ямы.

На самом деле юноше очень повезло, что он решил сбежать из прекрасного Удама-Ифит — чудесного города, расположенного на обеих сторонах узкого Ифитийского залива, и единственного во всех владениях состоящего из двух ярусов. Ворота Ифит, преграждавшие залив, считались признанным памятником человеческому гению, его смелости и архитектурной находчивости. Основатели города не просто возвели стены из камня и обуздали водяные струи мощными воротами, они проложили стокилометровый канал, связующий два моря, что обеспечило городу наиболее выгодное торговое положение на обоих побережьях. Но и на этом древние строители не пожелали останавливаться и пошли дальше, и устремили башни на головокружительные высоты, а на уровне птичьего полёта соединили их широкими мостами, образующими арки над проплывающими под ними кораблями. Подвешенные мостовые, как бы зависшие в воздухе были символом главного города в долине Ахот-Ифит.

Федриго, влекомый приключениями в дальних краях, успел покинуть город подвесных мостовых, а через месяц после этого Удама-Ифит обратился в груду каменных обломков. Король-Сорняк пошёл войной на прекрасный город, презрев красоту и многолетний труд. Он снёс Ворота-на-Залив, заполонил улицы полчищами грязных разбойников и обрушил второй ярус… Высотные башни и толстые стены пали под натиском его хитроумной атаки. Почерневший от огня, залитый кровью и осквернённый Удама-Ифит перешёл в разряд грустных сказок.

Федриго ожидала совершенно иная судьба, если бы он остался в стенах родного города. Скорее всего, он бы уже не дышал.

Наблюдая за наивным юношей, видевшем в нём настоящего героя, Эстор всё больше уверялся в мыслях, что парню нравятся происходящие с его жизнью изменения. Его мечты воплощались во всей полноте правдоподобности. Он носил на поясе оружие, наблюдал за схватками на песчаных аренах, стоял ночью в караулах — всего этого он был лишён в цветущем Удама-Ифите.

Молодой беженец был самым неподготовленным к длительному путешествию из Песков, но на протяжении трёх недель Эстор не услышал от него ни единой жалобы. Он шагал наравне со всеми, мёрз по ночам, хотел пить не меньше прочих более выносливых и опытных наёмников, и всё же он терпел. Молодость склонна бесцельно расплёскивать энтузиазм, но в данном случае Эстор не видел в этом ничего плохого, и старался всячески поощрять парня.

Он не сомневался в том, что Федриго боготворит его. Если на кого старые байки его молодости и имели влияние, то исключительно на впечатлительного юношу. И поэтому Эстор был склонен доверять ему.

По поводу остальных у него не было подобной уверенности и особое волнение вызывал Кальтиро, только недавно прибившийся к его банде, но Краснопёр надеялся, что ситуация переменится к лучшему, как только он вернётся с новостями. С хорошими новостями. Нюх на прибыльные дела он не потерял, а это выходило именно таким.

Втроём они пересекли границу участка Децуара, миновав узкую калитку в плетёном заборе. Краснопёр кивком головы указал Ахмеру с Федриго на пни, что означало: «Оставайтесь здесь. Внутрь пойду я один». Оплывшее лицо арбалетчика не изменилось, ему было не привыкать к таким приказам, а юноша как будто обиделся. Его брови изогнулись в недоумении, рот раскрылся в немом восклицании, но он тут же прихлопнул губы ладонью.

Сквозь дверь уже просачивался сводящий с ума запах готовящегося мяса, и Эстор поспешил отворить её.

— Бессмертных дней! — Бодро произнёс он приветствие на лоокийский манер.

— И дней спокойных. — Ответил способный к языкам Децуар.

Тем временем Эстор уже вовсю крутил по сторонам головой, мотыляя своим болтающимся конским хвостом, в который были забраны каштановые волосы с серебряным отливом. Единственная прядь, не забранная в хвост, проходила тонкой косичкой за левым ухом и заканчивалась красным пером, болтающимся на уровне ключиц вошедшего. Глубоко запавшие глаза зорко стреляли по углам, а кривой нос с большим аппетитом обонял чарующие запахи похлёбки.

Явившийся на зов Децуара наёмник не вписывался в строгую и сугубо практичную обстановку Затерянной Хижины, он напоминал шута, по ошибке забредшего на конюшню. На нём красовалась причудливая шапочка с лихо поднятыми краями, а в реденькой бородке попадались довольно большие бусины. На пальцах рук переливались многочисленные перстни. Среди наёмничьей братии за ним давно утвердился статус изгоя, и одной из причин тому служили чрезмерно яркие наряды, да и вообще манерой одевания он всегда походил на женщину. Некоторые утверждали, что он пользуется румянами, чтобы прикрыть болезненный оттенок кожи, появившийся у него после того раза, когда его пытались отравить.

Если не считать изорванных сапог и многодневной пыли, то Эстор в самом деле выглядел очень броско, совершенно не походя на наёмника. В голенища сапог были заправлены светло-зелёные штаны из какой-то мягкой ткани, внешне напоминающей кожицу персика. Штаны венчались тонким поясом, дважды охватывающем его тонкую талию, к нему крепились узкие ножны из кожи с медными вставками и узорами. Торс прикрывала лёгкая рубаха, совершенно непригодная для ревущих в ночи ветров Пустой Полосы. Куртка тоже имела зелёный оттенок, блестящие пуговицы и жёсткий стоячий воротник, как и всё здесь, украшенный вышивкой. Его шею покрывал изящно завязанный изумрудный шарф.

Уместней такой вид смотрелся бы в каком-нибудь борделе, а не в чаще Ничейного Леса, но Эстор привык красиво жить, и даже убийства совершал с определённой грацией.

Его бегающие глаза сразу приметили ссутулившуюся фигуру, сидящую к нему спиной. Большой палец он засунул за двойной ремень в непосредственной близости от узкого меча.

— Путь из Песков оказался неблизким и в большей степени неприятным. Хотелось бы узнать причину, по которой я его проделал. — Надменный тон никогда ему не изменял, вот и сейчас Эстор не собирался от него отказываться. Он считал, что имеет на недовольство полное право.

Его слова не произвели никакого эффекта. Сидящий за столом продолжал чем-то позвякивать, не удостоив его поворотом головы. Старичок с выступающей нижней челюстью и одетый в замызганный фартук оторвался от своего котла, он посмотрел на своего первого гостя, видимо, ожидая от него какой-либо реакции, повесил длинную ложку на вбитый в стену крюк и вышел навстречу Эстору. Децуар дружески подхватил Краснопёра под локоть и подвёл к единственному столу, за которым сидел незнакомец в капюшоне. Тот не прервал своего занятия, и теперь перед ним высились уже пять башенок из золота.

— Вот человек, который собирает наёмников. — Децуар отодвинул стул напротив горбуна и сделал приглашающий жест Эстору. Отшельник задумался над тем, в какой момент он внезапно превратился в слугу горбуна и позволил собираться в своей хижине всякому сброду. И практически сразу нашёл ответ, это произошло сразу после того, как краснорукий пришлец напомнил ему о старых грехах. Децуару оставалось только принять предложенную роль добродушного хозяина. — Я принесу приготовленное мясо. — Он сделал несколько шагов в сторону камина, но затем остановился, чтобы задать вопрос. — А твои люди что-нибудь будут?

Децуар кивнул в сторону входной двери, из-за которой доносились тихие голоса.

— Единственное, что они будут — это ждать меня. — Резко отрезал Эстор, разглядывая исключительно сидящую напротив фигуру и не поворачиваясь в сторону хозяина хижины. — А теперь я бы не отказался от мяса. Последнее время пищу нам замещал песок!

Этим высказыванием он ещё раз хотел подчеркнуть, каким трудным вышел путь его отряда до Ничейного Леса. Децуар принялся хлопотать возле котла, вылавливая в нём мясо и плавающие овощи. Краснопёр развалился на стуле, одной рукой обхватив неудобную спинку, другой сорвал со своей головы шапочку и бросил её на стол возле одной из башенок. Его тело совершало движения, стараясь, как можно удобнее расположиться на жёстком стуле, а глаза смотрели только в одну точку, но складки капюшона были непроницаемыми, в них можно было долго вглядываться, но так и не разглядеть лицо.

— Так это ты позвал меня сюда? — Эстор сразу решил перейти в атаку. Несмотря на то, что кондотьер находился в чужих владениях, он предпочитал говорить на своём языке. — Ты тот самый человек, которому позарез нужны наёмники, что мне пришлось практически тридцать дней двигаться без остановок?

— Позвал тебя сюда Децуар-Отшельник, хозяин этой замечательной хижины. — Донеслось из-под капюшона. Эстору пришлось вытянуть голову вперёд, чтобы различать тихий голос. Наёмник разобрал в нём вибурийский акцент, так похожий на его родную речь. Шарф немного съехал с его шеи, обнажив белую полоску давнего шрама. — Я лишь шепнул ему на ушко.

Появился упомянутый хозяин хижины с большим плоским блюдом в руках. Заячье мясо лежало в окружении целиком сваренного картофеля, чищенной моркови, зелени и в лужице собственного сока. Децуар осторожно поставил блюдо на стол, ему не хотелось задеть золотые башенки, тем более он и представить не мог, как на это отреагирует хромоногий горбун. Один раз он неловко наклонился, и сок тоненькой струйкой сбежал на столешницу, но ни один из сидящих не обратил на это внимания. Оба были увлечены золотом: один из него строил, другой — наблюдал и сопровождал каждое движение жадным взглядом.

Эстор был достаточно опытен и умел разбираться в блеске золота. И это имело высшее качество. Понимает ли вообще закутанный в рваный плащ старик, что наёмнику ничего не стоит перерезать ему горло и уйти отсюда с целым состоянием? Того, что находилось на столе, хватило бы на несколько обеспеченных и безбедных лет существования, а сколько золотого добра могло находиться внутри мешка… Совершенно небезопасно было выкладывать перед Эстором такую кучу монет. Особенно после того, как он проиграл атаппаранскому работорговцу.

— Хорошо, ты шепнул ему на ушко, значит у тебя есть какая-нибудь работа? Да? Работа, за которую ты готов платить вот этим золотом? — Он указал на башенки небрежным взмахом руки, словно бы не придавал им большой ценности. Как будто они его не интересовали. Как будто не ради них от топал тридцать дней.

— Вот этим золотом я готов рассчитаться с хозяином хижины за его радушие и помощь, мне оказанную. И за твою зайчатину, между прочим, тоже. За свою работу я буду платить много больше этой мелочёвки. — И он продолжил выстраивать шестую башенку, словно это были обычные камушки.

«Мелочёвка?!» — Эстору пришлось откусить половину картошки, чтобы скрыть недоумение. «Мелочёвка?!» — он ещё раз пробежался глазами по лежащему на столе золоту. Это целое состояние! Это сокровище! А бродяга в капюшоне разбрасывается им во все стороны! Он готов заплатить огромным количеством монет хозяину хижины за что? За приготовленную похлёбку? Эстор, повернув голову, нашёл лицо Децуара и увидел на нём неприкрытое удивление, видимо, Отшельник впервые слышал о щедром жесте, направленном в его сторону!

Что же тогда этот горбун хочет предложить наёмникам? Сколько он заплатит ему лично?

Дурманящие перспективы пьянили Краснопёра сильнее вина. Эстор чувствовал, что он ухватился за крупную рыбу, и был готов тянуть её до конца. Он хотел как можно скорее выведать всё у этого человека… но пришло время заглушить юношеские восклицания и вслушаться в осторожное стариковское брюзжание. В этой истории таились не подводные камни, а целые валуны и кромки их были очень остро наточены.

Эстор принялся прокручивать ход предстоящего разговора в голове, параллельно поглощая мясо прямо голыми руками, предварительно закатав рукава куртки.

— Так что это будет за работа? — Он враз проглотил внушительный кусок заячьей тушки, как никак, а во время утомительных переходов у него не было возможности питаться так сытно.

— О… её смело можно назвать работой всей моей жизни… — Голос под капюшоном оставался всё таким же безучастно скучным.

Эстор вроде бы и получил ответ на свой вопрос, но с таким же успехом мог ничего и не спрашивать — результат выходил один. Он заставил себе оторвать глаза от золотых стопок и перевёл их на капюшон. «Что ты там скрываешь? Отчего не хочешь показывать своё лицо?»

— Не сомневаюсь, что по её завершению, смогу сказать точно так же. — Эстор уже присвоил себе ещё не полученную груду золота высшей пробы. — Но всё же я привык иметь дело с конкретными задачами и знать, к чему готовиться.

Никогда прежде ему не доводилось сталкиваться с такой суммой, опасность в её свете как бы теряла значение, всё большую весомость приобретало золото, вытесняя мысли о рисках. Скажи ему этот сгорбленный человек в одиночку захватить сторожевую башню или напасть на лагерь Марбадского ополчения за лежащее на столе золото, он бы очень тщательно продумал, как это сделать. Это было чистым безумием, но на несколько мгновений Эстор позволил себе его предположить.

— А я не привык повторять свои слова по несколько раз. Тебе удалось добраться сюда в срок, но другие ещё находятся в пути, и когда в Ничейном лесу на поляне Толстого Дерева соберутся остальные, когда она вся заполнится наёмниками, тогда я выступлю перед всеми и расскажу, какую работу хочу предложить вашему народу. — Человек в капюшоне перестал забавляться с монетами, но не стал убирать руку со стола. Теперь внимание провала его капюшона было сосредоточено исключительно на разодетом Эсторе.

Краснопёр наконец смог очнуться от радужных грёз и внять трепету тревожных звоночков, бьющих у него в голове набат с того самого момента, как он сел напротив горбуна. Впервые за золотыми башенками он сумел разглядеть руку своего соседа, которую тот нарочно не стал прятать под плащ.

Кожа была неестественно красного цвета и очень туго натянутой на мышцы, очертания которых скрывали просторные рукава. Эстору подумалось, что в этой руке заключено впечатляющее количество силы, хотя она и не выглядела развитой, но больше всего его поразили пальцы… Длинные и ловкие, они выглядели колючими, в голову сразу приходил образ серпа или кирки. Они имели заострённый вид, последняя фаланга вытягивалась вперёд и сужалась, образуя клин.

От увиденного Эстору стало тошно, мясо на блюде потеряло для него всякий вкус, а местами выступающая из него кровь усилила приступы рвоты. Рука горбуна имела цвет свежего и сочного мяса. Уже без аппетита Краснопёр ухватил стебель петрушки и стал крутить его в пальцах.

Весы в его голове никак не могли прийти в равновесие: золото всё ощутимее тянуло вниз, но здравый смысл всячески этому противился. Это была самая настоящая западня, в которую его мастерски загнал этот шипящий и постукивающий голос под капюшоном, да и с какой целью он вообще раскладывал монеты на столе? Чтобы лишний раз пересчитать? Чтобы показать Эстору, за что тот должен согласиться на неизвестно куда ведущее безумие? Чтобы подразнить его?

Внезапно Краснопёр дошёл до мысли, что его сосед издевается над ним, наёмник в красивом зелёном костюме был слишком опьянён перспективами и даже не обращал внимания на нахальный тон и язвительные ответы. Да кем себя возомнил пришлый и убогий бродяга? Внутри Эстора начинала бродить ярость от того, что на протяжении всего разговора он позволял водить себя за нос и обращаться, как с мальчишкой! До какой степени золотые башенки, ему не предназначавшиеся, ударили по его мозгам, что они отказали?

Он прокрутил в голове те фразы, которыми они успели обменяться. Человек в капюшоне явно считал себя превосходящим Эстора, но по какому праву? Только потому, что владел мешком золота, но один этот факт не делал его королём мира! Уж Эстор-то знал, что все вопросы, касающиеся золота, всегда являются быстро переходящими.

Он тащился сюда с Песков! Брёл по грёбаной Пустой Полосе, чтобы в итоге нарваться на уродца, уклоняющегося от любых вопросов! А ведь он не просто так решил сегодняшним утром добраться до Затерянной Хижины! Дело было не только в еде, хотя и она играла в этом определённую роль, Краснопёр рассчитывал разузнать информацию уже сегодня, хотел раньше прочих получить представление о затевающейся авантюре, чтобы иметь преимущество над всеми другими, направляющимися в Ничейный Лес. Шестьдесят пять лет он лелеял свою гордыню и считал, что заслужил некоторые привилегии в прогнившем от несправедливости мире.

Теперь, когда туман из его головы рассеялся, Эстор до самого кончика конского хвоста пропитался жгучей ненавистью. Осознание, что он исполнял лишь вторую роль в этом диковинном спектакле, наполнило его рот желчью.

— И всё же я не могу согласиться на полную безызвестность. — Он решительно выдавил эти слова. Стебель петрушки размазался по пальцам, кулаки крепко сцепились. — Меня ждут люди, ждут, что я принесу им вести о той работе, за которую обещают баснословную награду! Не думай, что я вслепую пойду за тобой, позволю тащить неведомо куда, соглашусь поверить и перестану соображать, как телёнок, которого тащат на убой!

Эстор был взбешён, даже проклятый грязнокожий работорговец возбудил его в меньшей степени. Он был готов вскочить, перевернуть стол и хорошенько встряхнуть дохляка в грязном плаще. Его кулаки подрагивали, на некотором расстоянии от них застыли золотые башенки, а за ними сидел человек без лица, хранящий могильное спокойствие. Его рука с нечеловеческими пальцами даже не шелохнулась.

— Тогда я тебя здесь не удерживаю. — В напряжённой тишине последовал тихий ответ. — Ты можешь доесть своё мясо. И выйти через дверь. Никаких обязательств между нами не существует.

Никогда ещё Эстор не получал таких звучных и унизительных пощёчин! И этот безумец в дрянном капюшоне, решил, что ему под силу вершить судьбы других людей. Распоряжаться за них, что им следует знать, а что — нет.

Тридцать дней! Тридцать дней в пути по пустынной равнине с голодными животами и всё это ради того, чтобы столкнуться с уродом, возомнившим себя центром всего!?

— Да кто ты такой, чтобы указывать мне? — Граница терпения, если она и существовала, оказалась полностью разрушенной. — Кем ты себя считаешь или и вправду думаешь, что успел прикарманить меня кучкой золота? — Он ткнул пальцем в ближайшую башню, и та разлетелась с мелодичным перезвоном. — Думал, я уже готов поджать хвостик и бежать по твоей указке?

Со скрипом отодвинулся стул, опираясь ладонями о столешницу, Эстор подскочил и сильно наклонился вперёд, но даже в нависшем состоянии он не превосходил ростом прямую фигуру с узким горбом. Его лицо находилось на одном уровне со складками капюшона.

Из глубин материи донёсся лёгкий звук. Он мог означать и вздох. Мог означать и смех.

— Неважно, кем я себя считаю. Этот вопрос касается только меня одного. А вот ты, Эстор, представляешь куда больший интерес. Ты рассуждаешь о неизвестности, считаешь себя главарём и думаешь о том, что сказать своим людям, но разве не твои люди однажды чуть не отрезали тебе голову, наградив кличкой Дырявое Горло? Не твои ли люди накачали тебя ядом, от которого кожа потеряла цвет, скажи, о Дважды Преданный? Если ты имеешь в виду этих людей, то мне тебя жалко. Тебе давно следовало назваться Эстором Одиночкой, ведь команды это не по твоей части.

Краска прилила к бледному лицу, шрам ещё отчётливее проступил на шее. Как сильно Эстор старался всё это забыть! Дважды ему приходилось возвращаться на самое начало. Он ненавидел свои прозвища, насколько бы правдивыми они ни являлись.

Наёмник что было сил ударил кулаками по столу, рассыпались ещё две башенки, а остальные он смахнул рукой. Золотые кругляши, утратившие в его глазах всякую ценность, полетели на пол. Сам Эстор резко прыгнул вперёд. Одна рука доставала из ножен узкий клинок, другая — тянулась к капюшону.

— Посмотрим, каким личиком наградила тебя пёсья мать!

Дважды его предавали, дважды его жизнь болталась на самой последней ниточке жизни, и дважды его тело побеждало смерть. Это вселило в него ошибочную мысль о собственной неуязвимости. Ему хотелось увидеть лицо этого паскудника, а потом воткнуть свой меч прямо ему в рот, заставить глотать наточенную сталь, наказывая за высокомерие и непозволительный тон.

Эстор не успел достать свой меч, он не успел даже как следует подумать, он не сомневался в собственных силах.

Но высокая фигура не стала ждать, пока её достигнет рука или меч. Закутанный в капюшон с невероятной проворностью поднялся со своего места, опрокинув стол. Блюдо с недоеденным мясом перевернулось, овощи расплескались по пол, с тяжёлым грохотом рухнул мешок. Мясной сок, обильно сдобренный заячьей кровью, пролился на золото, к которому тут же стали прилипать опилки.

Горбун перехватил руку Эстора, тянущуюся к нему, крепко сжал и изо всей силы оттолкнул в сторону. Атака была столь стремительной, что наёмник целиком стал заваливаться назад, сопровождаемый хрустом своих костей. Этот тип только что сломал ему руку! Но ведь он просто сидел на стуле и не должен был никуда рыпаться… Такого не должно было быть! С ужасом Краснопёр осознал, что слишком давно не участвовал в драках.

Эстор ещё не полностью успел осознать раздирающую боль в изломанной кости, а его противник продолжил наступление. Единственной торчащей из-под плаща рукой он вцепился в лицо наёмника и стал давить, заставляя того выгибаться.

Эстор мало что понимал в происходящем, мозг только-только получил информацию о руке, и к этому моменту успели возникнуть новые очаги боли, охватившие его лицо. Он почувствовал острое проникновение в обе скулы, глаз, бровь, лоб… Всего пять. По количеству пальцев. Он вспомнил руку своего соседа: серп и кирка…А давление на голову нарастало, пальцы входили всё дальше, и единственным способом ослабить боль было прогибать спину. Ноги не слушались его, он мог только отклоняться назад, надеясь таким образом избавиться от колючих пальцев, терзающих его плоть. Он рухнул на колени.

Меч… у него был меч, и он собирался достать его рукой, другой рукой, той, которая ещё могла двигаться… да только где он сейчас найдёт эту руку. Боль пышными цветами распускалась повсеместно, невозможно было среди этого праздника закипающей крови и рвущихся мышц отыскать руку, способную ударить мечом.

Горбун продолжал давить, тело наёмника под его алой рукой выгибалось всё сильнее, теперь Эстор более всего напоминал лук — натягивай тетиву и можно стрелять. Человек в капюшоне давно не чувствовал такой силы, и даже забыл, какое это удовольствие — быть сильнее и пользоваться этим. Он был вправе так поступать, потому что вся его жизнь состояла из одной только боли, с самого рождения он знал только тёмные стороны, и можно ли было назвать жизнью то, что с ним случилось? У этого должно было иметься другое название! Поэтому в нём и полыхал костёр ненависти, поэтому он и собирал вокруг себя сброд вроде того, что корчился в его хватке.

Наёмник уже не оказывал сопротивления, рука с мечом застыла, едва высунув клинок. В одно мгновение безликий гость Децуара почувствовал противодействие, он знал, что сейчас ещё можно спасти Эстора, но такой вариант он даже не рассматривал. Скорее всего его губы (если они у него были) сложились в оскал, когда мгновением позже треснул позвоночник Краснопёра, и его многострадальная и жалкая жизнь наконец-то оборвалась.

Не предательским образом от ножа или яда, не славной кончиной на поле сражения, не лёгкой смертью землепашца… а в Затерянной Хижине, путь до которой занял у него тридцать трудных дней. Нужно признать, что у многих людей путь до смерти занимает меньше времени.

Перебитый позвоночник совершенно обездвижил ноги наёмника, теперь Эстор тряпичной куклой висел в руке хромого горбуна, но тот не остановился и на этом и продолжал выгибать податливое тело до той поры, пока конский хвост бывшего убийцы не коснулся его собственных пяток. Бродяга «сложил» человека в обратную сторону, и безжизненная масса лежала подле его закутанных ног.

Эстор закончил свой путь в луже мясного сока и сиянии золотых монет, его волосы, за которыми он ухаживал, пропитались заячьей кровью, а бледная щека в последнем крике раздавила варёную картофелину. Рот превратился в перекошенный провал, одного глаза не было, а из всех полученных порезов вытекала кровь. Наёмник как будто плакал кровавыми слезами.

Прилив силы стал покидать его, резкий прыжок и выпад отдались болью в слабой ноге. Горбуну дважды пришлось приваливаться к стенке, чтобы перевести дыхание. Вдохи и выдохи, доносящиеся из-под его капюшона, стали очень нерегулярными. Руку он принялся вытирать о край и без того грязного плаща.

Со стороны камина за пошатывающейся и нетвёрдо держащейся на ногах фигурой наблюдал остолбенелый Децуар. Он слышал звон сброшенных монет, успел заметить, как перевернулся стол, но дальнейшее представлялось в смазанных тонах. Движения его таинственного гостя были быстры, по большей части их скрывали одеяния, но одно отшельник успел разглядеть очень хорошо — под слоями ткани на уровне пояса горбуна в самом деле болталось что-то светящееся.

Поймав на себе взгляд хозяина хижины, бродяга заставил себя отвалиться от стены, не хватало ещё, чтобы Децуар заметил, как учащённо он дышит. Ему совершенно не нужны были слухи о том, что он утомляется за время кратчайшей схватки. Сейчас они бы точно не привели ни к чему хорошему.

Стараясь не наступать на промокшие опилки, высокая фигура приблизилась к одному из маленьких окошек и, встав чуть в стороне от него, выглянула на улицу. Этот напудренный наёмник говорил, что своих людей оставил за дверью. Ага, двое находились на расчищенном пространстве перед хижиной.

Горбуну необходимо было очень быстро соображать. Проще всего их тоже было убить, но такому решению противилось сразу несколько доводов: во-первых, ему нужны были люди, поэтому он и решил явиться сегодня в Затерянную Хижину, чтобы прибрать к рукам наёмников и моментально превратить их в своих охранников до того момента, пока не сможет обзавестись более действенным способом защиты; во-вторых, эта двоица уже успела переполошиться, а значит, внезапной атаки не получится; в-третьих, он сам еле держался на ногах и отчётливо понимал, что на ещё одну схватку у него просто не хватит сил. К тому же у одного из них бродяга успел заметить взведённый арбалет, вряд ли тот успеет зарядить второй болт, но один выстрел у бывших людей Краснопёра всё же имелся.

Они начали медленно приближаться к двери. У дома Децуара был только один выход, только им и мог воспользоваться хромоногий, что он и собирался предпринять. Ему необходимо было убедить тех людей присоединиться к себе, да их предводитель умер, но ничто не мешало Красным Перьям выбрать нового и взяться за ту работу, ради которой они пришли в Ничейный Лес.

Но прежде человеку в капюшоне нужно было подготовиться ко встрече с ними.

Он наклонился над трупом, схватился длинными и острыми пальцами за косичку Эстора и резко дёрнул. Мёртвая голова взлетела вверх и с глухим стуком приземлилась на влажные от мясного сока доски. Волосы с вплетённым в них красным пером он спрятал во внутренний карман своего необъятного плаща. Следующим действием он подтащил кожаный мешок к двери, затем вновь вернулся к столу и подхватил с пола несколько монет.

Децуар обратил внимание, что во время перемещений до двери и обратно его таинственный гость всё время опирается рукой о стену.

В последний раз проходя мимо хозяина Затерянной Хижины, горбун остановился и бросил:

— Оставь себе и покажи сомневающимся. — Он кивнул в сторону разбросанного золота. — А о нём я постараюсь позаботиться.

Последние слова касались искорёженного тела. Только для начала ему нужно было заручиться поддержкой тех, кто ждал его на улице. Перед дверью он ещё раз остановился.

Один выстрел, у них будет всего один выстрел, и ему очень хотелось, чтобы он не состоялся.

[1] Кондотьер — руководитель военного отряда

[2] Дромадер — то есть верблюд

1.3

— И что это правда? — Федриго был сильно моложе своего компаньона, и захватывающие истории ещё имели над ним власть. По сути, вся его жизнь после побега из Удама-Ифит превратилась в одно большое приключение. — Так всё и было?

Ахмер сидел на широком пеньке и, не спеша, тянул свою трубку с коротким чубуком, накачивая внутренности вонючим дымом. Ахмер никогда не охотился, потому что ни одно животное не подпустило бы к себе существо, обладающее столь явным и противным запахом. Однако люди были не столь чувствительны, и Ахмеру нравилось убивать людей, особенно в смутные времена, начавшиеся после Ухода.

— Восславим убивающую сталь, конечно, всё было именно так! — Он выпустил клуб едкого дыма, который стал обволакивать стоящего рядом юношу, тот закашлялся, но и не думал прерывать рассказчика. — Они пришли к нему ночью. Уж не знаю, за что его решили наказать, но правда в том, что они приблизились к нему, а у одного был нож. Все рассказывают по-разному: кто-то утверждает, что их было трое, кто-то говорит, что семеро, некоторые уверяют, что участие принимала вся банда, хотя мне трудно такое вообразить, чем бы они все занимались? Допустим, двое держат ноги, ещё двое — руки, один режет… А остальные? — Он сделал длинную затяжку, Федриго показалось, что во время неё глаза арбалетчика наполняются туманом. — Они навалились на него и провели ножом по горлу. Иначе с чего ему носить куртку с жёстким воротником?

Федриго посмотрел на вкопанную в холм хижину, куда вошёл человек из истории Ахмера, оставив их снаружи.

— Может, он тоже не брал их с собой в такие места? — Федриго указал в сторону Гнездовья Отшельника. — Ну… заставлял глотать слюни, как нас сейчас?

Ахмер прищурился одним глазом на юношу, но ничего не сказал. Был бы Федриго умнее, то сразу бы смекнул, что только что ляпнул очень неосторожную фразу.

— Но был и второй раз? — Недосказанные истории жгут душу сильнее раскалённых углей. — Ему удалось выжить после ножа, и он снова собрал людей?

— Да. Жизнь — хороший учитель, но не все воспринимают её уроки. — Ахмер считал себя в достаточной мере опытным человеком и мог позволить себе подобные высказывания. Ему было приятно считать, что на этом свете он прошёл все дорожки вдоль и поперёк, да и в любом случае этот восхищённый малец не смел возразить арбалетчику. — Ремесло впитывается в кровь. Без него становится трудно жить, оно единственное становится смыслом существования, особенно в наши времена. Новое место, новые люди. Новое покушение, вот только финал в точности такой же…

— Яд. — Со знанием дела ввернул Федриго. — На этот раз его пытались отравить, и я слышал он успел выхлебать немалую часть вина, прежде чем обнаружил подмену…

Ахмер собирался грубо осадить мальца за то, что тот перебил его, но их разговор прервал донёсшийся из хижины звук, приглушенный стенами и расстоянием, но всё равно различимый. Сначала грохот переворачиваемой мебели, а потом, после небольшой задержки, резко оборвавшийся, сдавленный вскрик.

Ахмер сразу вскочил с насиженного места, арбалет в его руках нацелился на дверной проём. Он стал медленно переступать ногами, приближаясь к хижине, реагируя на малейшее движение. Не искушенный в военных делах Федриго покрепче ухватился за рукоять старого меча, пожалованного ему Эстором. Клинок он оголял лишь несколько раз, когда Красные Перья потехи ради принимались с ним фехтовать. У него не было никакого опыта использования оружия, отчего колени дрожали. Юноша на небольшом расстоянии следовал за Ахмером. Из хижины не доносилось ни звука, но он осознавал, что тишина эта притворная.

На определённом удалении от дома, обеспечивающем безопасную дистанцию и прицельный выстрел, Ахмер остановился, замер и Федриго, а дверь перед ними распахнулась. Внутри царил полумрак, поэтому сначала наёмники разглядели только силуэт, очерченный длинным плащом. Это был не Эстор. Вышедший поднял вверх руку со сжатым кулаком, видимо, он хотел продемонстрировать свою безоружность, но почему тогда он поднял только одну руку? И что было зажато меж его пальцев? Да и сама рука вид имела непривычный…

— Мы слышали шум. — Крикнул Ахмер, он оценивал расстояние до двери и лежащий на спусковой крючке палец напряжённо ждал команды. — Что там внутри произошло? Кто ты такой? И где Эстор?

Они стояли на залитой солнечными лучами полянке в окружении плетёного забора, один с нацеленным арбалетом, другой — с заржавевшим мечом. Вышедший не проявлял никакой агрессии, но само его появление действовало им на нервы. Ахмер поморщился и дёрнул щекой, когда по ней скатилась капля пота, ему не следовало отвлекаться, фигура была у него на прицеле, и он не собирался выпускать её.

Появившийся из-за двери человек был с ног до головы закутан в плащ, только грязное одеяние и видели наёмники, но где-то под ним, вне всякого сомнения, находилась плоть, которую можно было резать и которая охотно принимала в себя железные болты.

Фигура удостоила ответом только последний вопрос.

— Дырявое Горло оказался не очень сговорчивым, к тому же манеры его оставляли желать лучшего.

Федриго вздрогнул, когда звуки глухого голоса достигли его ушей. Тихий шёпот, но он слышал его с расстояния в пятнадцать шагов. Ему представились камни, медленно трущиеся друг о друга, второй ассоциацией ему в голову пришли старые кости, перекусываемые острыми зубами.

— Что ты с ним сделал? — Ахмер лихорадочно перебирал в голове разнообразные варианты. Что делать? Если Эстора убили, то не лучше ли просто уйти отсюда? Смерть предводителя делает свободными его людей или как? Однако, с другой стороны, этот скряга не заплатил ему не монетки с тех пор, как проигрался в Песках, а ведь Ахмер стёр все ноги, добираясь до этой хижины!

— Сделал то, что не смогли другие! Наконец-то довёл до конца работу, начатую давно и не мной. — Человек в капюшоне вроде бы защищался, но Ахмер не чувствовал своего превосходства, пусть даже и целился в безоружного. И что же он сжимает в кулаке?

— Прикончил его? — Выкрикнул Федриго, для него происходящее закрутилось слишком быстро, он и представить не мог, что, отправляясь к хижине, столкнётся со смертью. Внезапно прогулка по утреннему лесу сменилась бряцаньем оружия. Металл холодил его ладони, по спине сбегали потоки пота. Он не был готов к сражению сегодня.

— А у вас не возникало такого желания? — Поинтересовался стоящий в капюшоне. — Вы не задумывались над тем, почему его прозвали Дважды Преданным? Ему всегда не везло с людьми. Может быть, я вас опередил…

«В каком-то смысле» — подумал Ахмер, впрочем, время было не подходящим для размышлений подобного толка. Чуть позже он обязательно обмозгует произошедшее, как только они разберутся с возникшей ситуацией.

«Эстора убили?» — В то же время размышлял Федриго. Он недоверчиво посмотрел на закутанного в плащ человека, которого сдул бы малейший ветерок! Куда ему тягаться с Эстором, к тому же тот был вооружён! За время пребывания с наёмниками Федриго успел проникнуться рассказами Краснопёра о его мастерстве владения мечом, он не придавал абсолютно никакого значения тому, что ни разу не видел своего обожаемого предводителя с оголённым клинком.

Пока мальчишка отвлекал высокого, Ахмер плавно приблизился ещё на два шага и замер, как только безликий капюшон уставился в его сторону. Теперь арбалетчик полностью контролировал ситуацию, в случае опасности он моментально насадит этого горбуна на вертел.

Ахмер сообразил, что власть над Красными Перьями сейчас никому не принадлежит, и этим можно было воспользоваться. Внезапно он понял, какие действия ему нужно предпринять, возможно, ему удастся использовать этого долговязого урода в своих целях. Он решил прощупать почву.

— Так ты убил его? А что, если мы клялись кровью на верность Эстору? И не сможем отпустить тебя безнаказанным?

Ахмер уверился в том, что является королём положения, чтобы там ни произошло, этот голубчик был у него на другом кончике болта и при всём желании не мог с него соскочить.

— Я уже сказал, что ваш предводитель оказался очень несговорчивым человеком, и поступил он… очень необдуманно. За что и получил… то, от чего так долго убегал. Но я гляжу на вас и думаю, что, может быть, вы окажетесь более сговорчивыми, ведь не просто же так ваш отряд маршировал тридцать дней. Не за пустым карманом вы сюда явились?

Ахмер не знал лица этого человека, но зубы тот заговаривал знатно. Видит паршивец, что не получится у него ускользнуть, видит, что пути отрезаны, а железный наконечник не сходит с его груди. Вот и начинает кривляться, подлизываться, пудрить мозги, вертеть хвостом, чтобы смыться… Нет, так не выйдет, что же в таком случае Ахмер скажет остальным? Что какой-то грязный бродяга забил Эстора? Из-за Краснопёра никто бы переживать не стал, его дни в любом случае были сочтены, но вот деньги проплачены не были. Единственным фактором, продлевающим его жизнь, был долг, который он имел перед всеми, кто вместе с ним покинул Пески. Дырявое Горло за время перехода ничего им не заплатил, хотя наяву грезил целыми горами! И тут появляется какой-то урод, лишающий их заработка и отмщения. Люди пустых дорог не одобрили бы такого исхода.

— А ты будто сможешь их наполнить? — Улыбка пробежала по дряблому лицу арбалетчика. У этого бродяги даже палки не было, чтоб на неё опереться, о каком золоте вообще могла идти речь?

— Я могу сделать так, чтобы тебе никаких карманов не хватило для золота.

С этими словами человек в капюшоне резко выбросил вперёд правую руку. Слишком резко, возбуждённый Ахмер чуть было не выпалил в него болтом, но сумел удержать палец. Этот безумец хоть немного отдаёт себе отчёт в своих действиях? Не в его положении было совершать излишне резкие движения!

Солнечные лучи отразились от двух кругляшей, упавших в траву перед наёмниками. Всё ещё не спуская прицельного взгляда с фигуры и ожидая какого-нибудь хитрого фокуса, Ахмер велел Федриго:

— Малец! Иди посмотри, что там такое!

Долгий опыт научил его исследовать опасность чужими руками.

— Я? — Юноше совсем не хотелось выходить из-за спины Ахмера и тем более приближаться к тому человеку.

— Быстро! — Рявкнул Ахмер. Только один металл мог сиять в солнечных лучах так, как эти кругляши, валяющиеся в траве, но ему нужна была уверенность.

Крепко сжимая свой меч двумя руками, Федриго с боязнью стал приближаться к месту падения монет. Он шёл по дуге, чтобы ни в коем случае не оказаться на прямой, соединяющей арбалетный болт и фигуру на пороге. Шаг… ещё шаг… вот уже можно различить блеск, запрятанный в траве. Удерживая меч одной рукой, Федриго опустился на колено и прикоснулся к самому яркому и жёлтому золоту, когда-либо виденному в жизни.

— Ну? — Голос Ахмера звучал возбуждённо. — Что там?

— Золото. — Крикнул Федриго, не поворачивая головы. — Монеты и очень крупные! Две штуки!

Ахмер слегка пошевелил одеревенелыми пальцами, он слишком сильно сжимал арбалет, и никогда ему не приходилось так много работать головой. Мысли путались. Ему нужно было укрепить своё положение.

— А вдруг это всё! — Его голос сорвался. — Вдруг больше ничего не будет? А? Двумя монетами тебе не удастся заполнить мои карманы, а обещано нам было много больше!

— Пусть мальчишка зайдёт внутрь. — Спокойно продолжал доноситься шёпот из-под капюшона, в нём слышались неопределённые постукивания. — И посмотрит, сколько золота я оставил хозяину этой хижины. Ему хватит одного только взгляда, а потом я предложу плату вам и всем остальным из шайки Дырявого Горла. И мы проведём переговоры.

Федриго с ужасом обернулся, на его вытянутом лице особо чётко выступили красные прыщи. Он и на открытом месте чувствовал себя в опасности и не имел ни малейшего желания проникать внутрь этой хижины. Некоторое время назад он жаловался на то, что вынужден находиться на улице, но сейчас его это полностью устраивало. Там, за спиной этого странного человека, разбрасывающегося монетами, Федриго ждал полумрак, в котором, вполне вероятно, затаились сообщники… Именно так и погиб Эстор — на него навалилось сразу несколько человек, иначе быть просто не могло, стоящий в дверях доходяга ни за что бы не справился в одного.

И Ахмер собирался отправить его в пугающую неизвестность? Он умоляюще смотрел на арбалетчика, который взвешивал полученное предложение.

Хромой бродяга пытался увиливать, но при этом и золото у него оказалось. Конечно, мальчишка мог и перепутать, однако опытный Ахмер и сам видел солнечные переливы, сопровождающие полёт монет. А вдруг это всего лишь хитрый план, чтобы заманить одного из них внутрь? Если мальца порубят на куски в хижине, то его шансы выбраться отсюда упадут. Но бродяга прочно сидел у него на крючке. В своей меткости Ахмер не сомневался, тем более они слишком далеко зашли, чтобы разворачиваться и отступать.

Возьмут мальца — лишатся бродяги, так он в итоге решил.

— Да. — Губы у него высохли, несмотря на заливающий глаза едкий пот. — Пусть он зайдёт туда и осмотрится. Но если он хотя бы пискнет, если твои дружки поджидают его внутри, то твою грудную клетку я превращу в кашу.

— Пусть постарается не пищать. — Ответил стоящий у двери.

Федриго наблюдал за тем, как эти двое распоряжаются его жизнью. Обещание превратить грудную клетку в кашу в случае его смерти не сильно-то обнадёживало. Полными страха глазами он продолжал смотреть на Ахмера, но былое добродушие ушло с лица арбалетчика.

— Пшёл! — Шикнул Ахмер. — Иди в дом и хорошенько там осмотрись! Ну! Поднимай свою дрожащую задницу и маршируй в эту хижину! — Командирский тон проскальзывал в его речи.

«Хотел бы я на тебя посмотреть! — Федриго смерил Ахмера обжигающим взглядом. — Хотел бы я увидеть, как ты входишь в этот сумрак!» Время, когда он беззаботно слушал истории старшего товарища безвозвратно прошло, теперь этот самый товарищ желал использовать его в качестве щита.

Нехотя и с тяжёлыми ногами, Федриго сумел подняться, ему всё же придётся войти в дверь, но по крайней мере от нападающих его будет отделять лезвие меча. Правда сейчас оно показалось юноше слишком коротким и ненадёжным. Всего лишь ржавая полоска металла, которой он доверял свою жизнь.

— Ты! — Гаркнул Ахмер одетой в плащ фигуре. — Отойди в сторону на несколько шагов! Не загораживай дверь!

Фигура покорно отодвинулась, освобождая чёрный зёв распахнутой двери. Федриго направил острие меча в сторону высокого человека. Проходя мимо него, он услышал шумное прерывистое дыхание, но не смог разобрать, кому оно принадлежит: горбуну или ему самому.

Никаких действий со стороны человека в плаще не последовало, когда он проходил в непосредственной близости от него. Вот и проём, за которым смутно вырисовывается комната, вот и порог, за которым его ожидает неизвестность. Федриго пожалел о том, что не вытер немилосердно потеющие ладони о край рубахи, когда была возможность. Теперь было поздно, он стиснул рукоятку и стремительно прыгнул вовнутрь.

Прошло несколько мгновений, Ахмер напряжённо вслушивался. Горбун стоял неподвижно, вот только сильнее начинал заваливаться на левый бок. И тем не менее Ахмер продолжал чувствовать пристальный взор невидимых глаз, сосредоточенный на его указательном пальце.

Федриго махнул мечом по сторонам, стиснув зубы и ожидая, что сейчас его постигнет роковой удар, но никто на него не выпрыгнул, ни одно лезвие не вошло в его тело, он был по-прежнему живым. Кожаный мешок, лежащий рядом с дверью, он не заметил. В глубине комнаты кто-то находился, старик в грязном фартуке склонился над чем-то, но при появлении Федриго отступил на несколько шагов назад.

— Я пришёл только посмотреть. — Как можно увереннее выговорил Федриго. — Мне нужно убедиться в том, что бродяга не врёт. Я посмотрю и выйду, попробуем обойтись без глупостей.

Старик продемонстрировал ему пустые руки. Интуитивно юноша чувствовал, что со стороны хозяина хижины ему не грозит опасность, но всё же он предпочитал выдерживать дистанцию и не опускать меч.

Увидев позу, в которой Эстор Краснопёр закончил свою жизнь, Федриго порадовался, что последнее время они питались очень скудно. Солнечные лучи обрамляли лицо бывшего наёмника с разинутым ртом и кровавыми подтёками, которые успели прочертить дорожки по напудренному лицу и стали собираться небольшими лужицами у него под головой. Сомнений не оставалось, Эстор был мёртв, из ножен вываливался бесполезный меч… Выходило, что с ним справился бродяга? Но ведь у него даже не было оружия! Наёмника сломали, загнули. Как бараний рог, чуть ли не узлом завязали…

Федриго вовремя напомнил себе, что явился сюда вовсе не любоваться трупом бывшего начальника, ему нужно было увидеть золото, и в этот момент его глаза стали разбегаться, потому что золото было повсюду. Оно валялось рядом с куском недоеденного мяса, лежало в опилках и пропитывалось кровью, закатывалось в небольшие трещины и блестело. Один кругляш выглядывал из-под конского хвоста Эстора, который теперь годился только для подметания пыли.

У Федриго захватило дух от количества увиденного золота. Слухи обещали им обильное вознаграждение, а тут это обещание просто так валялось на полу. Что там говорил тот человек, что это доля хозяина хижины? Значит, они получат больше? Только этих монет было достаточно для того, чтобы под завязку набить карманы им двоим.

— Что вы будете делать с телом? — Неожиданно подал голос стоящий подле камина Децуар. — Оно явно вызовет вопросы следующих посетителей, а как я успел понять, он не любит, когда задают лишние вопросы. И доказательство перед вами.

Децуар указал подбородком на сложенную оболочку, бывшую некогда Эстором. Борода с крупными бусинами смотрела в потолок, напоминая колючку, выросшую в пыли придорожной канавы.

— Я пока только смотрю… — Тупо повторил Федриго. — Я… я не знаю, но сейчас мне нужно вернуться, а ты продолжай стоять на месте.

Он повёл мечом в направлении смирно стоящего Децуара, а сам стал отступать к двери. В голове плодилось непривычно огромное количество мыслей. Бродяга убил Эстора без оружия… Тут лежало целое состояние, золота было достаточно для красивой жизни… И всё это должно было достаться дремучему отшельнику… Про какие переговоры упоминал человек в капюшоне, когда Федриго только собирался войти в хижину?

Он едва не споткнулся о кожаный мешок, переступая через порог. Яркое солнце ослепило его, он не сразу сообразил, что стоит в опасной близи от человека, который сложил Эстора пополам. Но быстрее, чем зрение вернулось к нему, послышался крик Ахмера, который всё время его отсутствия исправно держал на прицеле высокую фигуру в плаще.

— Что там? Ты видел золото? Сколько он оставил хозяину? — Возвращение парня обнадёживало Ахмера в плане шансов на выживание. Значит, внутри никого не оказалось, и у них по-прежнему численное превосходство над этим убогим в капюшоне.

— Его там очень много! — Крикнул Федриго, он развернулся лицом к фигуре так, чтобы его короткий меч находился между ними. — Не десять, не двадцать, а много больше монет. Весь пол засыпан ими.

Возбуждение в голосе парня не казалось Ахмеру притворным, как раз наоборот это было самое настоящее удивление. Малец буквально лучился увиденным. Хотя, с другой стороны, он-то, скорее всего, и золота раньше не видал, но вряд ли в такой ситуации стал бы выдумывать это.

— Убедились? — Прошептал обладатель капюшона. Он обратился к Федриго. — Ты! Ты видел, сколько там этого добра?

Юноша согласно кивнул, перед его глазами всё ещё водили хороводы золотые кругляши.

— В таком случае нам остаётся перейти к переговорам и обсудить кое-какие моменты. — Человек опустил руку. — Если вы, конечно, заинтересованы в прибыли, реальность которой подтверждает молодой наёмник.

Федриго наконец сумел расслабить мышцы, меч теперь смотрел в траву, повиснув в его размякшей руке параллельно ногам, ему польстило обращение «молодой наёмник». А вот Ахмер не спешил убирать свой арбалет.

— Переговоры предполагают отсутствие оружия, к тому же не очень приятно стоять здесь и чувствовать нацеленный на меня болт. — Голос оставался ровным. Федриго не мог себе представить, что значит провести некоторое время напротив взведённого арбалета и при этом не сойти с ума от страха. — Тем более, что я безоружен.

Эти слова фигуры в длинном плаще заставили Федриго вновь увидеть перед собой труп Эстора. Безоружный?

— А как же тогда ты убил Э… — начал было он задавать вопрос, но его перебил Ахмер.

— Ладно. Кем бы ты ни был, я готов выслушать тебя, раз уж обстоятельства повернулись таким образом. Потом я подумаю и, возможно, тебе придётся выслушать меня, чтобы между нами возникло некое взаимопонимание. — Он отвёл в сторону своё оружие, но болт вынимать не спешил. — Ты много говорил про золото, но ничего о том, каким образом его можно будет заработать.

— Самым привычным для людей твоего воспитания. — Ответила фигура, теперь она прислонилась к нагретой стене хижины. Это затяжное стояние под солнцем сильно утомило его, а он ещё не полностью восстановил дыхание после стычки с Эстором. Людям незачем было знать о его слабостях, но он догадывался, что сегодня ещё до захода солнца ему, скорее всего, придётся продемонстрировать свою силу, он примерно представлял слова, которые собирался поведать ему арбалетчик. Хорошо хоть, что с этой парочкой удалось избежать кровопролития и выстрелов. Он нуждался в отдыхе. — Уговор будет очень простым: с вашей стороны мне потребуются мечи, копья, булавы и стрелы, а с моей — плата. Самая честная и древняя сделка.

Ахмер переваривал его слова. Расклад получался очевидным, самый обычный найм, вот только в результате он мог получить нехилую наживу, и дело было не только в щедрой награде: Эстор заблуждался насчёт амбиций арбалетчика, и сейчас они планомерно выступали вперёд. Он прошёлся до того места, где в траве лежали две монеты.

— И ты заплатишь очень много? — Ахмер осторожно поднял и переправил в свой карман кругляши.

— Больше, чем этот малец видел внутри. Больше, чем ты имел когда-либо. — Звучало сладко, а монеты в кармане Ахмера добавляли весомости обещаниям.

Федриго переводил взгляд с одного на другого. А ведь ему тоже полагалось золото, и отныне он был очень заинтересован в его получении. Он смекнул, что первенство погибшего Эстора перешло к Ахмеру по крайней мере в пределах уютного дворика отшельника. И теперь многое зависело от выбора арбалетчика.

— Допустим… Но чем нам придётся заниматься?

Фигура предостерегающе подняла руку с необычайно длинными пальцами вверх.

— А вот этот вопрос пока не является своевременным. Он привёл к печальной кончине вашего бывшего предводителя. Прояви большую мудрость и наберись терпения. Ответ не за горами, но пока я предпочитаю помалкивать…

Напряжение опять вернулось на маленькую полянку перед Затерянной Хижиной. Сколько бродишь по земле, столько и встречаешь всяких чудаков, но стоящий перед ним человек был, наверное, самым странным из всех, с кем доводилось сталкиваться Ахмеру. Предлагал золото, собирал наёмников, но при этом молчал. Кто вообще может знать, что у него на уме? Во всяком случае заниматься им придётся привычной работой. И только в ожидании смерти мы живём по-настоящему.

— Хорошо. Я доверился тебе сегодня дважды, но и ты не забывай, что твоё сердце было под прицелом моего арбалета, что мой палец отмерял сегодня твою жизнь. Возможно, ты вспомнишь про это в другом месте и в другое время.

После этих слов фигура задвигалась впервые с того момента, как под прицелом арбалета сделала несколько шагов в сторону двери. Федриго заметил сильное припадание на левую ногу, но плащ полностью скрывал тело, поэтому ничего невозможно было разглядеть.

— Как я понимаю, лицо ты тоже скрываешь не просто так, как и имя, которого мы до сих не услышали. — Сказал Ахмер. — Или это тоже вопрос из несвоевременных. Да?

— Твоя мудрость в несколько раз превосходит глупость Эстора. Ему было невдомёк, что его всегда окружали более умные люди, это и было его главной ошибкой…

— Как, в таком случае, тебя называть? — Ахмер держал арбалет одной рукой, а другой нащупывал в траве трубку, вывалившуюся у него изо рта в самом начале заварушки. Следовало признать, что лесть горбуна пришлась ему по вкусу.

— Можно остановиться на Капюшоне. — Ответил человек в капюшоне, не желающий раскрывать ни имени, ни намерений. — Думаю, многие люди сочтут это… весьма уместным именем.

1.4

Как и предполагал Капюшон, Ахмеру не терпелось занять место главаря Красных Перьев, это легко угадывалось в его глазах, хоть напрямую арбалетчик об этом не заикался. Между ними уже успело появиться определённое взаимопонимание. Ничего против этого Капюшон не имел, но были и те, кто с большим удовольствием оспорил бы права Ахмера на главенство. Согласно словам последнего в отряде имелся ещё один самовыдвиженец, метивший на роль лидера.

Вот вам и честная договорённость, связавшая интересы бродяги и наёмника: помоги избавиться от конкурента, и оставшиеся бойцы отряда Красных Перьев присоединятся к тебе.

Ахмер собирался использовать Капюшона в качестве цепного пса, чтобы с его помощью расчистить себе дорогу. Для хромого горбуна честолюбивые замыслы арбалетчика были кристально ясны, в них не было никакой тайны, сегодня он был согласен подыграть Ахмеру, рассчитывая на то, что в скором времени он сам будет дирижировать их жизнями в угоду собственных интересов.

У хижины они задержались ровно настолько, чтобы Капюшон успел подхватить тяжёлый мешок, и сразу после этого выдвинулись. Они решили не тратить время на возню с трупом. От лагеря Красных Перьев их отделяло несколько километров, за время которых горбуну предстояло вникнуть в тонкости внутренней организации отряда Эстора, обдумать свой следующий шаг и хоть немного отдохнуть. Долгая прогулка не лучший способ восстановления сил, но Капюшон мог рассчитывать только на неё, зная, что впереди его ждёт длинный день.

Насчёт сумы с золотом хромой испытывал сильные колебания: с одной стороны можно было оставить её у Децуара, уж Отшельник точно ничего бы не стал делать с монетами, но такой вариант не казался ему правильным, он чувствовал, что мешок — его щит, мощнейшая защита практически от любых неожиданностей, поджидающих его в лагере Красных Перьев. Ведь он собирался купить оставшихся там наёмников, а значит, невзирая на усталость, ему нужно было тащить золото на себе.

Один раз молоденький Федриго попытался было предложить свою помощь, но был награждён лишь глухим смешком убогого и злобным взглядом Ахмера, предостерегающим от глупостей.

Шагали они не так быстро, как предполагали, хромота всё сильнее сказывалась на скорости передвижения закутанного в капюшон человека, но при этом он всячески игнорировал попытки остановиться на небольшой привал. В нём прослеживалась несгибаемая твёрдость характера, в скором времени Ахмер и Федриго умышленно перестали обращать внимание на хромоту. Они подстраивались под темп Капюшона, но так ни разу и не остановились.

Ахмер так и не убрал болт из ложа арбалета, хоть это и вредило оружию, но проявил удивительную сговорчивость, пытаясь описать Капюшону нравы и привычки людей Краснопёра. С его слов ситуация выглядела следующим образом: Эстор давно уже утратил всякое уважение наёмничьей братии, может, молодость у того и вышла славной, но с годами он растерял навык и превратился в самовлюблённого фанатика. Наверное, так на него повлияли покушения, всякий человек потеряет голову, если ему попытаются её отрезать. Под конец жизни Эстор совершенно ничего не представлял как предводитель и атаман, поэтому и от его окружения не следовало ожидать многого. При этих словах Ахмер вполне однозначно указал в сторону бредущего чуть впереди Федриго.

Если у Эстора и были уважаемые бойцы, то они посчитали за благо остаться в Песках, а те, что добрались до Ничейного леса, представляли собой совсем уж откровенный сброд. О своей роли в этой команде Ахмер умалчивал. По большей части это были дешёвые наёмники, которых Краснопёр успел переманить к себе за время, проведённое в Песках. Из всех них реальную опасность представлял только Кальтиро, у которого по слухам были какие-то давние счёты с Эстором.

Кальтиро выступал предвестником нового покушения, и уж точно собирался довести дело до логичного завершения. Ему без труда удалось подмять под себя большую часть банды Краснопёра, пока тот об этом даже не догадывался. Между прочим, арбалет Ахмера рассматривался в качестве одного из вариантов убийства Эстора.

Истощённые и вымотанные донельзя люди готовы были принять любого предводителя, лишь бы тот дал им возможность отдохнуть и крепко набить свои животы. И этим тоже умело воспользовался Кальтиро. Ему ничего не стоило убедить людей в своей правоте. Озлобленные и ничего не понимающие они готовы были пойти за кем угодно, Кальтиро оставалось только дождаться подходящего момента.

Пока Ахмер красочно и во всех подробностях выкладывал перед Капюшоном отрядное грязное бельё, Федриго, шествовавший в авангарде их маленькой процессии, не переставал удивляться ловкости дряхлого арбалетчика, с которой тот менял маски и мнения. До событий, разыгравшихся в Затерянной Хижине, юноша представлял Ахмера добродушным мужичком, с неприятным запахом которого можно было мириться благодаря историями, которые он рассказывал с превеликим удовольствием. Потом он увидел, как Ахмер без колебания прикрывает собственную шкуру, отправляя его в разведку. А сейчас выяснилось, что на протяжении их недолгого знакомства тот в любой момент готов был всадить болт в спину Эстора. Причём говорилось об этом с лёгкостью и некоторой долей… гордости?

Федриго не был поэтом, и всё же его словно огнём обожгло от точности пришедшего в голову образа. За ним по пятам следовали два человека, один из которых являлся многоликим, другой — безликим… Что за странный союз образовался сегодня под сенью дремучих ветвей Ничейного Леса?

Больше всего его в сложившихся обстоятельствах пугала дальнейшая неизвестность, ограниченная наступающим вечером. Как повернутся события, когда они возвратятся в лагерь без Эстора? С какой реакцией им предстоит столкнуться? И главное, на чьей стороне придётся выступать ему, если дело дойдёт до оружия? В чьё сердце направлять свой меч? Ахмера, который лишь притворялся добряком? Или Кальтиро, который не сделал ему ничего плохого?

Деревья впереди расступались, освобождая пространство для небольшой опушки. Слышались разговоры, грубый смех и сальные шутки. Они почти вернулись в лагерь. Едва заслышав голоса, хромой свернул с тропы и притаился за массивным стволом.

На этот раз Капюшон остановился. Он уставился меж деревьев на мелькающие человеческие фигурки, некоторое время он за ними наблюдал, скорее всего взвешивая свои дальнейшие действия.

— Сколько там человек? — Задал он первый вопрос после длительного молчания.

Ахмер принялся загибать пальцы:

— Всего в лес прибыло двадцать пять человек, Эстора больше нет, а мы стоим с тобой, их там двадцать два.

— Может и меньше, — внезапно подал голос Федриго. — Если они выставили часовых.

Ахмер удивлённо покосился на него и медленно кивнул.

— Мальчишка прав. Не помню, чтобы, уходя, Эстор распоряжался на этот счёт, но Кальтиро вполне мог расставить дозорных, чтобы обезопасить себя от неожиданностей и заблаговременно знать о приближении Краснопёра.

Капюшон кивнул, что бы это ни означало.

— А каким оружием пользуется этот… Кальтиро? И как я смогу узнать его?

— Он крайне осторожный гад, никого не подпустит на близкое расстояние. У него несколько кинжалов, которые он весьма метко кидает. Для ближнего боя у него имеется меч, и это славный металл. — Ахмер, понял неуместность своего замечания, замолчал.

«Сначала арбалетные болты, теперь метательные кинжалы — этот день как будто бы собирается меня доконать! Было время, когда я бы не сомневался, но успею ли сейчас?» — Капюшон держал свои соображения при себе, но на поставленный вопрос не знал окончательного ответа.

— Метко, говоришь? А как обстоят дела с твоими выстрелами? Они столь же точны? Возможно, в твоём умении заключается наше небольшое преимущество. — Капюшон по-прежнему вглядывался в оживлённый лагерь.

— Можешь не сомневаться. — Ахмер не показал виду, что его задели слова хромого уродца. — Но как нам быть с лучниками, которые ещё остались в лагере?

Неожиданный поворот заставил Капюшона обернуться, складки его одежды колыхнулись, Ахмеру на мгновение показалось, что перед ним образовалось грозовое облако.

— Сколько?

— Двое или трое… Не уверен насчёт их умения, но стрелы у них определённо имеются. — Ахмер задумался над успешностью их начинания. По дороге ему казалось, что никаких сложностей не возникнет, но он не учёл ни дозорных, ни лучников… да и их было всего трое, из которых всецело он мог рассчитывать только на себя. Не тот расклад, при котором хотелось вступать в игру.

— И всё же ты говорил, что они низкопробный сброд, главную опасность представляет Кальтиро. Так? — Ахмер поспешил кивнуть на вопрос Капюшона. — Учти, Ахмер, что мы все будем играть своими жизнями, и хорошо бы твои слова оказались правдой. Честно, мне бы хотелось обойтись без убийств, но, думаю, так попросту не получится, поэтому нужно отделаться малой кровью. Чем больше людей из отряда Эстора удастся сохранить, тем будет лучше. Главное — добраться до Кальтиро.

Ахмер не стал спрашивать, что будет, если Капюшону это не удастся. Хромой протянул тяжёлый мешок Федриго, тот недоумевающе посмотрел на высокого горбуна.

— Мне нужно освободить руку. Перекинь через плечо и даже не думай сбрасывать, пока я не скажу тебе. Понял? Держись возле Ахмера. — В глазах юноши Капюшон прочитал должный страх, обеспечивающий выполнение его указа.

Пока Федриго накидывал на себя дополнительный груз и удобнее размещал его на спине, красная рука с необычайно длинными пальцами появилась в непосредственной близости от лица Ахмера.

— Дай мне один из твоих болтов и внимательно слушай, в каком порядке мы будем разыгрывать наш небольшой спектакль.

1.5

Эстор оказался недальновидным человеком, и это сыграло на руку Кальтиро. Эстор не распознал в нём врага и не умел разбираться в людях, и это было на руку Кальтиро. Эстор, направляясь к хижине, захватил с собой всего двоих человек, практически предоставив лагерь в полное распоряжение Кальтиро, и тот собирался воспользоваться появившейся возможностью. Шестнадцать лет он находился в поисках, и сегодня имел все шансы на достижение давно поставленной цели.

Ему стоило больших трудов сдержать свои руки, которые всякий раз при виде Эстора тянулись к кинжалам, он мог убить Краснопёра в любой момент, но пообещал себе сделать это в Ничейном Лесу. В Песках у того было слишком много сподвижников, Кальтиро ничего не оставалось кроме как вступить в отряд Красных Перьев, чтобы максимально близко подобраться к Эстору. Во время перехода через Пустую Полосу у него было немало возможностей прикончить Эстора, но для начала ему требовалось склонить остальных наёмников на свою сторону, чтобы обезопасить себя от нападения с их стороны. Имитация бунта более всего подходила для сокрытия его истинных намерений.

Он догадывался о том, каким трудным будет их путь из Песков и надеялся, что за время тридцатидневного перехода все остальные воспылают к предводителю лютой ненавистью, поймут, насколько он ничтожный командир и с большей охотой перейдут под его командование, что и составляло часть его плана. Это Кальтиро проплатил торговцам в Песках, чтобы те подложили им гнилых фруктов. Ему нужно было как следует разозлить наёмников и настроить их против Эстора.

Он не сомневался в том, что в конечном итоге примет командование отрядом на себя, не было сомнений ведь Красные Перья — те жалкие остатки, которые Эстор называл Красными Перьями, — принадлежали ему. Но власть над горсткой оборванцев была лишь вторичной целью — средством для достижения цели первостепенной.

Кальтиро приходился единокровным братом Вальтиру — первому носившему прозвище Краснопёр. У Эстора не хватило фантазии придумать себе новое имя, он присвоил его себе, как и отряд, который собирал Вальтир на протяжении пяти лет. Кальтиро не сомневался, что Эстор пустил в ход какой-нибудь грязный приём, потому как в открытом противостоянии Дважды Преданный ничего не сумел бы противопоставить Вальтиру. Кальтиро представлял себе способности брата и видел, как с мечом управлялся Эстор, поэтому вполне мог судить об исходе их поединка.

Однако помимо жизни, имени и отряда Эстор украл у Вальтира и кое-что ещё — тонкий меч, чей клинок хранил на себе отпечаток архузанской обработки. Миролюбивые архузанцы редко использовали своё искусство для изготовления оружия, но если какой-то из их духовых мэтров нарушал устоявшийся закон и заковывал смерть в металл, то его творение сразу привлекало множество самых разнообразных покупателей. Этот меч был ценнее многих сокровищ, этот меч обманывал своим видом и взрезал доспех, этот меч был прочнее всей прочей убивающей стали. Этот меч когда-то принадлежал их отцу, тот передал его Вальтиру, а Дырявое Горло снял непримечательные ножны с тела Вальтира и повесил их себе на пояс, скорее всего даже не догадываясь о том, какое оружие попало в его руки.

Архузанский меч должен был перейти к младшему брату, но так и не добрался до него.

Шестнадцать лет потребовалось Кальтиро, чтобы хоть как-то восстановить картину произошедшего, после смерти Вальтира многие собранные им воины бесследно разбрелись, многие умерли, было невероятно трудно отыскать человека, сумевшего связно изложить события. Один из отряда Краснопёра огорчил Кальтиро, сказав, что они в конце концов отравили мерзавца, это означало бы бесплодное завершение его поисков, если бы не чрезмерная живучесть Эстора.

Кальтиро искренне не понимал, почему люди оба раза не доводили работу до конца. Его брат был бы жив, если бы кто-то чуть сильнее нажимал на нож, перерезая горло.

Он собирался довести работу до конца, Кальтиро в большой степени успел познать искусство убийства и находился в состоянии различить живого человека и труп. Скоро, скоро самоуверенный предатель и вор вернётся в лагерь, где его встретит старая судьба. Мальчишка, которого Эстор стал всюду таскать за собой, не представляет никакой угрозы, ему будет предложен выбор, щенка ещё можно переучить слушаться нового хозяина. А что касается Ахмера…… Он представлялся главным соперником Кальтиро за главенство над бандой. Опасно было оставлять его за спиной, Кальтиро ни за что бы ни поверил уверениям арбалетчика.

Кальтиро не успел задуматься над будущим арбалетчика, потому как на тропе произошло шевеление — наёмники возвращались в лагерь. Прекрасно, он уже некоторое время с большим воодушевлением ждал их появления. Кальтиро Марбадский скрестил руки на груди и принял скучающую позу, из его пояса высовывались рукоятки метательных ножей, расположенные на идеальной для точного броска высоте.

Шаркающая походка наводила на мысль всего об одном путнике, но где же тогда остальные? Да и звучала она несвойственно ни для Эстора, ни для Ахмера, ни для прыщавого юнца… Шагал кто-то другой, много ли случайных прохожих можно встретить на тропинках Заповедного Леса? Кальтиро не знал, но думал, что число их вряд ли будет сильно большим.

По узкой дорожке, зажатой меж деревьев и укрытой поверху ветвями, медленно брёл закутанный в плащ человек. Полы его длинного одеяния волочились следом за ним, руки, ноги, голова — всё это было скрыто под тёмной материей, на виду оставался только сгорбленный силуэт. Приближающийся был хром на левую ногу, движения его были скованы и размерены, он напоминал древний маятник, на протяжении веков колеблющийся в едином ритме.

Он шёл, и каждый шаг грозил обернуться падением, но этого не случалось, ведомый одержимостью и только ему понятной целью, странник продолжал путь, словно и не замечая трудностей. Другие наёмники оторвались от своих дел, чтобы понаблюдать за странной фигурой, появившейся в их лагере. Пока они только наблюдали, никто не тянулся к оружию, предчувствуя неладное.

Убедившись в том, что её заметили, фигура в плаще остановила свой страдальческий ход и складками грязного капюшона уставилась на собравшихся наёмников, изучая их лица. Некоторым становилось неприятно от потаённого взора, исходящего из-под складок плотной материи, они отводили глаза и отворачивали головы. Кальтиро стоял как прежде, одна только его рука чуть приблизилась к рукоятке кинжала.

— Кто из вас, мужественные воины, рыцарь по имени Кальтиро? Мне нужно передать послание этому человеку.

Наёмники в молчании уставились на марбадца со скрещенными руками. Им не потребовалось слов или жестов, чтобы выдать одного из своих, им хватило одних только глаз. Все находящиеся на опушке лица объединяло выражение растерянности.

— Это я. — Выкрикнул Кальтиро, пытаясь распознать намерения этого закутанного в плащ человека. — Но не следует называть меня рыцарем, это лживые слова. Назовись сам и скажи, от кого твоё послание.

— Я всего лишь безымянный убогий, хромой калека, уродливый горбун. Эти тряпки, единственное, чем я дорожу в жизни, но мне заплатили, чтобы я пришёл в ваш лагерь и передал послание.

— Кто заплатил тебе за это? Эстор, называющий себя Краснопёром? Человек в зелёной одежде и с волосами, стянутыми в конский хвост? — Кальтиро недоумевал, неужели Эстор раскрыл его план и на протяжении долгого времени лишь прикидывался глупцом? Что же в таком случае он планирует? Что затевает и к чему было привлекать к этому хромого уродца, который еле дошёл до их лагеря?

Хромой калека развернул свой капюшон в сторону Кальтиро и сделал несколько раскачивающихся шагов. Голос его больше всего напоминал шёпот, к тому же в нём звучали какие-то постукивания, затрудняющие понимание некоторых слов. Человек в капюшоне немного приблизился к Кальтиро.

— Мне заплатил не он. — Фигура сократила разделяющее их расстояние. — Но говорить я должен про него.

Он стоял уже совсем близко, но Кальтиро всё равно приходилось вслушиваться в его напряжённое дыхание, чтобы различать отдельные слова. Внезапно Кальтиро осознал собственную ошибку, ему давно следовало обратить на это внимание, но слишком внезапное появление горбуна спутало ход его мыслей.

— Подожди-ка, как тебе удалось пройти мимо дозорного? — Подозрительность наполнила голос марбадского наёмника. — Не хочешь ли ты сказать, что незаметно прокрался мимо него? Не с твоей хромотой и громким дыханием!

— Я видел твоего дозорного, и он сейчас молчит, потому что к его горлу приставлено лезвие меча, а в твоё сердце метит арбалетный болт. Эстор мёртв, а заплатил мне Ахмер.

Слова убогого ураганом пронеслись в голове Кальтиро. Поворот вышел слишком неожиданным и обескураживающим, он получил сразу два удара по самым чувствительным местам: мало того, что до Эстора успели добраться раньше него, так ещё и отцовский меч снова мог попасть не в те руки! Проклятие! Кто из них прихватил меч Краснопёра? С кем Кальтиро предстоит сражаться за наследство своего отца?

Он рыскал глазами по кустам, силясь определить, в какой стороне притаился арбалетчик, гадая, сумел бы тот отличить архузанскую сталь от обычной железяки.

Арбалетчик не заставил себя слишком долго ждать, громкий голос, не в пример шептанию горбуна, отразился от древесных стволов:

— Кальтиро, твоё сердце бьётся в моих руках, потому я спрошу тебя, но всего один раз. Эстор закончил свою жизнь, самоуверенность и глупость оставили его тело, и у Красных Перьев больше нет предводителя. Согласишься ли ты уступить мне место главаря Красных Перьев? В обмен на твою жизнь. — Вещал Ахмер, укрытый листьями и расстоянием. Кальтиро с горечью признавал, что от его кинжалов в данном случае не будет никакой пользы. Он был гол перед нацеленным в него болтом.

Как сын короля не может отказаться от трона, так и Кальтиро не смел отказаться от наследства своего старшего брата, пусть оно и успело измениться в худшую сторону за последние несколько лет. Горячая кровь ударила в голову Кальтиро, осторожность и рассудительность не могли устоять против вспыхнувшего гнева. Он не собирался уступать какому-то дряхлому арбалетчику то, что должно было принадлежать ему! Ему следовало выяснить, что стало с мечом, кто его забрал… Мысль о том, что архузанский меч могли оставить на трупе, не приходила к нему в голову.

— Тебе не хватило смелости сказать мне это в глаза! Ты решил трусливо спрятаться с арбалетом в кустах и говорить устами хромого старика! — Он не сомневался, что за этим последует выстрел из арбалета, но всё же он не мог поступить иначе. — Нет! Я не соглашусь на такое…

Он ожидал свиста спускаемой тетивы, но вместо этого атака последовала с совершенно иной стороны.

— Жаль. — Прошептал голос под капюшоном. — Но ты сам сделал этот выбор.

Из просторного рукава появилась красная ладонь, стискивающая арбалетный болт, и нанесла быстрый удар снизу вверх. Кальтиро успел заметить только промельк движения, а в следующий момент болт вошёл ему в горло и насквозь продырявил всю голову, выйдя остриём из его макушки. Неиспользованный кинжал упал к его ногам, а старик в плаще, выказывая чудеса невиданного проворства, прихватил шатающегося Кальтиро и прикрылся им от возможной атаки. Всё произошло настолько быстро, что лишь сейчас один из наёмников потянулся к висящему на дереве луку.

— Держи руки при себе! Иначе всажу болт! — Грозно выкрикнул Ахмер. — Кальтиро сделал свой выбор, и я не советую вам присоединяться к нему. Выслушайте нас, и никто более не пострадает. Нам нет необходимости проливать лишнюю кровь. Вы все пришли сюда, ведомые слухами и в предвкушении обильной награды. Я знаю, как её можно получить. Я видел эту награду и хочу разделить её с вами за все те тяготы, что мы вместе пережили по дороге сюда.

Капюшон зорко оглядывал застывшие фигуры, он вычислил троих лучников, но те благоразумно не проявляли никакой активности. Судя по их виду и дрожащим пальцам, вся троица была закоренелыми пьяницами. Остальные тоже пока не хватались за оружие. Его тело сводило судорогой, он боялся прислониться к дереву и погрузиться в забытьё, усталость лишала его сосредоточенности, а в ней в данный момент Капюшон нуждался сильнее всего. Осознавали ли сидящие на опушке, что их застали врасплох всего лишь трое? Что у Ахмера имеется не так уж много выстрелов, а численное преимущество наёмников равняется семикратному? У Затерянной Хижины ему нужно было следить всего за двумя, здесь внимание приходилось рассеивать на два десятка человек… Правой рукой он удерживал перед собой ещё живого Кальтиро, и на это в том числе уходили драгоценные силы.

Наёмники стали переглядываться, одни пожимали плечами, другие хмурили лица. Слышался тихий говор. «Если и дальше будет продолжаться, я просто не выдержу!» — Капюшон сильнее прежнего сдавил Кальтиро, и тот слабо дёрнулся. Его рот наполняла кровь, один из глаз закатился, пальцы что-то судорожно перебирали, словно вязали узлы из невидимых верёвок.

— Мы слушаем тебя, Ахмер-арбалетчик. — Сказал один из бывшего отряда Эстора, что был постарше прочих.

Остальные согласно закивали, пусть в их взглядах и читалась неуверенность. Но говорить начала та фигура, которая появилась в лагере неожиданно для всех. Капюшон бросил к своим ногам теряющего связь с реальностью Кальтиро.

— Я убил Эстора. — Тихий шёпот заполнял поляну, и наёмники придвигались чуть ближе, чтобы не пропустить ни слова из его объяснения. — И вот тому доказательство. — Из внутреннего кармана Капюшон достал и продемонстрировал тоненькую косичку, на конце которой болталось красное пёрышко — до смешного нелепый атрибут власти. Следовало отметить, что многие обращали внимание не только на боевой трофей, но и на руку, его держащую. — Я сорвал это с его головы, когда лишил жизни, и я спрашиваю у вас, если ли здесь несогласные с тем, что новым предводителем станет Ахмер? Есть ли недовольные таким решением и готовые оспорить его? — Провал капюшона проходился по внимательным лицам, но ни в одном из них не видел должной уверенности. Они были слишком голодны и напуганы. Им не хотелось связываться с ним или с арбелетным болтом, который по-прежнему в кого-то целился. — Хорошо. Тогда новым предводителем Красных Перьев становится Ахмер, а я — тот человек, ради которого вы проделали долгий путь. Вы пришли сюда убивать и делать это за деньги, я обеспечу вас и тем, и другим. Двое уже видели то, что я предлагаю за ваши мечи, но и для вас это не будет секретом.

Он сделал приглашающий жест, и из леса выступили три скрывающихся там человека. Первым шёл Ахмер со взведённым арбалетом, так и лучащийся удовольствием, ещё бы этот день развернул его жизнь к лучшему. Арбалетчик осматривал своих «подданых» с нескрываемым одобрением. За ним следовал дозорный, к горлу которого был приставлен ржавый меч Федриго. Юноша выглядел более напуганным, чем идущий перед ним горе-дозорный, было заметно, как лезвие в его руках слегка подрагивает, оставляя на грязной шее царапины. За спиной у него мотылялся кожаный мешок с тяжёлым наполнением.

Капюшон передал оторванную косичку Ахмеру, а тот сразу засунул её себе под бандану, как признак предводителя.

— Покажите им. — Повелел Капюшон.

Федриго одной рукой неловко распускает завязки, погружает ладонь внутрь сумы и достаёт пригоршню звенящих и искрящихся монет. Наёмники не выдерживают, и их молчание нарушается вздохами и короткими замечаниями.

— Раздай по одной монете всем, кто признаёт Ахмера новым предводителем Красных Перьев, и кто готов получить ещё больше, когда я начну осуществлять свои планы. — Шепчет Капюшон, но всем прекрасно слышны его слова.

Он видит азарт на лицах людей, он видит слабость их воли, он смотрит, как они тянут руки… В конечном итоге всё решает цена. Всего одна монета и обещание других заставляют наёмников отречься от бывшего командира, закрыть глаза на убийство предполагаемого предводителя и поставить над собой третьего. Капюшон купил тех, кто с радостью продался, вопросы морали его совершенно не интересовали, потому что он приступил к реализации своих давних замыслов.

Ахмер, лыбясь коричневыми зубами, считал себя значимым персонажем, но был лишь разменной фигурой, как и все остальные в задуманной Капюшоном партии. Он менял золотые кругляши на наёмников, а их жизнями с такой же лёгкостью устилал свою дорогу. К тому же арбалетчик даже не представлял, какое обстоятельство позволило ему остаться в живых. Размышляя над этим выбором, Капюшон решил умертвить Кальтиро по той причине, что Ахмером было на порядок проще манипулировать. Он посадил арбалетчика на свой крючок ещё возле Заброшенной Хижины.

Он приблизился к Ахмеру, не представляющему насколько ничтожным он выглядит в глазах Капюшона, арбалетчик вздрогнул от прикосновения красной руки.

— Отправь пару человек Гнездовье Отшельника, пусть они заберут тело Эстора. Децуар не заслужил такого соседства. И скажи, чтобы они захватили три бутыли кислого вина.

Вопрос уже готов был спрыгнуть с языка Ахмера, но тот сумел сдержать его. Следовало отдать ему должное, он быстро учился и запоминал ключевые моменты общения с Капюшоном.

— Забрать тело и принести кислое вино. — Повторил он. — И никаких вопросов. Я понял.

Удовлетворённый его пониманием Капюшон двинулся прочь. Ему жизненно необходимо было уединиться в каком-нибудь тихом месте и дать своему умирающему телу покой. Рука с острыми пальцами потянулась к поясу, но Капюшон одёрнул себя. Боль его ожидала жуткая, но сегодня он мог позволить себе лишь терпеть. «Время ещё не пришло».

Меж тем окрылённый Ахмер наткнулся взглядом на Федриго, который до сих пор не спрятал клинок в ножны. Юнец, прибавивший в годах, смотрел на мельтешащие вокруг фигуры и имел потерянный вид. Новоявленный предводитель стал решать, кто пойдёт к Затерянной Хижине, а сломленный Федриго тупо пялился на зажатый в руке меч. Сегодня он успел увидеть двух мертвецов, одно убийство, да что там говорить он сам держал острое лезвие возле шеи невинного человека! Неужели этим поступком невольно определилась сторона, к которой он принадлежит? И чужая рука указала ему сердце, в которое следует направить свой меч?

— А ты, молодец! — Хлопнул его по плечу Ахмер. — Отлично держался! Вот и пришло время настоящих мужских приключений!

И от этой похвалы ему стало тошно.

2.1 Чувствительное поражение

По одной из бесчисленный тропинок, неизвестно кем проложенных, в чаще Ничейного Леса спешила пара путников. Шли они молча, большими стремительными шагами, при этом не задевая свисающих веток и практически не тревожа травы. День умирал в кровавом зареве, тени, густые даже при солнечном свете, наливались особой чернильностью и расползались во все стороны. Надвигающаяся на дебри темнота не смущала уверенно шагающую парочку.

Продвигались они очень быстро, пересекали полянку и скрывались в кустах на её противоположной стороне или сразу же выбирали нужный поворот на развилке. Только единожды они остановились. Тот из них, что был пониже ростом, застыл на месте, сошёл с тропки и стал водить по сторонам носом, издавая при этом тихие порыкивания. Оставшийся на дороге более высокий человек моментально замер и стал пристально следить за своим компаньоном, не издавая никаких посторонних звуков, рука его, затянутая в толстую перчатку, интуитивно потянулась к висящим на левом бедре ножнам. Под плащом в остатках солнечных лучей блеснул эфес меча.

Нюхающий воздух всё больше склонялся головой к северо-западному направлению. Некоторое время он немного поворачивался вслед за еле ощутимым запахом, пока тот не стал затихать. Тогда он вернулся на тропинку, и двоица продолжила маршрут.

Низкорослый не стал ничего говорить о потревожившем его запахе, высокий не стал ничего спрашивать.

Ночь была ещё не настолько близкой и сильной, чтобы окончательно растворить в себе шагающих людей, краски дня давали возможность разглядеть фигуры и лица уверенно бредущих человек. Первым двигался нюхач, как уже было сказано, по росту он уступал своему спутнику, зато превосходил его по всем остальным параметрам. Он был коренаст, могуч и имел невероятно широкие плечи, которые имел привычку сутулить, отчего мощные руки едва не волочились по земле. Возникало ощущение, что ему непривычно ходить на двух конечностях, и он постоянно пытается опереться на руки, отчего кажется вечно заваленным вперёд. На его торс была наброшена старая оленья шкура, ступни скрывали мягкие мокасины.

Следующий за ним человек выглядел совершенно иначе, во всяком случае он в гораздо большей степени напоминал человека и не имел столь дикого нрава. Высокий и подтянутый, в осанке его можно было разглядеть остатки былой гордости, из чего сразу напрашивался вывод, что он не просто разбойник или убийца, нет, в его виде крылось нечто большее. Коротко стриженные волосы безупречно прилегали к черепу, и ни один листик не упал на них. Поверх простой рубашки с широкими рукавами на нём был дублет из варёной кожи и походный плащ, скрывающий под собой длинные ножны. Левая рука в толстой перчатке любовно поглаживала выступающий кончик рукояти меча. Ноги его были обуты в сбитые и хорошо подогнанные по размеру сапоги.

Хотя тропа и уводила прямо, они свернули с неё, в пределах леса тропинкам можно было доверять лишь определённое количество времени, в чём они уже успели убедиться. Глаза у обоих уже привыкли к сумеречному освещению, что позволяло маневрировать между поваленными стволами и змеящимися оврагами. Каждый из них уже приметил точку, обозначающую конец их маршрута.

Возле каждого окна Затерянной Хижины Децуар ставил свечку, чтобы люди лесов и пустых дорог, прибывающие в ответ на его зов, могли отыскать его жилище даже в ночи. Двое поочерёдно протиснулись в узкую калитку и попали на небольшую полянку, бывшую всего несколько часов назад свидетельницей очень напряжённой сцены. Их дорога, начавшаяся на перевалах Пирлоульских гор, заканчивалась у этой Хижины, поэтому коренастый без промедления толкнул дверь.

Его нос улавливал множество переплетающихся запахов, и не все из них ему понравились, высокий меченосец не обладал столь утончённым нюхом, зато глаз имел намётанный. Он легонько тронул человека в шкуре за обширный локоть и взглядом указал на покрывающую дверной проём резьбу.

— Здесь чтят Ушедших. — Тихо проговорил меченосец, не торопясь преступать порог.

Тот, кто долго шагает по тропам жизни, знает о гостеприимстве не понаслышке, а потому обязан уважать хозяев, впускающих его под свою крышу. Меченосец вытянул руку и несколько раз ударил в распахнутую дверь, при этом укоризненно глянув на своего низкорослого спутника. Любой уважающий себя гость должен был предупредить о своём прибытии.

— Без зла я пришёл к твоему жилищу. Ищу только краткий приют и совет.

— Дверь моя открыта. — Ответствовал Децаур, одновременно констатируя свершившийся факт.

Только после этого меченосец перешагнул через земляной порог, коренастый последовал за ним, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Хозяин хижины приглашающим жестом указал им на поставленные рядом стулья.

Коренастый, звали его Джаф-Вожак, скинул с себя шкуру и даже не потрудился положить её на столешницу. Его мясистую грудь пересекали четыре широких полосы зарубцевавшейся кожи, вид которых сразу напомнил Децуару царапины, оставленные гостем в плаще. Стол располагался возле окна, и Джаф сел таким образом, чтобы оказаться на максимальном расстоянии от горящей свечки, в сторону камина он вовсе старался не смотреть. От долгой прогулки у него успели затечь ноги, и он сразу принялся массировать стопы, иногда издавая звуки, похожие на рычание.

Тот, что был выше — Гомото — стянул с себя плащ, но в отличие от Вожака разместил его на свободном стуле, далее он развязал тесёмки дублета и аккуратно положил его поверх плаща. Перчатки с рук он снимать не стал, лишь поправил перевязь меча и устроился на стуле, далеко вперёд выставив свои длинные ноги.

Оба наёмника смотрели на застывшего хозяина Затерянной Хижины, Децуар отвечал не менее внимательным и долгим взглядом. Казалось, ни одна из сторон не знает, с чего начать разговор.

— Я ждал вашего прихода. — Сообщил Отшельник сидящим за столом людям. — Успел кое-что для вас состряпать и, конечно, готов дать ответы на те вопросы, на которые их знаю.

Джаф и Гомото переглянулись. Очевидно, что этот старик ждал прихода наёмников, ведь именно в это место они и должны были прийти в течении тридцати дней. Но как он так точно подгадал момент, к которому ему нужно было «состряпать» для них пищу?

Децуар с лёгкостью прочёл их замешательство, ему уже приходилось объяснять это.

— Вас удивляет моя осведомлённость? — Он поскрёб пальцами выступающую нижнюю челюсть в обрамлении жёсткой сероватой щетины. — Дело в том, что слухи имеет два конца, на одном я передаю свои новости, с другого слушаю, что мне вернётся в ответ. Да, я живу отшельником, но слухи дополняют мне картину мира.

Он не стал углубляться в детали процесса, сейчас было ни к чему лишними подробностями грузить головы его гостей, им и так предстояло переварить довольно неоднозначную порцию знаний.

Децуар отошёл от стола, а когда вернулся в руках у него находилось небольшое корытце с тёплой водой, которое он поставил между двумя наёмниками, рядом положил чистую тряпку и двинулся в направлении камина, где ароматным паром клубился котелок.

Джаф на появление корытца не обратил ни малейшего внимания, он продолжал ковыряться в своей ноге, сбросив мокасин, извлекая попавшую под кожу занозу. Гомото, давно переставший удивляться таким вещам, придвинул корытце к себе. Сейчас бы помыть руки, но в его случае такой возможности не представлялось, он в который раз горько усмехнулся этой мысли, рукой в перчатке обмакнул тряпку в тёплую воду и стал протирать лицо. Сколько бы он ни прожил с диким народом, сколько бы перед этим не путешествовал по охваченным паникой землям, всё равно не мог отказать себе в желании умыться перед приёмом пищи.

И как же хозяин хижины прознал об этом?

Вернувшийся Децуар ответил на его немой вопрос:

— Да, я знаю об этой твоей слабости, Гомото. — Его уставшие глаза казались тусклыми, но меченосец разглядел в них недремлющее сознание. — Мне известны ваши имена, известно, что Джаф-Вожак предводитель Зверей предпочитает в пищу исключительно сырое мясо. — С этими словами он поставил перед коренастым мужчиной плоскую деревянную дощечку, на которой лежал кусок мяса, покрытый свежей кровью.

— И откуда тебе всё это известно? — На этот раз заговорил Джаф и голос его гулко звучал внутри стен хижины. — Готов поклясться, ты не покидаешь своего дома, но говор-ришь так, будто шёл за нами следом на пр-ротяжении нескольких дней.

Западный акцент не составил проблем Децуара, а вот р-рычание широкоплечего Вожака резало уши. Отшельник повнимательнее присмотрелся к наёмнику — никогда прежде ему не доводилось сталкиваться с таким странным дефектом речи.

— Слухи летят быстрее ветра. — Ответил Децуар древней присказкой. — А я их собираю. Вам не стоит волноваться, ведь я всего лишь посредник, промежуточное звено, от которого вы получите только общую информацию.

— То есть это не ты звал нас сюда? Ручейки всех слухов стекаются в Ничейный Лес и встречаются перед дверями твоей хижины. — Гомото отложил в сторону использованную тряпку, свечки не давали в полной мере разглядеть лицо Децуара, но было непохоже, чтобы ему вдруг вздумалось шутить с ними. — Ты же сам дал нам понять, что передаёшь новости с одного конца слухов.

— Я их лишь распространяю, выполняю эту работу для того, кому потребовался ваш труд. Мы с вами успеем поговорить, но законы гостеприимства вынуждают меня в первую очередь накормить забредших в мою хижину путников. — Он очень почтительно поклонился меченосцу и направился к очагу, дабы наполнить ещё одну тарелку.

— Что ты думаешь по этому поводу? — Гомото обратился к Вожаку. — Я был уверен, что наша цель эта хижина.

Джаф оторвался от своих ног, в слабом свете его глаза казались Гомото огромными и всегда сосредоточенными. За время совместного пребывания он пришёл к выводу, что Вожака нельзя застать врасплох, слишком сильна в нём была животная составляющая. Гомото не доводилось сталкиваться с медведями, но он не сомневался, что у этих ныне редких животных точно такие же глаза.

— Мы в любом случае выслушаем всё, что он готов будет нам р-рассказать.

С этим Гомото спорить не мог. Он откинулся на стуле и принялся вглядываться в полумрак, где на фоне жарко растопленного камина суетилась фигура Децуара, личность и способности которого были окутаны тайной, как и цель их прибытия в Ничейный Лес. Кое-какие соображения у него имелись, всё-таки он был достаточно образованным человеком, факт сбора большого количества наёмников говорил сам за себя, но кому они могли понадобиться и с чем им предстояло столкнуться, этого он не знал. Как не знал и того, почему местом встречи была выбрана Заповедная Зелень. Разве лес не являлся запрещённой территорией? Меченосец печально покачал головой, его окружали догадки и странности, а ответов, по крайней мере всех, здесь им не раздобыть.

Непроизвольно его взгляд сместился на Джафа. Минуло пять лет с тех пор как он примкнул к Зверям и путешествовал в компании Вожака и остальных головорезов, смело подтверждающих прилипшее к ним прозвище, а раньше он бы и не поверил, что может спутаться с наёмниками. Раньше… Он и такие, как Джаф, находились на разных берегах, и нужно было быть полностью лишённым зрения, чтобы этого не заметить. Некоторые из людей Вожака до сих пор продолжали кидать на него враждебные взгляды, невзирая на то, что им всем пришлось пережить в Пирлоульских горах.

На самом деле Гомото и сам не понимал, чем ему удалось вызвать подобное уважение Джафа, что тот не только не причинил ему вреда, но и предложил место в своём отряде. Им, одетым в шкуры и кости, он всегда представлялся чужаком, но он был закалённым в боях воином, знал крепости, ходил по владениям и слыл умельцем в очень многих областях. Возможно, именно опыт решил вопрос в его пользу. Джаф не позволял оспаривать своё положение и ко всему подходил исключительно с позиции силы, но, когда ему нужен был совет, он напрямую обращался к Гомото.

Вот и сегодняшним вечером он решил взять с собою меченосца, потому как Звери хороши в побоище и кровавой свалке, здесь же для обмозговывания ситуации требовался человек, трезво смотрящий на вещи. Первый слух долетел на них, когда они ещё находились на перевалах, Джаф-Вожак сразу решил двинуться в сторону Ничейного Леса, в его глазах это не выглядело отступлением, но Гомото прекрасно понимал, что их уход из Пирлоульских гор — замаскированное бегство. Звери бы никогда не приняли бы такой позиции, но именно так и обстояли дела.

Затянувшееся противостояние с перевальными племенами и заключительная стычка с фоллами в Низинах отняли у них большое количество ходового времени и сил, поэтому Гомото догадывался, что к Затерянной Хижине они прибыли не первыми, не зря же по дороге сюда Джаф вынюхивал воздух.

И как бы Гомото не терпелось приступить к разговору с хозяином, первым делом нужно было поесть. В этом доме чувствовалось уважение к ушедшей эпохе, наравне с приветственными словами, следовало вкусить предлагаемых блюд.

На столе перед Гомото Децуар водрузил глубокую миску и предложил грубую ложку. Хозяин хижины убрал корытце с остывшей водой, чтобы то не мешало меченосцу, а сам Гомото принялся хлебать горячее варево, стараясь не порезаться необработанными краями ложки.

Вожак не нуждался ни в каких приборах, да и на привычку Гомото есть ложкой всегда смотрел свысока. Как истинный Медвежий Брат, он ел исключительно руками и в пищу употреблял только сырое мясо. Джаф жадно отрывал длинные волокна от кости и быстро пережёвывал их мелкими, но на удивление крепкими зубами, глотал и сразу набрасывался на новый кусок. В уголках его рта выступала слюна, перемешанная с кровью, но Вожак вытирал подбородок ладонью, облизывал её и продолжал есть.

Предводитель Зверей ел сырое мясо, потому что не приближался к огню или не приближался к огню, потому что ел сырое мясо, этого для себя так и не сумел решить Гомото. Но факт того, что Джаф боялся огня, был непреложной истиной.

Череду дальнейших размышлений прервало знакомое жжение. Как и всегда, начиналось оно с кончиков пальцев, охватывало каждую фалангу, ладонь и перебрасывалось на кисть. Гомото с ужасом думал о том дне, когда жжение пойдёт по руке дальше. Лекарства от этого не было, ни мази, ни настои не помогали, тут нужно было только терпеть. Он отложил в сторону ложку, руки под толстыми перчатками как будто оказались в осином рою, тысячи болезненных уколов побежали по пальцам и стали жалить его.

— Опять? — Джаф глянул на руки своего спутника, которые начали немного дрожать, и снова ткнулся в мясо. Гомото не хотел, чтобы кто-нибудь видел его скривлённые от неприятных ощущений губы, Вожак прекрасно это понимал.

Гомото сдержанно кивнул и закрыл глаза. Даже Ушедшие не представляют, что за муки испытывал он каждый раз, когда жжение приходило под перчатки. В воображении меченосец рисовал большие пульсирующие красные шары на месте своих рук. Судя по поднимающейся боли, так оно и было.

Раньше ему помогало стискивать ладони в кулаки, сейчас же от этого становилось ещё хуже. Это была обратная сторона великого таланта, это было его наказанием за звание лучшего. Стараясь не выдать своих эмоций, он перенёс левую руку на эфес меча. Тот должен был быть прохладным, но через перчатки такое нельзя ощутить, Гомото потерял способность что-либо чувствовать руками. Конечно, за исключением боли. Он стиснул рукоять и стал ждать, когда жжение пойдёт на убыль.

На время позабытый Децуар с интересом наблюдал за сценой немой борьбы. Он не представлял, что происходит с высоким меченосцем, но выглядело так, будто того скрутило судорогой.

Вожак Джаф, предводитель Зверей, никогда не переживал, но руки Гомото вызывали в его душе затаённую тревогу. Да, по всем правилам он должен был убить этого меченосца, но Джаф уважал силу, а в этом высоком рыцаре её было очень много, пусть он и не ел сырого мяса. Гомото в одиночку собирался отбиваться от их отряда, и это говорило о многом. С тех пор Ушедшие успели уйти ещё дальше, а приступы жжения участились. Джафу нужно было только слегка принюхаться, чтобы учуять скрытое под перчатками.

Он принял Гомото в свои ряды, но отчётливо понимал, что наёмник, не способный пользоваться своими руками, — ненужный балласт. Вожак надеялся, что до этого не дойдёт. Ему бы не хотелось держать при себе Гомото только в качестве говорящей головы.

Постепенно мечник стал выделять из общей боли отдельные пальцы. Он сумел пошевелить большим, это был добрый знак, означавший конец приступа. Гомото, некогда достигший вершины фехтовального дела, сейчас еле справился в грубо вырезанной ложкой, он взял её неловкими ещё саднящими пальцами и принялся черпать порядком остывший суп. Аппетит его моментально испарился, но пустующий желудок настаивал на своём. В такие моменты ему особенно противно было видеть сырое мясо, Гомото уставился в свою тарелку, продолжая отслеживать лёгкие покалывания, затихающие в предплечьях. Сколько он ещё сможет это терпеть? Через какое время боль станет совершенно нестерпимой?

Децуар мягко приблизился к ним по полу, усыпанному опилками, придвинул ещё один стул и уселся напротив. Его ночные гости насытились, теперь можно было переходить к делам.

— Слухи летят быстрее ветра. — Начал хозяин хижины обычной для наёмников фразой.

— Твоя еда вкусна, но я сильно р-расстроюсь, если слухи, р-ради из-за котор-рых мы спустились с гор-р, не будут того стоить. — Джаф оценивающе смотрел на Децуара. — Мы сильно р-рисковали, пер-ресекая Каменные Брр-оды. Р-рассказывай.

Гомото хмыкнул, ибо Джаф замолчал главную причину, побудившую их покинуть перевалы Пирлоульских гор. Вместо «мы спустились» правдивее было сказать «мы сбежали».

— Месяц назад ко мне явился человек, большой любитель наёмников. Он узнавал, в какие сроки возможно собрать несколько кровожадных наёмничьих отрядов. — Тридцать дней не изгладили из памяти первую встречу Децуара с Капюшоном, перед глазами у него до сих пор стояла утренняя сцена. Джаф и Гомото совсем немного разминулись с Красными Перьями, прибывшими забрать тело Эстора и взять несколько бутылок кислого вина. После их ухода Децуар снял со стены коврик из засушенных трав и положил его около стола, прикрывая пятна, впитавшиеся в землю.

— Ну… Это всё зависит от того, сколько он сумеет уплатить. — Глаза Джафа сверкнули алчным огнём. — Мир-р р-разваливается на части, но эта составляющая никогда не поменяется, будь мир-р хоть дважды покинутым!

Децуар подождал, когда Вожак выскажется. Сам он никуда не торопился.

— Как я понял, в этом отказа не будет. Он собирается купить столько вашего народа, что хватит на небольшую армию. Не знаю, зачем ему такая толпа, но настроен он явно серьёзно и обещает баснословные сокровища.

— Обещать-то можно всё, что угодно, но наёмники верят только в то, что держат в руках, а не в то, что вливается им в уши. — В разговор вступил Гомото. У него было достаточное количество времени, чтобы пропитаться философией наёмничей жизни. — Подозрительно просто. Одному человеку едва ли удастся обеспечить собираемую толпу одними только словами, ему нужно что-то повнушительнее.

— Я говорю вам, что слышал, и готов показать то, что видел. — С этими словами Децуар запустил руку в широкий карман своего фартука и выложил на стол золотой кругляш. — Сегодня утром он оставил мне монеты, а при себе у него имелся целый мешок. Он собирает наёмников и готов платить, как мне кажется проявляя королевскую щедрость.

Гомото протянул руку в перчатке к монете, остановился, вопросительно посмотрел на Децуара, хозяин хижины ему согласно кивнул, после чего меченосец поднял золото двумя пальцами и принялся его осматривать.

— Это очень добротный металл и хорошо изготовленный. — Он вертел кругляш, рассматривая его со всех сторон. — Мальчишкой я видал такое качество, а после Ухода всего несколько раз встречал подобное золото. Откуда оно у него?

Децуар только развёл руками. Наёмникам предстояло привыкнуть, что многие их вопросы, касающиеся человека в капюшоне, так и останутся без ответа.

Гомото понаблюдал за блеском, рождённым отражением свечки, после чего вернул кругляш на столешницу. Их общая заинтересованность в этом деле возросла: вот только если Джафа по большому счёту привлекали деньги и возможность кровопролития; меченосца в первую очередь заинтересовала персона, владеющая золотом. Демонстрация платы в некоторой степени подкупила Джафа, он решил поубавить нажим, с которым обращался к хозяину хижины.

— Из твоих слов следует, что ты встречался с этим человеком дважды. Расскажи подробней об этих встречах, чтобы и у нас сложилась более полная картина. — Гомото собирался как можно больше выяснить как про неизвестного богача, окружающего себя наёмниками.

— Да, я видел его дважды. Но до этого не сталкивался с ним и ничего о нём не слышал. Он словно возник у порога моей хижины, как самый настоящий незваный гость. Сначала он велел мне пустить слух, чтобы люди лесов и пустых дорог начали стекаться в Ничейный Лес. Он определённо торопился и по этому поводу сильно злился. Срок в тридцать дней поначалу показался ему слишком уж долгим. — Гомото подумал, что в иных обстоятельствах данного срока могло оказаться мало. На пеший маршрут из Урлодакара ушло бы точно больше тридцати дней. — Второй раз он заявился ко мне этим утром, хоть я и не ждал его появления. Он пришёл чуть раньше Эстора…

— Эстора? — Переспросил Гомото. Имя было знакомо ему. Определённо ему не доводилось сталкиваться с Эстором, но как верно подметил Децуар: «Слухи летят быстрее ветра». —Не тот ли Эстор, которого прозвали Порванное Горло?

— Именно он. — Децуар не счёл нужным поправлять меченосца. — Это далеко не последнее прозвище, которым его наградила жизнь. Так вот нынешним утром я видел незнакомца в компании Эстора и сидели они прямо за этим столом…

Договорить ему не дал Джаф.

— Незнакомец, он, человек… У него, что, имени нет? — Джаф игрался с обглоданной костью, прокручивая её в толстых пальцах. — Как-то же он пр-редставился, когда пр-риходил в твой дом?

Вопрос Джафа слишком резко переменил тему, Гомото пришлось прикусить губу, чтобы смолчать. Как всегда, меченосец опустил левую руку и принялся гладить эфес своего оружия. Уже непроизвольно его пальцы бегали по причудливым завиткам рукояти, гладили гарду и ощупывали медные вставки ножен. Этот меч долгое время служил своему владельцу, неудивительно, что между ними возникла связь.

— Если у него есть имя, то мне оно неизвестно. — Децуар предостерегающе поднял ладонь, останавливая Джафа. — Он никак мне не представился, а я к нему не обращался.

«Что, в принципе, было весьма ожидаемо, — подумал Гомото. — Вряд ли собирающий армию и готовый платить за убийства будет кричать своё имя на каждом перекрёстке». Как бы подведя итог его мыслям, Вожак ударил костью о стол. А потом принялся обсасывать мосол.

Децуар продолжил:

— Он вообще очень скрытный и легко возбудимый, любые вопросы выводят его из себя. Он ревниво оберегает тайну своей персоны и предостерегает от излишнего интереса. Он сказал, что для него имена ничего не значат и сразу приступил к изложению дела. Хотя я и видел его впервые, то всё равно не мог отказать в миске доброй похлёбки, но он не притронулся к еде, даже не посмотрел в её сторону. Только вы, наёмники, интересовали его. Как только я назвал ему срок в тридцать дней, он ушёл…

Трое мужчин, сидящие при свечах, ненадолго замолчали. Каждый по-своему переваривал получаемую информацию: руки Децуара лежали на столешнице, и он длинной лучиной выковыривал грязь из-под ногтей, перчатки Гомото покоились на его перевязи, Джаф всё крутил в пальцах мосол.

— Как он выглядел? — Было заметно, что Джаф пребывает в задумчивости. Слишком много недоговорённости сквозило в словах хозяина хижины, а Вожаку не нравились неопределённости, тем более если ради них нужно было подставлять собственную шкуру. — Имени своего он не назвал, но р-разглядеть-то ты его сумел?

Пришедшие наёмники в ожидании смотрели на Децуара.

— И да, и нет. — Ответил отшельник. — Я видел его так же отчётливо, как и вас, он был на таком же расстоянии от меня, но при этом всё время находился в плаще. Он был завёрнут в него, можно сказать, укутан, что большое напоминал только что родившегося ребёнка, чем взрослого человека. Со своей головы он так и не снял капюшона.

— Пр-роклятье! — Громыхнул кулаками по столу Джаф. — Мы сюда пёр-рлись не за загадками! За кого он себя выдаёт?! Ищет людей, но ни имени назвать, ни р-рожи своей поганой показать не хочет!

Он обхватил обслюнявленную кость сразу двумя руками и разломил на части. Ему это нравилось всё меньше и меньше! Даже он, предводитель Зверей не чурался своего имени, хоть и отбросил от него человеческую часть, и всегда произносил его с гордостью. Пока волны гнева накатывали на Вожака, инициативой решил завладеть Гомото. Отодвинул от себя подальше обломок кости и деликатно оттряхнув перчатки, он посмотрел прямо в глаза Децуару.

— И всё же, как он выглядел? Он же не ввалился сюда бесформенной массой, наверное, под плащом можно было хоть что-то разглядеть?

— Он был высок, даже… выше тебя, меченосец. — В этот момент Джаф перестал сыпать ругательствами и изумлённого посмотрел на своего спутника. Немногие люди могли соперничать с Гомото в вопросах роста. Сам меченосец к словам Децуара остался равнодушным, он ждал продолжения. — Да, он превышал тебя по росту и был достаточно худ. Временами он натягивал свой плащ, поэтому можно судить о его фигуре. Он высок, но при этом имеет горб…

— Горб? — Гомото был уверен, что горбы встречаются только у балаганных карликов, но и не думал, что он способен образоваться у людей высокого роста. Такое ему в голову не приходило.

— То есть, этот богач ещё и ур-род? — На самом деле ему было всё равно, от кого получать деньги, но в Джафе бродило возмущение, и он старался дать ему как можно больший выход.

— Он имел горб. — Продолжил Децуар с того места, на котором его прервали. — И располагался он как-то не посередине, а ближе к левому плечу. Это мне особо бросилось в глаза, его всего как будто перевешивало в левую сторону, да и при ходьбе он припадал на эту ногу. У меня возникло ощущение, что он старается скрыть это, словно стесняется хромоты.

— Хромой горбун высокого роста, не снимающий капюшона. — Проговорил Гомото, это и впрямь напоминало какую-то причудливую историю, однако Децуар сидел напротив него, и в правдивости его слов сомневаться не приходилось. — И лица ты не разглядел.

— Я же сказал, что он так и не снял капюшона, но говорил очень приглушено с какими-то пощёлкиваниями, из-за чего слова выходили невнятными. У меня возникло ощущение, что он болен. Может поэтому и прячет лицо? Или боится сквозняков, и закутывается в свой плащ от малейшего дуновения.

И вновь темнота хижины наполнилась молчанием. Гомото видел, что свечка на ближайшем окне догорает. Им нужно было заканчивать разговор. Направляясь в Затерянную Хижину, меченосец не предполагал, что дело примет загадочный оборот. Он не сомневался, что нынешней ночью выспаться не удастся, предстояло ещё возвращение в лагерь, а потом обсуждение всего тут услышанного. Он видел, что Джаф колеблется, он знал, что тот обязательно потребует его мнения, вот только сам пока не сформировал его. Определённо эта история затягивала, но в жизни приключения имели дурную привычку оканчиваться не в соответствии с нашими ожиданиями. Гомото был опытным человеком, к тому же страдающим от приступов боли, но что-то в нём решительно противилось сиюминутному отказу. Возможно, роль в этом сыграла загадочная фигура в капюшоне.

— Это всё? — Подал голос Джаф.

— Больше нечего. — Согласился Децуар, решив не упоминать про красную кисть, про глубокие царапины, оставленные на его столешнице, и про странное свечение, что скрывалось плащом, и про маленькое перо, которое он сжёг. Если Джаф всё же решится вступить в это прибыльное дело, он и своими глазами сможет всё увидеть. — Кроме того, что наш незнакомец в капюшоне будет ждать наёмников на третий день возле Толстого Дерева. Предполагаю, что там он представит более развёрнутые объяснения. Знаете, как пройти к Дереву?

Гомото согласно кивнул, он знал, что нужно следовать течению Ции, хотя никогда прежде не бывал в пределах Ничейного Леса.

— Возвр-ращаемся. — Проговорил Джаф, накидывая на себя валяющуюся шкуру.

— Спасибо тебе за приют и пищу. — Вежливо проговорил Гомото, обращаясь к Отшельнику.

— И за те кр-рохи, что ты нам поведал. — Буркнул Джаф.

Его брови хмурились, не нужно было быть чудотворцем, чтобы разглядеть мысли, сталкивающиеся в его голове. Джаф был грубым наёмником, возмужавшим в медвежьем логове, его тело было отлично приспособлено для выживания и убийства, вот только стратегическое мышление ограничивалось инстинктами. Для этого существовал Гомото, вот почему он не мог обойтись без меченосца в Затерянной Хижине.

Перед тем, как надеть кожаный дублет, Гомото потянулся, слыша, как захрустели засидевшиеся кости. Он быстро справился с завязками, вне приступов его пальцы и по сей день сохраняли юношескую подвижность, и сверху накинул плащ. Левая рука уверенно заняла место на эфесе.

Хозяин хижины проводил их до двери. Путников окружила уже наступившая ночь, но это не могло сбить их с верного направления. Они без колебаний шагнули в густое переплетение ветвей, и только когда хижина скрылась у них за спиной, Гомото вспомнил, что так ничего и не выяснил про Эстора.

2.2

Тащить всю банду через Ничейный Лес не было необходимости, поэтому Джаф оставил её в восточной оконечности леса, примерно в десяти километрах от Затерянной Хижины. Как и прежде, дорогу они преодолели в полном молчании.

Несмотря на поздний час, лагерь не выглядел покинутым. Пока большая часть Зверей отсыпалась после утомительного спуска с Пирлоульских гор и преодоления Каменных Бродов, возле небольшого костерка ютились караульные и тихо перешёптывались. Как только свет огня отразился в зрачках Джафа, путники резко приняли к северу и заложили большую петлю, чтобы выйти на поляну с противоположной к огню стороны.

— Стой недвижно! — Донеслось агрессивное шипение из густых кустов.

Возле костра тоже произошло оживление, наёмники моментально схватили своё оружие и замерли в ожидании.

— Ты окончательно ослеп, Тир-рий? Или темнота выдавила тебе втор-рой глаз? — Джаф даже и не подумал останавливаться, во-первых, он находился на собственной территории, во-вторых, он ещё за двадцать шагов знал, кто именно скрывается в кустах. Его нос был весьма полезным орудием, а жизнь в шкуре наёмника научила быть подозрительным и настороженным.

Из листвы появился одноглазый силуэт, махнул сидящим у костра, а сам вновь занял наблюдательный пункт, умело сокрытый от постороннего взгляда.

К собственному удивлению, Гомото заметил у костра довольно много людей. К назначенным караульным прибавилось несколько особо интересующихся, которые вместо сна решили дождаться Вожака, чтобы послушать новости, которые тот принесёт из Затерянной Хижины. Вот только Джаф не собирался с ними ничего обсуждать. Сегодняшней ночью уж точно. Для начала ему самому необходимо было прийти к какому-нибудь конкретному мнению.

Внезапно от костра отделилась маленькая и хрупкая фигурка. Это был Порри — молокосос и недоносок, прилипший к их отряду всего с полтора месяца назад. Зрелище он представлял собой жалкое, но продолжал тащиться за наёмниками Джафа, всё ещё лелея надежду стать одним из них, сформировавшуюся в его слабоумной голове. Он выполнял самые грязные работы и выступал в роли мальчика для битья, все издевались над ним в меру своих возможностей. Ему же приходилось проглатывать обиды и делать вид, будто бы он их не замечает. Для него это представлялось своеобразной игрой.

Звери были убийцами и не желали выполнять черновую работу, но кто-то должен был таскать котелки с водой и выкапывать отхожие ямы. И теперь в их распоряжении была «служанка» покорная и угодливая, которую к тому же можно было совершенно безнаказанно и в неограниченных количествах поливать грязью. Руки Порри были переломаны, кости его срослись неправильно, из-за чего кисти приняли неестественные очертания, что лишь способствовало жёстким шуткам по этому поводу.

Глядя на искалеченные руки, тянущиеся к Вожаку, Гомото почувствовал жалость, возможно, он был единственным, у кого вид неправильно сросшихся костей вызывал отторжение, а не смех. В такие моменты он ощупывал собственные кисти и приходил к выводу, что всё могло быть много хуже. С такими повреждениями, как у Порри, не было и речи о том, чтобы взять в руку меч. Хвала смертоносному металлу, что Гомото был ещё в состоянии владеть своим оружием.

— Что он сказал, Джаф? Что вы узнали от…

Вожак даже не обратил внимания на искривлённые пальцы, пытающиеся уцепиться за его шкуру. Джаф находился в своих мыслях, в его планах не было сейчас же просвещать Зверей о разговоре с Отшельником, и тем более он не собирался отвечать грязной «служанке». Он, не глядя, отпихнул своей ручищей хлипкое создание и прошествовал мимо. Возле костра послышались смешки, кто-то плюнул в сторону распластанной фигуры, царапающей землю ни на что не пригодными пальцами.

Гомото изо всех сил старался показаться безучастным, ему хотелось просто пройти мимо и не обратить внимания на кривляющееся под жуткие смешки существо, но эти пальцы… эти кисти, которые терзала не меньшая боль… эта, так хорошо ему знакомая, беспомощность. «Наверное, Ушедшие заложили в меня слишком много добра. — С грустью подумал он. — И ошиблись с выбором человека».

Гомото застыл над щуплой фигурой, ещё мгновение он колебался, а потом наклонился и рывком поднял на ноги Порри. Он не хотел этого видеть, но в слабых отблесках огня Гомото разглядел сопли и слёзы. Смешанные с пылью и размазанные по лицу паренька. Вдобавок к этому он успел обмочиться.

— Я только хотел спросить… только спросить… — По мнению меченосца, Порри был не старше шестнадцати, но слабая голова в сочетании с невнятным детским лепетом приближали его к возрасту недоразвитого ребёнка-переростка.

Убедившись, что Порри в состоянии самостоятельно стоять на ногах, Гомото стал догонять Джафа. Его милосердия не могли не заметить сидящие возле костра, они не принимали его и не разделяли позиции Джафа в отношении меченосца. Для них он так и остался гвардейцем из тех, которых принято вздёргивать на ближайшем суку или пытать разогретым металлом. Он был не их породы, он не ел сырое мясо, и во время дождя предпочитал оборачиваться плащом. Звери присутствие морали отождествляли со слабостью, а меченосец весь состоял из одной только морали.

У него вставал ком в горле от некоторых их обычаев, например, и случай этот ему будут вспоминать постоянно, в Пирлоульских горах ему удалось одолеть перевального жителя, но он так и не добил его. Он выбил шестопёр из лап своего врага, опрокинул его на спину и, когда ни у кого не осталось сомнений в исходе схватки, Гомото не стал убивать безоружного. «Я мог бы наградить тебя смертью, но вместо этого подарю жизнь» — так примерно он сказал. Было ли ему известно, что таким образом он заклеймил перевального жителя позором? Тот не смог принять смерть в бою, а потому был вынужден покинуть Пирлоульские горы и спуститься в Низины.

Наёмники отторгали его и ещё больше презирали за то, что он пользуется большим доверием Джафа-Вожака. Вот и сегодняшней ночью Джаф предпочёл Гомото всем своим прочим людям, хотя все они успели провести под его командованием гораздо больше времени.

И только что они стали свидетелями очередного проявления слабости. Кому вообще было дело до Порри? Настоящий наёмник на месте Гомото спустил бы штаны и обмочил корчащегося в пыли молокососа, а меченосец оказался не в состоянии его пнуть! Даже наоборот приложил усилия к тому, чтобы поднять его. Дрянь! Слабак! Ходячий моралист, прикрывающийся могучей спиной Джафа. Только и способный массировать свои ладони и поднимать с земли всякую падаль.

Вслед меченосцу полетело несколько плеков и грубые шуточки.

— Что, рыцарь, ручки чешутся? Или ты просто неравнодушен к нашей «служанке»?

Ему пришлось с такой силой стиснуть рукоятку меча, что протестующее заскрипела кожа, из которой были сделаны перчатки. Когда-нибудь они могут своего добиться, и Гомото вновь придётся убивать наёмников, но не этой ночью. Сегодня его ждали более серьёзные дела.

В стороне от костра из темноты выплыли два оранжево-красных зрачка и уставились прямо ему в душу. Урод-Урлод был в банде Джафа своего рода одиночкой, вот только у прочих наёмников не хватало смелости пускать шуточки на его счёт. Выходец из Урлодакара, где до сих пор сохранилась преданность культу Матери-Козлицы, Урод являл собою живое подтверждение существования древней веры. Всё его тело было покрыто густым волосом тёмно-коричневого оттенка, голову его венчали небольшие, но крепкие рога, оправленные в металлическую оболочку, и только прямостоящая фигура на двух кривых ногах говорила о том, что среди его предков были и люди.

Про него старались лишний не вспоминать, он избегал огня и не стеснялся на людях справлять свою нужду. Однако при этом был очень свирепым воином и честно отрабатывал свою долю добычи. В этом самолично успел убедиться Гомото, увидевший Урода-Урлода в действии в горах. Зверям не было известно его настоящего имени, никто не знал, понимает ли урлодакарец язык и на что он тратит вознаграждение. Даже самые едкие из наёмников Джафа старались не болтать лишнего про Урода и придуманной кличкой пользовались в редких случаях. Никому из них не хотелось встретиться с этими внимательными глазами и рогами, направленными в грудь.

Урод-Урлод некоторое время смотрел на Гомото, у него были невероятно длинные ресницы, а взгляд поражал глубиной, потом развернулся и пошёл в лес. Сухие веточки захрустели под его копытами.

Меченосец нагнал Джафа возле самой линии деревьев, массивный силуэт Вожака возвышался над небольшим пеньком. Он смотрел на запад в ту сторону, откуда они спустились. Гомото разглядел тоненькую струйку дыма, поднимающуюся над фолльскими землями почти вертикально вверх. Ветра не было. Там тоже были люди, и, возможно, они тоже не спали, но крутились ли их мысли вокруг столь же запутанных вещей? Или люди полугор просто делились историями?

С того момента, как за ними закрылась дверь Затерянной Хижины, Джаф ушёл в себя. Не в его натуре было задумываться, он был приучен действовать моментально и резко, не давая противникам опередить его, но в сложившихся обстоятельствах сквозь его устоявшиеся инстинкты хищника пробивалась тревожность человечьей натуры. Выполняешь работу — получаешь награду, вот какой была примитивная арифметика его жизни. Но в этом случае… его сильно настораживала недоговорённость.

Джаф был безоговорочным предводителем Зверей, их Вожаком, он уважал силу и был её прямым воплощением, но при этом не забывал и о втором компоненте.

— Что же ты скажешь, полководец? В нашу пер-рвую встр-речу тебя спасла хр-рабр-рость, а сейчас я нуждаюсь в твоей мудр-рости. Твои уши слышали то же самое, однако голова твоя думает иначе.

Гомото грустно улыбнулся словам про полководца. Ему нравилось выступать в роли советника, потому что к его словам прислушивались, вот только сам он не мог рассчитывать на чужой совет.

— На данный момент никаких обещаний мы не давали, насильно нас никто тянуть в это не будет, однако перспектива в самом деле заманчива. — Всё это напоминало жонглирование или подбрасывание монеты, исходы очевидны, но непредсказуемы. У них в распоряжении слишком мало сведений, чтобы на основе них строить жизнеспособные предположения. — Если некто действительно собирается расстаться с большой суммой, то почему бы не послушать его предложение? Ремесло предполагает выбор нанимателя, но только согласие обеих сторон даёт начало делу. Этот боящийся сквозняков человек в капюшоне представляется мне внушительной фигурой.

«Или величайшим глупцом, плетущим непонятные интриги!» — Так свою мысль Гомото закончил у себя в голове, но вслух произносить не стал.

— Считаешь, что я должен согласиться? И повести людей к Толстому Дер-реву? — В вопросах своей банды Джаф был очень осмотрительным. Медвежья ярость уступала вдумчивости. Он становился осторожным и заранее пытался прощупать почву перед своими людьми. — Я спр-росил у отшельника, р-рассказал ли он нам всё. Он подтвер-рдил. И совр-рал. В хижине пахло кр-ровью, и сильнее всего я ощутил её, когда наклонился за шкурой. Запах был свежим. Он смолчал. Думаю, в его доме была стычка, о которой он не поставил нас в известность.

Гомото припомнился сплетённый из высушенных трав коврик, лежащий на полу возле его ног. Слова Джафа обратили его мысли к судьбе Эстора и, в какой-то степени, пролили на неё свет. Вожак внимательно наблюдал, как открытый им факт повлияет на дальнейшие умозаключения его советника.

— Наши размышления — пыль на дороге, которую мельчайший ветерок разорвёт и разбросает по свету. До этого момента я не сомневался в словах хозяина хижины. Ему совершенно ни к чему была ложь, насколько я понял, он и сам является в какой-то степени заложником хромого горбуна, работает по его указке. Этот человек в капюшоне сплёл очень искусную сеть и заманивает всех туда, играя на жадности и недоговорённости. В горах нам оставаться было нельзя. Мы бы не выдержали ещё одного натиска перевальных племён. — Впервые между ними проскользнул намёк на истинную их причину появления в Ничейном Лесу. — Мы могли только отступать, и дорога вместе со слухами привели нас в это место. Ты можешь повести Зверей к Толстому Дереву, а можешь в любом другом направлении, но неизвестно, как долго нам предстоит блуждать. Раньше, когда я… — Гомото задумался, как бы ему охарактеризовать свою жизнь, бывшую до Зверей. —… стоял на другой стороне у многих на языке была поговорка: «Бездействие тупит мечи». И за свою жизнь я успел убедиться в истинности этих слов.

— Тебя не смущает свежая кр-ровь в хижине?

— Мы не видим всей картины и нам неизвестны мотивы отшельника. В этой истории слишком много белых пятен, возможно, часть из них заполнился возле Толстого Дерева. К тому же кровь для нас самое обычное дело.

Левая ладонь привычно стала оглаживать знакомую рукоятку верного меча, не в привычках меченосца было давать оружию тупиться. Теперь он практически не сомневался в том, что Джаф поведёт своих людей за большой наградой, слишком чувствительным для него оказался удар, нанесённый им перевальными племенами. Гомото и сам не до конца оправился от горной войны и вряд ли когда-нибудь забудет вереницу тел на снегу и вид замерзающей крови.

Вожак до сих пор не мог признать своего поражения, а потому подсознательно стремился как можно скорее позабыть его. Так человек, учуявший зловоние, ищет свежего воздуха.

Гомото был уверен, что Джаф принял решение ещё в Затерянной Хижине, а всю обратную дорогу взвешивал его и искал изъяны. Сейчас он просто сравнивал слова старого рыцаря со своими собственными мыслями.

3 Запах с фиолетовым оттенком

Маленькую полянку занимал тридцать один человек. Они располагались тесным кружком, сидели прямо на земле и подставляли спины и плечи солнечным лучам после довольно прохладной ночи. Голова каждого из сидящих была обтянула кожаной маской, которая и дала название этой банде наёмников, обычно орудующих в южных владениях. За главного среди них выступал Ветор, который в данный момент сосредоточенно выслушивал доклады своих разведчиков, едва успевших вернуться из Затерянной Хижины.

Он был крупным мужчиной, и мешковатая материя его одежды не скрывала крепких мускулов, натягивающих грубую ткань. По его лицу практически невозможно было судить о бродящих внутри него мыслях и желаниях, он был закрытым ящиком, через стенки которого не просачивались эмоции. Ещё в большей степени ощущение его отстранённости подчёркивала чёрная маска, оставляющая открытыми только нос, тонкие губы и подбородок, резко выдающийся вперёд и придающий своему владельцу властный вид.

Подбородок Ветор держал в образцовом порядке и чуть ли не каждый вечер скоблил его лезвием, срезая отраставшую за день щетину, а вот над верхней губой имел весьма внушительные усы. Он заплетал их в тонкие косички и подвязывал к ушным серьгам, позволяя им свободно провисать до массивных ключиц. В моменты раздумий он всегда водил мозолистыми пальцами по усам и имел привычку втирать в них различные благовония и наслаждаться ароматом. В отличие от прочих дикарей, мотающимся по землям и продающим своё оружие за деньги, от главаря Кожаных Лиц всегда приятно пахло. К тому же он не пренебрегал мытьём и при любой возможности старался восполнить запас своих ароматизированных масел.

По правую руку от Ветора сидел Синав — старейший из них, и даже потрескавшаяся и заплатанная маска была больше не в состоянии скрывать седой шевелюры, имевшей скорее грязно-жёлтый оттенок. О том, что Синав участвовал в множестве битв различного масштаба, говорило его тело, которое за долгую жизнь успело испытать мучения всех видов. У старика не было одного уха, спина была исполосована зигзагами множественных ударов бичом, зубы покрошились от времени и ударов железных перчаток, на груди заканчивался багровый шрам, тянущийся через всю шею, щёку, глаз и начинающийся под маской. На руках не было ногтей и левого мизинца, глубоко в икре остался обломок арбалетного болта, который при ходьбе причинял тянущую боль, а в дождливые дни ещё и зудел.

И несмотря на всё это, Синав по-прежнему продолжал оставаться в строю. Наёмники шутили, что увидевший Синава голым сможет получить представление обо всех войнах и стычках, произошедших после Ухода, а, может быть, и раньше. И те же остряки всякий раз приговаривали, что Старик прошёл свой путь только наполовину и впереди у него ещё столько же боёв и смертей.

Сейчас заслуженный воин тихонько отдыхал. Он сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, сложив при этом руки на впалом животе. Пусть он дремал, пусть находился в окружении своих человек, но пальцы неповреждённой руки крепко держались за спрятанный под накидкой короткий меч. В данный момент он был вооружён клинком, но в действительности хорошо владел многими видами оружия и каждым из них причинил не менее десяти смертей. Его руки виртуозно обращались со всеми предметами, обладающими лезвиями, пиками, шипами или же крючьями.

На рассвете Синав вместе с Ксандом покинули стоянку Кожаных Лиц и двинулись через лес туда, где располагалось Гнездовье Отшельника, Ветор послал их разузнать про ползущие слухи.

Главарь Кожаных Лиц знал, что дорога до Децуара и обратно измотает старика, что осколок в ноге будет мучить его до заката солнца, но на переговоры он всегда направлял Синава, на чей опыт и бдительность Ветор полностью полагался. Пусть Старик немного покемарит в стороне, он это заслужил.

Всё там же по правую руку от Ветора, между ним и Синавом, лежал топор с длинной ручкой и узким лезвием, ставшим оранжевым от поедавшей его ржи. Ржавый Глыдень, Рыжая сыпь, как это ни назови, но такова была судьба металла после Ухода. Люди подзабыли таинства материалов, знания унесли с собою Ушедшие: золото блёкло и теряло блеск, добрая сталь дряхлела… Никто не ведал закономерности, почему некоторое оружие подхватывало Ржавую Труху, а другое было к ней безразлично. В покинутом мире действовали новые законы и приходилось мириться с тем фактом, что некогда долговечный металл отныне жил меньше человека.

Пусть и прихваченное ржой, но оружие не потеряло своего грозного вида. Убивец — так назвал топор Ветор, и имя это повторяли все Кожаные Лица. Интересно, что топор этот первоначально принадлежал отцу Ветора Вестозару, который в западной крепости Дрой-Тан выполнял работу палача и мастера пыток.

Вдвойне интересно, что этим самым топором он должен был снять голову собственного сына, но в итоге сам оказался зарубленным Убивцем, а его сын, заклеймённый грехом отцеубийства, вынужден был скрываться от цепких лап суровых гвардейцев крепости. В случившемся Ветор себя не винил, он поступил, как посчитал нужным, ещё с детства он приучил себя наносить упреждающие удары, иначе мог получить нож в спину или топор в шею. Совсем незаметно смерть Вестозара для него не прошла, не зря немногим позже в качестве своего отличительного знака он выбрал именно кожаную маску — обязательный предмет одежды палачей.

На поляне царила тишина, говорил только Ксанд, только что вернувшийся с Синавом от Затерянной Хижины. Он был молодым, примерно того же возраста, что и Ветор, когда тот разделил на куски тело своего отца, и родился в стенах мудрого Дрой-Тана, откуда так же был изгнан. Их судьбы были на удивление схожи, а ненависть, питаемая обоими к восточной крепости, ещё сильнее связывала их. Ветор высоко ценил Ксанда, выступая в роли наставника для более молодого наёмника, юнец был холоден, серьёзен, надёжен. Именно такого человека Ветор хотел видеть рядом с собой во время сражения. Совершенно не случайность минувшим утром поставила Ксанда в пару к Синаву. Это было своего рода испытанием, и позже Ветор собирался поговорить со Стариком, который имел приказ внимательным образом следить за своим молодым напарником.

— Слухи, которые дошли до нас, не врали. По крайней мере, их смысл остался верен. — Солнце играло на блестящей оболочке его маски. Ветор видел, что Ксанд иногда натирает её жиром и полирует тряпками. Ему это нравилось. — Действительно кто-то очень серьёзно настроен на услуги наёмников. Хозяин хижины, Децуар, намекнул нам, что мы не первые, кто приходят к нему. В рядах наших… братьев идёт настоящее оживление. — Многие заметили небольшую запинку перед словом «братьями» и поняли, что вместо него уместней бы смотрелось слово «конкуренты».

— И кто ещё приходил к этому отшельнику? — Бросил вопрос Бурнав, толстый наёмник в старой кольчуге, красящей его кожу в рыжий цвет.

— Он не сказал, а я не спросил. — Ловко парировал юноша выпад толстяка. Кое-кто тихо хохотнул. Ветор оценил ответ Ксанда. — Децуар дважды уже виделся с тем человеком, который собирает наёмников, но ничего про него не знает. Он говорит, что об этом типе он никогда прежде не слышал. Незнакомец носит на голове капюшон и не называет своего имени. «Можете называть меня любым именем, они всё равно ничего не значат» — вот примерно так сказал потенциальный наниматель.

— Не называет имени? — Переспросил Орвис. Он сидел с левой стороны от Ветора и очень плохо слышал.

— Именно так, Орвис. — Ксанд повысил голос, одновременно следя за тем, чтобы не потревожить Синава. — Он не снял капюшона, не представился, даже плащ не пожелал расстегнуть. Он так плотно в него кутается, будто бы боится малейшего сквозняка. Да, кстати, отшельник обратил внимание на хромоту этого самого Капюшона и подумал, что тот находится в почтенном возрасте.

На этот раз смешок послышался со стороны сидящего с закрытыми глазами Синава. Про почтенный возраст он знал всяко больше остальных, ибо ходил по земле без малого более восьмидесяти лет. Осколок болта в ноге хоть и затруднял движение, но не мешал при необходимости Синаву перемещаться очень быстро.

— И что он хочет предпринять? — Ветор оглаживал висящие усы, но взгляд его был устремлён на молодого разведчика. — Зачем ему столько человек и чем он собирается платить?

Последний вопрос принёс на лесную поляну смуту, люди моментально забыли о тщательно оберегаемой тишине и наперебой стали сыпать однотипными вопросами.

— Да! Чем он собирается платить?

— Откуда возьмёт столько, чтобы всем хватило?

— Ты видел это золото?

Ксанд терпеливо ждал, пока поднявшийся гвалт начнёт стихать. Он догадывался о том, что его неспроста отправили к Децуару, и скорее всего, Ветор за ним очень пристально наблюдал, он не собирался терять лица и пытаться перекричать наёмников. Вскоре над поляной вновь повисла тишина, в которой можно было разобрать сопение Синава.

— Я не знаю, чего хочет этот Капюшон. Отшельник тоже не знает этого. Думаю, безымянный хромой специально держит интригу, чтобы втянуть в это дело, как можно больше народа. Через два дня он будет ждать наёмников возле Толстого Дерева, и там выложит своё предложение. — Ксанд посмотрел на Ветора, тот не подавал вида, что новости смущают его, но юноша видел, что главарь очень усиленно обдумывает всё, что ему рассказывают.

При упоминании Толстого Дерева Ветор бросил взгляд на глуховатого Орвиса. Тот, истолковав немой вопрос, ответил на него утвердительным кивком.

— А золото? Ты его видел? Судя по твоим историям, этот незнакомец, боящийся сквозняков, готов собрать вокруг себя армию наёмников, но для этого ему потребуется целое море золота, такое огромное, что его не сыщется и в нескольких владениях! — Бурнав решил вернуться к теме всеобщего интереса.

Все стали толкать своих соседей, когда невозмутимый Ксанд полез рукой в небольшой мешочек, подвязанный к его поясу. Солнце яркой вспышкой отразилось от его пальцев.

— Децуар видел это золото, Капюшон сам оставил ему. И хозяин хижины дал мне с собой частичку того, что обещает хромой человек в плаще.

Ксанд резко выбросил вперёд руку и разжал пальцы. По воздуху пролетела капелька света, похожая на слезинку самого солнца. Ветор поймал монету на лету и стал её разглядывать. Сомнений не было, он даже задышал учащённее, хотя не позволял себе такого, но волнение и возбуждение охватило все Кожаные Лица, дальние отталкивали передних и поверх их голов смотрели на ладонь своего главаря. Такого чистого золота Ветор не помнил со времён Дрой-Тана, да и в его родной крепости монеты были мельче и не такими яркими. Это была высшая проба, ценность её достигала невероятных высот. На одной стороне монеты было изображено облако или грозовая туча.

— Это золото очень хорошей выделки. — Заскрипел из своего угла Синав. Немногие оторвали взор от монеты, чтобы посмотреть на Старика. — Я видел такое до Ухода. Прошло столько времени, но до сегодняшнего утра я не сталкивался ни с чем подобным. Оно выглядит слишком свежим, сомневаюсь, что на протяжении четырёх десятилетий оно мирно лежало в чьём-нибудь кармане. Но ещё труднее мне поверить в то, что сыскался умелец, сумевший повторить технику древних мастеров. Что скажешь, Ветор?

Чёрная маска главаря согласно закивала. Много монет прошло через его руки, но такой выделки он ещё не встречал. Золото последнее время становилось большой редкостью; кто имел его, старался упрятать подальше и не подавать виду; кто не имел, а жаждал — шёл на большой риск ради всего нескольких монеток.

Ветор склонен был признать правоту Старика, ему монета также показалась совершенно новой, не затёртой, не тусклой, не помятой, а самой-самой свежей, как будто её отлили несколько дней назад. Но как такое было возможно? Кому это было под силу? После Ухода люди всё в большей степени забывали, Ветору ещё не доводилось слышать о тех, кому внезапно открывались былые знания.

Сам Ветор родился уже после Ухода, Орвису на тот момент было всего девять, из них лишь один Синав находился в сознательном возрасте в те времена, когда люди гордо ходили по земле, ибо видели на облаках лики, добродушно наблюдающие за ними, тогда же их предки владели многими ремёслами: люди знали, как защитить сталь от ржи; умели врачевать и были властны над болезнями, в теперешнем мире считающимися неизлечимыми; они творили из камня и дерева монументальные крепости, которые сейчас приходили в запустение; по ночам им открывались дивные сны; и, конечно же, они обладали настоящим золотом…

— Мне кажется, или в ней золота больше, чем я видел за всю жизнь?

Кто-то из дальних рядов выкрикнул очевидное. Несомненно, это было преувеличением, но очень близко стоящим с правдой. Каждый из наёмников умел различать золото, это было неотъемлемой составляющей их жизни, иначе на что мог менять своё оружие человек, если был не в состоянии отличить настоящий металл от позолоченных цацек?

Шум нарастал, наёмники при виде одной монеты сразу стали грезить горами сокровищ, некоторые уже представляли, как распихивают по карманам целые горсти этого добра. Молчание, царившее во время доклада Ксанда, резко улетучилось. Народ всё сильнее возбуждался…

— Молчать! — Рыкнул внезапно подскочивший Ветор. Убивец удобно лёг в его правую руку, с лезвия слетело несколько чешуек ржи. — Или вы забыли, что маски на ваших головах — не чепцы, а вы не бордельные девки, чтобы терять голову из-за одной монетки!

Он поворачивался и рассматривал глаза каждого из них, называвших и признававших его главарём.

— Если этот Капюшон предложит вам мешок этого золота, вы сойдёте с ума? Встанете на четвереньки и будете его боготворить? — Он метался разъярённым взглядом. Он хлестал их гневом, потому что ему было противно видеть их, расплывшихся в раболепных мечтах. Да, он и себе позволил слабину, но то было лишь мгновение. Золото умеет чаровать, оно вскружило ему голову, но очень быстро в неё вернулся привычный холод. — Солнце взошло несколько часов назад, а я что-то не вижу заготовленной к обеду дичи! А вижу только дамочек в чепцах, отдающихся за золотые монетки!

Его слова всё ещё раскатывались по поляне, а Кожаные Лица уже вовсю суетились. Лучники, коих в отряде было всего четверо, бережливо извлекали из промасленных чехлов стрелы, некоторые уже торчали задницами к пустому небу и собирали хворост. Жизнь в лагере закипела, у каждого появилось дело, а вот самому Ветору нужно было посидеть в спокойствии.

Монету он устроил на колене, а его руки тем временем притянули к себе кошель, с которым Ветор не расставался. Он избавился от завязки, пальцы скользнули внутрь и коснулись небольших флакончиков, размещённых в отдельных мягких кармашках. Он знал их все на ощупь, помнил неровности каждой пробки, не нуждался в глазах, чтобы выбрать один из них.

Ветор умело вытащил пробку и погрузил кончик указательного пальца в горлышко склянки, в воздухе уже распространилось приятное благоухание. Он поднёс палец с ароматным маслом к усам и принялся их бережно натирать. В этом процессе он был терпеливым и методичным последователем, он не застал эпоху Ушедших, но имел понятие о сути ритуалов. Ветор-Кожелиц всегда начинал с основания, двумя пальцами он аккуратно общипывал ус, стараясь не прикасаться к верхней губе, а потом медленными движениями, словно сыпал соль в воду, проходил по всей длине уса до уха, где остатки масла втирал в оттянутую мочку. Потом эти действия повторялись и с другой стороны.

У Ветора имелось несколько запахов, и даже мудрецы ступенчатого Иоретизана, не смогли бы предугадать, какой он предпочтёт в следующий раз. Кожелиц и сам этого не знал, слишком уж много факторов толкали его палец в том или ином направлении: настроение, предчувствия, желания, тайные мысли, надежды, страхи… Вся эта круговерть эмоций наталкивала его руку на флакончик с нужным ароматом. И если по лицу его невозможно было что-либо прочесть, то пальцы могли поведать очень многое.

Сегодня была лаванда. Лёгкий запах с фиолетовым оттенком щекотал его ноздри. Он прислонился к тому же дереву, что и Синав, и стал смотреть на игру солнечных лучей, запутавшихся в паутине тонких веток.

В маслянистых пальцах он непрестанно крутил монетку. Ему казалось, что она затягивает его, ему вдруг вспомнились высокие зубчатые стены Дрой-Тана, в тени которых даже жарким днём бывало прохладно, ему вспомнилось, как свет играл на ржавеющих, но всё равно величественных доспехах рыцарей… В маленьком кусочке жёлтого металла он разглядел давно забытые страницы своего детства, ещё не перечёркнутые позорным приговором и смертной казнью.

Моментально другая, жгучая и неотступная мысль ворвалась в его голову: Дрой-Тан в огне, восточную крепость — бастион справедливости — окутывают чёрные облака, растоптанные ворота лежат в грязи — таким ему хотелось видеть город, в котором он родился и который изгнал прочь одного из своих сыновей. Родительский дом едва ли не стал для него западнёй. Его молодое сердце наполнили ядовитой болью и однажды он поклялся вернуть её обратно, принести и посеять её там, где прошло его детство. И, конечно, ему потребуются на это немалые деньги…

Внезапно Ветор почувствовал прикосновение — это Синав своей жёсткой и четырёхпалой рукой накрыл ладонь Кожелица. Золотой свет спрятался под кожей Старика, видения как отрезало.

— Как-то всё слишком просто. — Признался Ветор старому воину, годящемуся ему в дедушки. — Конечно, можно попытаться прикинуть его планы, если с одной стороны он собирает армию, то и с другой стороны нужно ожидать чего-то подобного. То есть где-то намечается большая резня, а мы ничего даже не слышим. Пусть это золото реально, трудно представить, за какие услуги оно нам достанется.

Он прервался. Вряд ли его возбудила одна момента, но за ней он видел нечто большее. Слово «армия» не желало покидать его головы, что не ускользнуло от бдительного старика, знающего цену мести.

— Просто? — Переспросил Синав. — Или мы не видим всей сложности? Я догадываюсь, какие мысли пронеслись перед твоим внутренним взором. Ты захочешь принять участие в этом, хотя бы в качестве тренировки.

Привычным жестом Кожелиц поправил свои висящие дугами усы. Он часто прислушивался к словам Старика, но от его догадливости Ветору порой становилось неуютно. Наедине с Синавом он временами чувствовал себя мальчишкой.

— И всё же. Каково твоё мнение, Старик? Не думаешь ты, что я отправил тебя туда только для того, чтобы лишний раз помучить больную ногу? И уже точно не для того, чтобы избавиться от твоего древнего общества. И что ты скажешь мне о Ксанде?

Синав не стал отвечать сразу, он отнял искалеченную кисть от ладони Ветора и ткнул тому почти что в лицо. Он игриво поманил главаря кривыми пальчиками без ногтей, распахнул накидку и задрал рубаху, чтобы продемонстрировать множественные шрамы. Его глаза, наблюдающие за Кожелицем, испускали ехидство.

— Если этот Капюшон устроит что-то, чего ещё не случалось с моим телом, клянусь, я надену бордельный чепчик и буду изображать похотливую девку! Даже если хромой поведёт нас в погоню за Ушедшими, я не намерен отдавать столь хорошее золото в чужие руки, тем более что последнее время мы только и резали всяких крыс. Твои люди начинают забывать агонию настоящей битвы! Это может ослабить их и тебя.

В этом был весь Синав. Он один олицетворял всё, чем жили наёмники. Он был их вдохновителем. Кожаные Лица работали на Ветора, но сам главарь преклонялся перед мудростью Старика и тем, чем он для них являлся.

— А что касается молодого убийцы, то он мне очень сильно напоминает другого беглеца из Дрой-Тана, с которым я случайно встретился в таверне и обучил кое-каким фокусам.

Они сидели под деревом вместе. Пахло лавандой. И оба думали о предстоящем знакомстве с хромым в капюшоне.

4.1 Скука на Рабских Берегах

Холларин не являлся наёмником в общепринятом значении этого слова, хотя его жизнь в той или иной степени была завязана на человеческих мучениях и жертвах. Он не являлся человеком пустующих дорог и не торговал своими мечами, но при этом возглавлял весьма разношёрстный и не менее серьёзно подготовленный отряд, выполняющий роль его свиты. И уж тем более он не нуждался в деньгах — в его дворце было несколько сокровищниц, да и при себе он имел приличное количество ценностей. Казалось, ему не было нужды направляться в Ничейный Лес, но именно в него он и двинулся, кардинально изменив маршрут своего путешествия.

Холларин был родом из Атаппарана, о чём говорила его смуглая с оливковым оттенком кожа и одеяние, в большом количестве включающее в свой состав разноцветные платки. На туманных атаппаранских берегах платки означали величие, по ним угадывалась статусность и высокое положение их обладателя. Несколько из них были обмотаны вокруг пояса Холларина, один весь в ярких разводах пересекал его грудь по диагонали, а на голове полоски материи сплетались в подобие пышного тюрбана, из которого иногда торчало длинное перо.

По меркам Атаппарана Холларин был даже красив, что среди тамошнего населения почиталось большой редкостью, по крайней мере он не испытывал потребности прятать собственное лицо под шёлком, как было принято среди туманов. Наибольший интерес на его сморщенном и выдубленном лице представляли глаза, по горящему в них огню, по неистощимой жестокости можно было сразу определить, что принадлежат они дельцу. Хищный взор как нельзя лучше способствовал его занятиям, в коих страх занимал отнюдь не самое последнее место. Его взгляд вовсе не был злым, но имелось в нём что-то безнадёжное, ломающее сопротивление, неизменно подчиняющее себе. Посмотревшие ему в глаза люди моментально проникались безысходностью, их захватывало обманчивое спокойствие, на деле являющееся смирением. По-другому быть просто не могло, потому как Холларин занимался торговлей рабами.

И был тем самым «грязкокожим работорговцем», заставившим Эстора покинуть Пески.

На просторах сумрачного и негостеприимного Атаппарана существовал очень простой жизненный уклад: человек мог быть либо торговцем, либо товаром. Третьего варианта невозможно было придумать. Чёрные галеры с гребцами в шёлковых масках скользили вдоль побережья в поисках несчастливцев, захватывали их и привозили на огромные рынки, торговля на которых не останавливалась практически никогда. Не зря пошла молва про то, что Атаппаран всегда укрыт влажными и плотными туманами — это Ушедшие отгородили их от остального мира, чтобы скрыть изуверства и крики. Сами атаппаранцы смотрели на туманы много проще: они давно превратили непогоду в собственного союзника и научились под его прикрытием незаметно подкрадываться к проплывающим кораблям и захватывать их врасплох.

На Рабских берегах Холларин представлялся внушительной фигурой ещё с той поры, когда сам был капитаном одной из галер. Пускай в юности он и носил на поясе тяжёлую саблю, однако позже сменил морское одеяние на цветастые платки. Он не занимал самого высокого положения иерархической лестницы атаппаранской элиты, но однозначно стоял на верхних ступенях.

Он был дельцом, и торговля была его стихией, но не следовало путать его с богатым купцом, промышляющим в иных владениях. Зерно, древесина или же уголь не шли ни в какое сравнение с живым товаром. При таком раскладе в торговле появлялась азартность охоты, а торговец становился хищником, подбирающимся к своей жертве, выбирающим её и забирающим в свое полновластное пользование. Мешок с зерном можно бросить в амбар или перепродать, или пустить в расход… С рабами вариативность не знала границ. Чего стоил только один Карнавал Уродств.

Покупка человеческих жизней давно стала ремеслом Холларина, возможно именно это укрепило в нём особую тягу к собирательству, в результате вылившуюся в полноценное коллекционирование. На протяжении лет работорговец с величайшим удовольствием собирал для себя всевозможные диковинки, до которых только ему удавалось дотянуться. Его влекли увечья, врождённые или же приобретённые. Он не гнушался приказывать своим людям умышленно обезображивать рабов и присовокуплять получаемое к своей коллекции. Целое крыло нижнего яруса его дворца было переоборудовано под своего рода тюрьму, в которой он держал диковинки. Это напоминало мрачный и жуткий цирк боли, смеяться над которым хватило бы смелости только безумцам.

Его коллекция хоть и представлялась обширной по-прежнему не могла утолить страсти своего хозяина, Холларину хотелось ещё больше диковинок, старые начинали ему надоедать, а садистское сердце требовало новых омерзительных зрелищ. Отчасти именно это толкнуло его на внезапное путешествие, но в принятом решении была к тому же и немалая доля скуки.

В общем и целом, Холларин заскучал в окружении одних и тех лиц, изо дня в день его жизнь протекала мерным потоком поверх душ распластанных рабов. Ему приелись пышные приёмы и неуместные торжества работорговцев, стремящихся перещеголять прочих. У него было внушительное состояние, налаженные связи и поставленные на правильную ногу дела, Холларин десятилетиями вкладывал свою душу в торговлю рабами, и запущенный им процесс вполне мог обходиться без его пристального наблюдения. В этом свете идея на некоторое время покинуть туманный Атаппаран и отправиться на поиски невиданных диковинок показалась ему превосходной.

Он выплыл на чёрной галере, пересёк тонкую полоску воды, отделявшую Атаппаран от материка и высадился на восточных берегах, имея при себе сорок четыре человека и десять гружёных скарбом дромадеров. Его свиту составляли умельцы разных мастей: работающие на него люди и с десяток рабов, все без исключений умеющие обращаться с оружием. Холларин не обманывался насчёт своего положения — по всем владениям ходило немалое количество слухов про атаппаранских работорговцев, у многих на них имелся зуб. Холларин отдавал себе в этом отчёт и потому очень серьёзно подошёл к набору людей для собственной свиты.

Задували неприятные ветра, когда они высаживались на мрачный берег, в этих водах часто гуляли шторма, о чём говорили выброшенные на берег и побелевшие от времени обломки мачт и прочих корабельных конструкций. Они ступили на материк несколько южнее города Фиерсатта, жители которого избегали смотреть на восток, с этой стороны городская стена набирала несколько дополнительных десятков метров высоты. Естественно, их страхи были вполне обоснованными и происходили от близкого соседства Атаппарана, чьи чёрные галеры как-то раз причалили к этим берегам и сполна насытили свой захватнический пыл. Холларин также разглядел постройку Краевого Маяка, где обитал Изгой, выплачивающий мерзкую дань посланникам Рабского берега, и криво усмехнулся этим мыслям. Они держали в страхе Фиерсатту, и запуганным жителям никогда не хватит смелости на решительный отпор, они так и будут прятаться за своими стенами, прикрываясь данью.

Свита Холларина без всякой спешки двинулась в западном направлении и через несколько дней пути оказались уже в Рейнгелии. Кое-что работорговцу про эти земли было известно, некоторые факты ему рассказывал Илодис, чьими книгами и свитками были загружены сумы одного из дромадеров. Холларин имел представление о том, что рейнгелийские лучники считаются лучшими, их стрелы очень высоко ценились, а услугами таких бойцов было непросто заручиться из-за военной выучки и почти невообразимой преданности, которую они испытывали по отношению к своему королю. Солдаты, рождённые и воспитанные солдатами — такими они представлялись остальным людям.

Илодис поведал о некоторых аспектах воспитания лучников в том числе и о специальном обряде инициации, обязательном для всех. Взрослым рейнгелам запрещалось плакать, а потому мальчишек запирали в каменных мешках и давали им кувшин, который необходимо было заполнить слезами. Выплакавший все слёзы более не считался ребёнком и более не имел возможности плакать.

Издалека им были видны сгоревшие останки какой-то небольшой деревеньки, над ними по-прежнему висел дымчатый смог, а нос улавливал слабеющие запахи гари. Холларин вопросительно посмотрел на Илодиса, но тот лишь пожал плечами, ему была неведома история этой деревушки, к тому же приключилась она совсем недавно. Более никто из них не удостоил вниманием оставленное в северной стороне пепелище.

Холларин не избегал рейнгелийских крепостей, со стороны он выглядел купцом и по возможности старался поддерживать во встречающих людях эту легенду. Для правдоподобности он даже несколько раз останавливал свой караван, чтобы продать какую-нибудь мелочёвку.

Почти прямолинейное продвижение на запад в конечном итоге вывело их к Кладбищу Мечей — жуткой достопримечательности маленькой Рейнгелии. Земля здесь считалась дурной, а место — проклятым, Кладбище занимало равнину, и внутри его границ не росла трава, а лишь торчали воткнутые в гиблую светло-коричневую почву мечи, оставленные неизвестными воителями. Что была за битва? Кто воевал и за что? Это было неизвестно, но все сходились на том, что Кладбища нужно избегать.

В запахе этого места ощущалась гниль, не выветренная за прошедшие столетия. Имелись истории о том, что ступившие на бледную почву люди уже никогда не могли стереть со своих сапог налипшую грязь, а мечи якобы зачаровывали на расстоянии, как-то по-особенному блестя в лучах закатного солнца. Время абсолютно не затронуло воткнутые в землю лезвия, даже зоркому Гапонею, которого Холларин заставил вглядываться, не удалось заметить ни единого пятнышка ржавчины. Это было вдвойне удивительно, учитывая появившийся после Ухода Ржавый Глыдень, жадный до металла.

Холларин достаточно серьёзно отнёсся к предупреждениям Илодиса и суевериям, окружающим покинутую равнину, ему совершенно не хотелось наблюдать особый блеск проклятых мечей, благо к Кладбищу они вышли примерно в полдень. Тем не менее Холларин запретил кому-либо из своих людей приближаться к границе отравленной земли и уж тем более выбросить из головы мысли о том, чтобы украсть один из мечей. Не стоило тревожить силы, хранящие это место. Чем скорее они его минуют, тем будет лучше.

Размеры Кладбища Мечей оказались куда больше, чем представлялось Холларину, однако им удалось миновать его без осложнений. Едва оставив за спиной мёртвую землю, караван наткнулся на одинокого путника, чей путь лежал на запад. К немалому удивлению Илодиса и большой радости Холларина, им попался рейнгелийский лучник по имени Гвизак. Вдохновлённый встречей работорговец предложил беглому солдату продемонстрировать собственные умения, и его ожидания оправдались в полной мере. На расстоянии в пятьдесят шагов рейнгелиец выдал темп стрельбы, при котором в воздухе находилось одновременно семь стрел, лишь одна из которых прошла мимо цели. Холларин согласился платить лучнику жемчугом за его присоединение к свите, Гвизака вполне устраивал подобный расклад.

Рейнгелия закончилась, пополнившийся караван вышел в долину Ахот-Ифит. Холларин планировал на некоторое время задержаться в величественном и двухярусном Удама-Ифите, но их всех постигло глубокое разочарование, когда вместо монументального и богатого города (где работорговец чаял отыскать каких-нибудь диковинных находок) они застали лишь разрушенные стены и опустевшие улицы.

Покорёженные Ворота-на-Залив, сколоченные из целиковых брёвен, развалились на части, одна из створок застряла, прислонившись к восточному берегу, от другой практически ничего не осталось. Знаменитые подвесные мостовые, расположенные выше корабельных мачт, обвалились вниз, уничтожив нижний ярус каменным дождём. В стенах зияли пробоины, а западный берег был усеян трупами самого мерзкого вида. Если бы они смердели не так сильно, Холларин получил бы большее удовольствие от их созерцания. Никто не потрудился воздать необходимое мёртвым, ведомые Королём-Сорняком наёмники грезили лишь разграблением, им не было дела до убитых.

По словам Илодиса, которому довелось бывать в Удама-Ифит до того, как он свёл знакомство с Холларином, до этого запустения зубцы стены твердыни были украшены скульптурами поднятых рук, он тыкал мыском ботинка в разбитые ладони и отломанные пальцы, сброшенные вниз и превратившиеся в мусор.

— Здесь умерла красота. — Тихо прокомментировал он, когда свита в молчании взирала на убитый город.

На руины Холларин смотрел с сожалением, но направлено оно было отнюдь не на жителей города и постигшее их горе, а на те планы, которые он имел. Удама-Ифит был очень богатым городом-гаванью, самое настоящее раздолье для умеющего себя проявить дельца. Холларин не сомневался, что в долине Ифитийского залива ему удастся удовлетворить своё любопытство и подыскать подходящее пополнение для своей диковинной коллекции. Люди со всех владений стекались в Удама-Ифит, их влекло сюда, ибо здесь располагался самый настоящий центр торговли, способный удовлетворить интерес многих покупателей.

Впрочем, огорчение работорговца очень быстро сменилось жестокой радостью, в которой скользил практичный расчёт. Вход в прокопанный канал, соединяющий два моря, был перегорожен камнями, сорванными створками, примерно посередине из бурных вод выглядывал остов корабля, который, нужно предполагать, протаранил Ворота-на-Залив. Ифитийский залив стал тупиком совершенно непригодным для судоходства, а это значило, что единственный путь к Переменчивому морю теперь проходил по узкой полоске воды, разделявшей Фиерсатту и Атаппаран. Из чего следовало, что у чёрных галер прибавится работы.

Переправу через залив осуществляли на плотах, а ночевали в небольшой рощице на удалении от крепости, предохраняющем от противного запаха мёртвых тел. Никто не выказал желания поближе изучить развалины города, но Холларин заметил, что многие из его свиты тем вечером выходили на край рощицы и смотрели в сторону поверженных стен и рухнувших башен.

После этого небольшой караван, ведомый Илодисом, принял немного к северу и, двигаясь по берегу Переменчивого моря, достиг Песков. Холларин давно страстно желал посмотреть на песчаных плясунов, танцоров разогретых арен, цумистов — его влекли истории о жестокости их поединков.

Только этими поединками и существовали Пески, стоящие на берегу моря, а со всех других сторон окружённые Пустой Полосой — унылым пейзажем, где бесплодная земля лишь изредка уступает одиноким скалам, вырывающимся из неё. В окрестностях Песков ничего не росло вот уже сорок лет, лишь море давало им свои дары, но всё же главным средством торговли здесь выступало насилие, и его предоставляли в умопомрачительных количествах.

С высоты птичьего полёта Пески должны были напоминать разросшийся муравейник, в переплетении улиц которого тут и там возникали кругляши песчаных арен. Они были неодинакового размера, там собиралась разная публика, но все они были заполнены жёлтым, обжигающе горячим песком, не успевающим просыхать от проливаемой на него крови.

В Песках Холларин планировал совершить длительную остановку, его людям требовался отдых после многих дней шагания, а сам он стремился как можно сильнее окунуться в пахнущий смертью мир песчаных арен.

Следует ли говорить, что работорговец посетил около дюжины круглых арен? Следует ли говорить, что открывающиеся зрелища были ему по душе?

Жестокость притягивала на арены множество людей, на которых кровь действовала возбуждающе, но никто из них не догадывался об истинном предназначении песчаных боёв. Некогда Пески почитались за святое место, ведь именно в них Ушедшие впервые коснулись ногами земли. Здесь Они начали свой путь вверх по течению Ции. Поэтому именно здесь отчаявшиеся люди предприняли попытку Их вернуть.

Жертва была самой примитивной формой поклонения, берущей своё начало ещё на Заре Мира, и, когда все другие способы не дали результатов, местным жителям пришлось пойти на крайние меры. Ритуальные бои по их задумке должны были привлечь внимание Ушедших… Свежая кровь под открытым небом… Мужчины, отдающие свою жизнь за других… Пышные церемонии массовых убийств…

С течением времени в песчаных зрелищах оставалось всё меньше святости, жестокость начинала преобладать над жертвенностью, и кто-то догадался делать ставки. То, что задумывалось как попытка духовного возрождения, вскоре превратилось в азартные и не терпящие милосердия игрища.

К моменту судьбоносной встречи с Эстором Краснопёром Холларин пробыл в Песках уже две недели. Он положил глаз на одного из цумистов и наблюдал за ним на протяжении нескольких дней. Работорговец пришёл к мнению, что не покинет город насилия без хотя бы одного песчаного плясуна. В итоге он решил довериться случаю, Холларин здраво рассудил, что, если намеченный им боец выдержит схватку против троих соперников, он без промедления разменяет свой жемчуг на этого плясуна.

Желая подхлестнуть собственный азарт, он предложил сделать ставку на предстоящий бой оказавшемуся рядом с ним человеку, в косичку которого было вплетено красное перо. Эстора подкупило численное превосходство лоокийцев, и они ударили по рукам.

Тот плясун, к которому было приковано внимание Холларина, имел огромный рост и был начисто лишен растительности на теле. Его правое ухо украшала внушительная серьга, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся человеческой челюстью, выкрашенной в чёрный цвет. На арене безволосый великан выступал в одной только набедренной повязке, плясуны презирали доспехи и средства защиты, их искусство оттого и ценилось, что не терпело малейших ошибок. Побеждённых цумистов выбрасывали на свалки, никто не пытался их лечить.

Великан с бугристой головой слегка приплясывал на жёлтом песке, наблюдая за тем, как к нему подходит троица: двое были в лёгком доспехе, у одного на голове сидел ржавый полушлем, ни то, ни другое не служило помехой для массивной цумы. Своё боевое оружие плясун с некоторой ленцой перебрасывал меж широких ладоней; длинная почти в рост Холларина металлическая рукоять заканчивалась прямоугольным набалдашником, по форме напоминающим кирпич. В принципе цуму можно было сравнить с молотом с той лишь разницей, что её ударная часть была более узкой, похожей на обычный плотницкий молоток. Работорговец успел понаблюдать за тем, как эта металлическая головка дробит кости и выворачивает суставы, интересно имели ли об этом представление вышедшие на арену лоокийцы?

В течение короткого отрезка времени трое наёмников расстались с жизнью очень болезненным способом, Эстор лишился дара речи и состояния, а Холларин щедро осыпал жемчугом хозяина безволосого великана и пополнил свой караван ещё одним умельцем. С учётом ставки плясун достался ему практически бесплатно.

И вот тогда до ушей атаппаранца добрались слухи, от которых он вначале лишь отмахнулся, о человеке, собирающем наёмников. Он не заметил исчезновения Эстора, ему с трудом верилось, что их дороги ещё хоть раз в жизни пересекутся. Слухи поселили внутри него некое напряжение, интригу, начавшую сверлить его черепную коробку. Работорговец в разноцветных платках не нуждался в золоте, но чувствовал в себе нетерпение, вызванное бродящими слухами, это звучало заманчиво… Это звучало в некоторой степени интересно, разве не от скуки он покинул туманы Атаппарана?

Его караван пополнился двумя воинами: беглый рейнгелийский лучник и песчаный плясун выглядели завидным приобретением и усилением его путешествующей свиты, но Холларин не думал на этом останавливаться и, если в Ничейном Лесу кто-то собирает наёмников он бы не отказался посмотреть на них. Почему бы не отнестись к этому, как к привычному сморту товара? Быть может, среди них окажется какой-нибудь впечатляющий умелец, который согласится обменять свой талант на переливчатый жемчуг. Или подходящий кандидат на роль экземпляра в его коллекцию диковинок? Кто знает?

На протяжении нескольких дней Холларин вместе со своей свитой находился в Песках, надеясь разыскать для себя ещё одного крепкого воина, но более никому не удалось произвести на него впечатления. Он посещал арены, видел, как цумы переламывали ноги, превращая плясунов в негодный к жизни мусор, однако никому из них не удалось проявить той грации и непринуждённости, что демонстрировал купленный им Роник во время всех своих сражений. Роник снискал уважение Холларина с некоторой долей симпатии, и работорговец необычайно радовался приобретению, в своей голове он уже назначил безволосого великана с челюстью в ухе на роль собственного телохранителя. По большому счёту вся свита представляла собой его верных телохранителей, но с момента покупки Холларин старался вообще не отпускать от себя плясуна.

Первоначально в его планы входило после Песков добраться до Цебетаса, такой маршрут он выстраивал, находясь а Атаппаране, потому как имелись серьёзные основания предполагать, что у короля Малаура в городе последней веры имелась собственная коллекция диковинок, на которую хотел бы взглянуть Холларин. Естественно, следовало приготовиться к тому, что это окажется лишь глупыми выдумками, но умудрённый жизнью Холларин знал, что под дымом всегда имеется огонь, он был уверен, что ему хватит одного только взгляда на тамошнего короля, чтобы узнать хранит ли тот при себе диковинки или нет. Захочет ли их показать проезжему работорговцу, а при возможности и продать?

По сему выходило, что от намеченного маршрута придётся отказаться или вернее отложить его на некоторое время, он успеет заглянуть в Цебетас, благо сбор наёмников происходил в Ничейном Лесу, который граничил с городом последней веры. Если Холларину и придётся заложить петлю, то она выйдет совершенно небольшой. Итак, решено было первым делом направиться в Ничейный Лес на встречу с тем, кому нужны были наёмники, а оттуда он при желании всегда мог выдвинуться в Цебетас.

Правда, Илодис высказывал по этому поводу сомнения, учёный иоретизанин не уставал повторять, что им не удастся проникнуть в пределы Леса, однако истории о диковинности этого места лишь усиливали желание Холларина до него добраться.

Им не было надобности в спешке покидать Пески, время было ограничено, но большое количество жемчуга и прочих ценностей позволяли Холларину более спокойно относиться к проходящим дням. Решив отправиться на зов слухов, работорговец в тот же день отыскал вместительную посудину и её владельца, готового за определённую плату доставить всю его свиту вместе с верблюдами вверх по течению. Они сговорились проплыть большую часть Пустой Полосы, потому как дальше бегущая Ция становилась слишком узкой и бурливой. Холларину не было необходимости брести на протяжении тридцати дней по пустынной равнине, изматывая своих людей, конечно, им предстояло пересечь северную оконечность Цебетаса, но в этом переходе не крылось никаких трудностей. На пару с Илодисом они всё рассчитали таким образом, чтобы явиться в Ничейный лес как раз к концу тридцатидневного срока.

В назначенный день Холларин, сорок шесть его людей и десять дромадеров погрузились на посудину и выплыли из Песков, держа путь на юго-запад. Работорговцу и в голову совершенно не приходило, что они почти в точности повторяют путь, проделанный Эстором, в отличие от него двигаясь по воде, вдоль которой вёл свой отряд Краснопёр.

Чем дальше они проплывали, тем теснее смыкались берега Ции и тем бурливей становился поток, против которого им приходилось двигаться. Владелец посудины высадил их на левом берегу, где однородность Пустой Полосы незаметным образом переходила во владения Цебетаса, а сама Ция изгибалась к югу. Главным ориентиром здесь выступала цитадель Верхний Колодец — ранее северный рубеж защиты Цебетаса, ныне покинутые руины, хранящие на своих стенах пепельный осадок сильного пожара.

Лодочник указам им точку стояния на карте, а затем отчалил, радостный небывалой плате за привычное и пустяковое для него дело.

Внутренние просторы Цебетаса в большом количестве состояли из каменных, угрюмых крепостей, поднимающихся одинокими пальцами к небу и чаще всего пустующих. Илодис, по ночам сверяющий их путь по звёздам, кое-что знал об истории этого края и делился знаниями с Холларином и всеми, кто желал выступить в роли слушателя.

Раньше Цебетас являлся очень неприятным соседом, существовала поговорка о том, что король Малаур держит в железном кулаке не только свои владения, но и прилежащие окрестности. Его вымуштрованная армия охраняла неприкосновенность границ и очень бдительно наблюдала за подвластными своему властелину территориями. Несмотря на то, что Цебетас являлся лакомым кусочком, воевать с ним считалось форменной глупостью, многие обломали зубы, предпринимая такие попытки прежде.

В слова Илодиса верилось с трудом, наблюдая тут и там расположенные заброшенные сторожевые крепости, все, как одна, производящие впечатление упадка и разрухи. Кое-где стены поросли густым слоем плюща, а каменная кладка утратила былую прочность. На вопрос Холларина о том, что послужило причиной запустения, Илодис лишь постучал себя костяшками пальцев по высокому лбу, выглядывающему из-под колпака.

— Король помутился рассудком. — Лаконично ответил он, впрочем, не объясняя ничего конкретного.

Как бы то ни было, в историю это событие вошло под названием День Отказа, когда взбесившийся король за одно утро отрёкся от веры и учения своих предков, придав поруганию имена Ушедших и любую память о них. После этого Цебетас утратил гордое звание последнего города веры, настала скорбная пора загнивания, продолжающаяся до сих пор. Сломленный только ему известным горем Малаур опустил руки, в нём больше не осталось ни воли, ни былой хватки. Проявленная слабость не могла долго оставаться незамеченной, и вот уже на протяжении двух десятилетий соседи предъявляют права на земли Цебетаса: южные границы временами осаждаются Марбадом; с востока хитрые лоокийцы прибрали к своим рукам некоторые земли по обеим берегам Змеевицы; северо-западные фоллы осмелели в той мере, что присвоили себе некоторые из крепостей, расположенных на левом берегу Ции. Прежняя армия Цебетаса потеряла свой цвет, как и для всех владений для неё настали упадочные времена.

Холларину раньше не приходилось вникать в историю земель, по которым в данный момент пролегал его путь, услышав же её, он старался прикинуть в своей голове, помогут ли как-то услышанные сведения ему в общении с королём. После рассказа Илодиса он несколько засомневался в адекватности местного правителя, перспектива повстречаться с сумасшедшим не слишком сильно его прельщала, пусть даже и имела под собой гипотетическую выгоду. Холларин решил как следует обдумать свою предполагаемую встречу с Малауром в свете открывшихся ему подробностей. На размышления у него будет достаточное количество времени, тем более что первоочерёдно его занимали слухи из Ничейного Леса.

Левый берег Ции по-прежнему считался владениями Малаура, но, вняв предупреждениям Илодиса, они всё же отошли на некоторое расстояние от бегущей Ции. Холларину не хотелось повстречаться с дозорным отрядом или же гарнизоном одной из сторожевых башен, и с этой стороны реки такую встречу можно было свести к минимуму. Сила Малаура убывала, и всё больше фоллов пробирались на эти территории, постепенно отхватывая их у Цебетаса и забирая пустующие крепости в своё пользование.

Как-то раз, Илодис, прикрыв глаза рукой, посоветовал всем обратить внимание на восток, где на фоне синеющего неба отчётливо выступали очертания какого-то строения. Расстояние и рельеф не давали возможности разглядеть его полностью, с их ракурса заметными оставались только вытянутые шпили, напомнившие Холларину тонкие оплывшие свечки. То были шпили покинутого Храма, где ранее было принято почитать Ушедших. Именно с возведения этого сооружения и начинался отсчёт истории Цебетаса, городская крепость и сторожевые башни появились уже потом. Свите Холларина практически ничего не удалось разглядеть на таком удалении, не оставлял сомнений лишь факт огромности сооружения.

Под конец пешего пути им пришлось переправляться через Притоку — ещё одну речку, сбегавшую с Пирлоульских гор и вливавшуюся в Цию. При этом им пришлось заплатить за проход низкорослым фоллам, присвоившим мост своему племени после того, как силы Цебетаса не смогли удержать левый берег Ции.

Спустя сутки после переправы через Притоку, Холларин ввёл своих людей под сень Ничейного Леса, они прибыли с небольшим опозданием, обозначенный срок в тридцать дней уже истёк, а потому работорговец, поручив своим людям обустройство бивуака и даже не смахнув со своих платков пыль путешествия, направился на поиски Затерянной Хижины. В качестве своих сопровождающих он решил остановиться на знатоке обычаев Илодисе, погонщике верблюдов Гапонее и Ронике, чьё участие в предстоящем выходе ни у кого не вызывало сомнений. Как верный пёс, песчаный плясун успел привязаться к выкупившему его работорговцу, в его глазах пока ещё смутно начинала вырисовываться преданность.

В таком составе им снова пришлось пересекать реку по переброшенному бревенчатому мосту — на этот раз уже знакомую им Цию, воды которой связывали Пески с Цебетасом и Ничейным Лесом. Большую часть дороги Холларин проделал верхом на дромадере, спустившись с него лишь при виде Затерянной Хижины, из трубы которой валил ароматный дымок. Вверив животное заботам Гапонея, Холларин в сопровождении звездочёта и цумиста вошёл в дом Децуара.

4.2

И сейчас, возвращаясь в северном направлении, работорговец взвешивал в своей голове то, что сообщил ему Отшельник. Его тело покачивалось в такт неспешной походке дромадера, при этом в наступившей тишине чуткое ухо могло уловить позвякивание, исходившее из-под цветастых платков работорговца — этот звук издавали тонкие металлические пластины, запрятанные в одеянии Холларина и представляющие собой опасное на близких расстояниях оружие. На Атаппаранских берегах эти лезвия без рукоятей назывались лепестками и считались непременным атрибутом знатных горожан.

Гапоней возглавлял их процессию, ведя за собой верблюда, с правой стороны от Холларина двигался Роник, чьи обожжённые песками арен голые ступни были не восприимчивы к хвойным иголками и маленьким острым камушкам, замыкал свиту Илодис. Тишина была напускной, того требовала субординация, царившая среди окружения Холларина. Не следовало отвлекать работорговца от размышлений, эти минуты вынужденного молчания принадлежали исключительно ему. Звездочтец давно принял это за факт, безволосый великан Роник быстро освоился с простой истиной, да и вообще по наблюдениям Илодиса был немногословным. Гапоней приучил себя открывать рот только в случае прямого приказа Холларина, из всех присутствующих он дольше всех был знаком с работорговцем и его правилами, его жизнь целиком превратилась в сплошную покорность. Изредка Гапоней поворачивал свою изуродованную физиономию с единственным глазом назад, но лицо его хозяина продолжало хранить печать задумчивости, прерывать которую не следовало ни при каких обстоятельствах.

Золото, на которое так напирал Децуар интересовало атаппаранца куда в меньшей степени, чем та таинственная фигура, что стояла за его раздачей. Отшельнику не было смысла скрывать от него какую бы ни было информацию, но опытный делец слышал в его речах недоговорённость, было очевидно, что Децуар и сам плавает в волнах догадок, касающихся незваного гостя его хижины, но Холларину с трудом верилось, что за две встречи Децуару удалось так мало выяснить об этом Капюшоне.

Холларин привык крепко стоять на ногах, на Рабских берегах он не терпел недосказанностей и имел обширную систему осведомителей и шпионов, здесь же он чувствовал себя на зыбкой почве. Он подробно расспросил Децуара про дорогу до Толстого Дерева, следовало надеяться, что в этом месте большинство вопросов обретут ответы, и он собирался их послушать. Ещё в Песках работорговец пришёл к решению добраться до Ничейного Леса, и под его кронами он собирался разжиться полной информацией, он и его свита очень внимательно выслушают человека, скрывающего лицо капюшоном, а потом посидят в тишине, прикидывая свои дальнейшие действия.

Как верно заметил Отшельник, река в лесу служила превосходным ориентиром, следовало двигаться вниз по её течению и промахнуться мимо поляны Толстого Дерева было невозможно. Холларина порадовало удачное расположение их лагеря, от Дерева их отделял средних размеров переход. Он даже склонялся к мысли, что не станет отправлять разведчиков, скорее всего обустраивающие лагерь люди уже успели разнюхать ближайшие окрестности, а всё остальное Холларин увидел собственными глазами.

Уходя, работорговец распорядился установить для себя лёгкий навес над походной быстро собираемой кроватью. Стояла слишком хорошая погода для шатра, который Холларин приказывал разбивать в ветренные дни. Дромадер грациозно опустился на колени, позволив наезднику слезть с его горбатой спины. Гапоней, опустив свой единственный глаз, ждал, пока Холларин пройдёт мимо него, затем поднял с колен животное и повёл его в сторону, где было организовано стойбище их небольшого стада. Ноздри дразнили запахи готовящейся острой похлёбки.

Наблюдая за опускающимися сумерками, Холларин испытывал спокойствие, буквально покачиваясь на его расслабляющих волнах. Он размышлял о путанных дорожках судьбы, способных сплестись в неподдающиеся разумению узлы, и предвкушал предстоящую встречу с диковинным пришельцем, хранимым грязным плащом и хрупкой тайной.

5.1 Союзники здесь и сейчас

Уже давно рассвело, и солнце успело высоко подняться над верхушками старых деревьев, однако под их обширной тенью продолжало оставаться прохладно. Климат, устоявшийся внутри Ничейного Леса, идеально подходил для перемещения. Пройти им сегодня предстояло немного, по сравнению с горными перевалами расстояние выглядело смехотворным. Можно было двигаться без излишней спешки, тем более заблудиться у них не было ни малейшей возможности.

Отряд Джафа двигался по правому берегу Ции, струящейся в том же направлении, тропа, ведущая вдоль русла, постепенно опускалась и оставалась всё такой же чёткой, несмотря на свою кажущуюся заброшенность. Сам Джаф с накинутой на плечи шкурой двигался впереди, уверенно переступая обутыми в мокасины ногами и иногда поднимая голову для того, чтобы высмотреть мелькающего разведчика Тирия, который вёл за собой Зверей. Лес не представлялся Вожаку враждебной территорией, но всё же привычка к осторожности не поддаётся искоренению. Вслед за Джафом двигались остальные представители его отряда.

В некоторых местах тропа сужалась, и им приходилось двигаться по скользким камням, дорога практически вплотную подходила к высокому берегу Ции и как будто даже нависала естественным балконом над клокочущей и резвой рекой. Иногда тропа уводила их в заросли, но неизменно с левой стороны им сопутствовал звук движения водных масс. Пусть и невидимая, но река продолжала сопровождать их к месту назначения.

Воспоминания о пребывании в Пирлоульских горах были свежи в памяти всех представителей отряда: острые пики, крутые склоны, протяжённые и холодные хребты, где за любым камнем могли таиться недвижные и злобные перевальные воины — всё это без сомнения наложило на них определённый отпечаток. Пройденный в горах километр не шёл ни в какое сравнение с тем же расстоянием, отсчитанным под кронами Ничейного Леса. Эти вещи невозможно было сравнивать. По сравнению с преодолениями каменных рек из застывших валунов дорога до Толстого Дерева представлялась лёгкой прогулкой, не обременённой никакими препятствиями. Потому Джаф и решил преодолеть весь маршрут за один переход, не останавливаясь на привалы и не сбавляя шага. Как истинный Вожак и предводитель он не забывал периодически оборачиваться назад: за свою стаю он нёс ответственность и держал за правило всегда иметь в поле зрения хвост шествующей колонны — и всякий раз в самом конце замечал нескладную, убогую фигурку Порри, для которого стремительный темп передвижения был явно не по силам. Но тем не менее он продолжал переставлять свои худые ножки и старался не отстать от впередиидущего.

И зачем только он позволил Гомото подобрать его? Ради собственной забавы? Теперь эта самая забава тормозит весь отряд. Хотя никто бы не стал лить слёзы, если бы Порри потерял равновесие на камнях и рухнул в агрессивные воды Ции. Гадёныш — вот как его прозвали в отряде.

Погода стояла прекрасная, и всё же Джаф бросил косой взгляд на следующего за ним Гомото. Меченосец был одет как всегда: рубаха, жилет из дублёной кожи, толстый походный плащ, сапоги с заправленными в них штанами и переброшенная через спину небольшая котомка. Дополняли одеяние старого рыцаря привычные перчатки. Левая кисть лежала на широком эфесе длинного меча. Гомото не подавал ни единого признака дискомфорта, его дыхание было ровным, а лицо имело здоровый оттенок. Он бодро шагал за Вожаком, не выказывая ни малейшей усталости. Меченосец являлся самым возрастным участником отряда Джафа, при этом превосходя выносливостью некоторых гораздо более молодых представителей наёмников, что у последних не могло не вызывать целого букета негативных эмоций.

В одном месте склон начинал резко уходить вверх, и Джафу пришлось пользоваться руками для захвата торчащих кореньев и опоры на земляные выступы. Отряд быстро преодолел крутой участок, затор возник только у Порри, которому никак не удавалось зацепиться смятой рукой за скользкие корни. Его подняли на смех, а потом после резкого окрика Джафа кто-то из замыкающих втащил его за собой, не упустив возможности ткнуть Гадёныша лицом во влажную и рыхлую почву. Пока тот соскребал со своего лица слюни вперемежку с грязью, отряд продолжил движение вдоль реки.

Джаф присмотрелся к шагающей на большом удалении фигурке Тирия, наёмник, видимо, ощутив взгляд Вожака, обернулся и подал сигнал, что ничего опасного не заметил. Джаф кивнул и продолжил вести за собой группу.

Тропа снова завела их в лес. Могучие стволы обступили с двух сторон, и тут между деревьями замелькал неуловимый силуэт. Он двигался быстро, при этом ни единым звуком не выдавал себя, лишь стремительная тень скользила по листьям, неуловимая и внезапная. Кусты справа от тропы зашевелились, и из-за сплошного зелёного покрова появилось существо, стоящее на двух конечностях, с козлиной мордой и крепкими рогами, окантованными металлом.

Урод-Урлод беззвучно выступил из чащи напротив Джафа. Не у каждого предводителя имелся выходец из Урлодакара, и Вожак не согласился бы променять козлолюда ни на кого другого, будь то лучник рейгелийской выучки или же легендарная воительница ибиирьской стороны. Впереди группы крался осторожный Тирий, которому приобретённая опытность досталась ценой глаза, но разведкой территорий в более широком смысле этого слова занимался исключительно Урод. Его чувства намного превосходили способности самого Джафа, хотя тот обонял и ощущал окружающее много сложнее, чем любой другой из наёмников. К тому же косматый тёмно-коричневый силуэт сливался с местностью и умел становиться неслышимым. Животные воспринимали его за своего, птицы не обращали на него внимания, да и невнимательные лазутчики противника чаще воспринимали его за обыкновенного козла, за что в скором времени и платились. Всё это делало Урода-Урлода незаменимым членом отряда, не открывающим рта и молчаливым. Идеальная находка.

Иначе Урод просто не умел. Иначе невозможно было выжить в непроходимых чащобах древнего Урлодакара. Джафу доводилось слышать о том, что Ничейный Лес — это малая частичка лесов Урлодакара, по прихоти Ушедших оказавшаяся так далеко на севере. Были ли эти слухи верны или же являлись праздным говором, Джаф не ведал, зато он видел, что Урод-Урлод среди этих деревьев чувствует себя комфортно, особенно после открытых и продуваемых ветрами пространств каменистых перевалов.

Косматый разведчик остановился прямо перед Вожаком, повёл в стороны широкими ушами, несколько раз моргнул глазами с необычайно длинными ресницами и снова скрылся за стеной деревьев.

Звери так и не сумели выяснить, способен ли их необычный соратник на речь или нет, во всяком случае, для обмена информацией с Джафом слова ему не требовались. Возможно, на интуитивном уровне врезавшихся инстинктов одно полуживотное понимало другое.

— Уже близко. — Сообщил он Гомото. — Почти добр-рались. Нас опер-редили.

Меченосец согласно кивнул. До наёмников у него было иное ремесло, требующее умения чтения местности, и сейчас оно приходило ему на пользу. Для него не было секретом, что совсем недавно этой же тропой воспользовались люди, Гомото заметил даже место, где второй отряд, опередивший их на несколько километров, вышел к реке, оставив после себя полосу примятой травы и поломанные ветви. Зоркий глаз помогал ему подмечать приставшие к колючкам нитки и застывшие на листьях плевки. Звери повторяли чей-то маршрут, вернее сказать, его заключительный кусок.

Гомото не доводилось путешествовать по Ничейному Лесу, но основываясь на словах Децуара, сумел нарисовать в голове карту, по которой отслеживал их местоположение. Мимо реки они промахнуться никак не могли, и она была главным ориентиром в их поисках. Ция, протекающая с юго-запада на северо-восток, в северной оконечности леса пересекает его на всю длину и далее уходит в пустынные земли. Он представлял, что в данный момент они движутся в направлении границы Цебетаса и идти им оставалось совсем чуть-чуть.

Впереди тропа ныряла под ещё один арочный свод, образованный старыми кронами, переплетёнными причудливым образом, а с другой стороны этого природного туннеля деревьев уже не было. Щурясь на ярком солнце, Звери вслед за Вожаком выходили на поляну и первым делом замечали Толстое Дерево.

Децуар говорил, что мимо него невозможно промахнуться, но Джаф всё равно поразился размеру этого гиганта. Скорее всего, если бы не прочие стволы, практически полностью закрывающие небо, то это Дерево можно было бы разглядеть с любой точки Ничейного Леса, да даже из соседних владений его без сомнения видно!

Бугристое, старое, замшелое оно было свидетелем многих столетий и прекрасно помнило эпоху до Ухода. Толстые, закаменелые корни прочно удерживали на месте Толстое Дерево и глубоко проникали внутрь земли, добывая для себя питательные элементы. Некоторые уверяли, что одно это дерево поддерживает весь Ничейный лес и что изначально вокруг него и стал формироваться лесной массив.

За невообразимое количество лет его кора приобрела такую толщину, что перестала бояться топоров и металла. За бесчисленные зимы оно сбрасывало столько листьев, что под ними можно было похоронить владение вместе с замками, крепостями и деревнями, а его высота позволяла контролировать все окрестные территории и следить за малейшими передвижениями противника. Не по этой ли причине столь многие поколения грезили захватом Ничейного Леса?

Дерево притягивало внимание, и Джаф на несколько мгновений забыл о предосторожностях, он просто смотрел на величественные изгибы ствола и мощнейшие ветви, способные сокрушить камень крепостных стен. Он прикрыл глаза и втянул свежий воздух носом, чувствовался запах прошедшего времени, но не пыльного увядания, сопровождающий угасание человеческой жизни или встречающийся в подвалах покосившихся полусгнивших домов, а стойкого цветения и роста, запах жизни, существовавшей намного дольше его самого.

Гомото тоже разглядывал Дерево и размышлял над тем, имел ли человек хоть какое-нибудь отношение к этому Дереву или его, в самом деле, посадили Ушедшие на Заре Мира? Естественно, он представлял, что такой гигант был когда-то обычным семенем, над которым изрядно потрудилось время, но сложно было поверить в нечто обыденное, глядя на раскинувшиеся ветви и вспахивающие землю корни. Сколько же человеческих жизней потребовалось бы для того, чтобы это семя проросло?

Огромная, размашистая и вытянутая тень от Дерева накрывала собой западную часть поляны и давала укрытие группе людей, которых Звери заметили только что. Воистину масштабы человека даже не приближались к размерам Дерева, люди смотрелись ничтожными муравьями. Не желая печь своих наёмников на разогревающемся солнце, Джаф выдвинулся в сторону тени, при этом рассматривая уже сидящих.

По большей части лиц разглядеть было нельзя, потому как их скрывали кожаные маски. На виду оставались только шеи и подбородки. Джаф сразу разглядел их предводителя. Выдающийся мужчина сидел ближе всех к стволу Дерева, повернувшись к нему лицом, его стопы были сведены, а колени смотрели в разные стороны. Возле правого лежал внушительного вида топор, узкое лезвие которого уже успела погрызть ржа. Практически неразличимые под маской глаза тщательным образом осматривали Джафа, ведущего своих наёмников.

Они, как два хищника, кружащие перед схваткой, изучали друг друга. Каждый измерял силу своего противника, каждый искал слабые места и точки, где их удары будут особенно болезненны. Они смотрели в глаза, словно пытались определить ту грань, которую готовы преступить ради победы и превосходства.

За несколько шагов от Кожелица Джаф остановился, Звери последовали его примеру. Вожак поднял раскрытые ладони на уровень лица и подвигал ими, а потом прислонил к своей груди, положив их немного выше того места, где его кожу перечёркивали шрамы. Мои руки пусты, а сердце беззащитно — говорил известный наёмникам всех владений жест, — мои помыслы чисты, и я привёл своих людей не для битвы. Здесь и сейчас они союзники, работающие на общее дело. Увидев это, Ветор повторил приветственный жест. Какие бы хищнические взгляды они ни бросали друг на друга, в тени Толстого Дерева они собрались не для сражения. Конкуренция осталась за пределами этой поляны на правом берегу буйной Ции. Тут их объединяло дело.

Джаф кивнул своим людям, и они начали устраиваться в теньке на удалении от Кожаных Лиц, бросая в их стороны любопытные взгляды и в полголоса обсуждая увиденное. Сама идея о том, что лицо целый день закрывает плотная маска из кожи, дурно пахнущая и тугая, вызывала у них недоумение, к тому же изнутри она постоянно потела. Тирий-разведчик никак не мог представить себе, каково это день за днём носить на своём лице лишний кусок кожи. Он имел очень пышную шевелюру, в которой после прогулки по лесу запутались веточки и иголки, и от ощущения волос, прорастающих сквозь маску, ему становилось тошно.

Пока Звери рассаживались на влажной от утренней росы траве, снимали с поясов и заплечных ремней оружие и клали его себе на колени или под руки, Джаф продолжал украдкой разглядывать наёмников в масках. Он не сомневался, что те занимаются ровно тем же самым. Ему не доводилось сталкиваться с Ветором-Кожелицем, но кое-какие слухи всегда витали меж владений и даже перебирались через Пирлоульские горы, к тому же слава, а тем более дурная, имела привычку всюду опережать своего носителя.

— Они — Кожаные Лица. — Сообщил он усевшемуся на свой плащ Гомото. Меченосец кивнул. — С их главным я не встр-речался, но, если слухи не вр-рут, он отчаянный р-рубака.

Джаф стрельнул взглядом в сторону топора возле ног Ветора. Опытный глаз Гомото сразу разглядел добротное и на близких расстояниях опасное оружие. Меченосец видел, как такими лезвиями людей вскрывали от шеи до самого паха, он не раз наблюдал за тем, как иные наёмники или горцы играючи раскручивают топоры, а затем обрушивают их на зазевавшихся противников. Масса этого оружия, да и сила им владеющего делали доспехи совершенно бесполезными. Не всякая хорошая броня выдерживала больше одного удара, чего тогда говорить о ржавом доспехе? Если и этот человек умеет пользоваться топором, то он очень серьёзный соперник.

Гомото предпочёл пока не думать об этом. Он сосредоточился на последних словах Джафа, потому как в его мозгу стали всплывать обрывки старых воспоминаний.

—Это случаем не тот самый боец, который в день собственной казни сумел завладеть топором и изрубить палача? — Меченосец смутно вспоминал где-то когда-то услышанную весть.

— Да. Сын Палача. — Джаф утвердительно кивнул, и в этом жесте Гомото разглядел одобрение. Вожака, видно, забавляла эта история, в его личной шкале ценностей она занимала высокую позицию. — Потому-то он и носит эту маску, как напоминание. Как пр-редостер-режение.

«Сын Палача» — действительно именно так его и прозвали после устроенного им зрелища в Дрой-Тане. Древняя крепость, расположенная к юго-востоку от Ничейного леса на краю материка и берегу моря Волн, была известна не только своими справедливыми судьями, но и военными науками. Если среди лучников не было равным рейнгелийцам, то весь блеск хорошо вымуштрованной пехоты и доставался Дрой-Тану. Несомненно предводитель Кожаных Лиц вобрал в себя лучшее, что могли предоставить ему суровые учителя, наёмничья стезя лишь обострила и расширила его способности, открыла дороги, лишённые благородства, заточила вложенный в его руки инструмент и предоставила ему полную свободу действий. Гомото не нуждался в предостережениях, он и без них видел явную угрозу, исходящую от Кожелица.

5.2

Им не сиделось на месте, Ветор ещё с вечера чувствовал брожение, гуляющее среди его людей, им всем не терпелось как можно скорее отправиться к Дереву, никто ничего не говорил, но это было заметно по возбуждённым глазам и разговорам, затихающим, когда Ветор находился поблизости от говорящих.

Кожаные Лица засиделись, уже больше трёх месяцев они не сталкивались ни с кем крупнее бродящих воришек, но и те оказались совершенно никчёмными воинами, да и ворами плохими, судя по содержимому их котомок и заплечных мешков. Конечно, пересечение Марбада не обошлось без бряцанья оружием, Ветор здраво рассудил и не повёл своих наёмников кратчайшим маршрутом через северную часть Марбадских холмов, где боевые огни не гасли на протяжении очень долгого времени и где с их небольшим отрядом не стали бы церемониться. Вместо этого по совету Синава они прошли марбадские земли практически посередине, Кожаные Лица быстро проскользнули меж Зеркальных Твердынь, пересекли разбитую Дорогу Дружбы и без особых проблем перелезли через то, что осталось от Братских Объятий. Лишь на подходе к Ничейному Лесу завязалась стычка со скрывающимися дезертирами марбадского фронта, но участвовал в ней лишь головной отряд, порешивший солдат ещё до прибытия основной группы.

И вот в воздухе запахло настоящей работой, той самой, от которой они научились получать удовольствие. Пусть особых причин и не было, но Кожаные Лица ликовали уже в тот день, когда Ксанд и Синав вернулись от Децуара, и молодой наёмник продемонстрировал им золотую монету. Никто не сомневался, что Сын Палача примет предложение и поведёт их в настоящую битву. По поводу битвы сомнений тоже не оставалось, иначе зачем собирать в одном месте стольких наёмников?

И сегодня с утра Ветор, потрясая в руке увесистым Убивцем, объявил выход к Толстому Дереву. Ночи последнее время были тёплыми, дождей не наблюдалось, поэтому весь лагерь Кожаных Лиц состоял всего из нескольких навесов, практически все в такую погоду предпочитали спать на свежем воздухе под сенью раскидистых деревьев Ничейного леса.

Завтракали уже на ходу остатками вчерашнего ужина. Холодное мясо и грибы, передаваемые из рук в руки, напитали их силами, хотя в предвкушении встречи с Капющоном они согласны были идти голодными.

Ещё с ночи, за время которой он так и не прилёг, Ветор смазал усы фиалковым ароматом. Как всегда, он доверил выбор случаю и не прогадал, именно лёгкий цветочный запах ему хотелось ощущать в этот день, когда наконец станет ясно, за что они смогут получить кучу золота наивысшей пробы.

Благоухающие и подвязанные к ушам усы колыхались в такт с его размеренной поступью. Учитывая размеры Убивца, его невозможно было носить на поясе, поэтому у Ветора имелась специально сделанная система ремешков с широким карманом, крепящимся у него за спиной, но в этот день ему не хотелось долгое время возиться с завязками, и свой топор он нёс на плече, заставляя идущего за ним Бурнава выдерживать приличную дистанцию. Перспектива споткнуться и налететь лицом на лезвие Убивца совершенно не привлекала толстого наёмника в ржавой кольчуге.

Орвис возглавлял небольшой отряд, движущийся в авангарде. Несмотря на частичную потерю слуха и многочисленные шутки на этот счёт, глаза продолжали верно служить ему, помогая выискивать в густых зарослях тропинку и отмечать маршрут только ему известными ориентирами. Орвис был склонен к застенчивости, но иногда хлебнув лишнюю порцию пьянящего зелья, начинал заводить путанные рассказы о том, как он обучался в Иоретизане и жёсткие наставники палками вбивали в него знания. Ему требовалось выучить географические карты, и малейшая неточность тут же заканчивалась очередным побоем, в результате одного из них он и повредился слухом. Неудивительно, что тогда ещё молодой Орвис решил убежать, унося в своей голове ценнейшие карты множества владений.

Если после этого он выпивал ещё один кубок, то продолжал уверять слушателей, что хоть прямо сейчас готов провести их по Ибиирьским Голубым Пескам к заветному городу Нереонису. Обычно это порождало волну смеха, потому как большинство слушателей считали Ибиирь лишь выдумкой.

Вот и сейчас Кожаные Лица продвигались к цели по карте, находящейся в голове Орвиса. Вместе с проводником в авангарде двигался и Ксанд, который после вылазки к Децуару получил мнимое повышение. Никто не назначал его командиром группы, он не распоряжался людьми, но тем не менее атмосфера вокруг него поменялась, наёмники стали смотреть на него по-другому, теперь в их взглядах появилась толика уважения, за которой умелые лицедеи умудрялись прятать зависть. Кем был Ксанд до посещения Отшельника — одним из них, равным, простым бойцом, оставалось только гадать, почему из всех них Ветор назвал именно молодого и не столь искушённого Ксанда, был ли этот выбор случаен или за ним таилось что-то большее?

Сам Ветор как будто и не замечал смены настроений наёмников, но Синав нередко ловил долгий и внимательный взгляд, которым Кожелиц рассматривал своих убийц, и от него не утаивалось, что иногда глаза Ветора останавливались на молодом Ксанде чуточку дольше, чем на других. Старик всё больше склонялся к мысли, что Сын Палача видит в Ксанде себя самого — своё собственное отражение — слишком похожи были их истории. Но даже Синав, воевавший до Ухода и воющий впредь, не осмеливался задавать Ветору вопросы. Некоторые вещи в этой жизни нужно воспринимать, как должное.

Синав следовал в конце колонны, его сил хватило бы ещё на несколько войн, но именно поэтому он старался их очень экономно растрачивать. Он всякий раз противился тому, что Ветор приставлял к нему наёмников, но изо дня в день он плёлся в самом конце колонны, сопровождаемый парой человек. Иногда во время длительных переходов, когда давала о себе знать раненая нога, Старик развлекал себя тем, что обдумывал убийства собственных нянек и хихикал по этому поводу. «Няньки» имели выпирающие мускулы, лучились здоровьем и силой, но что стоила их молодость перед его седым опытом? Подчинённые Ветора могли что угодно думать о своих способностях, однако большую часть из них именно Синав натаскивал на железо. Видимая немощь тоже служила неплохим оружием, ведь она расслабляла противника, вызывая у него желание одним махом переломить смешного и дряхлого старика, который только этого и дожидался. Сколько самоуверенных глупцов прошли через его руки с той поры, когда он разменял шестой десяток? Подсчёты никогда не интересовали его, тем не менее. число продолжало расти.

Сегодня ему в сопровождающие достались Магир и Чорах, первый из которых имел дурную привычку бормотать себе что-то под нос и на прямой вопрос о предмете его бормотания лишь пожимал плечами и старался отойти в другое место, чтобы продолжить шептать только ему известные слова; второй — носил на поясе кнут, сделанный из той же самой кожи, что и маска. От Магира на ночных стоянках старались ложиться как можно дальше, потому что даже во сне его губы продолжали движение, и с них так же слетали непонятные слова. Чорах гасит свечку кончиком кнута и очень гордится своей коллекцией ножей, каждому из которых он давал имя.

Магир чуть ли не единственный из всех Кожаных Лиц носил на спине маленький круглый щит, которым пользовался с большим мастерством, но, несмотря на это, Синав не сумел пересилить своё отвращение к вечному и беспорядочному бормотанию. Его начинало трясти от близкого присутствия Магира, и даже сейчас, бредя по просыпающемуся лесу и дыша полной грудью, он не мог не слышать тихих звуков за своей спиной. Магир был вёсен на сорок моложе Синава, но уже умудрился приобрести привычку, обычно достающуюся старцам на самом склоне их пути. Себя, кстати сказать, Синав к ним не причислял.

А Чорах в понимании Старика и вовсе не являлся воином. Синав, несомненно, умел стрелять из лука, но всегда предпочитал меч или булаву, на худой конец копьё, как предпочитал открытый бой трусливой перестрелке. Характер должен закаляться в битве под перезвон стали возле твоих ушей, руки должны становиться крепче под искрами, высекаемыми острыми клинками, сердце должно холодеть, присутствуя при последней агонии врага. А всё это можно пережить только в ближнем бою, чего ни кнут, ни метательные ножи обеспечить не могли. На расстоянии очень трудно испачкать руки кровью, а ведь это один из основных уроков, который наёмник должен усвоить очень хорошо.

К тому же он питал сильную неприязнь и имел на неё полное право к арбалетчикам и лучникам, ко всем, кто дистанцировался от схватки, вместо щита используя расстояние. К этой же категории он относил и метателей ножей.

В общем, если бы он захотел убить своих «нянек», то в первую очередь начал бы с Чораха, к тому же тот весьма удачно стоял к нему спиной, а уж после устранения дальней угрозы перешёл бы на Магира с его щитом, это смотрелось бы уже интереснее. Синав улыбался своим мыслям и продолжал двигаться в конце колонны, стараясь не замечать бормотания позади себя.

Орвис знал, что над ним частенько подшучивают, что среди отряда блуждают самые разные разговоры насчёт его способности ориентироваться, но также он знал, что его ценили. Пусть он и был чудаковатым, немного глухим и абсолютно безоружным, но неизменно занимал место во главе шествующей колонны во время всех перемещений Кожаных Лиц. Конечно, с тех пор, как ему в голову буквально вдалбливали знания, прошло достаточно много времени: мосты через реки успело смыть бурными течениями, границы владений ни единожды сдвинулись и ещё продолжали свой дрейф в ходе участившихся мелких войн, поэтому не всегда его сведения могли оказаться точными. В такие моменты некоторые начинали ворчать и сыпать в его сторону грубые ругательства, но Орвис относился к ним в высшей степени снисходительно.

По большому счёту Кожаные Лица были и в состоянии самостоятельно добраться до поляны близ Толстого Дерева. Всего-то и нужно было выйти на реку и далее просто спускаться вдоль неё, но он бы с большой неохотой уступил место во главе колонны кому бы то ни было. Ему нравилась та жизнь, которую он обрёл под предводительством Ветора. Пусть поначалу она и казалась ему противоестественной, но время приучило его к свободным порядкам, царящим внутри наёмничьей семьи, оно же в немалой доле способствовало его влечению к пьянящим зельям, доступа к которым он ранее не имел. Кто бы мог подумать, что сын уважаемых родителей, которому пророчили место в Иоретизанском Универсуме и с малых ногтей обучали премудростям дипломатических наук и тонкости человеческих игр, в конце концов присоединится к наёмникам? Интересно, после какой сотни ударов тяжёлой и сучковатой палкой он всё же решил сбежать?

Орвис прекрасно помнил день побега, день, когда он оставил мучительное обучение за спиной, когда вышел под звёздное небо и впервые в жизни увидел в нём не созвездия, вычерченные в атласах и небесных картах, а самые обычные звёзды, в беспорядке разбросанные по тёмному фону. Увидел то, что замечают обычные люди, не представляющие тяжесть палки и боль жёстких пальцев суровых наставников.

А вот о чём он тогда думал, Орвис совершенно не помнил. Какие мысли бродили в его голове? На что он вообще мог надеяться в этом изменчивом и неспокойном мире, лишившимся покровительства и оставшимся в увядающем упадке? Несильный здоровьем, незнакомый с жизнью за стенами Иоретизана, с обозначившейся глухотой, Орвис всё же предпочёл свободу.

Его искали, и не нашли. Сначала он прятался в небольшой рощице близ стен Иоретизана, однажды ему пришлось полностью забраться в дупло старого дерева, чтобы спрятаться. Иногда он даже улыбался, вспоминая длинные, пыльные дни, проведённые за скамьёй под пытливыми взглядами наставников в окружении старых книг, потому как его голова была набита всевозможными знаниями, позволяющими ему отличать съедобные коренья от ядовитых, вовремя обнаруживать и избегать змеиные логовища, находить воду и всегда чётко представлять своё положение в пространстве.

Раньше карты были для него всего лишь рисунками — нагромождением линий и цветов, не представляющими никакого реального воплощения. Теперь же все дороги этой жизни были перед ним открыты, нужно было только определиться со стороной, в которую можно начинать движение. Тогда он и ступил на путь, который привёл его к Ветору и Кожаным Лицам. Путь, который превратил его в незаменимого человека.

Узкая тропинка наконец-то переросла в большое открытое пространство, как будто специально расчищенное для Толстого Дерева. Ксанду, Чораху и прочим молодым наёмникам ранее приходилось о нём только слышать, Синав неоднократно наблюдал его высокую, намного выступающую верхушку из разных точек соседних владений, в которых он бывал и до встречи с Ветором, Орвис же читал о нём в книгах, хотя ничего определённого в них написано не было. Вне зависимости от мнения людей, сиюминутных желаний скоропостижных королей и воли Ушедших Дерево продолжало стоять на месте, отбрасывая могучую тень и попирая синие небеса.

В тень и повёл отряд Кожелиц. Убивец, лежащий на его плече, перерубивший в своей кровавой жизни немало шей, костей и деревянных щитов, казался совершенно бесполезным в масштабах Толстого Дерева. Глядя на загрубевшую и шишковатую кору, Ветор подумал, что скорее лезвие топора разлетится на мелкие осколки, чем хоть одна трещина пойдёт по стволу величественного дерева.

А ещё ему захотелось подойти поближе к растущему гиганту и прикоснуться к нему. Желание было столь сильным, что он сделал шаг в направлении Дерева, но только большим усилием воли сумел остановить себя. Несомненно, перед ним был реликт, настоящий свидетель эпох и символ поражающего воображение долголетия, но Ветор был не из тех, кто предпочитает поклоняться чему бы то ни было, он привык смотреть на вещи в их истинном свете, а истина заключалась в том, что перед ним было самое обыкновенное дерево, пусть и необычайного размера, и он не мог позволить себе в присутствии своих же людей к нему благоговейно прикасаться. Кожелиц родился уже после Ухода, поэтому ему была чужда мысль о том, что над людьми могут быть и более высокие силы. Он слышал истории о тех временах, когда Ушедшие ещё таковыми не являлись, но воспринимать их всерьёз не мог.

Однако Дерево влекло к себе, словно в его коре были зашифрованы все тайны, искушавшие человеческие умы.

Вокруг него десятки лиц в кожаных масках смотрели на толстый ствол, у некоторых были открыты рты. Жестокие наёмники и безжалостные убийцы обомлели, и даже Старик Синав невольно задирал голову всё выше, словно взглядом пытался достичь вершины этого дерева, что же тогда говорить о более молодых представителях отряда? На несколько мгновений Ветору показалось, что отчаянные бойцы, которых он водил в кровавые засады, которые огнём и металлом издевались над ранеными пленниками, разом превратились в детей. Вид Толстого Дерева перехватил дыхание каждого. Лица в масках смотрели вверх, постепенно открывая голые подбородки и шеи, беззащитные и уязвимые.

— Мы прибыли. — Как можно громче выкрикнул Ветор и для пущей весомости махнул Убивцем. Наваждение сползало с лиц его подчинённых, они принимались усиленно моргать, сбрасывая последние остатки чарующей магии древнего гиганта. — Располагаемся в тени и не расходимся. Троих отрядить на прочёсывание места.

Мысль о беззащитных шеях навязчиво засела у него в голове. Если кому-то хотелось пришпилить их стрелами, то лучшей возможности представить было трудно.

Синав повелительно дёрнул искалеченной рукой, трое людей в масках быстро разбежались в разные стороны, остальные стали рассаживаться на траве. Да, они достигли Толстого Дерева, но ещё не успели утолить голод любопытства. Загадка их прибытия ещё сильнее, чем прежде, начала занимать их головы.

Пусть властный окрик Ветора и вывел наёмников из ступора, вызванного величественной картиной раскидистых ветвей и могучей коры, но некоторые из них всё равно продолжали посматривать в сторону Дерева. Его было невозможно игнорировать, так или иначе взгляд возвращался к нему. Неосознанное притяжение заставляло голову всё время поворачиваться к древесному исполину.

Наёмники не повышали голоса, и, как только очутились на поляне, стали говорить практически шёпотом. Крик Ветора оказался громким звуком, после него никто не решался шуметь. Что же это было, неужели наёмники испугались? Ветор Сын Палача внимательно осматривал свой отряд, нет, на их лицах не было и тени страха. Многие беззаботно лежали на спинах или ковырялись в зубах травинками. Почему же они тогда так резко замолчали?

Ветор прекрасно представлял, насколько бесшумными могут становиться люди, он сам в совершенстве научился замирать и практически не дышать. От этого умения зависели их жизни, но одно дело ночная засада и стремительный удар из темноты, и другое — солнечная поляна, где не было опасности. Кожаные Лица умели веселиться, они пели до хрипоты и смеялись, как повелители мира, когда очередная стычка заканчивалась их безоговорочной победой, но на поляне они стали молчаливыми, как мыши.

Ветор вновь посмотрел на Дерево. Он не мог подобрать правильных слов, но чувствовал, что именно древнее растение заставляет его людей хранить тишину. Практически все из отряда Кожаных Лиц, как и он сам, родились уже после Ухода и никогда в жизни не испытывали влияния чего-то постороннего, однако здесь, в этой тени, их загрубелые души внезапно смягчились, столкнувшись с атмосферой умиротворения, исходящей от коры Дерева. И это очень не нравилось Ветору, он подумал про свой собственный трепет, который ему с трудом удалось подавить, и о тех нескольких мгновениях, когда они, как истуканы, стояли на открытом пространстве и пялились вверх.

Лёгкое шуршание травы отвлекло его от раздумий, не по возрасту грациозный Синав появился рядом с ним и опустился на влажную траву. Глаза, видевшие мир до Ухода, глядели сквозь прорези маски, по краям которой торчали бело-жёлтые космы давно немытых волос. Синав устроился рядом с Кожелицем и вытянул перед собой левую ногу, в которой находился намертво засевший наконечник.

— Сегодня фиалка? — С возрастом обоняние Синава притупилось лишь на самую малость. — Почему-то я был в этом уверен, хотя ты уже давно не выбирал это масло. Видимо, твои люди заразили тебя своим нетерпением, а сам ты истосковался по настоящим приключениям.

Его немигающие глаза ехидно блестели. Кожелиц знал, что Старик частенько развлекает себя воображаемыми убийствами приставленных к нему «нянек», и вряд ли сегодняшний переход был исключением.

— Сколько раз можно повторять. Иногда мне кажется, что ты специально хочешь вывести меня. — Ветор не испытывал ни грамма злости, это уже прочно вошло в их общение со Стариком. Можно сказать, стало традицией. — Я не выбираю масло, я предоставляю это случаю…

— Да-да… Случаю. Наверное, это Ушедшие водят твоей рукой над флакончиками. — Синав кивнул в сторону кошеля, размещённого на поясе Ветора. — И Они своими пальцами зачёрпывают масло и втирают его в твои болтающиеся усы, пока ты спишь. А, может, это сама Изменчивая Госпожа снисходит до этого деяния…

С Синавом невозможно было спорить, уже давно Ветор отчаялся объяснить ему, что никогда специально не выбирает запах. Но такие словесные стычки продолжали повторяться с большой частотой. Действительно, для Кожелица они были ощутимой и неотъемлемой составляющей жизни, как маска, надеваемая на голову, или как топор, приятно оттягивающий руку.

— Он ведь не просто так решил собрать всех нас именно здесь. — Сын Палача говорил тихо, но не из-за присутствия Толстого Дерева, свои мысли он хотел доверить только Старику. — Это место невозможно пропустить, но видимость удобного ориентира хорошая уловка, чтобы назначить поляну местом встречи. Я думаю, за ней скрывается что-то ещё.

Вид сидящего на траве тощего и иссушенного старика не производил впечатление угрозы, Синав нежился в солнечных лучах, которым удавалось пробиться сквозь толщу кроны, но эта расслабленность была столь же иллюзорной, как и тонкий слой веток и листьев, прикрывающий волчью яму.

— Нас всех могли спокойно перестрелять, когда мы только увидели это Дерево. Как самые настоящие ослы, мы появились тут и подставили свои спины под удары. — Он говорил об этом с такой непринуждённостью, словно они обсуждали, как правильно жарить грибы, обильно попадающиеся в тенистых уголках Ничейного Леса. — Мы повели себя, как скот во время убоя, как комары, летящие прямо на свет костра. Если он хотел продемонстрировать силу, то у него это получилось. Много людей до этого успевали застать тебя врасплох?

Укол Старика достиг своей цели. Вестозар — бывший владелец Убивца — как-то застал своего сына врасплох, и обернулось это не лучшим образом. С тех пор все, кто неожиданно посягал на жизнь Сына Палача, заканчивали свою собственную с раздробленным черепом или вообще без головы. Хотя вряд ли они могли разглядеть разницу.

Ветор внимательно огляделся, поляну плотным кольцом окружали обычные деревья, при этом росли они достаточно кучно и прекрасно были приспособлены для пряток. Возможно, где-то там сейчас сидели лучники, которые целились в них, возможно только чья-то неизвестная прихоть, собравшая их в этом месте, сохранила им жизни невысказанным приказом. Старик был прав, они здесь, как на ладони. Пригласивший их наверняка упивается властью: иметь возможность убить и при этом не убить — вот оно истинное могущество. Мысль с одной стороны обнадёживающая, с другой — унизительная, Ветор привык выяснить отношения в драках и поединках, а не болтаться на ниточке, за которую дёргает кто-то другой.

Он ещё раз недружелюбно обошёл глазами плотно сдвинутые стволы, однообразие которых нарушалось лишь с восточной стороны поляны, где на некотором удалении виднелась бледная ткань растянутого шатра, несомненно, обозначающая лагерь того, кто нуждался в их услугах. Навряд ли их пригласили сюда, чтобы нашпиговать стрелами, обычно наёмников покупают как раз для того, чтобы они кого-нибудь нашпиговали стрелами или истерзали в кусочки. Вот только подобные мысли служат плохим щитом от настоящих наконечников, направленных тебе между лопаток.

— С юга к нам приближается ещё один отряд. Бурнав, проверяющий тропу, заметил там человека, да и ветер донёс звуки движения группы. Народ понемногу начинает стягиваться сюда, на востоке присутствует небольшая стоянка, но тревожить её жителей я пока не считаю нужным. Уверен, в скором времени они сами выйдут к нам.

Ветор кивнул словам Старика. Убивец привычно лежал возле его правого колена на удобном расстоянии.

С той стороны поляны, откуда они сами вышли, появился человек. Его длинные, спутанные волосы сбегали по плечам и косматой гривой ниспадали за спину. По его крадущейся походке сразу угадывался разведчик — направляющий, за которым на небольшом удалении двигалась вся остальная группа. При этом никто из них не обратил внимания на тёмно-коричневую тень, пристроившуюся в густом кустарнике чуть раньше и наблюдающую за поляной внимательными оранжевыми глазами.

Как Ветор и ожидал, выйдя на поляну, человек сразу остановился и стал запрокидывать голову, Сын Палача прекрасно видел открытое горло, которое подкупало своей беззащитностью. Хорошо, что они пришли раньше, а не то другие наёмники сумели бы заметить, как Кожаные Лица разглядывают Дерево и не смотрят по сторонам. Появившийся человек начал мелкими шажками выходить из-под укрытия естественной арки, образованной переплетёнными ветвями деревьев, до сих пор он так и не обратил внимания на сидящих в тени. А вот Кожаные Лица заметили новенького и очень пристально за ним наблюдали.

Вскоре из узкого прохода появились и остальные члены отряда. Сразу за разведчиком вышел низкорослый мужчина с впечатляющим набором мускулов, которые нисколько не скрывала накинутая на его плечи шкура. Ветор сразу учуял в нём главаря, вот только, к собственному удивлению, не разглядел при нём оружия. Мужчина кроме шкуры был облачён только в широкие, короткие штаны и лёгкие кожаные мокасины. Ни поножей, ни колчана, ни оружейной обвязки на нём не было.

А сопровождал его высокий и коротко стриженный рыцарь, в звании последнего Ветор ничуть не сомневался, пусть даже на нём не было никаких опознавательных знаков. Весь его вид, выправка, осанка говорили о его гвардейском прошлом. К тому же на левом бедре у него висели ножны с длинным и прямым мечом. Но что бывший королевский охотник мог делать среди дикарей, промышляющих убийством? Ветору доводилось сталкиваться с гвардейцами, да и в Дрой-Тане он всё детство заглядывался на их плащи и доспехи. Когда-то он сам думал стать им подобным, но судьба распорядилась иначе и определила ему совершенно противоположную роль, между ним и королевскими охотниками появилась враждебная черта. И он никогда не слышал о том, чтобы хоть кто-то из них переходил на сторону наёмников.

Рыцарь с длинным мечом сильно выделялся на фоне всего остального отряда. Он был единственным, чьи одежды ещё хранили слабый отпечаток цивилизованности, все остальные были одеты в шкуры или меха с очень длинным волосом, какой встречался у горных быков. На ногах рыцаря были крепко сбитые сапоги, а на плечах висел тяжёлый плащ. Кожелицу показалось, что под ним дублет из варёной кожи, но полной уверенности у него не было, на всех других он не заметил ни малейшего наёмка на доспех, если не принимать во внимание прилаженных к курткам костяных пластин.

Одетый в шкуру предводитель оторвался от созерцания Дерева и повернулся в сторону сидящих Кожаных Лиц. Тень, отбрасываемая ветвями, была достаточно большой, и он двинулся в её направлении.

— Мои глаза изменяют мне, или среди этого зверинца завёлся один гвардеец? — Синав говорил, практически не открывая рта, в его позе ничего не изменилось. Могло показаться, что он успел заснуть.

Человек в шкуре выбросил перед собой пустые руки, а затем прислонил их к широкой груди, Ветор так и не сумел обнаружить у него какое-либо оружие. Сын Палача повторил жест, правым коленом ощущая близость топора. Наёмники, разодетые в шкуры и кости, стали устраиваться на некотором расстоянии от Кожаных Лиц, в обоих отрядах стало оживлённее. Люди переглядывались и тихо обсуждали чужаков.

— Ты их знаешь? — Ветор пришёл из восточных земель, поэтому лицо человека в шкуре не было ему знакомым, однако тот мог быть знаком его ушам.

Синав не замедлил с ответом, его долгая жизнь прошла в скитаниях по владениям. Его ноги топтали тысячи дорог, а в уши входило множество слухов. Для того, чтобы располагать знаниями, вовсе не обязательно было корпеть над книгами, как это делал молодой Орвис.

— Их предводителя называют по-всякому: Медвежий брат, Мясоед, Сырожуй, Вожак, но из материнской утробы он вышел с именем Джаффиар. — Он предвидел вопрос Ветора и сразу продолжил. — Да, из материнской утробы, хотя действительно комплекцией он более всего напоминает медведя. Народ придумывает слишком буквальные имена, которые пристают к людям и сопровождают их на протяжении жизни. Кличка Медвежий брат появилась не на пустом месте, потому что некоторое время он жил в берлоге. А ещё я слышал, что он ест только сырое мясо и долгими зимами спаривается с медведицами…

Ветор обернулся, чтобы посмотреть на лицо Старика.

— Я говорю только то, что говорили мне люди, хотя, наверное, не стоит заявлять ему об этом в глаза, потому как я слышал, что на охоте он руками отрывает головы взрослым оленям. Какие только рассказы не приходят к нам с той стороны Пирлоульских гор и какими подробностями они обрастают по дороге…

Кожелиц попытался вообразить, сколько сил требуется на подобное действие. Убивец бы с лёгкостью расправился бы с шеей самого свирепого оленя, но, чтобы сделать такое руками… Возможно, это была одна из легенд, присущих наёмничьему народу. А возможно, этим объяснялось отсутствие оружия.

— Я слышал о предводителе, питающимся только сырым мясом, теперь я вживую вижу, что не все слухи пусты и бесплотны. Тогда перед нами отряд Зверей, и все они потребляют в пищу сырое мясо и почитают своего Вожака. Вот только я никак не возьму в толк, как среди них затесался гвардеец?

На этот раз Синав долго молчал, сквозь прорези своей маски он изучал высокую фигуру рыцаря, от его внимания не ускользнули длинный меч и перчатки, совершенно не уместные при такой погоде. Воин с мечом по всем параметрам выделялся из дикой, грязной и оборванной толпы прочих Зверей, чьи зубы были наточены и испачканы сырой кровью. По определению он не мог стоять рядом с ними. Его голова давно должна была украсить какой-нибудь приграничный пост, его телу полагалось быть истыканным ржавыми пиками и кинжалами, и ему надлежало валяться в глубокой яме, его меч в красивых ножнах должен был присвоить себе Джаф-Вожак или любой другой из его прихвостней, но вместо этого гвардеец спокойно находился в окружении тех, кого призван был истреблять, занимая место подле самого Медвежьего брата.

До чего же причудливы тропы судеб, что нанесены на карту жизни.

5.3

Все сомнения Холларин оставил в Песках, они не донимали его на протяжении путешествия, и по Ничейному Лесу он передвигался с уверенностью человека, принявшего решение и находящего его правильным. Несмотря на то, что первоначальные планы пришлось на ходу перетасовывать, работорговец не испытывал по этому поводу ни малейших сожалений, он не терял ничего, что могло бы сказаться на его благополучии, но имел возможность утолить возникшее любопытство, а при удачном стечении обстоятельств, быть может, ему удалось бы присмотреть для своей свиты пару-тройку первоклассных бойцов, которым нравился звук перекатывающегося жемчуга. И он не забывал о собираемой им коллекции, кто знал, какие диковинки могли встретиться ему в Ничейном Лесу?

Пусть он и не был силён в картах, Отшельник снабдил его вполне исчерпывающими объяснениями, и поэтому Холларин не нуждался в советах Илодиса, работорговец был в состоянии отыскать поляну Толстого Дерева. Тем более, что большая часть маршрута была ему известна. Им следовало переправиться через бревенчатый мост, которым они уже успели воспользоваться дважды, затем повернуть в левую сторону и покорно следовать всем изгибам реки.

Холларин не удержался от ребяческого желания показаться на поляне верхом на дромадере, интересно, имели ли прочие наёмники представление о подобном животном, или для них обыкновенный дромадер будет выглядеть атаппаранской диковинкой? Правда, один раз ему пришлось покинуть уютно оборудованное сидение, тропа подходила слишком близко к воде, а деревья росли слишком тесно, чтобы попытаться продраться через них — оставалось обогнуть узкий участок по торчащим из воды камням. Естественно, у Холларина не было желания преодолевать препятствие верхом. Пока рабы под командованием Гапонея перегоняли упрямых животных, остальные участники свиты Холларина притащили из леса прочные брёвна и с их помощью соорудили некое подобие моста. Возраст Холларина не давал ему возможности прыгать, поэтому широкие места между камнями он преодолевал по поддерживаемым брёвнам. За ним следовал Роник, готовый в любой момент подхватить своего господина.

Самым страшным последствием переправы стали промоченные сапоги, Холларин взобрался на своего дромадера, и вся его свита продолжила движение. По левую руку от работорговца на расстоянии удара цумы следовал песчаный плясун. Безволосая бугристая голова постоянно маячила в зоне видимости Холларина. Когда-то давно ему довелось слышать разговор двух псарей, из которого он узнал, что собак всегда приучают держаться с левой стороны от их хозяина. Собака всегда должна знать своё место. Быть может, тех несчастливцев, коих отбирали для песчаных боёв, тоже усердно дрессировали до того момента, пока они не превращались в груду переломанных костей. Холларин никогда не интересовался у Роника подробностями его обучения, но был глубоко убеждён в выработанной у него привязанности к конкретному человеку. Работорговец очень хорошо разбирался в подобных делах.

Ему были неизвестны эмоции безволосого великана, но сам Холларин проникся к нему определённой симпатией, он не переставал наблюдать за поведением и жизненным строем человека, специально выращенного для того, чтобы причинять боль другим. Ему не терпелось пронаблюдать своё последнее приобретение в какой-нибудь схватке, уж очень сильное впечатление произвёл на него плясун во время памятного поединка в Песках.

Боец никогда не расставался со своей цумой, ел он одной рукой и во время сна не выпускал из ладони длинной рукояти. Он словно вовсе не уставал каждый день таскаться с такой тяжестью, воспринимая её как часть своего тренированного тела. Жестокое воспитание и состязания на арене отточили его рефлексы до невероятной точности. К тому же ему нравилось это. Холларин отчётливо видел улыбку на лице бойца, когда тот разделывался с тремя обречёнными лоокийцами.

Холларина очаровывала манера, в которой сражался Роник. Великан пританцовывал, быстро-быстро переступая ногами, иначе он давно бы их лишился и отправился бы на свалку, а в это время руки заводили совершенно иной танец. Длинная рукоять, увенчанная смертоносной головкой, описывала в воздухе фигуры, а потом внезапно врезалась в чьё-нибудь тело.

После такого удара человек уже не мог считаться живцом, труп ещё не успевал упасть, как цума обрушивалась на ступню другого противника, лишая его владельца возможности пользоваться двумя ногами, а потом резко выбрасывалась вперёд и проламывала грудину третьему. Хруст костей был тем самым мотивом, под который вытанцовывал Роник.

Впечатления от короткого поединка на арене Песков начинали терять яркость, но Холларин не сомневался, что в ближайшее время у его нового подручного появится возможность продемонстрировать свои исключительные навыки.

Сразу за ним на ещё одном дромадере следовал Илодис, которого выдавало металлическое дребезжание. Так звучали металлические кольца, которые Читающий Звёзды надевал прямо на свой колпак. Со стороны они напоминали причудливое украшение, но истинное их предназначение было куда менее привлекательным. Назывались они чакрами и использовались для нанесения сильных повреждений. Умеющий с ними обращаться человек раскручивал металлическое кольцо на пальце — оно имело заточенную внешнюю кромку — и запускал перед собой. Последствия одного такого броска впечатляли. Иногда для большей результативности Илодис покрывал лезвие ядом.

В скором времени им предстояло выйти на поляну, лес немного редел, впереди стволы расступались шире, и в вышине можно было разобрать очертания выделяющегося ствола, нацеленного в солнечное небо. Там уже кто-то находился, сквозь листву ему были видны маленькие фигурки, сидящие на земле в тени, отбрасываемой Деревом. Один раз за движением листвы он разглядел человека, но тот слишком быстро скрылся.

Разведчики — ещё один признак того, что он идёт на встречу с людьми опытными. Появление чужого наёмника не прошло незаметным для остальных представителей его свиты, быстрый на руку Гвизак успел наложить на тетиву одну из стрел, лязгнуло несколько извлекаемых кинжалов. Роник выставил перед собой цуму, в мире, где смерть приходит не по расписанию, очень быстро привыкаешь к осторожности. Безволосый гигант продолжал оглядываться по сторонам, хотя и имел представление о том, что направляются они на переговоры. Но в такой листве очень просто спрятать лучников, а от их быстрых стрел его не спасут песчаные танцы.

С того места, где узкая тропа переходила в открытую поляну, очень хорошо просматривались фигуры сидящих. Ближе всех к тропе располагались шкурные люди, как окрестил их в своей голове Холларин, за ними виднелись расположенные в профиль наёмники со стиснутыми масками лицами. Как только из леса послышались шаги приближающейся группы все, как по команде, обернулись.

Холларин, не переносящий однообразия, передёрнулся, вид практически одинаковых кожаных масок вызывал у него чувство отвращения, ему захотелось сплюнуть. На Атаппаранских берегах только рабы выглядят подобным образом. Попавшие в рабство лишаются своих лиц, их прошлые личности не имеют никакого значения. Маски с равной вероятностью могут скрывать под собой как отпрыска благородных кровей, так и последнего пьянчугу. Люди превращаются в товар, и только купивший их торговец волен снять с рабов маски или приказать пришить грязную ткань к лицам.

По этой причине Холларин не мог вообразить, чтобы его лицо обтянула потная и тугая маска. Для него было большой неожиданностью, что наёмники, эти дети свободного грабежа и люди пустых дорог позволили заклеймить свои лица рабскими знаками отличия. Впрочем, в данный момент он находился далеко от Атаппарана, и в здешних владениях главенствовали другие обычаи. Нужно будет поподробнее расспросить Илодиса о местных нравах.

Некоторое успокоение работорговец нашёл в созерцании своих разноцветных платков.

В соответствии с невысказанным правилом Холларин остановил свиту и повторил жест, которым до этого уже успели обменяться другие предводители, вычислить которых не составило труда. «Мой меч не направлен в ваше сердце, моя цель — переговоры» — говорили его движения. Верзила в кожаной маске первым ответил на приветствие, следом за ним руки поднял укрытый шкурой человек.

Как и предполагал атаппаранец, их появление верхом на дромадерах вызвало определённый ажиотаж. Он ощутил себя одной из диковинок, и это чувство вовсе не пришлось ему по нраву. Щелчком он подозвал к себе Гапонея, и тот побудил горбатое животное занять сидячее положение.

Дерево завладело его вниманием, он испытал то же самое влечение, что и наёмники, пришедшие на поляну раньше него. В привычном очертании Холларину виделось природное чудо, являвшее собой доказательство тому, что Ушедшие оставили покинутому человечеству некие следы своего присутствия — напоминания об эпохе, когда на облаках отражались их лики, а дожди были солоны от их слёз. Такая древесина уместно смотрелась бы в его дворце, подчёркивая его статус и титул собирателя редкостей, но даже его душа дельца и чёрного распределителя чужих судеб восставала против этого. Дерево хранила аура неприкосновенности, человек был не вправе посягать на его привлекательную ценность.

Помимо двух весьма серьёзно снаряжённых отрядов Холларин заметил жмущихся к дальнему краю поляны одиноких наёмников. Их называли голыми, потому что некому было прикрыть им спины. Они не ходили отрядами, держались поодиночке и промышляли заказами, где вполне можно было обойтись услугами одного человека.

Голые не приближались к наёмникам шкурного человека или к сидящим маскам, они изначально понимали второстепенность своей роли, потому и держались немного в стороне. В общей сложности близ Толстого Дерева находилось около сотни головорезов, учитывая только что прибывший отряд во главе с Холларином. Сотня — цифра весьма внушительная, особенно для нынешних времён, не все западные цари-однодневки могли похвастаться такой армией. Видать, слухи, выпущенные Децуаром, пустили очень глубокие корни, раз им удалось собрать в одном месте столь большое количество народа.

И сколько же золота потребуется на удовлетворение нужд каждого из сидящих? Какой глубины должен быть карман, чтобы умаслить всех наёмников? Впрочем, эта проблема его совершенно не касалась, её решение должно было волновать совершенно другого человека.

Его свита рассаживалась на мягкую землю, некоторые стаскивали с грязных ног сапоги и зарывались пальцами в зелёную траву. Потянуло немытыми ступнями. С левой стороны и чуть за спиной остановился Роник, гигант без стеснения демонстрировал цуму, он не сомневался, что многих так и тянет взглянуть на его оружие. Ему нравилось, когда его вид вызывал у других трепетный восторг. Посматривая на покрытые ржой мечи, топоры и кинжалы безволосый боец удивлялся: как мужчины могут сражаться подобными игрушками?

Работорговец не собирался садиться на росистую землю, его вовсе не привлекала перспектива промочить штаны, да и пачкать шелковые платки не было ни малейшего желания, поэтому он взмахнул рукой в сторону Гапонея, и раб без лишних слов понял своего господина. Одноглазый поднёс Холларину, снятое с дромадера седло и положил его поверх травы.

Как бы Холларин ни старался, всё равно его колени громко хрустнули в тот момент, когда он опускался. Будто сломались две веточки, тишина, висящая над поляной, далеко разнесла этот старческий звук. Ему показалось, что даже стоящие в отдалении голые наёмники расслышали треск его суставов. Да, его тело наполняли старые кости, и он начинал постепенно привыкать к этому.

От неудобной позы его отвлекло внезапно появившееся существо, которое, несмотря на довольно нелепый облик, совершенно бесшумно выступило из леса. Сначала показалась немного вытянутая вперёд голова с опущенными ушами и крепкими рогами, следом за ней из-за зелёной занавеси показались мохнатые плечи и торс, покрытый тёмной и длинной шерстью. Непривычной формы ноги заканчивались копытами. Козлиное существо, имеющее сходство с человеком и передвигающееся на задних конечностях, приблизилось к одетому в шкуру наёмнику, о чём-то беседовавшем с мужчиной, в котором Холларин, к собственному удивлению, распознал королевского рыцаря. Видимо, он действительно отстал от течения жизни на материке, если рядом с наёмником сидел рыцарь и к ним присоединялся козлиный человек из Истинного Урлодакара.

Тут Холларин ощутил прилив небывалого возбуждения, уродливое тело приверженца культа Матери-Козлицы приковало его внимание. Если он что-то и понимал в диковинном, то в данный момент наблюдал перед собой образчик, способный не только пополнить его коллекцию, но и полностью её преобразить! Работорговец испытывал безадресную благодарность, потому что просто не представлял, кого следовало благодарить в том, что он отказался от своих планов и прибыл в Ничейный Лес. Он знал о Урлодакарских племенах и их кровных смешениях, но дремучие чащобы находились на крайнем юге, слишком далеко от Атаппарана, к тому же вели замкнутый от всего мира образ жизни, ему не думалось когда-нибудь повстречать кого-нибудь из их рода, тем более на поляне Толстого Дерева, где он оказался совершенно случайно.

Козлиный человек, даже не догадывающийся о том, что стал жертвой очень пристального внимания и кандидатом в диковинную коллекцию, судя по всему, принадлежал коренастому дикарю в шкуре. Согласится ли наёмник продать уродливого зверя? Холларин не собирался ставить их в известность о своих намерениях, но решил пристально приглядывать за обоими. Для себя он обозначил вполне весомый интерес.

Не только его одного привлёк внешний вид бесшумного разведчика, несколько голых решили подойти поближе, чтобы рассмотреть удивительное создание, передвигающееся на двух ногах, да и маски стали поворачивать свои однотипные лица в сторону.

— Смотрите, что за срань вылезла из чащи? — Кто-то очень громко зашептал за спиной у Холларина. — Да это даже не человек…

— Заткни пасть! — Работорговец даже не стал поворачиваться, чтобы поглядеть на смельчака, отважившегося на подобное замечание. — Или скажи ему это в лицо, если твоё достоинство крепче стали. Я посчитаю, за сколько ударов он втопчет тебя в траву.

Хотя правый уголок рта Холларина безжизненно обвис несколько месяцев назад, парализованный и неподвластный лицевым мускулам, голос его продолжал хранить твёрдость, присущую сильным личностям. Да и Роник полуобернулся к смельчаку, словно подначивая того принять вызов. Резкий выпад Холларина его свита встретила хохотом и звонкими хлопками по спине того, кто не удержался от язвительного замечания. Старый работорговец умел осадить острословов и знал, что людей постоянно нужно держать в тугом ошейнике и на коротком поводке.

Он собирался пресечь хохот, когда заметил, что все разом подняли головы и устремили их в одну точку. По ту сторону Дерева появилась медленно бредущая троица.

5.4

Они вышли на солнечной стороне поляны и направились к ожидающим наёмникам, на их пути было Дерево, и возле него тройка задержалась. Тот, что вышагивал в центре и припадал на левую ногу, отделился от провожатых и подошёл к толстому стволу, он провёл по шершавой коре рукой и вновь спрятал её под бесформенным плащом, покрывающим его фигуру с ног до головы.

По правую руку от высокого хромого двигался приземистый и зыркающий глазами по сторонам человек среднего возраста: до годов Старика Синава он сильно не дотягивал, однако и молодым его назвать было уже нельзя. Его лоб закрывала грязная бандана, из-под которой выглядывала волосяная косичка. В руках он держал заряженный арбалет, болт которого сейчас смотрел в землю, через плечо на удобной высоте был перекинут чехол с прочими болтами. Джаф Вожак практически сразу начал морщиться, его нос был на порядок чувствительнее носов всех прочих наёмников, поэтому ему в ноздри забрался тошнотворный и приторный запах табака, исходящий от арбалетчика. Даже будучи слепым, ему бы не составило труда его выследить. В вопросах обоняния только Урод-Урлод превосходил Вожака, но козлолюд никоим образом не отреагировал на появление затхлой вони.

Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что человек с арбалетом кичится своим местом, ему явно нравилось выхаживать рядом со своим командиром и держать натренированный палец на удобном спуске арбалета. В том, что шагающий в центре закутанный в плащ является среди пришедших абсолютной властью, ни у кого сомнений не возникало. Да, он был нескладно сложен, и из-за левого плеча выпирал вытянутый горб, он сильно хромал, и в его фигуре царила замкнутость, но этот человек решил окружить себя наёмниками худших мастей, и видимо, чувствовал себя в этой компании на своём месте.

Чего нельзя было сказать о втором его сопровождающем — совсем молодом юноше, полной противоположности горделивому арбалетчику. К простому поясу крепились короткие ножны, но сделано это было столь неумело, что юноша неизменно спотыкался о болтающийся клинок, что портило впечатление при взгляде на троицу, без спешки пересекающую поляну. За его спиной висел увесистый мешок, причиняющий дополнительные трудности юноше. Внимательные наблюдатели сумели бы различить в его глазах страх, молодой человек то и дело боязливо косился на горбатую спину, и наверное, был рад тому, что держится сзади.

Джаф Вожак прервал свой тихий разговор с Гомото и стал смотреть в сторону вновь пришедших. В его ноздри продолжал лезть противный запах табачного дурмана, который, казалось, обволок всё в округе, но под ним, под этой привычной для человека вонью таился ещё один аромат. Джаф на несколько мгновений даже прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться исключительно на новом, еле ощутимом запахе, но тот чрезвычайно слаб и не вызывал в его памяти никаких похожих ассоциаций. Чем бы ни пах владелец бесформенного плаща, Вожаку не приходилось прежде вдыхать подобные ароматы. Это открытие заставило его брови сойтись к переносице, как самый настоящий зверь, он почувствовал угрозу, порождённую неизвестностью.

За его спиной фыркнул Урод-Урлод, его длинные уши дрожали, хотя не было даже намёка на ветерок, а широкие ноздри трепетали. Большие оранжевые и совершенно нечеловеческие глаза были устремлены на капюшон, скрывающий сами очертания лица. Урлодакарец тоже почувствовал, вот только никто так и не узнал, что именно.

Гомото, не обладающий столь сильным обонянием, тем не менее обратил внимание на то, как, Джаф немного наклонился вперёд и стал носом ощупывать пространство. Меченосец не в первый раз наблюдал за такими проделками предводителя наёмников, Медвежий брат по запаху мог найти животное, определял в темноте травы, но в этот раз он столкнулся с чем-то неизвестным, потому как лицо его вдруг нахмурилось — Вожак чуял угрозу.

Потом Гомото перевёл взгляд на разведчика, тот тоже находился во власти ощущений, неизвестных Гомото. Урод-Урлод пристально следил за движущейся процессией, длинные ресницы обрамляли неподвижно застывшие глаза, выражение которых не поддавалось описанию.

Меченосец решил полностью сосредоточиться на своих собственных впечатлениях, на тонкий нюх он положиться не мог, зато глазам доверял полностью. Как и следовало ожидать, всё внимание притягивала к себе таинственная фигура, чуть выдвинутая вперёд. Гомото, и сам пользовавшийся плащом, постепенно приходил к мнению, что высокая фигура облачена скорее в какой-нибудь обширный балахон, нежели в плащ, потому что нигде не было заметно открытых участков. По бокам находились прорези для рукавов, но с тех пор, как этот человек коснулся Дерева, ни одна из его рук не появлялась из-под складок плотной и тяжёлой ткани.

Покрывающий голову капюшон производил впечатление глубокой дыры, вырытой в сырой земле, в него не проникали лучи света. Под ним невозможно было разглядеть глаз, однако Гомото не сомневался, что владелец капюшона сейчас очень бдительно рассматривает всех присутствующих на поляне, в том числе и его самого.

Внезапно пришло жжение в руках, вспышка боли не была сильной, но оказалась очень резкой, Гомото судорожно прикусил внутреннюю поверхность щеки. Кожу под толстыми перчатками как будто глодали маленькие прожорливые насекомые, они расползались по его ладони, горячими искрами вычерчивая свои маршруты. Со времени последнего приступа в хижине Децуара прошло всего несколько дней — поразительно малый срок для нового прихода боли. Гомото подавил желание крепко стиснуть руки, чтобы попытаться хоть немного погасить боль, вместо этого он положил их на колени и стиснул штанины.

Ему показалось или провал капюшона на несколько мгновений задержался исключительно на нём?

5.5

Маска, натянутая на лицо, давала и то преимущество, что помогала прятать эмоции, и только живые, холодные глаза через прорези следили за хромым человеком и его смешной свитой всего из двух сопровождающих. В первую очередь Ветор всегда оценивал человека и задавался вопросом: «Насколько быстро я смогу убить его?» В том, что он сможет, Кожелиц не сомневался, это оставалось вопросом времени. Плащ скрывал очертания высокого человека, но Ветору казалось, что под толщей ткани скрывается вялое, тщедушное тело, вряд ли принадлежащее настоящему воину. Он скосил глаза в сторону Синава, Старик тоже не производил впечатление отчаянного рубаки, коим и являлся, но таких, как Синав, можно было пересчитать по пальцам безрукого кузнеца.

Сильная хромота утвердила Ветора в его мнении относительно состояния Капюшона. Ходячая рухлядь. Ещё хорошо, что на поляне не было ветра, иначе вряд ли бы этот потешный человечек сумел бы удержаться на ногах! Тут не пришлось бы прибегать к помощи Убивца, Кожелиц голыми руками без особого труда переломил бы болезное тело, как тоненький прутик, да и вышедшие с ним наёмники ничего великого из себя не представляли.

Арбалетчик смотрит по сторонам повелительным взглядом, считая себя в надёжном укрытии, находясь в тени юбок хромого, но как только дело примет серьёзный оборот, он предпочтёт смыться. Это Ветор очень хорошо видел, это было написано на крысиной морде арбалетчика и читалось в каждом его движении. Такие люди всегда напоминают блохастых шакалов, готовых воровать куски мяса, пока никто не видит. Кожелиц, не раздумывая, разломил бы череп такому крысёнышу просто потому, что ему была противна вся эта дрянная порода!

Он был невысокого мнения о человеке в плаще, хотя бы по той причине, что тот окружал себя помойными отбросами, как девка кутался в тряпки и, судя по всему, являлся старым калекой, не способным ровно стоять на месте! На юнца с плохо закреплённым мечом Ветор даже не обратил внимания, тот и вовсе не стоил ржавого лезвия Убивца.

Пока предводитель Кожаных Лиц строил собственные догадки и левой рукой поглаживал свисающие полукольцами и благоухающие фиалкой усы, мысли Старика Синава двигались в ином направлении. Как и всех на поляне, его взгляд тянуло к горбатой фигуре, стоящей возле Толстого Дерева, однако не меньшее удивление у него вызвало присутствие подле неё Ахмера, который никак не годился на роль спутника загадочного Капюшона.

Глаза Старика преисполнились праведным гневом, видимо, у трусов и продажных собак в этом покинутом мире особенные судьбы. Он вспомнил древнюю поговорку о том, что у Ушедших всегда было скверное чувство юмора, которое осталось даже после Ухода. Параллельно с этим на него набросились воспоминания. Сколько, сколько лет назад ему уже доводилось видеть этот арбалет, который, как и в тот день, так же отблёскивал полированным деревом и начищенным металлом? И нацелен он тогда был не в землю, и они остались только вдвоём, разделённые несколькими метрами открытого пространства и всего одним выстрелом.

Только одним выстрелом… Между ними был деревянный болт с металлическим и вымоченным в масле наконечником, и каждый понимал хрупкость происходящего. И каждый знал, что они не смогут просто разойтись, и они замерли в неподвижных позах, не отрываясь друг от друга. Один смотрел на острые грани наконечника, другой — на обломок меча и надеялся не промахнуться. Еле заметное движение, резкий свист, проникающая боль, а потом долгое падение…

Обломок болта в его икре вдруг как будто нагрелся. Проклятое правило, не позволяющее ему вскочить и одним ударом снести голову с плеч арбалетчика! Года потрудились над ним. Морщины и шрамы легли на лицо, но они не смогли спрятать продажного выражения, даже им не под силу выдубить с этой противной рожи клеймо труса, бьющего с расстояния!

Великими мудрецами были люди, говорившие о чувстве юмора Ушедших. Теперь Синав и сам понимал глубину той давней шутки. Ахмер-мерзавец чинно вышагивал за спиной своего господина, он чувствовал себя приближённым к нему, думал, что может позволить себе такие же права и свободы. Что за прихоть могла вознести его столь высоко?

Долгие года научили Синава судить не только по внешности, в Капюшоне он чувствовал силу, его обмануть было много труднее, чем Ветора, который практически сразу скинул Капюшона со счетов. В отличие от Кожелица Старик считал силой не только оружие. В данный момент он наблюдал более сотни наёмников — людей диких и непостоянных; людей, не признающих господства и размеренной жизни; головорезов, усмирить которых способна только стальная хватка, а звон монет лишь распалит их алчность — и над всем этим возвышалась высокая фигура. Этому калеке хватило смелости собрать их всех, хватило наглости размахивать перед их носами золотыми грёзами, хватило дерзости прийти на поляну в сопровождении всего двух человек.

Если это не истинная сила, то только форменная глупость, но во всех действиях Капюшона Синав читал холодный ум и определённый замысел. Этот человек желал стать во главе неуправляемой стихии, он пришёл к ним, как проситель, но в собственных мыслях был уже полновластным повелителем. Плащ скрывал тело, но действия выдавали ум. Пока ещё было неизвестно, что он задумал, но Синав поостерёгся бы переходить дорогу Капюшону.

И из всех людей этот хромой и увечный, но сильный и уверенный человек выбрал себе в качестве опоры такого червяка, как Ахмер?! Воистину, Ушедшие смеются даже после Ухода!

5.6

В первые мгновения Холларин испытал разочарование, видя шагающую фигуру в окружении всего двух наёмников. Не то что бы он ожидал увидеть великолепных воинов в блестящих шлемах верхом на гордых рысаках во главе с трубящими герольдами, но уж во всяком случае он не думал, что к Толстому Дереву явятся нищие.

Именно такое впечатление производила тройка, вышедшая на поляну. В центре и в вышине клина хромал высокий человек, закутанный в сплошные тряпки. Децуар говорил, что не сумел разглядеть лица незнакомца, но Холларин до этого момента был уверен в том, что хозяин Затерянной Хижины немного приукрашает действительность. Ни щёлки, ни малейшего разрыва — ни единой возможности рассмотреть, что скрывается за толщей ткани. Попадись ему такой на дороге, работорговец не удостоил бы его и взглядом.

Над левым плечом Капюшона торчал узкий и вытянутый горб, через одёжные складки было трудно разглядеть, но Холларину показалось, что также вверх загнуто и левое плечо, отчего невидимая рука должна была находиться в неестественной позе и быть плотно прижатой к груди. Хотя с таким же успехом её могло и не быть.

Работорговец здраво рассудил, что хромой горбун не от хорошей жизни кутается в плащ, видимо, на то имелись определённые причины. Холларин подумал про себя самого, специально отрастившего пегую бородку, чтобы прикрыть неработающий угол рта. Отчасти он понимал этого бродягу, отгородившегося от мира капюшоном.

Но сквозь эти мысли наружу пробивалось ощущение обманутости, ведь горбун совершенно не производил впечатления человека, готовящегося встать во главе кровожадной армии. Он напоминал одновременно и убогого калеку, и балаганного уродца, и попрошайку, побирающегося по лесным дорогам, но никак не человека, готового оплатить услуги целой сотни головорезов. Но всё же чутьё дельца прочно удерживало Холларина на месте, заставляя ждать и не поддаваться обманчивым впечатлениям. К тому же он заложил крюк и добрался до Ничейного Леса, а потому собирался досмотреть этот спектакль до конца.

5.7

Капюшон встал перед ними и подтянул левую ногу под себя, отчего стал казаться ещё выше. Он замер, наблюдающий и в тоже время сам абсолютно ненаблюдаемый. Его малочисленная свита остановилась в нескольких шагах за ним, Ахмер-Арбалетчик оказался чуть выдвинутым вперёд, его подбородок задирала невыразимая гордость, он чувствовал взгляды и не стеснялся себя показывать — внимание, уделяемое их тройке, очень нравилось его запальчивой натуре. Он лихо отбросил за ухо болтающуюся перед глазами косичку с вплетённым в неё красным пером. Федриго стоял дальше всего от сидящих полукругом людей, его нервные пальцы искали спасения в тесёмках подвешенного меча. Трясись его руки чуть сильнее, он бы сорвал с себя штаны. Дополнительное неудобство для него представлял перекинутый через плечо тяжёлый кожаный мешок. Под жадными, жалящими, испытующими взглядами он чах, как цветок в ненастье, слишком неожиданно на него свалилась миссия, в которой он совершенно не представлял своего места.

Слева от Капюшона располагались Кожаные Лица, в чём-то схожие с ним самим. Ветор, Сын Палача Вестозара, сидел в первом ряду, держа правую руку в опасной близости от рукоятки Убивца, пальцы левой — гуляли по усам, привязанным к тонким кольцам в ушах, а взглядом он пытался проникнуть в глубины капюшона. Высокому человеку в плаще понравился этот взгляд, он говорил о том, что его владелец не из тех, кто убегает с поджатым хвостом, а ведь он не отрицал возможности того, что кто-то из наёмников смалодушничает и решит выйти из игры. Нет, Кожелиц таким точно не станет. Вне всяких сомнений его ошарашит предложение Капюшона, как и всех, но Кожаные Лица не смогут ему отказать.

Со Стариком Синавом Капюшон знаком не был, но если верна хотя бы половина тех историй, что шептали о нём во всех уголках владений, то Капюшон желал бы увидеть Старика в деле, и очень скоро тому представится такая возможность. Синав скользнул глазами по фигуре горбуна и мельком бросил взгляд за его правое плечо, где стоял Ахмер.

Справа от Кожаных Лиц на небольшом удалении, но очень плотно сидели Звери, от своих собратьев по оружию они отличались, как небо от земли. Их грязные тела покрывали шкуры, ремни, обувь, штаны всё было очень грубого пошива, не оставляющего сомнений в том, что в плане одевания наёмники Медвежьего Брата полагались исключительно на свои силы. Из их нестройных и диких рядов выделялся только один человек — Гомото-меченосец. И о нём Капюшон также успел наслушаться всякого, пришедшего с той стороны Пирлоульских гор, говорили, что он вырезал собственный отряд и этим купил себе жизнь. Рассказывали, что ему пришлось съесть сердце товарища, чтобы потешить Джафа, и за это тот решил сохранить ему жизнь. Слухи разнились самыми сочными подробностями, но неизменная фигура бывшего рыцаря, не боящегося на виду носить длинное оружие и сумевшему сохранить голову в стае наёмников, вызывала неподдельный интерес, смешанный с восхищением. Капюшон был рад видеть на поляне Толстого Дерева отряд Джафа, а ведь они имели все шансы не попасть сюда, потому как перевалы Пирлоульских гор пропускают через себя не всяких путешественников.

Правее всех расположился отряд смуглолицего бородача, о котором Капюшон не имел ни малейшего представления. Больше всего сидящий на седле напоминал купца, увешанного цветными платками, и его самого практически не было заметно на фоне рослого и безволосого бойца, не выпускающего из рук устрашающую цуму. В глазах бородача Капюшон читал недовольство, которое его только позабавило. Кем бы ни был этот смуглокожий купец, он привёл с собой около пяти десятков убийц, а уж Капюшон найдёт способ ими распорядиться. В угоду собственным планам, конечно.

На периферии трёх больших группировок маячили отдельные представители голых наёмников, их было не слишком много, но именно в таких одиночках и скрывался потенциал, Капюшон практически не сомневался в том, что, как только он приступит к осуществлению своих замыслов, к нему примкнут ещё люди. И именно такие одинокие любители наживы прибегут первыми.

Чуть позже он тщательным образом пересчитает свои силы, а пока что навскидку, учитывая голых наёмников, он видел перед собой порядка ста тридцати вооружённых и обученных убивать человек. В его лагере за восточным краем поляны находился ещё двадцать один боец — все те, кто пришёл в Ничейный лес вместе с Эстором и благоразумно переметнулся под его командование. Расклад выходил очень хорошим — полторы сотни головорезов. Маленькая армия для больших дел.

Интерес, скрываемое недоумение, презрение — это он читал в их лицах, но как бы он не вглядывался, Капюшон не замечал страха. Эти люди, совершенно ему незнакомые, совершенно не представляющие те мысли, что наполняли его голову, пришли сюда, стоило только помахать перед их носами золотом. Они спустились с недружелюбных гор, они пересекли границы и реки, они шли, ведомые одной лишь неизвестностью, но одна ли жажда наживы вела их вперёд? Или у них имелись собственные цели? Он чувствовал, он знал, что купил их не только блестящим металлом, сама авантюра в Ничейном Лесу выглядела для них достойным занятием, а их мотивы служили дополнительным стимулом для его начинаний.

Высокая фигура подняла над головой правую руку, более двух сотен глаз устремились на неё. Длинные, заострённые пальцы на несколько мгновений превратились в центр внимания всей поляны, красная кожа и непривычная форма приковали к себе взоры, и в этот момент даже мельчайший шепоток, гулявший меж пёстрых рядов наёмников, сошёл на нет. Пока люди гадали, не почудилось ли им видение красной руки, фигура в капюшоне начала говорить.

— Я знаю, что вы не привыкли к разговорам и всегда предпочитаете дело. Я знаю, что вам непривычны манеры, и в ваших глазах они не имеют цены. Знаю, что дорога до этой поляны и светлого утра оказалась трудной, знаю, что очень долгое время вы кормились лишь теми крохами, что долетали до ваших ушей. Уверяю вас, что со временем все вопросы, что в данный момент крутятся в ваших головах, обретут свои ответы, однако пока многие из них я так и оставлю без ответа. — Он видел, как начали морщиться лбы, видел резкий гнев, вспыхивающий в глазах, и пальцы, тянущиеся к оружию. Их реакция была очевидной, но никто не обещал, что все карты откроются сразу же. — Хоть вы и заставили меня ждать, я тем не менее говорю вам благодарность за столь долгое путешествие к поляне Толстого Дерева.

Красная рука легла на шершавую кору Дерева, словно измождённое тело искало дополнительную точку опоры.

Капюшон взял небольшую паузу, сидящим людям нужно было немного переварить только что услышанное. Те, кто поумнее, понимали, что из длинного монолога невозможно извлечь никакой новой информации, что это лишь вода, что во время дождя падает с неба в реку. Несколько Кожаных Масок переглядывались между собой, Джаф не отрывал глаз от фигуры в капюшоне, голые наёмники подошли чуть поближе. Из-за спин всех прочих им было плохо слышно.

Выдержав паузу, горбун продолжил.

— Очень долгое время вы кормились слухами, не сомневаюсь, что каждый из вас в курсе той награды, что ожидает любого, кто пойдёт за мной. Поверьте, мои слова очень дорого стоят, и скоро вы сможете в этом убедиться. Мои слова, передаваемые чужими ртами, прошлись по многим владениям. Одни спустились с гор и прошли через земли королей-однодневок, ведомые слухами, разносимыми ветрами. — Последовал лёгкий кивок в сторону сидящих в центре Зверей. — Другим собственными глазами удалось лицезреть то, из чего будет складываться награда. — На этот раз наклона головы удостоилась левая часть импровизированного амфитеатра, где Ветор разместил свой отряд. — Остальным хватило одного запаха наживы, чтобы найти дорогу сюда. Называйте это чутьём, нюхом, везением, повелением Изменчивой Госпожи, если кто-то ещё в нашем покинутом мире в неё верит… И больше всего мне хочется, чтобы вы точно знали, зачем и с какой целью проделали этот маршрут. Я хочу, чтобы вы видели результат своих будущих трудов, я хочу, чтобы мои слова, которым вы отважились поверить, оказались правдой! Покажи им, мальчик!

Он снова воздел вверх правую руку, казалось, длинные пальцы на несколько мгновений поймали в клетку солнце, но на этот раз большая часть глаз была устремлена за спину горбуна, где смущённый от обилия внимания Федриго неловко дёрнул за тесёмки кожаного мешка. Юноша перестарался, он потянул слишком резко, в результате чего плотно набитый мешок с глухим хлопком рухнул на землю. Короткий полёт обернулся звоном и звуком рвущейся материи. Швы лопнули, словно изнутри их распирала неудержимая сила, а из огромной дыры на зелень поляны посыпалось золото. Чистые, круглые, искрящиеся кругляши разлетелись во всех направлениях, а оживление в рядах наёмников достигло пика. Задние ряды подались вперёд, они вытягивали шеи, вставали с насиженных мест, подбирались ближе, лезли на плечи соседей, чтобы лучше разглядеть наполнение разорванного мешка.

Пальцы, которые совсем недавно тянулись к рукояткам и эфесам, теперь хотели тянуться к золоту. Вот они, ценные кругляши! Лежат прямо в нескольких метрах, нужно только взять! А сколько их здесь! А сколько ещё осталось внутри мешка? И сколько таких мешков успел раздобыть и припрятать хромой горбун?

Над разбросанным богатством снова зазвучал ровный шёпот человека в капюшоне, который сохранил полное равнодушие к лежащим у его ног монетам.

— Мои слова стоят очень дорого! И вот плата за них! — Рискуя потерять равновесие, всё же пихнул ногой прохудившийся мешок. — У меня есть ещё! У меня будет ещё! И среди вас не окажется такого человека, которого я обделю! Любой, кто примет моё предложение, сможет вкусить от этой жизни самого лучшего! И не важно: предводитель вы или голый одиночка, полагающийся на свой собственный кинжал. И что скажите вы: дикие люди, чьё дело кровь? Как вам такая награда, достойна ли она ваших топоров и ржавых мечей? Окупает она интерес, приведший вас сюда?

5.8

За его спиной Ахмер хищно разглядывал кучу монет — золотые внутренности мешка, который найдётся в доме любого бедняка. Стремительный взлёт, произошедший с его жизнью за последние несколько дней, не переставал преподносить приятные сюрпризы. Эстор Дырявое Горло не уставал во время всего перехода по Пустой Полосе кормить их сказками о несметных сокровищах, которые ожидают их в Ничейном Лесу. Эстор умел говорить красиво, вот только верилось ему с трудом, ни о каком уважении к нему речи и не было, Ахмер не исключал, что тот выскочка в женском тряпье и с румянами на лице вполне имеет шансы кончить жизнь с одним из его болтов в спине, однако арбалетчика успели опередить, и кончина Эстора вышла даже более безрадостной, чем предполагал Ахмер.

Старого кондотьера не стало, а в золоте теперь отказа не было, вот только Ахмер всё чаще стал ловить на себе испытующие взгляды бывших прихвостней Эстора. Видимо, их не устраивало его приближённое место к Капюшону, постепенно они перебарывали страх, нагнанный на них убийством Кальтиро. Тогда все Красные Перья под влиянием момента безоговорочно признали Арбалетчика новым главарём, но первоначальный испуг стал выветриваться из их голов, они начинали понимать ошибочность навязанного им решения, но ничего не могли с ним поделать. Сам Ахмер плевать хотел на чьё-то там мнение. Он держался подле горбуна, да и его арбалет в любой момент мог прицелиться в живот всякому недовольному. Пока что смельчаков оспорить его положение не находилось.

И всё же он чувствовал себя чуть спокойнее, если бы не мальчишка… Он откровенно уставился на молодого Федриго, который всячески отводил взгляд от блестящего на солнце золота. Малец был слаб и ничего из себя не представлял, боялся вынимать из ножен свой короткий меч, но при этом в глазах прочих занимал место, равное Ахмеру, что невероятно бесило последнего. Федриго был горазд слушать истории, развесив уши, и в тот день, когда случилась заварушка в хижине отшельника, Ахмер, не думая, пожертвовал бы мальчишкой. Бросил бы его и даже не подумал рисковать своей головой из-за него.

Мальцу просто повезло. Повезло, что Капюшон ничего с ним не сделал, пусть тот и находился на прицеле арбалета; повезло, что в хижине его не дожидалась засада, готовая одним махом оттяпать голову. Просто повезло, что Эстор взял с собой именно их двоих.

А ведь Ахмер имел все шансы пригвоздить к стене загадочного горбуна, умеющего доставать мешки золотых монет. Уж непонятно, что у них произошло с Эстором, и каким образом хромому калеке удалось выйти из схватки победителем, но одно дело наброситься на жертву за столом, и совсем другое — оказаться на прицеле арбалета. Внезапно Ахмер вспомнил похожий эпизод, когда точно так же целился в другого человека, и тот глупец позволил себе мысль о том, что сумеет увернуться от его болта.

Пока один из сопровождающих таинственного человека в плаще предавался воспоминаниям о былых подвигах и предвкушая предстоящие, второй стоял за его левым плечом и видел перед собой уродливый и вытянутый горб. Золото его не прельщало, пусть даже на него можно было в большом количестве покупать человеческие жизни, теперь оно единственно ассоциировалось у него с хижиной отшельника, где на полу из свежих опилок лежало вывернутое и изломанное тело Эстора с глазами, устремлёнными в низкий потолок, и волосами, вымоченными в мясном вкусно пахнущем соке, и с короной из разбросанных золотых монет.

Федриго тошнило всякий раз, когда увиденное зрелище возникало у него в голове. Он ловил на себе завистливые взгляды, слышал тихие разговоры, замечал неприкрытую злобу, но не мог сказать оставшимся Красным Перьям, что он не выбирал этого места. Ему не хотелось стоять на этой поляне в тени неизвестного человека, не имеющего ни имени, ни лица, потому как за всё время, что он провёл в бывшем лагере Эстора, так ни разу и не снял капюшона.

Федриго видел красную руку, представлял, что именно она стала причиной кончины Эстора, но и подумать не мог, что за мускулы двигали столь щуплой с виду и болезненной рукой. Почему-то их двоих Капюшон решил оставить подле себя, только ли, потому что они так вовремя повстречались у него на дороге, потому что стали первыми свидетелями его силы?

Ответов он не знал, он вообще ничего не знал. Его рука суетливо обшаривала пояс, словно отыскивая опору во внезапно завращавшемся с бешенной скоростью мире. Теперь детское и наивное желание стать наёмником не казалось ему таким романтичным, он всё больше признавался себе, что короткий меч в ножнах не роднит его с теми, кто заполнял поляну. Возможно, впервые в своей свободной жизни он пожалел о том, что покинул двухярусный Удама-Ифит.

Перед собой он видел свору диких псов, ещё не сорвавшуюся с цепи, но уже готовую к этому, Капюшон был главным псарём, и готовился направить эту убийственную мощь на разрушение. Вот-вот перережут поводки, и эта толпа, захлёбываясь кровью и агонией, бросится по малейшей указке своего господина, который будет подкидывать псам золотых монет красной рукой и ещё сильнее их возбуждать!

Юноша совершенно не представлял, что ждёт их впереди, Капюшон ни о чём не говорил, но блестящие кругляши служили немалым доводом для молчания, а особо настойчивых и неусидчивых усмиряло тело Эстора, принесённое их хижины Децуара и выставленное на обозрение в его бывшем лагере (вид мертвеца действовал на него так угнетающе, что Федриго до сих пор не заметил пропажу меча старого кондотьера). Поначалу никто не хотел возвращаться за трупом, однако Капюшон умел дёргать за нужные ниточки, ему нравилось играть на людях, как на инструментах. Хотели они того или нет, но наёмники всё равно принесли тело кондотьера. И в дополнение к нему ещё несколько бутылок с вином.

Ослеплённый солнечными бликами Федриго отвернул голову в сторону и глаза его остановились на выделяющемся голом торсе безволосого великана. Узнавание пришло к нему в следующее мгновение: он прежде уже видел босого здоровяка с блестящим молотом на длинной рукояти, бородатое лицо смуглого невысокого мужчины тоже оказалось ему знакомым, а чуть в отдалении он разглядел уродливых горбатых коней, которых называли дромадерами, рядом с ними копошился одноглазый человек, чьё обезображенное лицо вызывало отвращение.

Это они! Слуги того самого работорговца, с которым Эстор заключил самую несчастливую сделку в своей жизни! Тридцать дней назад и единственный раз до этого Федриго виделся с ними в Песках, за столь ничтожный промежуток времени лица не успевают забыться. Косвенно, именно сидящий на седле и облачённый в платки работорговец был главным виновником того положения, в котором оказался Федриго! Но что забыл на этой поляне торговец людскими душами? Какая превратность изменчивой судьбы заставила его заглянуть в Ничейный Лес? В Песках у него было порядочное количество атаппаранского жемчуга, навряд ли его подкупило обещанное золото, работорговец не производил впечатление человека, заинтересованного в нём… Федриго буквально запутывался в происходящем, общая картина представлялась разрозненными черепками человеческих судеб, непостижимым образом соприкасающихся друг с другом гранями случайных встреч и смутно узнаваемых лиц.

Федриго однозначно не нравилась партия, которая должна была разразиться в ближайшее время. Сотня наёмников означала бойню, но против кого? Юноша устал теряться в догадках, он ничего не мог изменить, сильное течение влекло его вперёд, к эпицентру грядущих бед, идейным вдохновителем которых был Капюшон.

5.9

Между звериным и человечьим — двумя составляющими его тела — шла непримиримая борьба. Джафа одолевали двоякие чувства. Родился он человеком — существом слабым и тяготеющим к золоту, но вырос медведем — животным, равнодушным к блеску солнечных бликов на полированной поверхности. Часть его не могла оторвать взгляда от лежащей в траве кучи, другой его части противно резала глаза игра отражённых лучей. Алчность сталкивалась с непониманием, желание овладеть соперничало с инстинктами сохранения, уж больно всё это напоминало западню, уж слишком красивой была приманка, а ведь до сих пор они ничего так и не узнали о цене этого золота. Медвежий брат решил довериться более зрелой свой части и послушаться инстинктов, хищник в нём заменил жадного убийцу. Прежде чем подставлять голову, нужно было выяснить, что конкретно может на неё свалиться.

Он как раз набрал в лёгкие воздуха для вопроса, но его успели опередить.

— Однако мы до сих пор так и не узнали, за что получим это золото!

Ветор практически не переменил позы, многие головы обернулись в его сторону, потревоженные усы легонько болтались, раскачивая ушные кольца. Кожелиц пристально смотрел в капюшон и чувствовал ответный взгляд. Невидимые глаза сконцентрировались на нём.

По рядам наёмников пошло волнение, мечтательное выражение на лицах стало отодвигаться. Да, каждый из них видел золото, но только видеть — не значит обладать. Если за эту кучу монет нужно прыгать с самой высокой горы, то, пожалуй, оно того не стоит. Зачем же тебе золото, если ты будешь уже мёртв?

Постепенно к людям возвращался дар речи, некоторым было просто стыдно, что из всей сотни только одному хватило дерзости раскрыть свой рот и задать тот вопрос, что сидел на кончике языка каждого. Джафа нисколько не смущал этот момент, внутренне он стал зверем и наблюдал за поведением Капюшона. Он вновь попытался пустить в дело свой нюх, но горбуна по-прежнему обволакивал табачный запах, быть может, Урод-Урлод сумеет пробраться носом под плащ хромого?

— Тут хватит, чтобы с корнем купить Пирлоульские горы!

— И всех фолльских королей-однодневок!

— Добавь ещё несколько мешков, и, может, Ушедшие соизволят вернуться!

Судя по голосу, остряк явно родился после Ухода, и не имел абсолютно никакого понятия об эпохе Ушедших. Его шутка была встречена вялыми смешками таких же молодых представителей кровавого ремесла. Старик Синав зло усмехнулся. Живо представив, как подобная шутка была бы воспринята полста лет назад: в некоторых владениях за такое можно было лишиться головы.

Слева, справа, отовсюду из десятка глоток слышались крики. Возбуждённые наёмники старались возвысить свой голос, завязалось несколько споров, а Капюшон не предпринимал никаких действий. Казалось, он был недвижным дирижёром, с немого позволения которого на поляне творилось безобразие. Со стороны могло показаться, что его потешает это зрелище, что он специально разгорячил народ видом чистого золота, заразил их лихорадкой жадности и давал возможность взойти семенам алчности в их тёмных душах.

Ветору потребовалось рявкнуть на своих людей, Гомото сильно пихнул Тирия-разведчика, трясущего лохматой головой и пытающегося спорить с двумя другими Зверями. По лёгкому кивку Холларина Роник как бы невзначай перебросил цуму из одной ладони в другую, чтобы отрезвить особо взбудоражившихся.

Всё то время, что над поляной стоял гул голосов, Капюшон держался ладонью за ствол Толстого Дерева, и только после того, как стала наступать тишина, он поднял вверх красную, острую руку и резко сжал её в кулак. После этого он не стал прятать её под одеянием.

— За что вы его получите? — Длинный палец указал на разорванный мешок в траве. Сидящим в первых рядах послышалось едва уловимое прищёлкивание, звучащее в его речи. — За то, что умеете делать! За то, что привыкли делать! Нужно будет убить многих, нужно будет как следует искупать ваши мечи и топоры в крови, нужно будет выполнить один мой заказ, но клянусь горящими следами Ушедших, такого вам никто не предлагал и даже через сотню лет никто такого не предложит. Я уже говорил, что мои слова стоят дорого, осталось только выяснить, стоят ли ваши услуги столь же дорого! Я гарантирую вам настоящую добычу, и не только в звоне монет она будет исчисляться, а от вас я потребую всего лишь одного: помогите мне захватить Цебетас. И того, кто вместе со мной войдёт в королевский чертог, я запомню на очень-очень долгие года!

Цебетас! В один момент куча золота, раскиданная по траве, обратилась в жалкую горсточку, ничтожную подачку, которую обычно бросают в дырявую шляпу нищего! Захватить Цебетас — это форменное безумие! И уж точно задача не для сотни наёмников!

В самом деле Капюшону удалось собрать головорезов, людей умелых и безжалостных, но в таком количестве они вряд ли сумеют что-то противопоставить королевской гвардии Цебетаса. Конечно, рыцарство за последние десятилетия сильно сдало, их доспехи успела пожевать ржа, кони под ними практически не напоминают своих крепких и здоровых предков, многие из них никогда не бывали в битвах, однако, несмотря на всё это, Цебетас представлял собой грозную силу.

На этот раз сильный и уверенный голос послышался с центральной части поляны из стана Зверей, и говорил высокий человек с длинным мечом на поясе, сам некогда бывший гвардейцем.

— Может, я и ошибусь со счётом, но пару лет назад гарнизон Цебетаса насчитывал три тысячи воинов. — Гомото вновь ощутил себя на военной совете, правда, до этого они никогда не бывали столь неравнозначными. Он привык видеть аккуратно разложенные карты, умные лица других полководцев, теперь же перед ним находился грязный сброд, привыкший бить из укрытия и предпочитавший накидываться разом. — Три тысячи человек, сидящих в главной цитадели и обеспеченные пищей и водой. О каком захвате вообще может идти речь?

Острые пальцы повернулись в сторону говорившего, на меченосца посмотрел провал капюшона. Гомото показалось, что боль в руках прибывает с новой силой. Зуд пробежался по пальцам и охватил его запястья горячими зубами. Меченосец старался не обращать внимания на возобновляющийся приступ.

— Ты неспроста носишь на боку длинный меч, старые привычки со временем только упрочняются. — Капюшон говорил тихо, при этом он едва заметно качнулся, переступая ногами. — Среди нас есть стратег, прирождённый командир, который сразу приступает к детальному планированию! — Эта фраза предназначалась для всех прочих, Капюшон махнул алой рукой, как бы подчёркивая значимость способностей Гомото. — Это определённо сыграет нам на руку, а касаемо твоего предположения, всё практически так и есть, за тем лишь исключением, что за последние несколько лет гарнизон Цебетаса немного уменьшился…

Сказано это было таким тоном, что Старик Синав сразу сообразил, что отчасти уменьшение гарнизона дело рук самого Капюшона. Так кто же он такой? Синав напряг память, чтобы вспомнить кого-нибудь, желающего захватить Цебетас, но ничего определённого ему в голову не пришло.

— … уменьшился, — повторил капюшон. — Однако всё равно насчитывает более двух тысяч рыцарей. Но, на наше счастье, не я один желаю Цебетасу упадка, и силы столь могучего впредь противника распылены по всей его территории. Так случилось, что железная политика короля Малаура настроила против него соседей, и между ними идёт постоянная грызня за куски земли, которая назавтра может снова перейти в другие руки. Король одряхлел быстрее своего королевства, и его слабость подстегнула прочих властителей ею воспользоваться. С востока на стены Цебетаса бросают хищные взгляды лоокийцы, вот уже несколько поколений они досаждают Цебетасу, пытаясь сдвинуть собственные границы вниз по Змеевице.

На западе владения Малаура подпирают фоллы, долгое время довольствовавшиеся узкой полоской земли между Ничейным Лесом и Пирлоульскими горами. А ведь левый берег Ции фактически находится под их контролем, фоллы заняли западную твердыню — Приточье, потому как король был вынужден вывести из неё людей и практически бросить укреплённый замок. Люди полугор обосновались в крепости, они считают левый берег Ции своим, и королевские гвардейцы более не смеют соваться на ту сторону реки.

А с юга с большим напором идёт войной северный Марбад. Здесь у Цебетаса самая лучшая линия защиты — целых четыре крепости, выстроенных в ряд с промежутками по десять километров, и главенствующая над ними цитадель Верная. С давних времён эта оградительная цепь сдерживала яростный натиск тех же самых марбадцев, которые ещё с правления Двух Братьев постоянно задирали головы и смотрели на север. Братские Объятия успели рассыпаться в пыль, а воинственный дух их потомков и не думал утихать. Основные силы Цебетаса сосредоточены на марбадской границе, ещё часть гарнизона караулит лоокийских лазутчиков, маленькие подразделения раскиданы по дозорным крепостям, а в самом городе не так уж и много солдат.

Гомото, слушая эту речь, согласно кивал головой. Не означали ли слова скрывающегося за капюшоном человека, что он вовлёк в свою таинственную игру большее количество сторон, чем предполагали наёмники? Уж очень хорошо он разбирается в расположении войск короля Малаура, не потому ли что он сам способствовал его, как он выразился, распылению? Если даже на мгновение предположить, что перед посещением Хижины Отшельника горбун побывал в Лоокии и на Марбадских холмах, то выходило, что кольцо, стягивающее Цебетас, его рук дело, то что за могущество сопутствует его безумным замыслам? Мог ли увечный хромой привести в движение такое количество сил или ему всего лишь повезло подловить момент, когда Марбад и Лоокия вцепятся зубами в умирающие владения Цебетаса?

Несмотря на зуд в руках, Гомото не терял способности видеть вещи в ясном свете, и, если его картина мира отвечала требованиям правдоподобности, то все они имели дело с очень дальновидным человеком, не побоявшемся свести воедино опасное количество масс.

Слово снова взял Ветор. Маска прятала морщины, бродившие по его лицу, брови сурово нависали над глазами. Предложение Капюшона казалось ему диким, безрассудным, но разве его сердце не жило ожиданием не менее сумасшедшим? Разве он не клялся самому себе однажды вернуться в Дрой-Тан, чтобы победоносно пройтись по улицам, запомнившим его опозоренным изменником?

— Мы сами прибыли с юга. — Заявил он громогласно. — Чтобы добраться до Ничейного Леса, мы прошли через Марбад, и проще всего это было сделать по границе между Северными и Южными Холмами, поперёк пересекая Дорогу Дружбы, что связывает Зеркальные Твердыни. Взяв к северу, мы добрались до леса и проходили так близко от границы Цебетаса и Марбада, что шум битвы долетал даже под ветви леса. Ближайшая к лесу крепость точно осажена, вокруг неё разбиты лагеря северных марбадцев, к которым постоянно прибывает скудное пополнение, холмы южнее крепости пересекают вооружённые люди и вливаются в число осаждающих. Думаю, примерно такое же зрелище и у других граничных крепостей, и там действительно сосредоточено большое количество рыцарей Цебетаса, вот только они никуда не могут выйти. Мощь Малаура, его железный кулак и непробиваемый щит увяз в глухой обороне, вместе с ними конные отряды, что снуют между крепостями и отлавливают проскользнувшие отряды марбадцев. Я не знаю, что происходит на восточной границе, но подозреваю, что и там собралось порядочное количество цебетасских рыцарей. И даже после такого я всё равно считаю, что в самой цитадели Малаура осталось достаточно воинов, чтобы противостоять горстке наёмников в шкурах.

Последние слова Ветор Кожелиц сопроводил лёгким кивком в сторону сидящих слева от него Зверей.

Головы собравшихся обратились к стоящей фигуре Капюшона. Всем стало интересно, как этот безумец в рваном тряпье отреагирует на столь резкий выпад.

— Твои слова, Сын Палача, правдивы и справедливы, — сразу начал Капюшон, видимо, он заранее знал ответ. — Вот только им не хватает полноты. Действительно могучая часть воинства Малаура сосредоточена в граничных крепостях, но и оставшиеся не приклеены к стенам Цебетасской цитадели. — Длинный и алый палец уставился прямо в маску Кожелицу, отчего тот испытал желание схватиться за Убивца, потому что последнего человека, осмелившегося так нагло тыкать в него пальцем, уже давно дожрали черви. — Их конные отряды бороздят окрестности, дозоры обходят границы и внутренние дороги, представляя угрозу разве что для бродяг и малочисленных шаек, а всего в нескольких километрах от нас располагается ещё одна крепость, в которой так же содержится гарнизон…

Постепенно до людей стал доходить план, ярко вырисовывавшийся в голове собравшего всех горбатого человека, он не становился проще, просто к нему прибавлялись небольшие обстоятельства, которые в сумме могли превратить его во что-то более осуществимое, но от этого замысел не становился менее безумным.

Цебетас — самый укреплённый город в ближайших владениях. Штурм его стен горсткой одетых в шкуры наёмников выглядит смехотворным, люди станут собираться в башнях, чтобы посмотреть на жалких головорезов, лезущих под стрелы и камни и всё равно упорно продолжающих пытаться проломить главные ворота… При таком раскладе полторы сотни наёмников практически ничего не значили, их количество теряло всякую внушительность.

Но с другой стороны… цебетасское войско внезапно растаяло после нескольких слов Капюшона, среди наёмников не было особо выдающихся умов, но даже те, кто не умел писать своё имя, понимали, что в цитадели осталось не так уж и много рыцарей, которым, к тому же, будет не откуда ждать помощи. Конечно, если горбатый не попытался их обмануть.

Плохо слышащему Орвису всё, изложенное Капюшоном, пересказывал Ксанд. В голове учёного картографа стали крутиться цифры, три тысячи рыцарей были вполне реальными, ведь знания о них он впитывал вместе с болью палочных ударов. В остальных заключениях горбуна Орвис тоже не находил ошибок, и в данный момент он был сосредоточен на подсчёте количества людей, находящихся вне главных стен Цебетаса. Он кивал собственным мыслям и загибал пальцы одной руки, затем перешёл на другую.

Примерно такие же мысли наполняли голову Гомото — даже с учётом рассеяния солдат по всей территории и ослаблении стен Цебетаса преимущество всё равно находилось на стороне короля Малаура. Пусть у того под рукой окажется та же сотня гвардейцев, у наёмников от этого шансов практически не прибавится. Стены высоки и крепки, у старого короля, возможно, найдутся даже катапульты, да и залп из луков вмиг положит бегущих наёмников. Гомото быстро осмотрелся и не заметил ничего, могущего сойти за серьёзный доспех, способный выдержать метко выпущенную стрелу. Горбатый чего-то не договаривал, и Гомото, наделённый богатым полководческим опытом, никак не мог найти, что именно. При нынешнем раскладе меченосец не представлял дальнейшего развития событий, но почти не сомневался в том, что Капюшон имеет о них вполне конкретное представление.

Ему вновь представились лоокийские и марбадские ополчения, полумесяцем осаждающие цебетасские крепости, да и главарь в чёрной маске сказал, что северный Марбад перешёл в активное наступление. Может быть, Капюшон молчит об армиях соседних владений, готовых прийти к нему на помощь и объединить усилия под стенами Цебетаса?

Ответов не появлялось, а вопросы только множились. Золото стреляло бликами в каждую душу, искушая поддаться безумию и последовать за человеком, предлагающим невообразимые идеи. Алая рука с острыми пальцами снова опустилась на шершавую кору Толстого Дерева, служа опорой для увечного тела.

— Хор-рошо. — Прогремел голос прямо под ухом Гомото. Джафа было слышно из любой точки поляны, при этом он громко хлопал себя по согнутому колену. — Мы услышали твой замысел, но ни слова не было сказано, как ты собир-раешься захватить Цебетас!

На этот раз уже его могучий палец направился в сторону Капюшона. Джаф-Вожак был закалённым бойцом, и шрамы на его теле выступали тому свидетелями, он даже не нуждался в оружии, голых рук ему вполне хватало для того, чтобы вырывать врагам кадыки или разламывать грудные клетки, но с противником, запрятанным за высокими стенами, он сталкивался в первый раз. Лесная чаща, узкая горная тропа, заброшенный перевал были его аренами, на которых Джаф в большинстве случаев становился единоличным победителем, его дикий нрав не желал мириться с тем, что до врага будет крайне непросто дотянуться.

— Маленькими шажками и не без помощи Ушедших! — Был ответ, прозвучавший из-под складок капюшона.

Упоминание Ушедших у многих вызвало фырканье, потому как лишь несколько десятков собравшихся имели о них более-менее устоявшееся представление, и только единицы жили в ту эпоху, когда лики Ушедших ещё отражались на облаках.

Для Джафа это прозвучало как издёвка! Этот мерзавец в тряпках ушёл от вопроса да ещё решил сослаться на Ушедших! Очень удобно называть Их в любой ситуации и думать, что люди преспокойно заглотят эту наживку и сразу двинутся в сторону Цебетаса!

— Это не ответ! — Ещё больше возвысил голос Джаф. Пусть медведи и были его братьями, и в их окружении он провёл много времени, человеческую суть самого себя он забыть не мог, а заключалась она в том, что он всегда был запальчивым.

Звери моментально почувствовали, что Вожак не на шутку возбуждён, сидящие рядом с ним обратили внимание на мускулы предводителя, которые напряглись так, что сквозь грязную кожу стали проступать голубеющие вены.

— А ответа вы не получите, пока я окончательно не заручусь вашей поддержкой! — Не менее резко бросил Капюшон. И его тихий голос пробежался по солнечной поляне холодным ветром.

Гомото инстинктивно прикусил внутреннюю часть щеки, ещё немного и он бы вскрикнул. Когда незаметный взгляд Капюшона нацелился на Джафа, украдкой он успел скользнуть по Гомото, кисти которого обдало кипятком.

Старому меченосцу неистово захотелось хорошенько промять свои ладони, ему хотелось кататься на спине по невысокой траве и чесать, чесать, чесать руки… от этого ему бы стало только хуже, перчатки неминуемо пропитались бы кровью. Чувствуя обжигающую лихорадку, глодающую его пальцы и кровь, заполняющую рот сквозь плотно стиснутые зубы, он сумел разобрать последние слова Капюшона.

— Я буду ждать вас после захода солнца в своём лагере. Пусть приходят те, кто точно не отступит в решающий момент, и кому хватит смелости сделать то, что вы считаете невыполнимым. Вы уже успели убедиться в том, что мои слова стоят дорого, а сегодня я наговорил вам достаточно. Федриго, собери эти монеты и отнеси в мой шатёр!

Отзвук его тихого голоса ещё витал над поляной, развевая оставшиеся сомнения, а сам он отнял ладонь от коры Толстого Дерева, развернулся и, прихрамывая, двинулся в восточном направлении в бывший лагерь Эстора. Люди с намётанным глазом сказали бы, что он стал сильнее припадать на левую ногу, но практически все взгляды были устремлены не вслед удаляющейся фигуре, а на худосочного юношу, опустившегося на колени и собирающего золотые кругляши.

6.1 Разные пути, ведущие в одно место

Гвизак пока ещё не привык к атаппаранскому настою, который в свите Холларина потребляли практически все. Помимо привычных кореньев, листьев и высушенных ягод в его состав входили пряди паутины, считающиеся на Рабских берегах изысканным деликатесом. В результате смешивания и разбавления всей массы кипятком получалась вязкая, слегка горьковатая жидкость, обжигающая язык и прилипающая к зубам. Рейнгелиец, который привык ассоциировать паутину с запустением и холодом каменных мешков, воздерживался от подобного лакомства и чуть ли не единственный из всей свиты работорговца предпочитал обычную воду. Он с отвращением наблюдал за прочими, кому приходилась по вкусу мешанина трав и клоков седоватой паутины, от этого зрелища его передёргивало. Наступившим вечером Гвизак, поддавшись искушению, высыпал в свою кружку несколько щепоток ароматной специи, которую обменял на жемчуг в Песках. Тамошние жители приправляли даже колодезную воду, что на первых порах сбивало выращенного на простой и неразнообразной солдатской пище Гвизака с толку. Для него подобное выглядело причудливо и непонятно, и всё же, распробовав несколько особо впечатляющих специй, в конце концов он прикупил их и для себя.

Рейнгелия выращивала солдат, другой сорт людей был не нужен этим маленьким и угрюмым владениям, всегда неистово отстаивающим свои неприступные границы, и Гвизак был истинным сыном своих командиров. Его мысли были прямы и точны, как выстрелы, на мир он смотрел сквозь очень узкие шоры, к которым оказался приученным с самого детства, и, если ему что-то хотелось сказать, он не испытывал по этому поводу никаких сомнений. Лучника не трогало то, что о его словах могли подумать другие. Он говорил вслух, зачастую озвучивая собственные мысли.

Глядя в спину удаляющимся Холларину и Ронику, направляющимся в сторону поляны Толстого Дерева, Гвизак начинал делиться своими соображениями.

— По дороге сюда мы миновали дымящиеся развалины Удама-Ифит, не думаю, что этому городу когда-нибудь удастся восстать из могилы.

Ближе всех к лучнику располагался иоретизанский звёздочтец, Илодис лениво покручивал на одном пальце металлическое кольцо с острой внешней кромкой, в другой руке он держал приплюснутый сосуд, из которого тянул атаппаранский отвар. Илодис полуразвалился, уперевшись спиной в дерево в окружении своих книг, бесполезных в наступившей темноте, он был настроен весьма умиротворённо, чему, возможно, способствовали растворившиеся нити паутины, обладающие, как догадывался Гвизак, наркотическими свойствами. В словах рейнгелийца он не нашёл ничего нового, но всё же решил вступить в беседу, раз читать он уже не имел возможности.

— Да, мы видели упадок двухярусного города. Ты жалеешь о том, что не успел побродить по его подвесным мостовым? — Илодис, чей жизненный путь однажды привёл его в величественный Удама-Ифит, хотел уколоть лучника, молчаливое спокойствие которого иногда начинало действовать на нервы. В эмоциональном плане рейнгелиец ничуть не отличался от истукана.

Гвизак никак не отреагировал на колкость, но его ответ поразил Илодиса, заставив того занять сидячее положение и попытаться осмыслить только что высказанное предположение. А сказал лучник следующее:

— Я не бывал в Удама-Ифит, я не видел его падения, но слышал много историй на этот счёт. Понятные или запутанные они все сходились в нескольких моментах. Во-первых, Удама-Ифит был захвачен наёмниками. Во-вторых, во главе его разрушения стоял Король-Сорняк. — Рейнгелиец уставился в свою кружку, слегка раскручивая её, видимо, это способствовало формулированию следующих мыслей. — Я вижу много совпадений с тем, что происходит сейчас в Ничейном Лесу.

Если атаппаранский отвар и содержал в себе наркотик, то он не помещал голосу Илодиса звучать осмысленно. Звездочтец зацепился за мысль лучника и на первых порах не мог отыскать в ней явных ошибок.

— То есть ты думаешь, что калека в капюшоне, которого мы видели этим утром, является Королём-Сорняком, разрушившим Удама-Ифит?

К их разговору постепенно стали прислушиваться, некоторые головы оборачивались в их направлении. Илодис с хлюпающим звуком втянул в себя несколько глотков отвара.

— Я всего лишь предполагаю. — Просто ответил Гвизак. Его совершенно не смущало всё увеличивающееся количество слушателей. — Но в обоих случаях видно слишком много совпадений. Армия наёмников, пусть даже для штурма Удама-Ифит потребовалось бы несколько сотен бойцов; город, который на первый взгляд невозможно захватить; а во главе этого стоит таинственная фигура, ведь, насколько мне известно, никто не знает, как выглядит Король-Сорняк и существует ли он вообще.

И вновь Илодис не нашёл, к чему можно было придраться, напротив он стал дополнять версию рейнгелийца.

— Всё верно. В Песках я насмотрелся на довольные рожи тех, кто уверял, что участвовал в нападении на Удама-Ифит. Думаю, большинство из них бахвалилось, пересказывая где-то подслушанные истории, но были и такие, в чьей правоте я не сомневался. Они описывали чудовищный взрыв, послуживший сигналом к атаке, рассказывали о Воротах-на-Залив, створки которых разлетелись в щепки, о проломах в стенах и разрушенных статуях воздетых кверху рук. — Илодис внезапно ухмыльнулся одному воспоминанию. — Один фолл в сильном подпитии говорил про юношу со светлыми волосами, которого насквозь пробило копьём, но он лишь вытащил его из себя и продолжил драться. Глупая байка, а про Короля-Сорняка болтают и того больше, но все сходятся в том, что никто его не видел.

На этот раз глоток сделал уже Гвизак. Проглоченные специи щекотали ему ноздри изнутри, а в язык впивались травянистые колючки острого вкуса.

— Горбун на поляне так и не показал своего лица, но между тем собрал вокруг себя наёмников и в скором времени планирует напасть на Цебетас. Это кажется неосуществимым, но и слухи про Короля-Сорняка никому не внушали уверенности до той поры, пока Удама-Ифит не захлебнулся самоуверенностью и запахом гнили. Капюшон мог вдохновиться этой историей до той поры, что решил с точностью повторить её в немного уменьшенном масштабе. Но с точно такой же долей вероятности он может являться Королём-Сорняком. Безликие люди везде одинаковы.

На этой фразе поток красноречия лучника иссяк. Он высказал то, что считал необходимым, и замолчал. Его слова произвели поразительный эффект на иоретизанского звездочтеца, который удивлялся собственной слепоте. Вне всякого сомнения, в словах Гвизака присутствовала логика, и Илодис решил более глубоко поразмышлять над ней утром, когда из его головы выветрится дурман атаппаранского отвара.

6.2

Тем временем совсем у другого костра шёл разговор схожей тематики. Бурнав сидел в непосредственной близости от пляшущих языков пламени, его топор располагался на коленях, а в руке он держал точильный брусок. Толстяк смочил абразив и принялся водить им вдоль опасной кромки лезвия, совершая круговые движения и часто сбрызгивая топор новыми пригоршнями воды. Маска была снята и заправлена за широкий поясной ремень, рыжие волосы ловили искры.

По соседству с ним находился глуховатый Орвис, единственный представитель отряда Ветора не прячущий лицо под маской, в этом не было необходимости, так как он не являлся бойцом. На поясе картографа болтался небольшой кинжал, но тот всё равно не умел им пользоваться, прибегая к помощи оружия лишь для нарезания мяса или строгания овощей. Полноватый коротышка, имеющий совершенно не разбойничий вид, примостился возле огня, обхватив руками колени. Только смятый металлический нагрудник косвенно указывал на его теперешний образ жизни.

— Я всё думаю, — Бурнав не отрывался от процесса точения, но более не имел терпения молчать, — почему он носит на себе капюшон и не показывает лица.

Он оторвался от лезвия и посмотрел на Орвиса, картограф явно не слышал обращённой к нему фразы и продолжал сидеть, как ребёнок, наблюдающий за танцем огненных языков. Бурнав собирался повторно обратиться к Орвису, но тот каким-то образом почувствовал внимание к своей персоне, а потому обернулся через плечо и посмотрел прямо на Бурнава. Толстяк в ржавой кольчуге рукой с точильным бруском указал на свой рот, а затем пальцами поманил Орвиса к себе. Пусть их и разделяло малое расстояние, картограф поднялся и покорно приблизился к Бурнаву, постаравшись сесть так, чтобы иметь возможность наблюдать за губами своего собеседника. Убедившись, что глуховатый слушатель готов, Бурнав вернулся к успокаивающему действу заточки оружия.

— Я говорю, о том, что тот тип возле Толстого Дерева всегда носит капюшон, что, видимо, является необходимостью, учитывая его руку, которую он сегодня демонстрировал, то и дело прикладывая её к Дереву.

Орвис согласно кивнул. Его глаза лучились интересом, он предлагал Бурнаву продолжать, потому что толстяку точно было, что сказать ещё. Иначе ему бы не потребовался слушатель. Орвис был достаточно умным человеком для того, чтобы понять, почему именно его выбрал себе в собеседники Бурнав, учёный картограф не стал бы возражать словам наёмника и точно не позволил бы себе смеяться над ними в том случае, если толстяк скажет что-то невнятное или бредовое.

Именно на это и рассчитывал Бурнав, потому что своим мыслям он сам верил лишь отчасти. Ему хотелось поделиться ими с кем-нибудь, опробовать, как они придутся стороннему человеку, как их воспримут. И лучше всего для этого подходил глуховатый Орвис.

— Я знаю, что в Иоретизане тебе обучали всяким премудростям, хотя представить не могу, чему можно научиться среди пыли и унылых книг. Моя жизнь строилась намного проще, но в этой голове, — Бурнав мокрым пальцем постучал себя по взбитой шевелюре, — всё же нашлось место для десятка похабных куплетов, нескольких наречий различных владений и изрядного запаса ругательств. Ты уже успел убедиться, что наёмники — это практически всегда кочевники, а кочевники — это люди с открытыми ушами, куда входят истории и обычаи тех земель, мимо которых они проходят. Да, помимо песен мне знакомы многие истории, и одна из них на протяжении сегодняшнего дня никак не желает покидать меня.

Он украдкой взглянул на Орвиса, казалось, того заинтересовала вступительная часть речи толстяка, картограф слушал с неподдельным интересом. Это приободрило Бурнава.

— Это древняя история, мне доводилось слушать её в различные времена в разных владениях. В ней говорится про древнего колдуна Монмотмо, который жил задолго до Ухода и успел оставить о себе большое количество упоминаний.

— Ты имеешь в виду Монмотмо-Оборотня? — Уточнил Орвис, вряд ли его наставникам понравилась бы осведомлённость их ученика в подобных вопросах, но тем не менее молодой Орвис под страхом наказания изучал многие неположенные ему вещи. — Колдуна-Шкурника?

— Именно. — Бурнава обрадовала осведомлённость Орвиса, теперь не было нужды вдаваться в подробности и дополнительные разъяснения. — Как раз-таки именно часть истории про оборотня не оставляет меня в покое. Как тебе известно Монмотмо оборачивался лишь одним животным…

— Хромым кабаном, что бредёт по лесных тропинкам. — Подхватил Орвис.

— Хромым! — Бурнав особо выделил это слово. — Поэтому и считалось, что Колдуна очень просто отличить от любого другого зверя, он становился кабаном, но непременно хромым, я знаю, что у многих охотников встреча с подобным зверем считается дурным знаком. Заприметившие хромающего кабана тут же покидали эту часть леса. Мне не на пустом месте вспомнилась эта история, потому что всё утро мы наблюдали Капюшона, который сильно припадал на левую ногу. А ещё его рука и эти тряпки, под которыми он прячет своё тело. Вот мне и подумалось, а что, если это он? Оборотень-Колдун?

Видя, что Орвис воспринимает его слова серьёзно, Бурнав продолжает развивать собственную мысль:

— Рука, которую мы видели, не принадлежала человеку, предполагаю, что под капюшоном всё остальное выглядит примерно так же. Мне представляется, что это может быть последствием многих превращений, он не смог вернуться в человеческий облик и застрял в каком-то пограничном состоянии, отчего и прячется в плаще. Он хромает так, что постоянно был вынужден придерживаться за дерево. Истории об Оборотне никогда не привлекали меня, но сегодня я словно вживую увидел их подтверждение.

— Но ведь внешний вид руки может являться признаком какой-нибудь болезни. — Вставил Орвис, тщательно подбирая слова.

Бурнав чиркнул по лезвию точильным камнем и поднял глаза, в них читалась настойчивость и уверенность.

— Известны ли тебе болезни, которые красят кожу в красный и заостряют пальцы?

— Нет. — Был вынужден признать картограф, хотя лекарское искусство никогда не входило в предмет его обучения. И всё же ему не доводилось слышать о таком заболевании, от которого кисти приобретали звериные очертания, это давало ход теории Бурнава, но оставляло под собой почву для сомнений. — Но зачем Колдуну-Шкурнику захватывать Цебетас? Зачем ему собирать армию наёмников и готовить её к войне?

От этих вопросов толстяк предпочёл отмахнуться, они не казались ему определяющими, в контексте их разговора они представлялись ему второстепенными.

— Откуда я знаю, что взбрело в его ополоумевшую голову? Может, Цебетас когда-то давно насолил ему, может, у тамошнего королёчка имеется какое-то снадобье, способное вернуть Колдуну прежний облик. Пока это не имеет существенного веса, главное, к чему я веду, это то, что скрытный Капюшон вполне может оказаться Монмотмо-Оборотнем, а если это так, то мы с тобой имеем все шансы войти в какую-нибудь историю, которая и после наших смертей будет тешить людей у ночных костров.

Орвис считал, что причины Колдуна нападать на Цебетас имеют вполне «существенный вес», но благоразумно не стал оспаривать утверждение Бурнава, явно опьянённого своим открытием, до которого додумался только он один. Однако следовало признать, что в словах толстого наёмника имелось некое рациональное зерно, но выдавать его за истину было преждевременным шагом. В грубой обёртке речи наёмника присутствовали интересно подмеченные совпадения, но следовало отделять то, что они видели, о того, что Бурнав, возможно, хотел увидеть. Орвис понимал, что толстяк уже не отступится от своей позиции, но для себя решил не спешить с выводами. Для начала он тщательно вспомнит всё, что касается Оборотней, потому что уже в этом основополагающем моменте в размышлениях Бурнава уже таилась неопределённость: ни книги, ни суровые наставники не могли ответить на вопрос, существуют ли Оборотни в действительности или это всего лишь фольклорные предрассудки.

Задумавшись, Орвис внезапно сообразил, что в их беседе наступило молчание, а оторвавшийся от заточки топора Бурнав ждёт от него какого-нибудь ответа. Не имея намерения злить толстого собеседника, глуховатый картограф выпалил первое, что ему вспомнилось про Оборотней:

— Ты сказал, что Монмотмо оборачивался хромым кабаном, то есть человек посредством некоего колдовства или проклятия становился зверем. Но у некоторых племён представление об этом процессе имеет абсолютно противоположный характер. — Теперь уже Бурнав проявил некую заинтересованность. — А если предположить, что Оборотень — это зверь, который может принимать облик человека? Что страшнее: застрять человеку в шкуре зверя или, будучи животным изначально, привязаться к хрупкому телу, наполненному противоречивыми эмоциями и желаниями? И если ты связываешь уродство Капюшона с нарушением процесса превращения, то к кому ты его относишь?

Увлечённый новым поворотом их разговора, Бурнав даже не заметил, что глуховатый картограф так и не выразил согласия с его словами.

6.3

Интригующий день подарил слишком много пищи для размышлений, на протяжении вечера они вызревали, как сочные плоды, чтобы к закату солнца оформиться конкретным образом. Не склонный к фантазированию Тирий одним глазом пялился на тлеющие угли, отрывал от куска сырого мяса длинные полосы и засовывал их в рот. Голоса забытого детства в его голове пробудились от длительной спячки и сквозь года шептали ему.

— У нас была поговорка: «Запрятаться, как тень». — Говорил одноглазый разведчик, и звук его голоса заставил вздрогнуть совсем молодого юношу. Обычно голос Тирия был язвительным, его слова жалили, а от жуткого смеха на глаза наворачивались слёзы, но этой ночью голос его звучал непривычно проникновенно и глубоко. Порри сильнее прочих ощутил те изменения, что произошли с наёмниками после их утреннего визита к Толстому Дереву. Не было такого дня, чтоб над ним не издевались, но этот получился именно таким, и оставалось только гадать о причинах столь резкой перемены в настроении Зверей. Ему было страшно от непривычности происходящего, но Гадёнышу хотелось, чтобы Тирий продолжил свой рассказ. — Так говорили про замаскировавшегося солдата, про последнюю монетку в кармане, практически про всё, что теряется в самый нужный момент. Это была с виду безобидная фраза, которую спокойно можно было услышать по несколько раз на дню, вот только не все знали, что за ней скрывалось жуткое сказание, вспоминать о котором старались как можно реже.

Разведчик прервался, чтобы отковырять нестриженными ногтями кусок мяса. Порри сидел практически неподвижно, боясь нарушить таинственное очарование этого момента. В своих искалеченных ладонях он сжимал заточенную Гомото палку, на конце которой болталось мясо, поджаривающееся на углях. Помимо меченосца только полоумный юноша не питался сырым мясом, по обыкновению прочих Зверей. Гадёныш воспользовался паузой, чтобы перевернуть свой кусок подгоревшей стороной наверх.

— Мы называли его Пряточник, хотя имён у него, что листьев на дереве: Теневод, Господин Теней, Прячущийся в углах… Дети боялись его, а взрослые специально пугали нас, чтобы обезопасить и выбить из головы излишнюю дурь. Не суйтесь в старый колодец, потому в нём сидит Пряточник. Не выходи из хижины после наступления темноты, потому что он скрывается в тенях. Не кричи ночью, а то он может услышать.

Порри в ужасе обернулся, они сидели у едва тлеющих угольков, а со всех сторон на них наваливалась тьма. Наступала, окружала и скрывала под собой весь прочий мир. Его пугал рассказ разведчика, но тот, словно и не замечая тревог юноши, продолжал:

— Пряточник повелевал тенями, ночь была его угодьями, а темнота — верной спутницей. Ушедшие не могли обуздать его буйный нрав, а потому в один из дней Пряточник решил украсть солнце, чтобы осталась только вечная ночь. Жёлтый огонь светила причинял Пряточнику жгучую боль, он ненавидел его, и это придало ему смелости и уверенности. Он обхватил солнце ладонями, но не стерпел боли, силы покинули его, а Ушедшие в наказание за такой поступок приколотили его гвоздями к скале, над которой никогда не заходит солнце.

Почувствовав запах горелого мяса, Порри отнял от костра самодельную вилку. Он знал, что такое боль в ладонях, пусть даже в данный момент он не видел собственных искривлённых пальцев, он чувствовал их, и это ощущение ему предстояло пронести через всю жизнь. Ему подумалось, что стоит только обхватить руками тлеющий уголёк, то он испытает такую боль, как и Пряточник, прикоснувшийся к солнцу. На миг Порри показалось, что его пальцы тянутся к костровому жару, но он сразу же отделался от наваждения. Сбросил с себя видение обожжённых ладоней, но не сумел удержаться от вопроса:

— Приколотили к скале? Они вбивали гвозди прямо в его тело?

Тирий сверкнул единственным глазом, скорее всего, он только сейчас обнаружил, что его мысли стали достоянием кого-то ещё. Обычно он был не прочь задать Порри хорошего пинка, но вечер наполнил его жестокую душу древними воспоминаниями, смягчившими обычную агрессивность. Он ответил Гадёнышу вполне спокойно.

— Да, приколотили гвоздями его ладони, дерзнувшие прикоснуться к солнцу, распластали на спине и оставили его лежать под светилом.

Порри содрогнулся от подобной перспективы. Пусть его руки и были ни на что не годными, он, тем не менее, не хотел, чтобы в них вколачивали гвозди. Внезапно он понял, что разведчик начал разговор сам с собой, без всякой побуждающей причины, и отважился задать второй вопрос:

— Почему ты это рассказал? Почему вспомнил про Пряточника?

Тирий замер, и Порри уже сомневался в том, что получит ответ, но тот прозвучал, в ещё большей степени усилив страх юноши перед ночными тенями.

— Потому что сегодня на поляне я заметил одно движение, которое не оставило во мне сомнений. — Он вытянул вперёд руку, чтобы её было заметно в слабеющем свете красноватых углей, максимально развёл в стороны пальцы, а затем соединил верхние фаланги, образуя пальцами подобие клетки.

Разведчик в точности повторил жест Капюшона, предшествовавший падению на землю мешка, набитого золотом. В тот момент Тирию показалось, что длинные красные пальцы в самом деле на несколько мгновений пленили утреннее солнце.

6.4

Лагерь Красных Перьев казался скопищем небольших костров, вокруг которых сидели вооружённые люди, поглядывающие на приходивших парами наёмников. Их безразличные взгляды упирались в незащищённые спины главарей других отрядов, они тихо шептались и качали головами в свете догорающих поленьев. Судя по тому, с какой скоростью они переметнулись под командование Капюшона, их верность была крайне сомнительной, однако ни один не попытался отомстить за смерть Эстора и убийство Кальтиро, ни один не пытался оспорить звание Ахмера. Не исключено, что тому способствовала особая атмосфера этого места, в которой они успели провести на порядок больше времени, чем прибывшие утром наёмники, которые в той или иной степени всё же ощущали ненавязчивую умиротворённость.

Бывшие бойцы Эстора, те люди, которые вместе с ним пришли из Песков, предпочитали спать прямо на голой земле, подкладывая под себя верхние куртки или косматые шкуры, но для облачённого в плащ Капюшона возвели некое подобие шатра. По большому счёту это был даже не шатёр, а просто крупный кусок ткани, закреплённый своим центром на высоте трёх человеческих ростов, он образовывал коническую крышу, играющую на ветру разномастными складками. Ещё несколько тряпок висели по периметру «крыши», создавая видимость стен. В одной из них была прореха, заменявшая Капюшону дверь.

Внутреннее убранство не отличалось особой роскошью, оно вообще ничем не отличалось, разве что в самом центре находился круглый пень, чей ровный спил напоминал столешницу. У одной из «стен» лежала куча лапника, прикрытая мешковиной и выполнявшая функцию походной кровати. В другом углу было свалено бездвижное тело. Вечерний воздух разбавляли нотки разложения.

Замерший страж шатра находился в тени, в качестве источника света выступали стоящие рядком свечи с толстыми фитилями и расположенные перед начищенной медной пластиной, выполнявшей роль отражателя. Приспособление с зеркалом позволяло создать иллюзию большей освещённости. Практически вся поверхность естественной столешницы была занята на удивление хорошо прорисованной картой местности. На потрескавшемся куске пергамента был запечатлён северо-восточный угол Ничейного леса, он был изображён слева, всё остальное пространство занимали территории Цебетаса, которому утром была объявлена война. Углы карты придерживались деревянными кружками и бокалами — незавидным наследством, оставшимся от Эстора. На входящей внутрь шатра ветке покачивалось несколько оплетенных бутылей с распечатанными пробками. Кислый винный запах дополнял мертвецкий душок.

Они пришли все. Он всё ещё читал в их лицах неуверенность, а в глазах — сомнение, но знал, что они заглотили наживку. Если бы кому-нибудь в этот вечер удалось бы проникнуть под ткань, скрывающую лицо Капюшона, то он, несомненно, разглядел бы улыбку, но Капюшон не стремился раскрывать своё имя или лицо, он держался теневой стороны, и для всех по-прежнему являлся лишь убогим калекой, безликим и безумным. Из всех наёмников только одному на миг лишь приоткрылась тайна его личности, но тот не внял посетившему его прозрению.

Утренняя встреча у Дерева его порядочно измотала, ему еле хватило сил добраться до своего укрытия. Проклятое тело вновь начало отказывать, но он не мог себе позволить утратить контроль там, когда на него смотрели все эти наёмники, пришедшие с разных концов нескольких владений, и даже в собственном лагере (как быстро он привык к такому выражению) его держала только сила воли. Сила воли… и одно искреннее желание, сильнее которого знать ему не приходилось. Тропа его судьбы была пронизана местью.

Капюшон понимал, что его резкие слова разозлили Джафа, знал, что тот воспринял вид его отвернувшейся спины за оскорбление, но уже не имел возможности и дальше продолжать пререкаться. Пусть они думают, что это он поставил последнюю точку в разговоре, хотя на самом деле искал отдохновения и не имел сил более терпеть.

Возможно, он и числился среди Красных Перьев на роли главаря, но знал, что при малейших признаках слабости они решат оспорить его позицию. Правда, между ним и наёмниками было золото, но непостоянство человека проявляется даже по отношению к жёлтому металлу. Для них он продолжал оставаться таинственным персонажем, сумевшим переломить хребет Эстору.

Время до наступления ночи Капюшон постарался использовать с максимальной пользой. Карту Цебетаса раздобыть было не так уж и сложно, план у него давно был продуман, оставалось только совершить необходимые манипуляции с вином, а после них за закрытым пологом своего шатра он смог позволить себе немного перевести дыхание. В скором времени ему потребуются все его силы.

Он погрузился в поверхностное забытьё, привалившись правым боком к лапнику, ему всегда приходилось спать только на правом боку. Сон его наполняли темнота — Ушедшие забрали с собой сны.

Капюшон не ошибся в своих предположениях — каждый из главарей привёл с собой одного советника, это вполне его устраивало и придавало дополнительной весомости его замыслам. К тому же каждый пришедший нынче ночью к нему в шатёр становился гарантом его собственной безопасности, о чём самим наёмникам предстояло узнать лишь по окончанию разговора.

Утром он немало удивился, когда среди наёмничьих рыл вдруг заметил одного рыцаря. На нём не было брони, но разве подобную выправку можно спрятать под плащом? Да и меч, который он столь безбоязненно носил на поясе, являлся добротным оружием, оставалось думать, что его владелец в совершенстве с ним управляется. Очень скоро ему пригодится это умение.

Высокий, коротко стриженный меченосец вошёл в шатёр следом за Джафом-Вожаком и слегка поклонился. Вернее, еле-еле качнул головой в сторону размытого темнотой Капюшона и сразу же сжал руки в кулаки. Капюшон заметил, что кисти рыцаря укутаны в перчатки, неужели он способен замёрзнуть столь тёплой ночью?

Джаф, как и хозяин шатра, встал как можно дальше от горящих ровным пламенем свечей. Горбун внимательно следил за каждым своим гостем и соотносил когда-то услышанное с тем, что мог разглядеть собственными глазами. От его невидимого взора не укрылось поведение Медвежьего Брата, видимо, огонь был действительной слабостью могучего и незнающего страха война, не так давно успевшего повоевать на перевалах Пирлоульских гор. Капюшон видел в темноте большие глаза Джафа и чувствовал себя таким же предметом изучения. Вожак злился на него, но Капюшон не собирался оправдываться или извиняться перед кем бы то ни было.

Кожелиц прибыл в сопровождении сразу двух надёжных товарищей — в руке он сжимал грозного Убивца, чьё лезвие казалось оранжевым в переменчивом свете пламени, а за ним неслышно следовал Синав.

С Приходом Кожаных Лиц шатёр заметно освежился запахом фиалки, каждый шаг Ветора заставлял его усы раскачиваться, чёрная маска ловила отблески свечей, глаза сквозь прорези смотрели насторожено, хотя внешне он выглядел совершенно спокойно. Старик Синав прятал обрубленные пальцы в мехе поношенной куртки, и Капюшон не сомневался, что как минимум одна из рук Старика всё время лежит на рукояти короткого меча или кинжала. Они собрались на поляне Толстого Дерева как друзья, приняли приветственные жесты, однако никто не спешил далеко убирать острую сталь. Привычки, пропитавшие жизнь, не уходят лишь за один день.

Кожаные Лица встали чуть в стороне от Зверя и рыцаря, все продолжали оглядываться по сторонам, соблюдая заповедную тишину. Джаф морщился от трупного зловония, хотя и другим приходилось не очень. Труп, сокрытый тенями, притягивал их носы, как вид золота обычно притягивал глаза, а зрелище голой женской груди — руки. Все повернулись в сторону входа, когда шелест грубой материи оповестил о прибытии новых наёмников.

На этот раз первым внутрь ступил Роник, видимо, пригибаться было ниже его достоинства, поэтому он чуть не снёс ткань, образующую стены шатра. Его босые и крупные ноги с растопыренными пальцами возникли первыми, потом появился мощный торс, руки с цумой и, наконец, бугристая голова вынырнула из тканевых стен. Блёклый свет свеч заиграл бликами на незапятнанной ржой поверхности металлического молота. Крашенная чёрным и подвешенная к его уху человеческая челюсть скалилась щербатой полуулыбкой.

Следом за ним прокрался Холларин. Едва только работорговец переступил порог, как его смуглое лицо забавно перекосилось, в следующее мгновение он уже прижимал к своей бороде платок, прикрывающий нос. Цветастой одеждой он выделялся из общей массы, отчего смотрелся немного неуместно в тёмном шатре, но не у всякого хватило бы смелости посмеяться его внешнему виду.

По одну сторону от карты стояло шесть молчаливых наёмников, шестеро мужчин, имеющих совершенно не похожие судьбы, избравшие разные пути и оказавшиеся в одном месте: беглец-отцеубийца, старый разбойник, одичавший Зверь, рыцарь, работорговец и песчаный плясун — трудно было представить более гремучую смесь, где опыт мог бы безжалостно управлять убийственной мощью! Напротив них в свете свечей замер Капюшон, чей горб в маленьком пространстве казался ещё более изогнутым и вздёрнутым. Также присутствовал немой страж, бесформенной кучей лежащий в углу, но на него обращали внимание только мельком.

— Пожалуйте к столу, мастера крови! — Капюшон картинно воздел вверх неестественную правую руку и сделал приглашающий жест. — Пришло время заняться настоящими делами.

6.5

«Нужно было прихватить с собой Орвиса» — запоздало подумалось Ветору. После утреннего разговора перед Толстым Деревом после того, как фигура в капюшоне раскрыла цену своему золоту, Ветор приказал Орвису во всех деталях изобразить карту Цебетаса, чтобы лучше разбираться в происходящем. Словам в данном процессе он доверял меньше, чем глазам, он хотел увидеть, как всё выглядит на самом деле.

Глуховатый картограф с помощью веток, шишек и листьев очень быстро сумел собрать правдоподобный макет прилежащих владений.

— Это Ничейный Лес. — Сказал он, указывая на кучу листьев, напоминающую вытянутую кляксу. — Эта торчащая палка — Толстое Дерево, то есть наше местоположение. Здесь проходит граница с Цебетасом, примерно в десяти километрах от нас. Сам город расположен на другом берегу реки Змеевицы, вытекающей из Лоокии. — Город означался большим плоским камнем. — В месте слияния двух рек: Ции и Змеевицы с южного края находится заброшенный Храм Цебетаса, раньше с городом его связывал мост, но король Малаур повелел разрушить его в день Отказа…

— Я знаю, что случилось с Цебетасским храмом и мостом! — Резко оборвал его Ветор. Ему важна была география, а не исторические выкладки. — Что означают шишки?

Хоть Орвис и не закончил обучение, мозгов у него от этого не убавилось, он хорошо умел улавливать настроение Кожелица, поэтому сразу переключился на поступивший вопрос.

— Дозорные крепости, а те, что покрупнее, цитадели. Эта цепь представляет собой южную границу с Марбадом, четыре крепости: Застава-у-Леса, Граничный Камень, Звеньевая и Сухой Холм исполняют роль заслона от марбадских посягательств, они управляются восточной цитаделью с названием Верная. Самую западную из крепостей — Заставу-у-Леса — мы наблюдали из-под укрытия Ничейного леса, именно о её штурме ты упомянул утром. Тут, на юге, сосредоточен основной кулак Цебетаса, так далеко от главного города. — Орвис провёл рукой над правым краем импровизированной карты. — Здесь тоже расположены мощные цитадели, они отвечают за восточную границу с Лоокией. Но нам они без интереса, единственное, что нужно принимать во внимание это большое количество рыцарей Цебетаса, сосредоточенных на защите восточных границ.

Крупные шишки в большинстве своём располагались вдоль границ владений короля Малаура, несколько мелких были разбросаны по внутренним областям, и одна из них находилась в непосредственной близости от воткнутой палки.

«Да, Орвис бы, наверное, сумел бы оценить эту карту» — Ветор смотрел на разложенный во всю столешницу пергамент, края которого, придавленные кривобокими кружками, свисали вниз и немного загибались. Вырисованные на бумаге города, реки и леса смотрелись куда внушительнее листьев, шишек и веток, но следовало отдать должное Орвису — он не упустил ни единой детали.

6.6

В палатке стоял удушливый запах мёртвого тела. Джафу не требовались глаза, чтобы рассмотреть лежащее в углу тело. Сладковато-приторный аромат заполнял всё внутреннее пространство и утаиться от него здесь не было ни малейшей возможности. Едва зайдя внутрь, Джаф постарался дышать пореже и делать это через рот. К тому же здесь имелся огонь, пусть он и не был открытым пламенем, Вожак всё равно предпочитал держаться от него подальше.

Джаф сразу нашёл большое пятно круглого города в верхнем углу карты, чуть левее располагался Храм. Марбадские и фолльские владения находились практически на свисающих сгибах листа, а вот на месте, обозначавшем ближайшую к ним дозорную крепость, лежала золотая монета.

Она притягивала взгляд и сразу намечала цель.

— Утром я предложил вам исполнение всех грёз, которые только можно достать в этом мире за золото, а взамен попросил вас помочь мне взять главный город Цебетаса. Потом я рассказал, что этот самый Цебетас ослаблен натисками Марбада и Лоокии, а западную его часть присвоили себе полугорные племена. Теперь, когда вы собрались тут и, тем самым, выявили своё согласие, я могу раскрыть секрет, как мы этим воспользуемся.

«Мы этим воспользуемся» — Ветора-Кожелица насторожили эти слова. Как будто калека уже вступил в права владения небольшой наёмничьей армией и мог распоряжаться ею по собственной прихоти. «Хотелось бы знать, где будешь находиться ты сам, когда все остальные пойдут на штурм!» — Он зло сверкнул глазами в сторону горбатой фигуры и ладонью прикоснулся к прохладному лезвию Убивца.

Алый заострённый палец ткнул в золотую монету, та заскользила по поверхности карты, а потом упала со столешницы в пыль. Холларин обратил внимание на то, что красную ладонь Капюшона пересекает повязка из грязной ткани, но не придал этому обстоятельству должного внимания. Взгляды собравшихся скрестились на открывшемся фрагменте карты. Зелень леса уступала холмистой равнине, на которой стояла сторожевая башня, над которой в развевающемся флаге было выведено название: «Одинокая Ветвь».

— Малаур вынуждено распылил свои рыцарей, он словно только и приглашает нас с вами в Цебетас. — Капюшон спрятал руку, он стоял почти неподвижно, и только голос, доносящийся из-под складок, выдавал в нём жизнь. — Ничейный Лес очень долгое время был закрытой территорией. Лес просто не пускал никого, он никогда и никому не принадлежал, разве что Ушедшим на Заре Мира, но разве сейчас в это кто-то верит? Лес никому не принадлежит, а значит, с его стороны никак нельзя ожидать нападения. Это длилось годами и поколениями, безуспешно затыкающий щели в своей обороне Малаур в последнюю очередь станет смотреть в сторону разросшихся деревьев. В дозорной крепости на границе леса содержится лишь небольшой гарнизон, состоящий из дряхлых стариков и провинившихся юнцов. Но одновременно с этим Одинокая Ветвь представляет собой весьма внушительное сооружение, способное выдержать осаду, за его стенами мы найдём надёжное укрытие на некоторое время. Да и пополнить провиант будет не лишним.

Размышлял ли кто-нибудь из них о том, что их армии понадобится еда и питьё? До сего момента никто из главарей не задумывался над этим вопросом. Горбун видел возрастающее удивление на их лицах, и Капюшон радовался ему, быть может, только сейчас до его новых воинов стал доходить истинный масштаб его замысла. Может до этого они и не думали ни о чём подобном!

В самом деле вопрос пропитания в скором времени должен был встать очень остро: Звери и Маски добирались до Ничейного леса исключительно налегке, не обременяя себя лишним весом, в их распоряжении находилось не так много пищи, последние три дня они имели возможность охотиться в лесу, но в ближайшем будущем им предстояло покинуть его плодородные тропинки. Ситуация в свите Холларина обстояла чуть лучше: несколько дромадеров были нагружены припасами, вывезенными из Песков. При любом раскладе возможность пополнить запасы в крепости имела положительное значение.

— Если ты предлагаешь штурмовая Одинокую Ветвь, то смысла в этом не больше, чем в лобовой атаке на Цебетас. — Вступил в разговор Синав. Для него карта была всего лишь рисунком, не представляющим никакой ценности, он своими глазами видел крепость вблизи границы Ничейного леса и знал, что для неё горстка наёмников с мечами будет не назойливее комаров. — Даже десяти лучников хватит, чтобы не дать нам хотя бы приблизиться к воротам.

Очевидность высказанного Синавом понимали все, но Капюшона это нисколько не смутило. Он подождал, пока все глаза вновь обратятся к нему.

— Я не собираюсь её штурмовать. Скажу больше, думаю, вы въедете внутрь крепости обычным шагом и без всякой спешки.

«Въедете?» — Удивился Гомото. Под ним самим давно не было лошади, а тех низкорослых коньков, которых они вывели с перевалов, пришлось бросить на Каменных Бродах. К тому же свита смуглокожего бородача пользовалась для передвижения какими-то другими созданиями, умели ли они вообще править лошадьми? Но главный вопрос был в том, где Капюшон собирался взять коней?

«Вы въедете, — заметил Ветор, — то есть, когда речь зашла о штурме, остались только мы, а сам горбун, видимо, не собирается въезжать шагом в крепость! Интересный же расклад предлагает калека!»

— Как ты пр-редлагаешь это сделать? — Джаф был явно не в восторге от предложения Капюшона. В его голосе слышались ехидные нотки, он не забыл утренней бесцеремонности хромого горбуна. Медвежий Брат давно порвал с городами, леса и горы стали для него привычными местами сражений, в окружении стен он боялся почувствовать себя скованным и зажатым.

Капюшон обернулся к нему, Вожаку подумалось, что калека видит в темноте. Не в первый раз он попробовал принюхаться к таинственной фигуре. Утром ему помешал терпкий аромат табака, здесь — витающий запах мёртвого тела не давал возможности сконцентрироваться, маскируя Капюшона от чуткого обоняния Джафа.

— Очень хорошо. Что этот вопрос задал именно ты, Медвежий Брат, потому что с тобой пришёл человек, который сделает мой план ещё более верным. — Теперь все повернулись к высокому меченосцу, который явно не ожидал подобного исхода. Он спокойно встретил обращённые к нему взоры, вот только руки при этом у него сжались в кулаки. — Да-да, несколько десятков лет назад я бы сказал, что это сами Ушедшие направили рыцаря в мою маленькую армию, но сейчас я вижу в этом только случай, хотя и многообещающий. Мне ещё не доводилось слышать о гвардейце, ставшим наёмником, как же зовут такую отчаянную голову?

Гомото ощутил себя под пристальным вниманием, этот Капюшон словно проверял его! Руки опять обожгло огнём, под ногти слово засовывали раскалённые иголки. В таком состоянии он дал застать себя врасплох, и теперь все собравшиеся молчали в ожидании ответа.

— Гомото. — Ответил меченосец, следя за тем, чтобы голос звучал твёрдо.

Ему показалось, что Капюшон усмехнулся, хотя проверить это не было никакой возможности.

— Скромность красит настоящего рыцаря, Гомото Из Ниоткуда. В скором времени нам пригодится опыт вашей прошлой жизни, а сейчас…

— Подожди! — Ветор жёстко и без церемоний перебил говорившего Капюшона. — Раз уж речь зашла об именах, может, пора узнать и твоё? — Кромка Убивца качнулась в направлении горбуна. — Ты собираешься устроить бойню, захватить крепость, а потом и целый город, положить огромное количество людей, заставить нас сражаться за своё золото, но при этом не представишься? — Он порывисто махнул рукой с топором и чуть не проломил голову Холларину, оказавшемуся поблизости, чем заслужил неодобрительный взгляд Роника, тут же прикрывшего своего господина. — Все до единого в этом шатре, люди, оставшиеся в лагерях возле костров, гадают, кто ты такой и почему скрываешь лицо под тряпками. Отчасти мы уже разделили с тобой безумные планы, но при этом даже не знаем, как тебя зовут. Поэтому сейчас самое время решить этот вопрос!

Сын Палача на полголовы был ниже Капюшона, но по всем прочим параметрам превосходил нескладную фигуру горбуна. Ветор с обнажённым топором мог запугать многих, но таинственный незнакомец по ту сторону столешницы в их число не входил.

— Воистину интерес погубил кошку и ещё бессчётное количество живых созданий. — Задумчиво пробормотал Капюшон, как будто озвучивая собственные мысли. — Рано или поздно этот вопрос обязан был возникнуть, но я бы предпочёл, чтобы он так и остался невысказанным, но вы пожелали распорядиться иначе.

Ветор следил за действиями горбуна, в такое было трудно поверить, но на интуитивном уровне он ощущал угрозу, исходящую от него. Перед его глазами находился калека, припадающий на ногу и страдающий какой-то странной болезнью, но внутренний взор был более глубоким и проникающим. Ветору подумалось, что это не более, чем маска, прикрывающая истинное нутро. Такая же маска, как и у него самого? Он тут же отогнал от себя малодушную мысль.

— И зачем вам знать моё имя? Что оно даст? Что вы с ним сделаете? — Длинный палец на перевязанной ладони поочерёдно вытягивался в сторону каждого из них. — Я могу назвать любое имя, любое сочетание букв, и вам придётся поверить, что это моё имя, хотя все вы будете пребывать в уверенности, что я вас обманул. Тем более, что господа наёмники уже успели у меня за спиной придумать мне множество имён, не так ли? — Он свёл пальцы вместе, а потом резко растопырил их в стороны, как будто распустился уродливый цветок. — Капюшон, Хромой, Калека, Убогий, Боящийся Сквозняков, Горбун… Это уже я должен спрашивать у вас, как меня принято величать! Не так ли, Ве-тор?

Уязвлённый Кожелиц бросил сквозь прорези маски злобный взгляд, но Капюшон не вздрогнул. Он демонстрировал перед ними самоуверенность и не проявлял страха, была ли это актёрская игра или за этим стояла сила, о которой они не имели ни малейшего представления?

Внезапно Капюшон развернулся с такой скоростью, что пламя свечей затрепетало, и сделал несколько шагов в сторону тёмного угла. Роник, стоявший немного сбоку, увидел, как красная рука протянулась и одним рывком подняла безжизненное тело. Каждый из них видел это. Капюшон держал на вытянутой руке мёртвое тело, хотя его худосочное строение ставило под сомнение возможность этого. Потревоженный труп, кожу которого покрывал грязно-зелёный рисунок гниющих вен, разразился новой волной могильного зловония.

— Он тоже спрашивал моё имя! — Капюшон сильно тряхнул рукой, отчего по телу прошла заметная дрожь. — И даже угрожал! Но после этого Он прожил не более нескольких мгновений!

Он разжал пальцы, и труп повалился к ногам удивлённых наёмников. Ветор, который слова про угрозу воспринял на свой счёт, смотрел на изувеченное тело и не мог заставить себя в это поверить, а внутренний взор его обретал новые подтверждения зарождающейся угрозе, ощущаемой в этом калеке. Помимо демонстрации силы Холларин сумел разглядеть кое-что ещё, из-под плаща горбуна проглядывало слабое сияние, сокрытое множественными слоями ткани. Оно мелькнуло в тот момент, когда Капюшон распрямлялся с мёртвым грузом в руке, а потом исчезло в недрах грязного балахона.

— Эстор Порванное Горло? — Скорее догадался, чем опознал, Гомото. Ему вспомнились слова Джафа о том, что в хижине Децуара незадолго до их появления пролилась кровь.

Некогда ухоженный конский хвост волос запылился и растрепался, лицо с признаками начавшегося разложения напоминало пародию на человека. Разломанный позвоночник лишил тело стройности и гармоничности.

— Я специально припас его для этой беседы. — Одной ногой Капюшон легонько пнул Эстора, отчего голова того повернулась, и из неё вывалился язык. — Пришлось, конечно, оставить его здесь, и он успел немного подгнить, но теперь думаю, мне удалось донести до вас мысль. Выбросьте моё имя из головы, а между собой называйте, как хотите. Мне до этого дела не будет. И если мы закончили с этим, то самое время приступить к настоящему разговору.

Возражений ни у кого не было. Собственно, и какая разница, как его зовут? Разве от этого имени поменяется хотя бы толика того безумства, которое он предложил?

Меченосец уделил Эстору лишь один беглый взгляд, он отметил, что у того сломан позвоночник, но решил подумать об этом позже, на самом деле его вниманием владели странные слова Капюшона о его участии в захвате крепости. Пока другие приходили в себя после показательной сценки с участием мертвеца, а Холларин гадал, не почудилось ли ему бледное сияние в складках плаща, Гомото сообразил, каким образом можно «въехать внутрь крепости обычным шагом и без всякой спешки». Если его предположение было верно, то им предстояло пройтись по лезвию очень тонкого ножа, и при этом подставить свои шеи.

Красный палец снова уткнулся в нарисованную крепость.

— Это Одинокая Ветвь, и раньше она представляла собой настоящий сторожевой пост. Стены её толсты и высоки, ворота крепки, а с верхушки башни окрестности просматриваются на несколько километров. Это серьёзное укрепление, рассчитанное на большое число защитников. Она построена над родником, так что может выдержать и длительную осаду. По всем военным канонам это очень крепкий орешек, вот только времена боевой славы минули и остались в прошлом. Сейчас крепость страшна только на вид, внутри у неё лишь малое количество воинов, за стенами практически пусто. Туда отправляют либо стареющих рыцарей, чтобы они доживали дни, любуясь видами Ничейного леса, либо совсем юнцов, чтобы обучить их дозорному ремеслу.

— И всё же они не распахнут перед нами ворота просто так. — Ввернул Ветор, ему не нравился заискивающий тон, который избрал Капюшон. Он звучал будто перед ним находились младенцы, а не проверенные жизнью мужчины с грязными от крови руками. — Старики точно не обрадуются, когда увидят на фоне леса вооружённый отряд.

— К тому же незаметно мы не сможем подобраться из-за башни. — Холларин открыл рот, но так и не убрал от лица платка. Чувствовал он себя несколько неуверенно в том числе и из-за того, что ему приходилось строить речь на чужом языке. — Разве что придётся подкрадываться ночью, но солнце всё равно застанет нас под стенами… если только не воспользоваться крюками. Закинем их и по крепким стенам проберёмся внутрь?

Ему ответил Синав, сплюнув меж раскрошившихся зубов.

— Да? Самолично отрежу себе пальцы, которые ты укажешь, если сможешь закинуть на эти стены хотя бы один крюк. — Он демонстративно помахал перед бородатым лицом Холларина оставшимися обрубками пальцев. — А видел ли ты эти стены? Сразу понятно, что нет, иначе не стал бы тревожить воздух столь нелепым предложением.

Вперёд угрожающе выдвинулась фигура Роника, блики пламени делали цуму в его руках подобием светящегося жезла. Холларин не счёл должным отвечать на колкость, он положил маленькую ладошку на предплечье гиганта и легонько похлопал. Покрытый шрамами старикашка был абсолютно прав: работорговец прекрасно разбирался в продаже живого товара, но при текущих обстоятельствах ничего не понимал в военном ремесле. Однажды промахнувшись и выставив себя в нелепом виде, Холларин дал себе зарок впредь не высказываться бездумно. Окружающие его наёмники имели несравнимо больший опыт, ему следовало как можно скорее начать перенимать его.

— Никакие крючья нам не понадобятся. — Голос Капюшона оставался всё таким же расслабленно-спокойным, будто он не ощущал всеобщего возбуждения и накала. Будто он точно был уверен в том, что в состоянии удержать этих необузданных убийц в железном кулаке. — А старики действительно распахнут перед нами ворота крепости. — Эти слова он сопроводил кивком, адресованным Кожелицу.

— Как ты думаешь этого добиться? — Джаф не участвовал в словесной перепалке, жизнь в берлоге приучила его в первую очередь слушать. Животные никогда не тратят времени на бессмысленные разговоры. Они только слушают и подчиняются инстинктам.

На вопрос, обращённый Капюшону, внезапно для всех дал ответ Гомото.

— Конные разъезды. — Только и сказал он.

Меченосец был уверен, что глаза Капюшона обратились в его сторону. Зуд, не отпускавший руки с того самого момента, как он переступил порог шатра, вновь стал облизывать его плоть. Гомото умел разбираться в лицах людей, но не в капюшонах, однако был уверен в том, что горбун проявляет заинтересованность. Фигура в плаще сделала приглашающий жест, мол, продолжай.

Меченосец приблизился к столешнице и всмотрелся в карту, как же давно он ими не пользовался. Теперь уже его палец в толстой перчатке упёрся в изображённую крепость.

— Как правило в таких крепостях содержится дозорный гарнизон, то есть не осёдлый. Они постоянно объезжают окрестности конными отрядами. — Он провёл пальцем по бумаге петлю длиною в несколько десятков километров. — Дозоры покидают башню на несколько дней, после чего возвращаются, а на маршрут выходит следующая дозорная смена, так они и чередуются, играя в бесконечные догонялки. Из крепости выходит несколько отрядов, и они разбредаются по разным сторонам. — Палец в перчатке прочертил ещё несколько петель, каждая из которых возвращалась к крепости. — И отряды, как правило, небольшие, человек по десять-двенадцать.

Рассказ бывшего рыцаря немного прояснил замысел Капюшона. «Интересно, каково это выкладывать секреты себеподобных. Каково это в их глазах выглядеть трусливой крысой?» — Ветор наблюдал за тем, как человек с длинным мечом на боку раскрывает слабости рыцарского племени.

— Захватить дозор. — Подытожил выводы Гомото Ветор. — И всех перебить. — Такой поворот дела однозначно пришёлся ему по душе.

— Им нельзя позволить уйти. — Без малейшего протеста заявил Капюшон. — Как видите, господин рыцарь не только в нужное время оказался на моём пути, но и с ходу понял, в чём мой замысел заключается, поэтому я практически не сомневаюсь в том, что он согласится его возглавить. Кто же ещё сможет ехать впереди торжественного шествия? Всем остальным останется ему только подыграть.

Джаф уже начинал злиться от обилия намёков, все вокруг выглядели такими умными, что аж тошнить начинало. Даже Гомото никак не мог прямым текстом всё толково изложить. Иногда Вожак признавался себе, что жить с животными ему было намного проще.

— Подыгр-р-рать?! — Рявкнул он. — Мы собир-р-раемся на битву или на шутовское пр-р-редставление? Если, нужно выр-резать дозор-рные отр-ряды, зачем кому-то подыгр-рывать?

Его пыл остудил Синав. Старик, успевший повидать и пережить предостаточно, как и рыцарь, сумел разглядеть зерно, из которого вырастал план Капюшона.

— Нападение на отряды — это только часть замысла и притом подготовительная. — Больше всего он сейчас напоминал терпеливого учителя, правда, наука его была не их тех, которой принято обучать детей. — Нам нужны их кони и броня, только так ворота окажутся открытыми, только так можно будет въехать без спешки.

— Напялить на себя р-ржавые железки? Да ни в жизнь! — Решительно отрезал Джаф. Только трусы и слабаки напяливали на своё тело железо и прятались под ним. — Я сойдусь с любым из них в этой шкур-ре, чем позволю себе облачиться в железо и отпр-равиться в их кр-репость!

— Я думаю. Тебе не придётся надевать на себя их доспех. — Мягко сказал Гомото, он явно додумывал ещё одну мысль. — Дозорные смены не очень большие, и на маршрут выходят два отряда…

— Три. — Поправил его Капюшон. — После смены из крепости выходит три отряда.

— Но ведь это всего около тридцати человек. — Быстро прикинул Ветор. Даже если нам удастся перехватить все дозоры и проникнуть в крепость, то преимущество окажется не на нашей стороне. К тому же обман будет работать только на расстоянии. Да, мы не вызовем подозрений, когда будем скакать к крепости издалека, но внутри нас сразу раскусят. Там и пикнуть никто не успеет. Получится самая настоящая мышеловка. Размером с замок.

Несмотря на безумие, идея их заворожила. Не отдавая себе отчёта, они на полном серьёзе рассуждали над этим безрассудством и искали способы засунуть голову в петлю и одновременно не затянуть её. Ровно такого эффекта и добивался Капюшон, для этого он долгое время подготавливал почву.

— А если за воротами крепости вас окажется не тридцать человек, а в два раза больше? А? — Капюшон продолжал нашёптывать им свои мысли, всё больше утягивая за собой. — С учётом того, что гарнизон Одинокой Ветви насчитывает всего около сотни воинов, в таком случае шансы практически уравняются…

— Но как… — Начала задавать вопрос Кожелиц и вдруг понял, как.

В таком случае мышеловка окажется с очень большим сюрпризом.

По лицам остальных становилось понятно, что и до них дошло, как подобное можно осуществить, однако не каждый безропотно согласится на такое. К тому же части их них некоторое время придётся побыть безоружными, а риск будет сопровождать на протяжении всего плана.

В голове каждого из них закачались весы морального выбора, который был очень прост. На одной чаше весов болтается собственная шкура, варьируется только величина противовеса. Человек всегда играет жизнью, собственно жизнь и заключается в том, чтобы как можно дольше оставаться в этой игре. Ставки с их стороны были известны, вопрос был в том, согласятся ли они их сделать. Или предпочтут поджать хвосты и позорно затеряться в кустах?

Они легко получали золото за убийства, но не спешили называть цену за собственную жизнь. Торговать смертями всегда проще, когда дело не касается тебя. И всё же золотые горизонты были так близки, нужно было всего лишь покорно положить свою голову на плаху и ждать, настигнет тебя удар или нет. Нужно было пощекотать льву язык и надеяться на то, что он не захлопнет пасть.

Но жажда наживы была не единственной мотивацией, побуждающей их к принятию решения. Джаф до сих пор испытывал горькое разочарование, постигшее его на перевалах Пирлоульских гор, поражение позорным клеймом пятнало его гордость; Ветор представлял Дрой-Тан и понимал, что Цебетас вполне может стать первой ступенькой на пути его отмщения родным владениям; плохо смыслящий в военных делах Холларин помышлял о диковинной коллекции короля Малаура, которая согласно слухам содержалась в городских подземельях.

Капюшону были неведомы их мысли, но он чувствовал, что наёмников нужно лишь немного подтолкнуть.

Утром головорезы видели золото, слышали его перезвон, знали, сколько дорог оно открывает… К тому же каждый из них находился во власти собственных побуждений. Искушение становилось превыше осторожности, сколько раз до этого им приходилось участвовать в стычках и маленьких сражениях за сущие гроши по сравнению с тем, что предлагал им этот калека, тогда они практически не раздумывали. Тогда… только не приходилось говорить о штурме крепостей… но всегда существовала возможность того, что стрела попадёт в соседа, и от этого твоя доля увеличится.

Сомнения таяли, как лёд. Они все были игроками по жизни, и самая большая ставка сильнее прежнего распаляла азарт. Всего один мешок с жёлтым металлом, тонкая манипуляция их амбициями и смутные обещания добычи, отличной от звона золотых монет, позволили ему обесценить их жизни.

Его тень, порождённая свечами, закрывала нарисованную крепость, которой суждено было пасть.

6.7

День, казавший неправдоподобно длинным, двигался к своему завершению: утренний переход, встреча у Дерева, дальнейшее ожидание вечера… Все эти события растягивались в его сознании подобно патоке. Впервые за долгий промежуток времени он ощутил усталость, разом навалившуюся на него. Голова гудела, в ней яростными колоколами бились противоречивые мысли и бравые обещания Капюшона, руки сводило мелким неприятным зудом, со стороны могло показаться, что у него просто дрожат кисти. Опытному меченосцу хотелось забыться, провалиться в сон и взглянуть на складывающуюся картину при дневном свете и свежим взглядом. Он достиг эмоционального пика в тот момент, когда безлицый горбун стал говорить о проникновении в дозорную крепость, весь накал последних недель томления и беспочвенного гадания вспыхнул в нём ярким пламенем и выгорел без остатка, Гомото морально опустошился.

Однако не все его чувства оказались вытеснены пленительной сонливостью. С отчаянной одержимостью в его голове билось ощущение чужеродности выпавшей ему роли и собственной отчуждённости, словно его опустошённое и усталое тело враз перестало принадлежать ему самому. Такого с ним впредь не случалось: он умел подчиняться, но при этом никогда не терял своей воли и внутренней свободы. Полдесятка лет он путешествовал со Зверями под началом Джафа, но Вожак не имел над ним власти столь подавляющей, что обитала в стенах убогого шатра.

Перед собой он видел кукловода, чья воля привела их в Ничейный Лес, и подсознательно чувствовал ниточки, затягивающиеся на их шеях и привязанные к острым пальцам Капюшона. И незримая удавка всё сильнее перехватывала дыхание.

Гомото положил было руку на эфес верного меча, собираясь выйти из шатра и последовать в свой собственный лагерь, ему нужно было выбраться под сень Ничейного Леса и сделать несколько глубоких глотков прохладного воздуха, но бездвижность и отрешённость всех прочих не позволила ему сделать шаг. Стоящий по ту сторону карты Капюшон притягивал шестерых наёмников, видимо, он не собирался отпускать их так быстро. Ему хотелось поглубже засадить в них крючки, на которые они успели попасться.

Свет, отражённый начищенной медной пластинкой, начинал нервировать, тени колебались на поверхности карты, образуя мрачные облака, пересекающие просторы Цебетаса, а из-под складок капюшона вновь послышался чуть постукивающий шёпот, настораживающий и располагающий одновременно.

— Дозорные отряды будут проезжать в окрестностях леса через два дня. Завтра утром мы с вами в полной мере успеем проговорить детали нападения, а сейчас… вы не откажете мне скрепить нашу договорённость, наш оружейный союз вином? — Алая рука протянулась висящим бутылям в травяной оплётке. — Говорят, этот обычай люди позаимствовали у Ушедших, и те, как видно, не забрали его с собой, когда в спешке покидали эти земли…

Большой острый палец ковырнул пробку, и та вылетела, потянув за собой плеяду кисловатых запахов. Кружки располагались по краям карты, и Капюшон принялся переворачивать над ними бутыль, выплёскивая из неё пьянящее содержимое. Некоторые капли падали прямо на нарисованную местность и практически сразу высыхали красноватыми кляксами. Шесть кривобоких кружек — не злачёных кубков, не торжественных ваз, не отделанных металлом рогов — обычных кружек, знакомых беднякам и путникам, наполнились вином.

— Прошу вас, наёмники, испить за успех будущих свершений!

Капюшон широким жестом обвёл импровизированную столешницу, приглашая их к скудному пиру. Холларин первым протянул руку в направлении ближайшей к нему кружки, но прежде, чем его пальцы успели обхватить деревянные стенки, прозвучал голос Ветора, заставивший всех остальных встряхнуться.

— И почему же в таком случае кружек всего шесть? — На удивление трезвым и здравомыслящим голосом осведомился Сын Палача, поигрывая Убивцем и глядя точно в провал капюшона. — Разве мы не пьём за успех будущих свершений? Разве ты сам не будешь участвовать в этом? Отчего же ты сам не пьёшь своё вино?

Невысказанный намёк в его словах заставил Холларина отдёрнуть руку назад. Маленький шатёр стал наполняться подозрением. Когда хозяин вина сам к нему не прикладывается, это вызывает определённые вопросы.

Не видя лица, трудно было судить об этом, но Капюшон совершенно не растерялся при сложившихся обстоятельствах. В его непринуждённой позе ничего не поменялось, а голос наполнился насмешкой.

— Ты в самом деле думаешь, что я собрал всех вас в этом месте только для того, чтобы напоить отравленным вином? После того, как вы проделали долгий путь, после того как я проделал не менее дальнюю дорогу? После того, как ждал вашего прибытия? Зачем мне травить вас, Сын Палача? Устраивать эти представления, потрясать золотом, звать на штурм крепостей? Мне нужна армия убийц, и вы стоите во главе её! Мне нет нужды травить вас, как бешенных собак!

С этими словами он запрокинул бутыль над капюшоном и вылил в его недра всё вино, остававшееся в ней, при этом рукав балахона на несколько мгновений задрался, продемонстрировав тонкое алое предплечье и тканевую повязку, опоясывающую ладонь.

Капюшон с размаха бросил опорожнённую бутыль на землю, и она, гремя осколками, откатилась в дальний конец шатра, где до неё уже не доставало свечное пламя.

Желая поскорее прекратить балаган, Гомото первым протянул руку и обхватил деревянную кружку, за ним это простое действие повторили все остальные: Джаф, Холларин, Роник, Синав и только Ветор выждал демонстративную паузу, но после всё равно взялся за единственную оставшуюся кружку.

По атаппаранскому обычаю стороны, заключающие договор, пили из церемониальных чаш поочерёдно, но среди присутствующих только Холларину была знакома данная традиция. Видя, что никто не собирается передавать соседу свою кружку, он отнял от губ платок и стал поглощать плескавшееся вино. Кислый запах ударил ему в нос ещё прежде, чем язык успел распробовать вкус. Рядом с ним Роник большими глотками поглощал непривычное для него питьё, фыркая, как жеребец на водопое. Вино оказалось крайне посредственным пойлом, хотя, быть может, сам работорговец привык к более изысканным напиткам, но ещё сильнее впечатление портила горечь, пробивающаяся через фруктовый вкус. Ему казалось, что вино смешалось с другой, более плотной жидкостью.

Ветору хватило всего одного глотка, чтобы отшвырнуть от себя практически полную кружку.

— Что за дрянь ты нам подсунул? — Убивец опасно накренился в его ладони. — Я знаю вкус вина, и то, что ты плеснул в наши кружки, не сильно на него похоже! Отвечай, калека, пока я ещё готов тебя слушать!

Роник, никогда не пивший вина, ничего не знал о его истинном вкусе, Гомото скривился, едва только напиток коснулся его губ, и закашлялся, а вот Джаф ещё до ответа Капюшона понял, какой ингредиент тот подмешал в вино. Кислые винные пары маскировали запах сторонней жидкости, но Вожак прекрасно умел различать её по вкусу.

— Это моя кровь. — Сказал Капюшон. — И мы с вами только что заключили кровный договор. Я выполнил законы гостеприимства, и теперь мы с вами связаны обязательствами.

Ветор не собирался выслушивать ахинею спятившего горбуна, ему было достаточно того количества, которое уже успело пройти через его уши.

— Никакой договор я с тобой не заключал, но ты исчерпал моё терпение…

В воздух понялся Убивец, Ветор угрожающе шагнул вперёд, ему следовало обойти столешницу, но он вполне мог и вскочить на неё, но прежде, чем он успел сократить ударную дистанцию, раздался металлический лязг. Сын Палача изумлённо взирал на преградившего ему дорогу Синава, меч Старика удерживал лезвие Убивца, а сам старый наёмник закрывал собой высокую фигуру Капюшона.

— Что ты творишь, Старик? — Выкрикнул Ветор в лицо своему второму отцу, со стороны которого он точно никак не мог ожидать измены. — Убери свой кинжал и подвинь тело, иначе…

Синав не дал ему договорить. С неожиданной силой он оттолкнул от себя Ветора, заставив того отступить на пол шага, его короткий меч направился в сторону Кожелица.

— Это тебе придётся опустить свой топор и внимательно выслушать, что на уме у горбуна. — Его заштопанная маска кивнула в направлении высокой фигуры Капюшона. — Ему удалось нас провести, и если мы действительно вкусили его крови, то договор заключён и считается нерушимым…

— Тогда я заставлю его расторгнуть его! — Это уже Джаф, распалённый вкусом крови, резко выступил вперёд, сбросив со своего плеча предостерегающую руку Гомото.

Теперь меч Синава переключился на предводителя Зверей.

— Назад! Во имя убивающей стали стой на месте! — Старику приходилось не просто среди молодых наёмников, никто из них не застал времён, когда кровные клятвы были обычным делом, они на собственную погибель не принимали слова Капюшона серьёзно. — Дайте ему договорить!

Помощь к Старику пришла с совершенно неожиданной стороны.

— Слушайте, слушайте, старого воина, он говорит правду. — Все обернулись в сторону подавшего голос Холларина. Работорговец более не держал возле рта платка и, несмотря на частичный лицевой паралич, речь его была понятна, пусть слова и имели искажённый восточный акцент. — Кровные договоры обладают силой, переступить через которую человек не в состоянии. Как вы не понимаете, кровь Капюшона уже сидит внутри нас, часть его поселилась в наших телах, наши жизни теперь связаны и сердца бьются одновременно.

— Что это ещё значит? — Джаф с вызовом смотрел в сторону работорговца, игнорируя потирающего цуму Роника.

— Да то, что его смерть обернётся и нашей гибелью! — Процедил Синав, не покидая боевой позиции. — Стоит его сердцу перестать биться, как и наши остановятся! Его нельзя убивать!

Откровение происходящего стало нисходить на невольных участников неравнозначного договора. Пусть понимание и появлялось, оно всё же было не в состоянии избавить Ветора от злости и тухлого привкуса на языке. Им воспользовались! И он позволил себя обмануть, а ведь он с самого начала подозревал, что в кружке будет яд, но позволил усыпить свою бдительность! Яд бы просто убил его, но теперь ему предстояло превратиться в покорного раба!

Синав загнал меч в ножны и оглядел пятерых мужчин, пребывающих в разных степенях растерянности и пытающихся это скрыть.

— Как я понимаю, нам остаётся лишь выслушать условия, при который кровный договор перестаёт действовать. Потому что так гласят обычая, доставшиеся нам от Ушедших. — Нажим на последние слова относился к Капюшону, обманувшему и подчинившему их.

Горбун вновь стал центром внимания, он ловил тяжёлые, ненавистные взгляды, и думал, что тёмные, злые эмоции намного сильнее приковывают к нему людей. Глядя на Ветора, он представлял, что с этого момента все действия Сына Палача будут строиться исключительно на возникшей ненависти, и это будет хорошим внутренним стимулом для Кожелица.

— Я не зря упомянул про законы гостеприимства, — продолжил свой победоносное наступление на смятённые умы наёмников Капюшон. — Под моей крышей из моих безоружных рук вы испили вина. Никто не сможет оспорить этого. И мы заключили договор древний, как Заря Мира.

— Вот только получился он односторонним. — Ввернул работорговец. — Мы выпили твою кровь, но ты нашу — нет. При таком раскладе только мы зависим от тебя и твоей жизни. Обмен неравнозначен.

— Ты так думаешь, повелитель дромадеров? — Капюшон вытянул свою уродливую руку, теперь ему не было нужды скрывать перебинтованный порез на ладони. — Ты называешь это неравнозначным обменом? А попробуй представить себя на моём месте: я один, а собравшихся здесь наёмников почти полторы сотни, кровный договор — это гарантия моей безопасности, страховка на тот случай, если вы передумаете. Ваши сердца и твоё, торговец, в частности связаны с моим. Моё ранение — ваше ранение, моя смерть — и вас тоже не станет. Ты можешь назвать это принудительной верностью и не сильно ошибёшься, но подумай и о том, что вы получите взамен: сокровищница Цебетаса, все бордели и винные лавки города, всё население города… Я положу город к вашим ногам, он станет вашей собственностью, и мне будет полностью безразлична его судьба.

Звучало это вполне справедливо, и каждый из собравшихся понимал это. Железная логика Капюшона полностью обезоруживала их, споры были тут неуместны. Им предстояло принять навязанные правила, какой бы урон это не нанесло их гордости и независимости. В конечном итоге они продались не за золото, а за обыденное желание жить.

— Мы не услышали условий, при которых договор будет считаться выполненным, и стороны ничего более не будет связывать. — Напомнил Синав, сильнее прежнего напоминающий старика, доживающего свой век.

— Захватите вместе со мной цитадель Цебетаса, помогите добраться до короля Малаура, и когда он испустит дух у меня на глазах в поверженном замке, я скажу, что договор исполнен. После этого нас уже ничего не будет связывать. Таковы мои условия. — Произнесено это было с неподобающей обстановке торжественностью, а для наёмников тихий голос означал приговор к покорности. — Думаю, нам всем стоит отдохнуть, потому что я не знаю, когда представится следующая возможность перевести дыхание. Воспользуйтесь истекающей ночью с пользой, а завтра утром я расскажу вам про дозорные отряды и Одинокую Ветвь.

Первым шатёр покинул Холларин, в лагере его ждал крепкий отвар с паутиной, и он надеялся, что так у него получится убрать из глотки горький вкус крови. За ним громадной и тихой тенью следовал Роник. Джаф на этот раз не стал сбрасывать с плеча руку Гомото, и позволил меченосцу вывести себя на свежий воздух. Он чувствовал дрожь кисти своего советника и пытался представить, каково это полностью зависеть своим существованием от кого-то другого.

Ветор задержался ровно настолько, чтобы в наступившей тишине обратиться к высокой фигуре на противоположной стороне разложенной карты.

— Я всё запомнил до последнего слова. И будь уверен, не забуду этого.

Капюшон ответил ему молчаливым равнодушием.

На выходе из шатра его дожидался Синав, не так давно наставивший на него меч. Видя задумчивость предводителя Кожаных Лиц, опытный воин не стал донимать его вопросами или нравоучениями, не стал он рассказывать и о том, что не замочил губ договорным вином, а лишь приставил кружку ко рту, но так и не сделал глотка. Все разговоры можно было оставить до наступления утра.